Любовь

Зачем, собственно, нужны мужчина и женщина?

Морские коньки — совершенно замечательные животные. Мордашка трубой, глазки-бусинки, хвостик колечком: смешная рыбка из семейства морских игл не только выглядит как каприз природы, но и ведет себя соответственно. Обычно она живет тихо и незаметно во всех морях тропического и умеренного пояса. Но пару раз в год она устраивает для всех интересующихся зоологией незабываемое красочное шоу. Ранним утром в тихих и уютных зарослях взморника встречаются самцы и самки. Партнеры обвивают друг друга хвостами и демонстрируют сеанс синхронного плавания. Самки описывают вокруг самцов замысловатые спирали, а потом впрыскивают оплодотворенные икринки в полость на брюшке партнера. Будущее потомство тотчас прикрывается складкой ткани, через которую икринки снабжаются кислородом. Спустя десять — двенадцать дней самцы зарываются в водоросли и производят на свет мальков.

Морские коньки оригинальны, даже очень оригинальны. С эволюционной точки зрения, у этих животных произошла смена половых ролей. Яйцеклетки, конечно, продуцируют самки, но беременность вынашивают самцы. На этом основании можно сделать поспешный вывод о том, что роли у морских коньков симметрично поменялись местами. Самки «вкладывают» в оплодотворение, а самцы «вкладывают» в вынашивание и воспитание потомства. На самом деле такое поведение характерно и для других родственных морским конькам видов семейства морских игл. Например, брачные игры морских игл происходят точно так же. У них пестро раскрашенные самки конкурируют за самца, которому надо впрыснуть в живот икринки. Но у морских коньков все обстоит не так: самки не соперничают за самцов. Это тем более удивительно, потому что главное правило эволюционной биологии гласит: чем сложнее уход за потомством, тем больше конкуренция партнеров. Если самцы морских коньков берут на себя основное бремя воспитания потомства, то этого ни в коем случае нельзя сказать о самцах морских игл, скорее здесь все обстоит наоборот. По идее, самки морских коньков должны конкурировать за самцов более яростно, чем самки морских игл — за своих самцов. В своей беспомощности расписывается даже Аксель Мейер, профессор эволюционной биологии из университета города Констанц и видный специалист по морским конькам: «Отношение между затратами на вскармливание потомства и ролевым поведением оказалось весьма сложным и не соответствует выдвинутым на этот счет гипотезам» (45).

Морские коньки все делают шиворот-навыворот. Большинство видов морского конька — моногамны, партнеры остаются вместе до тех пор, пока смерть одного не разлучит их. После смерти одного партнера у другого пропадает половое влечение. Для рыб такое поведение большая редкость. У западноавстралийских морских коньков члены пары практически всегда имеют одинаковые размеры тела. Рыбки не ищут себе более крупных, более «приспособленных» партнеров; спаривание чаще происходит между партнерами одной «весовой категории».

Пример морского конька показывает следующее: половое поведение живого существа не безусловно зависит от его биологического пола; большее значение имеет/шь, которую принимает на себя особь того или иного пола в спаривании, оплодотворении и воспитании потомства. И здесь, как представляется, имеется великое множество разнообразных возможностей. Не существует биологических оснований, предписывающих, что должны делать самцы и самки при всех обстоятельствах, ибо в действительности морские коньки не являются исключением. Такое «извращение» половых ролей характерно также для представителя семейства лягушек — панамского пятнистого древолаза (dendrobatestinctorius) или для кузнечиков-мормонов (anabrus simplex). Исходя из такой точки зрения можно сказать, что половое поведение является в действительности ролевым, а не просто «природным». Но эту оговорку можно принять лишь с известными ограничениями, ибо практически у всех из 5500 видов млекопитающих и у 200 видов приматов оплодотворяют самок, и именно они вынашивают потомство, а не самцы.

Половые роли в уходе за потомством у человека определены весьма твердо, по крайней мере для всех способов естественного оплодотворения. Похоже, культурные возможности размножения, такие, например, как искусственное оплодотворение или имплантация эмбриона в матку суррогатной матери, радикально этот принцип не меняют, но лишь создают в прежних рамках новые вариации вынашивания детей.

Насколько кажется нам само собой разумеющимся распределение ролей у человека, настолько же трудно понять его биологический смысл. Зачем вообще существуют два пола? Это загадка, на которую до сих пор нет ответа! Честный биолог должен был бы во всеуслышание объявить: «Что я могу сказать о любви? Да я не могу даже сказать, зачем существуют мужчины и женщины!» И пока такой биолог не найдет вразумительного объяснения этого факта, ему стоит посоветовать не слишком часто подменять или объяснять любовь сексом.

Вместо вразумительного объяснения роли мужчины и женщины мы в биологии сталкиваемся с двумя безнадежными, хотя и не слишком сложными, теориями. Названия их выдают недюжинную фантазию создателей: «Теория прибрежных кустов» и «Теория Черной Королевы». Прежде чем мы в них вникнем, нам стоит представить себе всю необъятность тех проблем, какие тщатся разрешить обе теории. Если верно, что наши гены, как и гены всех прочих живых существ, стремятся к тому, чтобы наилучшим образом быть переданными следующим поколениям, то, без сомнения, наилучшим способом для этого было бы однополое размножение. Только в таком случае для дальнейшей передачи с гарантией сохранялось 100 процентов генетического материала, а потомство было бы идентично родителям. В самом деле, многие живые существа размножаются бесполым путем. Они размножаются простым делением, дают ростки или распускаются, как, например, многие растения. Не знают, что такое секс, такие виды, как клещи, водяные блохи, тихоходки и коловратки. Долгоносики, палочники (ctenomorpha chronus), головные вши, некоторые скорпионы и ракообразные, улитки и ящерицы, включая таких гигантов, как австралийские гекконы и гигантские вараны, а также акулы-лопаты, при размножении тоже могут прекрасно обходиться без секса. Они могут рожать в результате партеногенеза, как произвели на свет Иисуса Христа. Гормоны так влияют на неоплодотворенные яйцеклетки, что они начинают делиться и образуют новый организм.

Нет никакого сомнения: бесполое размножение — гарантия успеха эволюции. Напротив, половое размножение на самом решающем направлении имеет колоссальный недостаток. Потомству передается только половина наследственного материала — половина отцовского и половина материнского. Для гена это катастрофа! Я уже не говорю об усилиях, затраченных на токование и прочие брачные игры, о мрачной перспективе не найти подходящего полового партнера и остаться ни с чем. На экономическом языке школы Гамильтона это можно выразить так: риск растет, и цены взрываются.

Так в чем же смысл существования двух полов? Первая теория, дающая ответ на этот вопрос, это теория «прибрежного кустарника» (tangled-bank гипотеза). Ее выдвинули Роберт Трайверс и его коллега Джордж Кристофер Уильямс. Исходным пунктом стало одно из наблюдений Чарльза Дарвина. Великий биолог жил в Даунхаузе, недалеко от Лондона. Во время прогулок он охотно прохаживался вдоль берега Дауна, по холмистой набережной Орхидей (ятрышника). В «Происхождении видов» он так описал эти свои прогулки: «Очень интересно наблюдать прибрежный кустарник с множеством растений, с поющими среди ветвей птичками, с летающими там и сям насекомыми, с ползающими по земле червями и размышлять о том, что эти созданные с таким тщанием формы столь разнообразны и связаны между собой такими же разнообразными способами, подчиняясь единому закону, каковой влияет и на нас» (46).

Если тайна эволюции заключается в том, что каждое животное занимает свою нишу в кустарнике жизни, рассуждали Трайверс и Уильямс, то наибольший долговременный успех сопутствует тем живым существам, которые занимают большинство главных ниш. Чем разнообразнее в генетическом плане мое потомство, тем больше вероятность того, что оно приспособится к другим или изменившимся условиям окружающего мира. В этом смысле — такова идея теории — половое размножение имеет преимущество перед размножением бесполым: оно лучше реагирует на изменяющиеся условия среды и способствует освоению новых ареалов жизненного пространства.

Если эти рассуждения верны, то, значит, половое размножение, действительно, является эволюционным преимуществом. К сожалению, они не вполне адекватны, так как сильно приукрашивают истинную картину. Если потомок генетически отклоняется от родительского образца и если это отклонение происходит случайно, то следствие, как правило, одно: смерть. Генетические изменения очень опасны, ибо большинство живых существ такие, какие они есть, потому что в таком виде они наилучшим образом приспособлены к среде обитания. Вероятность того, что данное отклонение окажется полезным, очень и очень мала. Зачем же испытывать судьбу потомства, если вместо этого можно играть наверняка?

Давайте теперь обратимся ко второму объяснению: к «Теории Черной Королевы» (Red Queen гипотеза). Она принадлежит еще одному нашему хорошему знакомому, а именно Уильяму Гамильтону. Да и образчик объяснения тоже хорошо знаком: паразиты! Поэтическое название, между прочим, придумал не сам создатель теории, а его коллега Ли Ван-Вейлен из Чикагского университета, да и он позаимствовал его из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

В одном очень философском пассаже этой книги Черная Королева объясняет Алисе: «Здесь, в нашей стране, ты должна бежать, как можно быстрее, если хочешь все время оставаться на одном и том же месте». Согласно Гамильтону и Ван-Вейлену, то же самое касается и всех живых существ. Самой большой их проблемой, особенно долгоживущих, являются паразиты. Эти твари размножаются с головокружительной скоростью и могут в течение короткого времени сменить миллионы поколений. Чем больше похожи друг на друга живые существа одного вида, тем легче паразитам переселяться с одного хозяина на другого и прекрасно там себя чувствовать. Бесполому существу нечего противопоставить паразитам. Оно само, его собратья по виду и все будущие поколения оказываются беспомощными перед лицом паразитов. В самых тяжелых случаях вся популяция может в мгновение ока вымереть. Но это не относится к существам, которые размножаются половым путем. Здесь каждый потомок пусть немного, но отличается от других особей того же вида, что затрудняет питание паразитов. Пока паразиты изо всех сил приспосабливаются к новым условиям, хозяин снова немного изменяется генетически, тем самым еще больше осложняя жизнь своим врагам. На своем военном жаргоне некоторые биологи называют это «гонкой вооружений».

Выживаемость вида, согласно идеям «Теории Черной Королевы», зависит от его изменчивости. Только изменяясь, можно остаться верным себе. Насчет справедливости такого аргумента существует много разных мнений. Во-первых, можно с полным правом утверждать, что многие бесполые существа или существа, размножающиеся бесполым путем, прекрасно выживают невзирая на паразитов, не испытывая при этом никаких особых затруднений. Кроме того, можно спросить, как животные с длительным циклом размножения, например, люди, киты или слоны, успевают угнаться за своими паразитами, во всяком случае, в том, что касается передачи паразитов от одной особи к другой. Наконец, природе можно задать и еще один каверзный вопрос: почему, собственно говоря, столь немногие виды животных прибегают к смешанному способу размножения — «или так, или так»? Уже упомянутые гигантские вараны в природе размножаются половым путем. Но если у самки нет под рукой самца, как, например, случается в зоопарке, то она приносит потомство, размножаясь партеногенезом. Разве такая модель размножения не предоставляет наибольшие преимущества?

Ответ на все эти вопросы значительно упрощается, если разглядеть в теории прибрежного кустарника и в теории Черной Королевы одну и ту же ошибку, которая, кстати говоря, свойственна и теории естественного отбора, согласно которой выживает самый приспособленный. Ошибка эта заключается в том, что природа — это не архитектор экстра-класса, который всегда ищет оптимальное решение! Такой феномен, как половое размножение, возник не потому, что оно обладает какими-то преимуществами, перевешивающими недостатки. Возникновение незаботящихся о потомстве самцов (или самок, как в случае морского конька) могло быть случайностью, которая в конце концов оказалась не такой вредной, чтобы привести вид к вымиранию. Но не стоит в связи с этим приписывать такому решению природы некую высшую пользу. Постоянные попытки приписать природе стремление к пользе — это наследие богословия, которое желало представить природу наилучшим из миров, чтобы не скомпрометировать Бога, к тому же сдобренное изрядной порцией не по назначению использованных экономических теорий.

Самый смешной из всех аргументов в пользу существования двух полов заключается в том, что однополые существа навсегда остались примитивными и не смогли образовать новых, более причудливых форм. Было 3,3 миллиарда лет эволюционного застоя, если угодно. Пусть так, но что в этом плохого? Какова наша аргументация, если уж мы взялись клеймить позором однополое состояние? Почему, собственно, многообразие форм есть благо само по себе? Кому не хватало миллионов новых видов до того, как был разрублен гордиев узел однополого существования организмов?

Заметим, кстати: бесполое размножение — рай для эгоистичных генов. Как можно было изгнать их оттуда, где они и без того являлись полновластными хозяевами, которые всем правили, всем манипулировали и на все влияли, и лишить их такого преимущества, так никто и не объяснил. Вообще для размножения секс не нужен. Никто пока не знает, как он явился в мир и какова цель этого явления. Может, правда, статься, что в этом и не было никакого высокого смысла. Да и в более поздние времена — до наших дней — сексуальность и размножение у многих живых существ находятся в весьма неоднозначных отношениях друг с другом. Улитки размножаются половым путем, но являются гермафродитами, т. е. в одном организме мирно уживаются и самец, и самка. Рыбка хромис-бабочка вообще может менять пол и быть то самцом, то самкой. Напротив, некоторые насекомые вообще не имеют пола, и его признаки развиваются у них под влиянием внешних условий.

С биологической точки зрения это означает, что мужчины и женщины существуют не потому, что они безусловно нужны для секса. Они существуют не по причине потребности в размножении. Половая идентичность, секс и размножение — это три разные вещи, которые могут находиться в разных отношениях между собой. Принципиально женщины могут желать мужчин, а мужчины — женщин, но они не должны этого делать. Принципиально секс может служить размножению; но может и не служить. Принципиально из отношения полов может возникнуть влюбленность и / или любовь, но это совершенно необязательно. Мужчины могут любить мужчин, а женщины — женщин. Влюбленность и любовь может закончиться браком, но может и не закончиться.

Неестественны любые попытки поставить пол, секс, размножение, влюбленность и любовь в один логический ряд. Философ Артур Шопенгауэр, предок современной эволюционной психологии, сильно заблуждался, когда писал в 1821 году, развертывая снизу логическую цепь: «Конечная цель всех любовных приключений… в действительности важнее, чем все другие цели человеческой жизни, она к тому же отличается глубокой серьезностью, и посему достоин похвалы тот, кто эту цель преследует. Ведь именно так решается — ни много, ни мало — вопрос о создании следующего поколения»(47). Однако неверно, что секс является следствием различия полов, что секс необходимо служит размножению, и что любовь неизбежно возникает из «соединения» полов.

Дарвин писал о ЛЮБВИ

Чарльз Дарвин, общепризнанный автор идеи, догадывался об этом: действительно, нелегко перенести на человека идею о выживании «самых приспособленных». Конечно, ведь спаривание и выбор партнеров у бактерий и человека — это не совсем одно и то же. У двуполых животных, искавших половых партнеров в конкурентной борьбе, «естественный племенной отбор» следовал особым, свойственным только этим животным закономерностям. Именно поэтому в вышедшей в 1871 году книге «Происхождение человека» Дарвин заменил понятие «естественного племенного отбора» понятием «половой отбор».

Давно ожидавшаяся книга была поразительной и необычной. Многие последователи Дарвина с удовольствием почувствовали себя — и продолжают чувствовать сегодня — провокаторами. Напротив, сам учитель имел совершенно иные намерения. Он хотел примирения, а не раскола. Новая книга была рассудительной, спокойной и, можно сказать, очень милой. «Как добрый дядюшка, он не стал испытывать общество на толерантность, — пишут биографы Дарвина Эдриен Десмонд и Джеймс Мур. — Он рассказал застольную приключенческую историю об англичанах и их поступательном развитии, о том, как они с трудом выкарабкались из обезьяноподобного состояния, как они потом преодолевали свое варварство, как они размножились и заполонили собой весь белый свет» (48). Это была красивая и длинная викторианская сказка со счастливым концом. В конце эволюции на полотне появляется нравственный человек, обладающий фантастическими добродетелями, и этот человек, как пророчествовал Дарвин, не сходя с кресла, в один прекрасный, может быть, не столь далекий день, станет еще краше.

Нет, конечно, ничего удивительного в том, что в книге «Происхождение человека» появляется понятие, которого не было в книге «О происхождении видов», а именно мораль. Там, где раньше царила безнравственность, утвердились достойные обычаи, приличие и умеренное поведение. Проще можно сказать: естественный племенной отбор у животных основан на чистом эгоизме; половой отбор более высокоразвитых видов у человека становится воплощением альтруизма, выливаясь в сочувствие, симпатию, нравственность и любовь. Если бы Дарвин в то время слышал об «эгоистичных генах» Доукинса, то, несомненно, приписал бы их исключительно низшим животным. У людей, как полагал Дарвин, их ярость можно было бы если не укротить силой, то по меньшей мере ослабить способностью человека к морали.

Представления Дарвина о морали и в то время не отличались оригинальностью. Уже шотландский философ морали Адам Смит говорил о нравственности, а Дарвин очень уважал Смита. По мнению Дарвина, прославленный экономист и научный основоположник капитализма был большим другом человечества. Вот что писал Смит еще в 1757 году: «Каким бы себялюбивым ни хотелось нам видеть человека, в его природе все же — и это очевидно — присутствуют основополагающие наклонности, делающие необходимым его участие в судьбах других людей, в принесении им счастья, невзирая на отсутствие всякой выгоды, если не считать удовольствия быть свидетелем этого счастья» (49).

Вполне допустимо полагать, что Дарвин весьма скептически отнесся бы к тем эволюционным психологам, которые сегодня ссылаются на него по поводу и без повода. Дарвин и сам хотел разгадать эволюцию души, эволюцию психической жизни. Нет, однако, никаких признаков того, что он хотел свести ее к математическим формулам, как Гамильтон, или к мистификации наследственности, как Трайверс и Доукинс. Подход Дарвина ни в коем случае нельзя назвать насквозь материалистическим. Он разглядел в душе и духе явления, совершающиеся по собственным законам и правилам, не починяющимся диктату низших, биологических уровней, ибо совершенно очевидно, что у людей действуют механизмы, которые не могут быть объяснены законами природы. Эти механизмы, как полагал Дарвин, с одной стороны, имеют отношение к впечатлительности, к чувствам, а с другой стороны, к культуре: «Насколько значима была и есть борьба за существование, настолько же властно привлекает наше внимание и высшая часть человеческой природы, иные силы, силы еще более значимые; ибо нравственные качества — прямо или косвенно — формируются под влиянием обычая, рассуждения, образования, религии и т. д. в большей степени, нежели под влиянием естественного полового отбора» (50).

К важнейшим из этих «нравственных качеств» принадлежит любовь. Дарвин на самом деле писал о любви, а не о «сексе», несмотря на то, что это слово по недоразумению упоминается в предметном указателе книги всего один раз. Согласно Дарвину, любовь есть нравственное качество, вызревавшее уже у высших животных и достигшее наивысшего проявления у человека. В то время как простые живые существа ищут половых партнеров, не испытывая никаких чувств, в эволюции человека любовь играет очень важную роль: «Эти инстинкты имеют чрезвычайно сложную природу и у низших животных пробуждают наклонность к известным определенным действиям; для нас, однако, более важными элементами являются любовь и возникающее из нее возбуждение симпатии» (51).

Не простое, биологически обусловленное половое предпочтение играет решающую роль в половом размножении человека, но целая гамма сильных чувств. Эти чувства отличают нас от низших животных: «Через влияние любви и ревности, через признание гармоничной красоты цвета и формы, через осознанный выбор» (52). С любовью в мир явилось совершенно новое качество. Любовь стала причиной того, что размножение человека перестало подчиняться логике племенного отбора крупного рогатого скота.

Как видим, есть все основания защитить Дарвина от дарвинистов, ибо эти последние — а вместе с ними и эволюционные психологи — снова превращают «любовь» в «секс»: лучшие самцы захватывают лучших самок. Причина такого переосмысления в том, что мы, как уже было сказано, ничего не знаем о любви в плейстоцене. От нас скрыты предполагаемые любовные чувства и переживания Homo erectus и Homo habilis. Не знаем мы, и когда любовь стала значимым фактором выбора партнера. Это, правда, не означает, что в сокрытых от нас эпохах царила пустота и в возникновении современного человека играло роль одно только чисто половое влечение.

Следствие такого незнания лежит в основе одномерной переоценки значения в эволюции биологических свойств в сравнении со свойствами культурными. Неведомое нам многообразие чувств и способов их выражения нашими предками тонет во мраке тысячелетий. Эволюционная психология впадает в такое упрощенчество не потому, что знает ответ, а от недостатка знаний. По этой причине эволюционная психология не может, собственно говоря, называться психологией, ибо как раз психику наших предшественников и предков мы знаем хуже всего! Откуда вообще мы можем знать, есть ли у нас с ними какие-то общие чувства, если так мало о них знаем? В конечном счете они для нас «конструкции», скажем, современные люди без современных черт — наш современник минус разум, язык и культура. Тем не менее наши предки вполне могли испытывать сложные чувства и иметь весьма развитые представления. Наверняка уже тогда людям были присущи индивидуальные характеры с личными предпочтениями и слабостями. Ни один натуралист, занимающийся изучением жизни шимпанзе, бонобо, горилл и орангутангов, не станет отрицать этих качеств у наблюдаемых им приматов.

Идея о том, что понятие любви можно вывести из понятия сексуального, принадлежит отнюдь не эволюционным психологам. Помимо Артура Шопенгауэра, такого взгляда придерживался и Фридрих Ницше. Зигмунд Фрейд зашел настолько далеко, что попытался объяснить все социальные отношения людей неосознанным половым влечением. Из того, что уже было сказано выше, отчетливо, однако, следует, что любовь — это нечто большее, чем биологическая функция, выступающая там, где необходимо длительное сотрудничество партнеров ради долговременного ухода за потомством. Представители множества биологических видов образуют устойчивые в течение длительного времени пары, однако мы далеки оттого, чтобы искатьлюбовь в брачном поведении птиц или морских коньков. И наоборот, в жизни людей возникает множество ситуаций, когда мы говорим о любви, несмотря на то, что. при этом нет долговременной связи между мужчиной и женщиной и они сообща не воспитывают детей.

Все представления, которые, несмотря на это, выводят любовь из сексуальности и потребности в воспитании потомства, являются слишком узкими. Любовь по сути своей не является «важнейшим показателем стремления к брачному соединению», как полагает Дэвид Басс. Можно любить человека и не желать жить с ним вместе, потому что партнер понимает, что этот человек не подходит ему для совместной жизни, несмотря на самые сильные чувства. Представляется весьма проблематичным весь круг идей о предполагаемой близости совместного проживания и любви. «Еще один аспект стремления к соединению, — пишет Басс, — это трата ресурсов на любимого партнера, например в форме дорогих подарков. Такие поступки свидетельствуют о серьезных намерениях надолго связать свою жизнь с жизнью партнера» (53). Да ничего подобного! У людей дело обстоит вовсе не так, как у древесных лягушек или хромис-бабочек; сигналы, посылаемые в ходе полового поведения, отнюдь не всегда имеют одно, раз навсегда заданное значение. Богатые мужчины охотно делают дорогие подарки своим любовницам и без намерения на них жениться. «Если женщина оказывается в ситуации, когда она может подчиниться своим возникшим в ходе эволюции предпочтениям в отношении мужчин с большими ресурсами, она именно так и поступает» (54). Надо ли комментировать это утверждение? Всегда ли женщины предпочитают богатых партнеров бедным? В каком, интересно, мире живут американские исследователи любви?

Как мы уже видели, Дарвин в этом вопросе пошел гораздо дальше. Для него любовь — мост между сексом и моралью, возведенный из «эстетического восприятия» — и «симпатии». Вместо того чтобы засматриваться на самого «приспособленного» партнера, многие люди влюбляются не только в наиболее приспособленных самцов и самок. Можно даже сказать, что любовь часто преграждает путь поиска «оптимального» в генетическом смысле партнера! С чисто сексуально-биологической точки зрения, любовь как раз не служит делу генетической «оптимизации» человечества. Так зачем же она вообще появилась?

Эгоистична ли любовь?

Этот раздел я начну с двух историй.

Вот первая из них: «Экономика природы от начала до конца пронизана конкуренцией. Если понять, почему и как работает эта экономика, то можно разобраться и в основах, на которых зиждутся социальные феномены. Эти основы — путь, на котором организм приобретает некоторые преимущества за счет другого организма. Если оставить в стороне сантименты, то выяснится, что отнюдь не крупицы любви к ближнему приукрашивают наши представления о жизни. То, что выглядит, как бескорыстное сотрудничество, оказывается при ближайшем рассмотрении смесью оппортунизма и бессовестной эксплуатации. Движущей силой жертвенного поведения животного является в конечном счете эгоизм и стремление получить выгоду. Когда же живое существо действует «во имя общего блага», то это означает не что иное, как желание сбросить на остальных свои тяготы. Пока это выгодно, особь будет помогать своим собратьям. Только при отсутствии альтернативы начинают служить общему благу. Как только перед человеком замаячит шанс успешно действовать в своих интересах, ничто, кроме эгоизма, не сможет удержать его от жестокого обращения с братом, партнером, родителями или детьми, которых он может искалечить и даже убить. Поскребите альтруиста, и вы увидите перед собой злобного лицемера» (55).

Вот другая история: «Когда умирает мать, дети моложе трех лет, хотя они уже не питаются ее молоком, не могут выжить самостоятельно. Но и подростки, независимые в отношении добывания пищи, могут так остро отреагировать на смерть матери, что теряют жизненные силы и погибают. Например, Флинту было восемь с половиной лет, когда умерла старая Фло, и он вполне мог бы позаботиться о себе сам… Весь мир Флинта замыкался на Фло, и без нее жизнь его стала пустой и бессмысленной. Я никогда не забуду, каким видела Флинта через три дня после смерти Фло, когда он влез на высокое стоявшее над рекой дерево. Он прошел по длинной ветви и остановился там, уставив взгляд на пустое гнездо. Через две минуты он отвернулся и спустился вниз. Неуклюжей стариковской походкой он отошел от дерева, улегся на траву и уставился перед собой ничего не выражающим взглядом. Они с Фло делили это гнездо до самой ее смерти… Флинт становился все более заторможенным и вялым, отказывался от пищи. Иммунная система его ослабла, и в конце концов он заболел. Когда я в последний раз видела Флинта живым, у него были совершенно пустые глаза, он был истощен и неподвижно сидел в кустах близ того места, где умерла Фло… Это был его последний путь. Он сделал пару шагов и остановился, чтобы передохнуть, потом дошел до места, где лежало тело Фло. Там он неподвижно просидел много часов, бесцельно глядя на воду. Потом он снова поднялся, но снова лег, скорчился и больше не шевелился» (56).

Первый отрывок принадлежит Майклу Т. Газелину, автору термина «эволюционная психология». Взят отрывок из книги «The Economy of Nature and the Evolution of Sex» («Экономика природы и эволюция сексуальности»). Вторая история рассказана в книге Джейн Гудолл «В тени человека». В этой книге известная английская исследовательница жизни и повадок шимпанзе посвящает целую главу «любви», прежде всего страданиям детей после смерти матери, сестры или брата. Там, где Газелин толкует об экономическом эгоизме, Гудолл видит у шимпанзе признаки неподдельного сопереживания. Она повествует о трогательных историях, описывающих «любовный и заботливый характер шимпанзе». Эти чувства обусловлены не только биологическим единением ради извлечения эгоистической выгоды. Шимпанзе-подросток Флинт мог вполне прожить и без матери. Он был автономен — биологически, но не эмоционально.

Какая из этих историй более правдива, каждый может решить для себя сам. Лично я считаю, что толкование Гудолл не только более симпатично, но и является плодом лучшего наблюдения. Конечно, наши сентиментальные отношения к другим живым существам не всегда свободны от корысти. Но то, что они всегда являются корыстными, — явная подтасовка. С позиции экономики жизни по Газелину любовь необъяснима, мало того, ее просто не существует.

Но можно ли, исключив любовь, понять поступки людей? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо на мгновение представить, что сталось бы с людьми, если Газелин на самом деле прав? С самого начала тот, кто всегда поступает по своей выгоде, сталкивается с вопросом:

что служит его интересам, а что — нет? Ответить на него труднее, чем думают многие. Ибо для того, чтобы действовать исключительно в своих интересах, надо их очень хорошо знать. Но кто может этим похвастать? Мои интересы — это то, что я должен оценить. Большинство моих знакомых, однако, тратит на такую оценку весьма мало времени. Тот, кто завтракает, идет на работу, заходит в магазин, заботится о детях, тот, вероятно, в широком смысле поступает эгоистично, но при этом едва ли задумывается о своих конкретных корыстных интересах. Коротко говоря: в нашей повседневной жизни размышления об интересах занимают очень немного места.

Ошибка суждения Газелина заключается в том, что он предполагает, будто человек всегда стремится что-то иметь или отнять что-то у другого человека. Фактически, однако, у нас есть еще одна, не менее сильная потребность что-то сделать и кем-то быть. Каждый день мы стараемся хорошо выглядеть в глазах других. Для нас очень важно, как мы выглядим, и мы стараемся сформировать наш положительный образ отношением к другим людям. Мы знаем о том, кем мы являемся только из того, что знаем, кем мы не являемся. Образ, который мы собой являем, намного более важен для нас, нежели конкретные вещи, которыми мы хотим владеть.

Наши собственные интересы не предшествуют нашим общественным поступкам, как темная злая сила, но неразрывно связаны с благополучием других людей. Или, как пишет философ из гарвардского университета Кристина Корсгор: «Мораль не состоит из ряда препятствий на пути осуществления наших интересов. Представление, что может существовать человек, который никогда не видит в другом цели самой по себе и никогда не ждет, что другие будут относиться к нему так же, еще более несостоятельно, чем представление о человеке, который так поступает всегда. Ибо в таком случае нам надо представить себе человека, который считает всех остальных орудиями или препятствиями и ожидает, что и эти остальные точно так же относятся к нему. Надо представить себе человека, который в разговоре никогда спонтанно и не задумываясь не говорит правду, но всегда рассчитывает, какое влияние окажет сказанное на его корыстный интерес. Мы должны вообразить человека, который не умеет ненавидеть (хотя ему что-то может и не нравиться), когда ему лгут, когда об него вытирают ноги и презирают, потому что в глубине души он уверен, что всего этого и следует ожидать от людей, действующих в здравом уме и твердой памяти. Мы видим перед собой человеческое существо, живущее в глубоком внутреннем одиночестве» (57).

Тот, кто рассматривает человека реалистически, никогда не будет считать его заложником собственного эгоизма. Надо остерегаться описывать людей в образе замаскированных бестий, а психопатию считать нормой. Мораль — это не внешний глянец, нанесенный на злую природу. Но какой нам прок от такой глупой маскировки? Попробуйте отыскать в природе стаю пираний, которая добровольно согласилась бы питаться вегетарианской пищей.

Сочувствие, сопереживание, благосклонность, самоотверженность и ответственность — все это наследие природы, которое мы делим не только с человекообразными обезьянами. В таком аспекте наблюдение Джейн Гудолл показывает, насколько сильна взаимная привязанность матери и ребенка у высших позвоночных; эта привязанность намного сильнее, чем того требует эгоизм и корыстолюбие. Ибо, если бы было верно, что привязанность матери к ребенку исходно служила эгоистичному стремлению сохранить гены, то в таком случае куда девается эта биологическая целесообразность, если глубокая взаимная привязанность матери и детеныша далеко превосходит всякую биологическую необходимость? Не смехотворны ли утверждения Газелина и его последователей об «оппортунизме» и «эксплуатации»? Ни Флинт не эксплуатировал мать, ни Фло не эксплуатировала сына. Если бы речь шла об оппортунизме, то Фло должна была выгнать сына сразу, как только тот вырос и мог уже обходиться без нее. Тогда ее эгоистичные гены были в полной безопасности.

Судя по всем признакам, взаимная привязанность матери и детеныша — по крайней мере у некоторых родственных человеку видов — достигает такой силы, что ее можно описать словом «любовь»! Не здесь ли надо искать исток этого великого чувства? И если так, то не означает ли это, что любовь задумана отнюдь не для совместного проживания представителей противоположных полов, а для чего-то совсем другого?

Рождение любви

Среди биологов бытует весьма популярная история о сотворении человеческой любви. Вот версия этой истории, приведенная в книге американского антрополога Элен Фишер «Анатомия любви» («The Anatomy of Love»), вышедшей в 1992 году.

Вот эта история.

Приблизительно четыре миллиона лет назад обезьяны покинули тропический лес — ну, по крайней мере некоторые из них. Исполинские тектонические силы обрушили Восточноафриканскую плиту, и образовалась Рифтовая долина. В то время как предки нынешних шимпанзе, бонобо и горилл остались влачить существование в ставшем тесным лесу, предки человека вырвались на простор саванны. Здесь, на открытом, поросшем травой пространстве, все было по-другому. Наши предки быстро отучились ковылять на четырех конечностях и лазать по деревьям и усвоили хождение на двух ногах. Такое хождение давало преимущество при наблюдении за тем, что происходит вокруг. Но для самок это было большим неудобством. В лесу они удобно таскали детенышей на спине. Но как прикажете перемещаться на своих двоих да еще тащить с собой палки, камни и в придачу ребенка? Коротко говоря, в саванне женщина надорвалась и из-за этого стала по-иному выбирать себе партнера. Возможно, самки наших далеких предков и питали слабость к могучим, пышущим тестостероном самцам, но менее мужественные, зато более мягкие и заботливые самцы были полезнее. Женщины стали моногамными. Во Вселенной произошло нечто неслыханное: в мозге человека включилась схема любви. Каким-то непонятным образом женский дух вселился в мужчин. Выражаясь словами Элен Фишер: «Жизнь в паре имела для женщины решающее значение, но такая жизнь оказалась полезной и для мужчин. У них была бы масса хлопот от необходимости защищать гарем и заботиться о нем. Поэтому естественная селекция благоприятствовала тем, кто имел природную склонность к парной семье, и мозг человека развился соответствующим образом» (60).

Этой милой истории — ее можно было бы назвать биологическим мифом о сотворении любви — можно верить или не верить. Это тем больше вопрос веры, так как не осталось свидетелей, которые могли бы ее правдиво подтвердить. На этом же основании можно усомниться в достоверности благостной картины: тяжело нагруженная Ева и рыцарски помогающий ей Адам.

Из этой целенаправленно составленной истории романтической эволюции очень трудно понять, в чем состоит преимущество Адама. Парная семья была полезна для мужчины, пишет Фишер. Вместо гарема ему теперь приходилось защищать всего лишь одну женщину. Но кто, ради Дарвина, может утверждать, что у наших мужских предков были гаремы, как у горилл? Может быть, они жили открытыми сообществами, как более близкие нам бонобо? И разве не могли мужчины объединяться, чтобы сообща защищать от врагов и диких зверей своих женщин, как это делают большинство видов обезьян? Мужчина как «защитник» и «кормилец» одной-единственной женщины — это идея скорее христианская, чем биологическая.

Еще более темными и малопонятными выглядят в этом мифе предполагаемые изменения в головном мозге. По мнению Элен Фишер, эволюция благоприятствовала «тем, кто имел генетическую предрасположенность к образованию пар, — и в соответствии с этим произошло развитие анатомии и физиологии мозга, его биохимии. Здесь, правда, мы уже вступаем в область не химии, а скорее алхимии. Можно без колебаний отбросить взгляд на любовь — этот неимоверно хрупкий психологический и невероятно сложный поведенческий феномен — как на некую генетическую предрасположенность, закодированную в нашем геноме. Единственное, что, вероятно, существует в действительности, это гормоны, определяющие обоюдную материнско-детскую привязанность. Правда, эта особенность головного мозга развилась не четыре миллиона лет назад, а намного раньше; такие гормоны вырабатываются у всех обезьян. Гормоны привязанности старше, чем половая любовь.

Именно такие рассуждения привели в 1970-е годы австрийского этолога Иренеуса Эйбл-Эйбенфельдта к одной оригинальной идее: нельзя ли предположить, что первоначально любовь была задумана не для отношений мужчины и женщины? По Эйбл-Эйбенфельдту, любовь впервые связала не их, а мать и дитя. Любовь — следствие необходимости воспитывать потомство, а не результат сексуальности. «Половое влечение есть весьма причудливое средство порождения привязанности, но у нас, людей, оно играет в этом отношении большую роль. Несмотря на то, что это одно из древнейших влечений, оно — за редкими исключениями — не способствует формированию долговременной индивидуальной привязанности. Любовь коренится не в сексуальности, которая служит лишь дополнительным стимулом, усиливающим привязанность» (59).

Эйбл-Эйбенфельдт писал это, имея перед глазами высказывания своего наставника Конрада Лоренца, который считал любовь побочным следствием агрессивного общественного поведения. В противоположность своему учителю Эйбл-Эйбенфельдт рисовал образ человека не столь «зоологическими» мазками. Эйбл-Эйбенфельдт — чуткий гуманист, в чем ни в коем случае нельзя упрекнуть Лоренца. Тем не менее модель Эйбл-Эйбенфельдта не снискала ни популярности, ни лавров. Напротив, началось победное шествие модели Элен Фишер. На первый взгляд утверждения Фишер представляются убедительными и логичными, но только на первый взгляд. Законы природы не следуют законам человеческой логики, согласно которой каждый следующий шаг вытекает из предыдущего — сексуальность, влюбленность, любовь. Но такое построение не делает истинной историю, кажущуюся нам вполне осмысленной, ибо у природы нет рафинированного генерального плана движения от вожделения до любви. Скорее, это рафинированный конструкт человеческого ума, испытывающего потребность задним числом упорядочить хаос, царящий в природе и культуре.

Напротив, Эйбл-Эйбенфельдт исходит из предпосылки о том, что самой сильной в животном царстве является привязанность матери к детенышу, по крайней мере у животных, которые ухаживают за своим потомством. Жертвенное поведение львиц, защищающих потомство, — это не поэтическое преувеличение, и такое поведение характерно не только для львиц. Мнение о том, что любовь зарождается после рождения детенышей, а не за недели или месяцы до него, хорошо объясняет тот факт, что обоюдная привязанность матери и ребенка у человека тоже, как правило, является более глубокой и надежной, чем обоюдная привязанность мужчины и женщины.

Гамбургский психотерапевт Михаэль Мари тоже считает любовь между матерью и ребенком источником любви вообще: «Мать (или другой самый близкий человек) представляется ребенку гаванью, защищающей его от всех бед и несчастий. Именно с матерью связан опыт самой сильной из всех мыслимых привязанностей, опыт интимной привязанности, обусловленный телесной, эмоциональной и психологической близостью. Под влиянием этого раннего и неизгладимого опыта интимное отношение отливается в законченную форму, задающую требования к переживаемой человеком привязанности. Нет поэтому ничего удивительного в том, что в зрелом возрасте люди ищут такой же интимной близости в отношении, в котором психологический аспект сливается с эмоциональным и телесным: в интимном отношении к любимому человеку» (60).

Судя по всему, источником любви является материнская или — у некоторых видов — родительская забота. Тот, кто заботится о потомстве, должен угадывать потребности и чувства своих подопечных. Эту способность мы наблюдаем у многих животных. От заботы о потомстве через уход за уязвимыми или ранеными сородичами живые существа перешли к любовным отношениям, связывающим взрослых, не состоящих в родстве особей. Мало того, по мнению специалиста по детской психологии из университета Джорджа Вашингтона Стэнли Гринспена и его соавтора, философа Стюарта Шенкера из Йоркского университета, в отношениях матери и ребенка следует искать колыбель зарождения языка и культуры. В их замечательной книге «The first Idea» («Первая мысль») авторы описывают рождение человеческой культуры из языка тела и жеста, которым объясняются между собой мать и дитя.

Этот процесс имел продолжение: где-то, когда-то чувственность и эмоциональная нежность детско-материнских отношений распространилась, очевидно, и на других членов первобытного сообщества. Было ли это излучение любви, окружавшей детско-материнские отношения, необходимым для возникновения половой любви, сказать трудно. Ясно, что у людей половая любовь способствовала воспитанию детей. Правда, для этого могли существовать и другие — помимо любви мужчины и женщины — возможности. Например, забота со стороны теток и двоюродных бабушек; такое социальное поведение характерно не только для обезьян, но и для слонов, северных оленей и буржуазных семейств XIX века.

Единственное, что можно сказать по этому поводу: половая любовь не была умопомешательством, приведшим к вымиранию наших предков. Для дикарей каменного века любовь, очевидно, не была угрожающим существованию вида недостатком.

Вполне возможно, что половая любовь является производной от отношений матери и ребенка или, смотря по условиям воспитания потомства, от отношений детей и родителей. Возможный довод в пользу такого взгляда заключается в том, что существуют и другие производные — например, любовь к братьям, сестрам, родственникам и прежде всего любовь к друзьям. Учитывая наши реальные чувства, было бы совершенно бессмысленно предполагать, что наши родственники близки нам невзирая ни на что. Если бы теория Гамильтона об общей адаптации была верна, то нерушимые узы связывали бы нас не только с родными, но и с двоюродными братьями и сестрами. Иногда, конечно, случается и такое, но, как правило, отношения с этими родственниками не играют в нашей жизни большой эмоциональной роли. Вместо этого мы находим друзей, которых любим больше, чем родных. Степень родственной близости не является показателем или мерой душевной близости, как бы это ни противоречило взглядам генов Гамильтона.

Правило «Вся власть генам!» работает не всегда и не везде. Люди способны любить других — генетически неблизких — людей, если эти последние возбуждают в них положительные чувства и мысли, внушают доверие и дают опору в жизни. По моему мнению, потребность в привязанности и близости возникает из наших детских отношений к родителям. Одновременно или несколько позже эта потребность ищет соответствия в других жизненных обстоятельствах. Именно в этом — а не в божественно генетической обязанности к размножению — надо искать нашу биологическую предрасположенность к любви.

Романтические треугольники

Собор Святого Марка в Венеции известен на весь мир. Над построенной несколько позже дворцовой капеллой венецианских дожей возвышаются пять мощных куполов, воздвигнутых в XIII и XIV веках. На пятистах колоннах античного ордера из мрамора, порфира, яшмы, змеевика и алебастра зиждутся богато украшенные фасад и внутренность храма. Самое красивое в соборе — это мозаика на золотом фоне. Именно благодаря ей Сан-

Марко называют Золотой Базиликой. Из года в год полюбоваться этим чудом в Венецию приезжают сотни тысяч туристов.

В 1978 году собор посетили два необычных туриста: американские эволюционные биологи Ричард Левонтин и Стивен Джей Гоулд. Особый интерес возбудило у них созерцание многочисленных, опирающихся на колонны сводов потолка. Но заинтересовались Левонтин и Гоулд не самими сводами, а тем, что располагалось на их стыках. Там, где сходились два свода, между ними был виден направленный острым углом вниз треугольник. Историки искусства называют такие треугольники пазухами свода. Эти пазухи являются появляются непреднамеренно, будучи конструктивно необходимыми элементами возведения куполов и арок. В соборе Святого Марка пазухи богато украшены мозаикой. Необходимый, но не красивый элемент здания прикрывали изящными картинами.

Гоулда и Левонтина, стоявших под пазухами свода, внезапно озарило: в архитектуре существуют вещи, созданные непреднамеренно, но являющиеся неизбежным следствием возведения зданий. Не может ли такое иметь место и в биологии? Не является ли это ответом на вопрос о причинах невероятного разнообразия природных форм? Допустим, в каком-то гене закодирована полезная информация — к примеру, о своде, — но одновременно тот же ген переносит и информацию о пазухах свода. В результате оба биолога сформулировали новое понятие. По Гоулду и Левонтину, признаки, свойства и способности, не являющиеся необходимыми с биологической точки, называют пазухами (spandrels).

Левонтин и Гоулд использовали это понятие не только для обозначения необязательных органов и нефункциональных природных украшательств; они перенесли его и на человека. Важнейший пример — религиозность.

Очень трудно усмотреть эволюционные преимущества, которые дает человеку вера в Бога. Но, видимо, по достижении определенного уровня интеллекта и рассудка люди обрели способность создавать ненужные им вещи. И люди принялись с увлечением создавать5ряяЛ*е/у, как треугольники, сопутствующие приспособительным, адаптивным признакам. Так, принимается, что осознание собственной бренности и страх смерти стали следствием возникновения способности к рефлексии. Способность к рефлексии, в свою очередь, была именно такой пазухой, возникшей из полезной способности оценивать свое поведение в первобытном племени. Это означает: при таком глубоком понимании происходящего наши далекие предки в конце концов дошли до того, что осознали свою смертность и бренность. С этой невыносимой мыслью надо было как-то бороться, и здесь на помощь пришла религия. Другими словами — вера, украсившая собор Святого Марка многочисленными мозаичными пазухами, сама является такой же пазухой.

Насколько мне известно, Левонтин и Гоулд не приложили свою теорию к любви. Но если верно, что любовь впервые возникла и развилась из материнско-детских отношений, то иное ее использование было, вероятно, такой пазухой. Рассудок и интеллект могли научить человека расширить сферу эмоционально окрашенных отношений на тесный семейный круг. Свидетельства тому обнаружила уже Джейн Гудолл, наблюдая за шимпанзе и другими человекообразными обезьянами. Животные тоже вступают друг с другом в отношения взаимной заботы. Способность любить распространилась на других членов первобытного стада, на «друзей», а также и на представителей противоположного пола.

Если это так, то любовь между мужчиной и женщиной есть всего лишь «логический побочный продукт» материнско-детских отношений в разумных семейных и племенных объединениях. Детско-материнские отношения — это своды, а любовь мужчины и женщины — пазуха между ними. В этом смысле нашу способность к половой любви можно рассматривать как приспособление, но приспособление, не являющееся необходимым. В генетико-эволюционном смысле половая любовь представляется «безвредным излишеством», ибо половые отношения между мужчинами и женщинами возможны и без любви!

То, что любовь, так же, как и религия, есть всего лишь spandrel, объясняет, почему эти два явления так тесно взаимосвязаны. Едва ли найдется какая-нибудь другая дисциплина, кроме христианской религии, которая предъявляла бы к любви такие высокие требования — любви к Богу-Отцу, Иисусу, деве Марии, христианской вере, од-ной-единственной истине. Немногим в этом смысле отличается от христианства и ислам. Психологически религия, как и любовь, удовлетворяет ту же потребность в счастье, самоутверждении, ориентации в мире, уверенности, душевном облегчении и защищенности; потребность, которая является человеку в тот момент, когда он обретает способность осознать себя и свое шаткое положение в мире.

Раз возникнув, половая любовь утвердилась, как экран, на который проецируется потребность во внутренней устойчивости и незыблемости. Любящий — не важно, друзей, сестер, братьев, любимого мужчину или любимую женщину — ищет в другом общности. Разделенные чувства дают человеку точку опоры. Вполне возможно, что эта искомая и проецируемая надежность сама в какой-то момент становится двигателем эволюции. Чем мощнее становится способность чувствовать, чем больше расширяется ее поле зрения и сфера влияния, тем более разнообразным и содержательным становится социальное поведение. Ни одно животное в мире не обладает столь многочисленными источниками сочувствия и любви, как человек.

При всем при том совершенно бессмысленно спорить, является ли половая любовь биологическим или культурным феноменом, ибо кто сможет провести четкую границу между ними или обозначить переход? Культура есть продолжение биологии иными средствами, и эти средства по своему происхождению биологические. Вся проблема упирается в перспективу: порождает ли барабанную дробь барабанщик или барабан?

С биологической точки зрения неверно рассматривать любовь как уловку природы, призванную оптимизировать результат сексуальных отношений. Красивые дети рождаются и без любви, а некрасивые дети могут появляться и у любящих друг друга родителей. Многие влюбленные не получают большого наслаждения от секса. Умопомрачительный секс, наоборот, бывает у нас с людьми, которых мы совсем нелюбим. Наверное, иногда люди действительно пытаются дать своим генам наилучший шанс. Но куда чаще люди ищут у партнера те же хобби, склонность к тому же виду спорта, увлечение той же музыкой, теми же кинофильмами или телевизионными программами, те же вкусы относительно летнего отдыха или привычку ходить в тот же ресторан, и все это не имеет ни малейшего значения с точки зрения эволюционной биологии. Любовь между мужчиной и женщиной есть нечто большее, чем сумма ее частей. Любовь — это самостоятельная величина, лишенная однозначной биологической функции, орнаментальная пазуха умопомрачительной красоты и сложности.

С точки зрения эволюционной биологии, любовь не упорядоченное, а совершенно «хаотичное» чувство. И хаотичность эта, как мы увидим, не только эволюционнобиологическая. Одно то, что в обыденной речи мы обозначаем одним и тем же словом «любовь» влюбленность и долговременную любовь (а иногда и просто похоть), делаетлюбовь необъяснимой и хаотической. Все перечисленное может спокойно существовать самостоятельно — влюбленность, любовь и сексуальное вожделение! В отношении любимого человека все эти понятия могут перекрываться — но обычно это не длится долго!

Даже на гормональном уровне любовь, влюбленность и половое вожделение — абсолютно разные вещи. С точки зрения биохимии эти состояния не имеют друг к другу практически никакого отношения. Возникает основополагающий вопрос: каким образом соотносятся между собой эмоции и биохимия, чувства и представления? Другими словами, как из протекающих в головном мозге биохимических процессов возникает представление о любви?

Вожделение, влюбленность, любовь

Любовь не единственное, что привязывает нас к жизни. Но без любви все остальное теряет цену. Нет для нас вещи важнее, чем любовь. Любовь — звезда, освещающая и обогревающая наш внутренний микрокосм. Это чувство мотивирует наши поступки и придает им смысл. Любовь определяет наши социальные действия, она пришпоривает нас и придает нам мужества, но она же подвергает нас мукам ревности, внушает ненависть и ведет к саморазрушению. В поисковой системе «Google» чаще всего встречается слово «love» — более двух миллиардов запросов, сотни миллионов запросов приходятся на слова «Liebe» и «amour». Исключительно любви между мужчиной и женщиной посвящены сотни тысяч фильмов и книг. Слову «любовь» не ставятся никакие границы. Можно любить свою работу, отечество, Бога, ближнего и автомобиль; можно любить домашних животных, мелодии и кукурузные хлопья. Согласно буквальному значению соответствующих слов, философ любит мудрость, филолог — язык, а Филипп — лошадей. Один немецкий телеканал просто пышет любовью: «We love to entertain you»[1]. Христианско-демократический союз вербовал сторонников лозунгом «Из любви к Германии», не отставал с любовью и Майкл Джексон. Когда его спросили о его отношении к Германии, американская звезда выдохнула корреспонденту «Держу пари, что…»: «Я ее люблю!»

Со словом «любовь» каждый может делать все, что ему заблагорассудится. Задолго до нежного языкового американского вторжения частое употребление обесценило это слово. В западном обществе слово это стали использовать в масштабах, невиданных за всю историю человечества. В одной категории мы видим любовь к животным, любовь к ближнему, любовь к Богу, любовь к вещам и любовь мужчины и женщины. С половой любовью любовь к животным, ближнему, Богу и вещам сближает только сила привязанности. Различные состояния в интенсивных отношениях между мужчиной и женщиной весьма рискованно обобщают, обозначая одним словом «любовь» и вожделение, и влюбленность, и «любовь в истинном смысле», и половое партнерство. Любовь стала широким понятием, объединяющим разные подмножества. Такое странное размывание понятий, как мы увидим, является вносящим путаницу наследием романтизма. В других европейских языках дело обстоит не лучше. Например, в английском языке уже отсутствует отдельное обозначение влюбленности — люди сразу «падают в любовь» — fall in love.

Для того чтобы понять любовь — понять интеллектуально — необходимо научиться различать непохожие друг на друга состояния чувств. Эти состояния имеют между собой куда меньше общего, чем приписывает слову «любовь» рутинный этикет. Самую решительную попытку разделения этих состояний предприняла американский антрополог Элен Фишер, о которой мы уже говорили в предыдущей главе. Фишер выделяет в любви три компонента: вожделение, притяжение и единение. Не будем пока судить, действительно ли эти три понятия способны объяснить, что такое любовь. Интересна предпосылка Фишер о том, что «любовь» можно считать сочетанием активности трех основополагающих, отличных друг от друга, но взаимозависимых контролирующих эмоции систем головного мозга. Каждая из этих систем имеет свой нейронный коррелят. Эти корреляты обычно называют мозговыми модулями, или мозговыми релейными системами. Каждая система отвечает за свой особый поведенческий репертуар. Развившись, именно эти системы стали у птиц и млекопитающих управлять специфическими аспектами размножения» (61).

О том, что любовь возникает отнюдь не из сексуальности, было уже исчерпывающе сказано. Аспект размножения играет здесь второстепенную, побочную роль. Напротив, можно считать, что «вожделение» и в самом деле можно приписать действию некой эмоциональной системы головного мозга. Вероятно, словом «притяжение» Фишер обозначает то, что я предпочитаю называть «влюбленностью». «Соединение» — это феномен, который у людей принято называть связью или сожительством. Но где же во всей этой системе сама «любовь»? Она действительно есть сумма перечисленных частей? Или она — как мне думается — все же нечто иное? Нечто, ускользающее из расставленной Фишер сети определений, ибо любовь невозможно объяснить, исходя из функций определенной эмоциональной системы с ее специфическими биохимическими и физиологическими особенностями. (На моей новой родине, в Люксембурге, народ, вероятно, хорошо знает нейробиологию, потому что мужчины здесь не говорят: «Я тебя люблю», но выражаются куда более прозаично: «Я хочу тебя иметь» или «Мне с тобой весело».)

Начнем с объяснения слова «вожделение». Здесь мы сразу сталкиваемся с большим затруднением. Несмотря на все старания бесчисленных консультантов, подвизающихся на ниве научно-популярной журналистики и старающихся объяснить, «почему мы стремимся друг к другу» или «как проявляет себя страсть», мы на самом деле знаем об этом очень и очень мало. Ни один исследователь мозга и ни один биохимик не может четко и вразумительно сказать, как возникает половое вожделение. Известны рецепторы, медиаторы и гормоны, влияющие на активность мозга, но в этом влиянии до сих пор много неразгаданных тайн. Если бы все было так ясно, как пишут в популярных книжках, то промышленность давно бы освоила выпуск и продажу универсального средства, способного мгновенно вызвать у человека половое возбуждение. Несмотря на кропотливые усилия ведущих научных лабораторий мира, добиться на этом поприще решающего успеха пока не удается. Формула вожделения еще не открыта. Мы знаем ингредиенты, но не знаем рецепта готового блюда. При ближайшем рассмотрении это и неудивительно. В возникновении вожделения принимают участие многие чувства. Человек может нравиться нам своей телесной привлекательностью, элегантностью и изяществом манер, звучным красивым голосом, соблазнительным запахом. Но причины могут быть и совершенно иными. Нас может возбудить человек, обладающий властью или славой, человек, перед которым преклоняются другие. В каждом из этих случаев активируются различные отделы головного мозга, отвечающие за восприятие и переработку внешних раздражителей. Помимо того, в возникновении вожделения важную роль играет не только привлекательность, но и ситуация. Выработка гормонов и внимание к противоположному полу могут быть неодинаковыми в разных ситуациях.

Мы точно знаем, что важную роль играет гипоталамус. Половым возбуждением, как уже было сказано, у мужчин заведует медиальное преоптическое ядро, а у женщин вентромедиальное ядро. Новейшие исследования методами функциональной визуализации позволяют предположить, что оба эти ядра имеют какое-то отношение и к возникновению чувства влюбленности. С биохимической точки зрения, таким образом, имеет место связь между влечением и влюбленностью, но оценивать эту связь надо, естественно, с большой осторожностью, ибо в реальной жизни — вне катушки магнитно-резонансного томографа — влечение и влюбленность не обязательно связаны друг с другом. Если влюбленность часто сочетается с половым влечением, то обратное верно отнюдь не всегда. В противном случае любители порнографии постоянно находились бы в состоянии влюбленности.

Во-вторых, мы знаем, что при встрече с сексуально привлекательным человеком у нас в мозге повышается уровень нейромедиатора допамина. Последствия весьма ощутимы. При увеличении содержания допамина в крови усиливается наше внимание в отношении «цели». Увеличивается частота сердечных сокращений, нами овладевает внутреннее беспокойство, нам становится жарко. Но не стоит вслед за одним популярным советчиком впадать в заблуждение и считать, что допамин — это «искра молекулярного зажигания, пробуждающая в мозге сексуальное вожделение» (62). Побуждение к сексу возникает в нашей психике при взгляде на сексуально привлекательного человека. Допамин, напротив, всего лишь верный слуга, переводящий наше восприятие в биохимическое возбуждение и подающий сигнал тревоги другим слугам и гонцам. Самым важным из этих гонцов является тестостерон у мужчин и эстрогены у женщин. Эти гормоны запускают в организме каскад процессов, сенсибилизирующих тело к прикосновениям, облегчающих проведение по нервным путям и повышающих содержание в половом члене (или соответственно в клиторе) окиси азота.

Особое внимание исследователей в настоящее время привлекает роль запахов в возникновении полового влечения. Наше обоняние — загадочная вещь. С одной стороны, это чувство в отличие от других считается простым и неразвитым, но, с другой стороны, запахи обладают магической властью над нашей душой. Ключевым словом здесь является слово «феромоны» — привлекающие половых партнеров вещества, роль которых хорошо исследована у насекомых. Люди тоже выделяют феромоны, например, андростенон, продукт распада тестостерона, выделяющийся с мужским потом. В некоторых исследованиях показано, что женщины действительно восприимчивы к запаху андростенона, если только не слишком велика доза.

Самое интересное открытие последних лет сделал немецкий специалист по клеточной физиологии Ганс Хатт из Рурского университета в Бохуме. Хатт — по всем правилам искусства — исследовал человеческий нос. Ученому удалось охарактеризовать обонятельные рецепторы и, кроме того, расшифровать их гены. При этом Хатг открыл, что люди могут нюхать не только носом, но и кожей. Самое большое достижение Хатта — открытие хемотаксических молекул, которые выделяются яйцеклетками для целенаправленного привлечения сперматозоидов. «Буржонал» обладает соблазняющим, головокружительным запахом: он пахнет майским ландышем! Очевидно, он возбуждает сперматозоиды так же, как влюбленных.

Биохимические ингредиенты, играющие роль в возникновении вожделения, весьма разнообразны по природе. Во-первых, важную роль играет индивидуальность нашей психики, возбуждаемой различными стимулами. Под влиянием психики воспламеняется гипоталамус, начинающий свое сексуальное колдовство. Гипоталамус выделяет допамин и — в меньших количествах — серотонин, которые, в свою очередь, способствуют выбросу в кровь тестостерона и эстрогенов. Несмотря на то, что в этих событиях принимают участие и другие, не исследованные до сих пор биохимические реакции, этот процесс — вслед за Элен Фишер — можно рассматривать как результат активности «эмоциональной системы головного мозга». Эта зависимость в общих чертах сегодня уже известна.

Намного сложнее — и этого следовало ожидать — обстоит дело с влюбленностью. Фраза «Все есть химия!», конечно же, верна, так как все реакции человеческого организма реализуются биохимическими процессами и реакциями, включая и влюбленность. Но хотя все на свете — химия, сама химия — далеко не все. С точки зрения биохимика, точно предсказать и заранее понять, в кого я влюблюсь, еще труднее, чем увязать между собой действие стимуляторов полового возбуждения.

Когда мы влюбляемся, это чувство обычно сохраняется отчетливо дольше, нежели половое влечение. Вожделение приходит и уходит, а влюбленность остается — по крайней мере на несколько недель, а то и месяцев. Когда мы влюблены, то в отличие от простого полового влечения весь мир для нас становится совершенно иным. Изменяется наше мировосприятие, наше мышление, наше самочувствие. Меняется наше отношение к самим себе и к окружающему миру. Мы делаем вещи, которых никогда не сделали бы в нормальном состоянии, мы чувствуем себя — в зависимости от успеха — либо на вершине блаженства, либо на дне отчаяния.

Для того чтобы ввести человека в такое волшебное состояние, нужны мощные силы. Да еще какие! Влюбленность буквально пронизывает весь наш мозг. Решающим представляется участие поясной коры, области отвечающей за мобилизацию внимания, и мезолимбической системы, в которой находится центр вознаграждений. Кроме того, в игру вступают незаменимые сигнальные посредники. Когда мы встречаем привлекательного человека, в кровь выбрасывается гормон фенилэтиламин (ФЭА). Тем не менее не ФЭА, а наша психика возбуждает наше половое влечение. Привлекателен для нас человек или нет, подсказывает нам наше подсознание, а иногда — в меньшей, правда, степени — и сознание. Напротив, гормоны — это помощники, которые приводят организм в состояние подходящего — или неподходящего — возбуждения. Ниже мы коснемся этого вопроса более подробно.

ФЭА опирается на помощь двух своих обычных соучастников: норадреналина, вызывающего возбуждение, и допамина, вызывающего эйфорию. Уровень этих гормонов повышается, но зато уменьшается содержание усыпляющего серотонина. Короче, некоторая невменяемость вам гарантирована. К этому добавляется немалая толика эндогенных одурманивающих средств —эндорфина и кортизола. Следствием всех этих изменений в совокупности является повышение энергии, концентрация внимания к объекту нашего вожделения и умопомрачительно хорошее настроение.

Влюбленность — великолепное состояние, вероятно, самое лучшее на свете — во всяком случае, для счастливых влюбленных. Тем не менее остается непонятным, зачем вообще существуют влюбленные. Как мы уже видели, Элен Фишер, помимо всего прочего, полагает, что «притяжение возникает прежде всего для того, чтобы дать индивиду возможность выбрать одного из нескольких потенциальных половых партнеров, а для этого усиливается стремление к образованию пары и поддерживается высокая концентрация внимания на генетически наиболее перспективном субъекте» (63). Но я не стремлюсь образовать пару с генетически наиболее перспективным субъектом, и для успешного размножения мне совершенно не нужна влюбленность. Оба объяснения не слишком вразумительны, неудачно и их соединение.

Если Элен Фишер права, то получается, что сортирующая система под названием «влюбленность» должна быть присущей всем общественным животным, а не только человеку. Но о влюбленности у животных не может быть и речи. Помимо того, именно влюбленность приводит к тому, что мы выбираем не самых приспособленных к жизни партнеров, а самых для нас интересных, а это далеко не одно и то же. Мужчины влюбляются в бесплодных женщин, а женщины — в бесплодных мужчин. И почему, спрашивается, сортирующая система под названием «влюбленность» сопутствует нам до старости, когда и речи больше нет о генетически оправданном выборе?

Влюбленность не служит генетическому выбору. Мне думается, что способность влюбляться является величайшей и прекраснейшей загадкой эволюции. В жизни состояние влюбленности не может продолжаться вечно, ибо оно предъявляет организму повышенные требования, да и изрядно затуманивает психику. Максимальная продолжительность влюбленности — три года, но в среднем она длится от трех до шести месяцев. Согласно мировой статистике, наибольшее число разводов приходится на четвертый год совместной жизни. Прекрасная бабочка превращается в гусеницу. Там, где раньше влюбленный видел лишь ослепительную улыбку, он теперь замечает отсутствие зубов.

Вожделение и влюбленность поддаются сравнительно простому описанию. Но как обстоят дела с третьим состоянием — любовью? В эволюционной теории и в биологии любовь играет подчиненную роль. Маститые биологи лишь пожимают плечами или недовольно сдвигают брови, когда им приходится говорить о любви. По сути, с биологической точки зрения любовь не определена, определена лишь ее нулевая ступень — «совместная жизнь». Но что говорят о любви исследователи мозга и биохимики? Проявляется ли любовь активностью соответствующих нейронных сетей головного мозга, т. е. состоянием, которое можно описать нейрохимически? Можно ли объяснить любовь — как вожделение или влюбленность — секрецией определенных гормонов?

Если верить научным обозревателям популярных газет и журналов, то это вполне возможно. И ответ на удивление прост. Ключевое слово — окситоцин.

Лекция о полевке

Водящиеся в прериях мыши-полевки малы, рыжеваты и незаметны. Многие миллионы этих зверьков обитают на поросших травой просторах Среднего Запада Соединенных Штатов. Мыши поедают зерно на пшеничных полях, но в целом ущерб от этих животных невелик, и они не слишком широко известны.

Правда, за последние несколько лет этот зверек, систематическое название которого Microtus ochrogaster, стал звездой первой величины в лабораторных исследованиях любви. Дело в том, что рыжая мышь обладает уникальным свойством: она отличается безусловной верностью. Полевки прерий живут моногамной жизнью, пожизненно соблюдая «супружескую верность». Родители совместно воспитывают мышат. Да и в других отношениях маленькие грызуны являют собой воплощение католической половой морали. Первый же половой контакт самца и самки приводит к образованию устойчивой пары, к заключению пожизненного брака. В первую брачную ночь молодожены просто сходят с ума — в первую встречу между ними происходит до двадцати половых актов. Самец и самка вместе строят гнездо и спят в нем, тесно прижавшись друг к другу. Супруги не оставляют друг друга, и разлучает их только смерть.

Назвать такое поведение типичным для мышей нельзя, ибо то, что характерно для полевок прерий, совершенно чуждо их ближайшим сородичам — горным полевкам (Microtus pennsylvanicus). Самец горной полевки — при том, что внешне он практически неотличим от самца полевки степной — донжуан высшей пробы, не склонный к строительству гнезд и к семейной жизни. Все мыши — и самцы, и самки — спариваются друг с другом, как кому бог на душу положит.

Откуда берется такое различие? Что делает мышей верными или, соответственно, неверными супругами? Этим вопросом задалась исследовательская группа, возглавляемая Томасом Инзелом, директором Йеркского центра изучения приматов при университете Эмори в Атланте. Ответ оказался поразительно простым. Разница заключается всего в двух гормонах: окситоцине и вазопрессине. Несмотря на то, что два упомянутых вида мышей внешне очень схожи между собой, их мозг функционирует совершенно по-разному. У степных полевок в мозге много рецепторов к обоим гормонам, а у горных — намного меньше. Последствия разительны. Когда происходит спаривание, у самцов степной полевки резко усиливается действие окситоцина, а у самок — подобного ему гормона вазопрессина. На горных полевок оба эти гормона влияют гораздо скромнее. Для того чтобы основательно разобраться в этом деле, Инзел и его коллеги поставили эксперимент: они вмешались в биохимию головного мозга. У степных полевок был выделен ген, отвечающий за синтез рецепторов к вазопрессину, после чего ген ввели в передний мозг горных полевок. Действительно, после этого легкомысленные зверьки превратились в примерных супругов. Помимо этого, Инзел и сотрудники нарушили счастливую супружескую жизнь степных полевок. Самкам вводили блокаторы окситоцина, а самцам — блока-торы вазопрессина. С супружеской верностью было тут же покончено, она исчезла без следа. Животные, точно так же, как горные полевки, стали проявлять склонность к беспорядочному половому поведению.

Открытие действительно поразительное, но какой урок можно извлечь из него в отношении человеческой любви? Надо думать и рассуждать, читая книги журналистов, пишущих на научные темы. В этих книгах много пишут об открытии гормона «верности». Дальше других зашел немецкий журналист Бас Кастен. Для него окситоцин — «гормон любви» (64). Вещество, обусловливающее супружескую верность у степных полевок, наверняка делает и человека верным в любви.

Так ли это? Действительно, у человека тоже есть эти два гормона — окситоцин и вазопрессин. Оба гормона были открыты еще в начале XX века, и их активность связывали с регуляцией водного баланса и пищеварения. Если взглянуть на эти гормоны с точки зрения эволюции, то можно заметить, что окситоцин является весьма древним гормоном. Маленькая, состоящая всего из девяти аминокислот молекула, обнаруживается у дождевых червей. У человека окситоцин синтезируется в гипоталамусе, а потом поступает в заднюю долю гипофиза. По действию окситоцин сходен с опиатами: он оказывает возбуждающее и одновременно тормозящее влияние и отчасти успокаивает.

То, что рецепторы к окситоцину оказывают важное влияние на стремление образовывать пару и сохранять связь и у человека, считается вполне вероятным. Так, например, психолог Сет Поллак из Калифорнийского университета в Монтерее показал, что содержание окситоцина в крови детей-сирот ниже, чем у детей, воспитанных дружными любящими родителями. Таким образом, можно считать окситоцин гормоном, обеспечивающим долговременную прочную связь. У женщин окситоцин усиливает сокращения матки во время родов, стимулирует выработку молока и повышает привязанность к ребенку. У мужчин и женщин окситоцин способствует переходу переживания первого полового контакта с партнером в долговременные отношения.

Таково первое впечатление. Правда, при внимательном чтении напечатанных мелким шрифтом сносок содержание любого документа становится менее ясным, чем кажется на первый взгляд. То же самое касается рассуждений о гормонах. Неоспоримо, что и окситоцин, и вазопрессин оказывают на человека одурманивающее, наркотическое действие. Во время полового акта в организме мужчины вырабатывается огромное количество вазопрессина и окситоцина; у женщин преобладает окситоцин. Чем больше этих гормонов, тем сильнее одурманивание. Характерные для оргазма судорожные сокращения полового члена, матки и влагалища тоже являются следствием активности окситоцина. Но от этого мы не становимся степными полевками. Знаменательно, что и сами авторы исследования особо подчеркивали, что их результаты нельзя переносить на человека. Расположение рецепторов в нашем мозге имеет совершенно иную топографию, нежели у полевок.

Однозначно ясно только одно: у человека окситоцин играет важную роль в сексуальной стимуляции. В течение десятилетий зоотехники впрыскивали гормон животным, чтобы привести их в состояние полового возбуждения. Куры и голуби становились готовыми к спариванию в течение нескольких минут после инъекции. У людей — хорошо подходящих друг другу половых партнеров — выброс окситоцина происходит при одном взгляде друг на друга. Видимо, и в самом деле привязанность, опосредованная сексуальной связью, имеет прямое отношение к окситоцину. Повышенный уровень окситоцина у кормящей матери усиливает ее привязанность к ребенку, и точно так же повышение выработки окситоцина усиливает телесное влечение к желанному половому партнеру.

Но должен ли человек при этом находиться в состоянии влюбленности или любить? Согласно данным многих исследований, выброс окситоцина происходит, когда кто-то другой обнимает, гладит или массирует нас. Гормон производит не только половое возбуждение, но и вызывает чувство удовлетворения и безопасности. При прикосновениях к самому себе уровень окситоцина и вазопрессина остается низким, зато долго сохраняется на высоком уровне после удачного полового акта: мы прекрасно себя чувствуем! Но это же чувство, как и все прекрасное в нашем мире, может быть очень болезненным, вызывать сексуальную зависимость и нездоровую ревность.

Окситоцин и вазопрессин делают нас такими же счастливыми, как и степных полевок. Тем не менее есть и существенное различие: эти гормоны не делают нас верными! Окситоцин — это гормон «хорошего самочувствия» и, возможно, «привязанности», но не является при этом ни «гормоном верности», ни «гормоном любви». Если бы окситоцин признали гормоном любви, нам пришлось бы признать, что степные полевки — любящие животные. Но от такого скоропалительного вывода придет в ужас даже самый твердокаменный и закаленный биохимик.

В 2006 году специалист по популяционной генетике Геральд Геккель из Бернского университета выполнил работу, которая при всей ее избыточности заставила потускнеть результаты исследований по генетически запрограммированной верности. Геккель исследовал 25 видов мышей, за исключением степной полевки, живущих в дикой природе. Результат оказался поразительным. Наличие рецепторов окситоцина и вазопрессина у степных полевок является не исключением, а правилом. С точки зрения генетики все мыши запрограммированы на верность, кроме двух их видов (включая и известных нам горных полевок). Но мыши отнюдь не отличаются верностью! Если бы все дело заключалось в гене, программирующем синтез рецепторов, то на свете существовало бы 23 вида верных мышей и два — неверных. Однако вместо этого мы имеем 24 вида неверных мышей и только один — верных. И несмотря на то, что степные полевки пожизненно сохраняют верность одному партнеру, у них тоже случаются измены.

То, что делает мышь более человечной, делает человека менее зависимым от биохимии, чем хотели бы думать некоторые ученые и журналисты. Не стоит поэтому испытывать наши гены на коды верности или неверности, ибо, если Геккель прав, то и у мышей нет строгой зависимости между генотипом и социальным поведением. Скорее всего надо признать, «что моногамия у млекопитающих не зависит от незначительного изменения какого-то одного гена: представляется маловероятным простое генетическое программирование такого сложного и важного явления, как поведение при спаривании» (65).

То, что окситоцин в большом количестве выделяется во время полового акта, отнюдь не является весомым аргументом в пользу того, что окситоцин определяет наши долговременные любовные отношения. Само собой разумеется, что окситоцин имеет какое-то отношение к любви — об этом никто не спорит. Дело обстоит здесь точно так же, как с приправой карри к индийскому блюду. Без карри блюдо теряет свой особый вкус. Но нельзя говорить, что только карри определяет специфический вкус индийского блюда.

Так в чем же противоречие? Первое: чувство привязанности — еще не любовь. Высоко ценить человека — это значит испытывать к нему привязанность, но не обязательно любить, во всяком случае, в патетическом и романтическом смысле. Для Элен Фишер, которая в своей системе не оставила места любви, ограничившись одной привязанностью, вполне достаточно окситоцина и вазопрессина для прочного соединения пары. «Эта эмоциональная система развивается для того, чтобы мотивировать индивидов к позитивному социальному поведению и/или установлению прочных и устойчивых родственных отношений во имя исполнения присущего нашему виду родительского долга» (66).

Нам нет никакой нужды размышлять о том, кто может быть таинственным стимулятором, управляющим этим процессом. Достаточно еще раз указать на то, что для исполнения «присущего нашему виду родительского долга» не нужны ни любовь, ни привлечение мужчины. Доказательства мы в изобилии находим у человекообразных обезьян, а также у первобытных и современных людей. Буржуазная семья — это не эволюционная норма, а лишь одна из многих моделей, и перспективы этой модели, как мы увидим ниже, нельзя назвать блестящими.

Соединение и любовь — это не одно и то же, и этот факт сильно осложняет позицию сторонников модели Фишер — я называю их окситоцинистами. Разница видна уже при самом поверхностном взгляде на ожидания любящих людей. Для некоторых любящих «соединение» является нулевой ступенью отношений, но сие отнюдь не означает, что это есть единственный и решающий признак половой любви.

Вторая причина, по которой один только выброс окситоцина не производит «любви», представляется, однако, более важной. Если в нашем организме во время полового акта, от ласк и объятий горячо любимого человека, и даже от одного взгляда на него, вырабатывается окситоцин или вазопрессин, то это биохимическое возбуждение. Тут пока все ясно. Но у этого возбуждения нет ни имени, ни слов для выражения. Мы должны обозначить это возбуждение словами, как-то его интерпретировать. Мы говорим себе: «Я, кажется, втюрился!» — или более точно: «Я, наверное, влюбился». Или мы думаем: «Я ее люблю» — или: «Я очень люблю его, когда он так улыбается».

Интерпретируя возбуждение, мы вступаем в отношения с собой. Мы толкуем свои ощущения и находим им наименования: страсть, увлечение, влюбленность, любовь. При этом происходят вещи, объяснить которые окситоцинисты едва ли смогут уравнением «выброс гормона = чувство». Например, если я говорю себе: «Я думал, что люблю ее, но, кажется, это не так», — то означает ли это, что ошиблись окситоцин с вазопрессином? Нет, они не ошиблись, ибо не способны ни думать, ни предписывать нам наши мысли. Не они ищут для нас партнеров, и не они решают, с кем я буду жить и как долго. Коротко говоря: гормоны — это карри, а не основное блюдо.

Выброс окситоцина может повлечь меня к какому-то человеку, но если мой рассудок подсказывает, что эти отношения не могут быть прочными, то в моей власти их закончить. Я буду уговаривать и убеждать себя в этом до тех пор, пока мои гормоны не успокоятся. С другой стороны, мы остаемся с человеком, несмотря на то, что оргазм уже не такой умопомрачительный, как прежде, и выброс гормонов держится в разумных рамках. Но мы можем порвать с человеком, несмотря на то, он заставляет наши гормоны кружиться в неистовом танце. Долог путь от верности степной полевки до сложного любовного поведения человека.

Окситоцин и вазопрессин — важные элементы любовного возбуждения, но, разумеется, не они одни формируют то сложное состояние, которое мы именуем любовью. Любовь — это не «гормональный коктейль»; не существует и «гормона любви». Но каков же тогда статус любви? Если она не активность сети мозговых нейронов — то что же тогда эта пресловутая любовь, которая есть нечто большее, нежели вожделение, влюбленность и привязанность? Может быть, она, столь необходимая нам эмоционально, и сама есть не что иное, как эмоция?

Эмоции и чувства

Агрессивный захватчик волк встречает сентиментальную жирафу, существо с добрым сердцем. «Ты меня любишь?» — спрашивает волк. «Нет, не думаю», — помедлив, ответила жирафа. «Как, ты меня не любишь?» — возмущенно переспрашивает волк. «В данный момент нет, — выдавливает из себя жирафа и вздыхает. — Но, может быть, все еще изменится. Спроси у меня еще раз через пять минут».

Эту маленькую историю рассказал Маршалл Розенберг, клинический психолог, хорошо известный как создатель концепции «ненасильственного общения». Сотни раз он объяснял эту концепцию на примере приведенной незатейливой истории. В нашем контексте, однако, речь пойдет о другом, а именно о разнице между эмоцией и чувством.

Если бы любовь была эмоцией, как спонтанно считает большинство людей, то ответ жирафы показался бы нам не смешным, а вполне нормальным. Эмоции приходят и уходят, отличаясь большой переменчивостью. Болельщика, наблюдающего игру своей любимой команды, буквально разрывают на части сменяющие друг друга противоположные эмоции. Глубокое горе в течение секунды может смениться настоящей эйфорией. На русских горках за доли секунды человек успевает испытать ужас и головокружительное счастье. Голодный человек, с вожделением смотрящий на аппетитную пиццу, через десять минут, насытившись, может смотреть на нее с отвращением.

Слово эмоция происходит от латинского выражения exmotio. То есть эмоция — это нечто, возникающее из движения или возбуждения. Эмоции — очень древний феномен в истории нашего развития. Эмоции доступны и животным. Львы испытывают усталость, ящерицы мерзнут, карпы испытывают голод, а жабы жаждут секса. Все это примеры возбуждения. Эмоции зарождаются в мозжечке и промежуточном мозге. Без эмоций мы потеряли бы способность ориентироваться в окружающем нас мире. Без эмоций мы бы замерзали, умирали от голода, утратили бы жизненную энергию и интересы. Эмоции присутствуют всегда, мы не можем их контролировать, но только скрывать, да и это дается нам с большим трудом. Для нас самое важное заключается в том, что эмоцию невозможно обмануть. Голодный человек страдает, если не может найти еду, уставший — становится раздражительным, если не имеет возможности лечь и поспать. Но при этом мы не можем обмануть ни голод, ни усталость — они просто остаются неудовлетворенными. С любовью, как всем хорошо известно, дело обстоит совершенно по-иному. Причина очень проста: любовь — это не эмоция, это нечто неизмеримо более сложное, это чувство!

Что такое чувство? Один из лучших знатоков в этой области — исследователь головного мозга, португальский ученый Антониу Дамазио, работающий в университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Определяя чувство, он пишет: «Обобщая, можно утверждать, что чувство состоит из процесса духовной оценки, который может быть как простым, так и сложным, и из предустановленной реакции на этот процесс» (67). Если перевести на более понятный язык: чувства возникают тогда, когда запускают образование представлений. Чувства настолько сложны, что их изучение выходит далеко за рамки науки о мозге. Если эмоции можно описать и объяснить выбросом гормонов и нейротрансмиггеров, тотем самым можно приблизительно очертить контур чувства. Если человек, находящийся в катушке магнитно-резонансного томографа, слышит красивую музыку, то в определенных участках его мозга усиливается кровообращение. Это усиление можно зарегистрировать, и наблюдатель видит на мониторе соответствующую картину. Однако качество, т. е. содержание чувства, вызываемого мелодией, знает только испытуемый. Чем сложнее чувство, тем труднее объяснить его химическими изменениями.

Чувства — это нечто большее, чем эмоции, это не просто «ментальные состояния». Ревность, печаль, ностальгию невозможно увидеть на мониторе магнитно-резонансного томографа. Элен Фишер заблуждается, полагая, что любовь можно разложить на сети, по которым циркулирует нервное возбуждение. То, что можно легко объяснить и описать в отношении эмоции «вожделение», невозможно уловить при попытке разобраться в чувстве любви. Если бы любовь была «ментальным состоянием», то оно бы менялось каждые пять минут, как у жирафы из истории Розенберга.

Эмоции летучи; чувства более устойчивы. Они проникают глубже и сохраняются дольше. Чувства, как уже было сказано, тесно связаны с представлениями. Мне не надо представлять себе пищу для того, чтобы испытывать голод, как не надо представлять себе постель, чтобы ощутить усталость. Если же я печалюсь, то обязательно представляю себе человека, о котором печалюсь. Испытывая ревность или зависть, я явственно представляю себе тех, к кому относятся эти чувства. Любовь тоже нуждается в предмете — предмете любви. Если я люблю, то люблю кого-то. Я что-то проецирую на этого человека — мои желания, надежды и ожидания, и все это подразумевает определенный объект, определенную цель.

Именно это отличает чувства — например, любовь — от настроений. Любовь, в противоположность утверждению жирафы из истории Розенберга, не зависит от настроения. Настроения переменчивы, они — наполовину чувства, наполовину — эмоции. С эмоциями их сближает отсутствие объекта и конкретных представлений. С чувствами же их сближает большая длительность. Я могу целый день пребывать в окрыленном состоянии. Иногда же меня целыми днями снедает полнейший пессимизм. В такие дни вся жизнь кажется мне окрашенной в серые тона. Иногда я осознаю причину плохого настроения, но отнюдь не всегда. В таких случаях мне всегда хочется узнать причину очень хорошего или очень плохого настроения.

Оставив в стороне настроение как двойственную сущность, мы можем сказать: при эмоциях основное заключается в телесных ощущениях (холод, голод, усталость, половое возбуждение и т. д.). В случае чувств речь, напротив, в первую очередь идет о духовном содержании. Естественно, чувства сопровождаются состояниями сильного телесного возбуждения, но представления, которые при этом возникают, могут отличаться чрезвычайной сложностью. Эмоции же оцениваются очень просто. Я либо мерзну, либо потею от жары. Еда мне нравится или не нравится. Женщина, которую я вижу, возбуждает меня или не возбуждает. Невозможно так же просто описать ностальгию или хладнокровие. Для чувства невозможна простая мгновенная смена «да» и «нет».

В своих эмоциях все люди похожи друг на друга. Намного сильнее они отличаются в своих чувствах. И уж совсем разными представляются люди в своих мыслях. Путь от аффекта до умной мысли отличается огромной свободой выбора. Чувства освобождаются от оков простого возбуждения эмоций. Мысли выходят в мир, очищенные, в свою очередь, от чувств. Пока все правильно. Удивительно, однако, что в большинстве своем люди проявляют поразительное постоянство в своих чувствах и мыслях. На знакомые мысли и чувства мы тратим куда больше времени, чем на что-то новое. «Чувства — это постоянные жители человеческой биографии», — верно подметил режиссер Александр Клюге. Очевидно, чувства — весьма консервативные создания, ибо люди не склонны сильно изменяться.

Вероятно, причина заключается в том, что мы редко задумываемся над нашими чувствами. Мы не знаем, почему их испытываем и почему так, а не иначе воспринимаем определенные вещи. Можно сказать, что человек буржуазного общества обращается со своими чувствами, как с деньгами: о чувствах не говорят, ими обладают. Бесконечно повторяемый в телевизионных ток-шоу вопрос: «Как вы себя чувствовали, когда?..» — подтверждает сказанное. Если бы мы действительно говорили о своих чувствах, то не спешили бы с ответами. На самом деле чувства — это последняя нераскрытая область, которая больше всего нас, людей, интересует. С изучением человеческих мыслей мы уже покончили: там нас уже не ждет ничего принципиально нового.

Чувства цементируют нашу сущность. Чувства решают, что нас касается и что задевает за живое. Без чувств нам было бы все равно. Самые интересные, воспламеняющие мысли превратились бы ни во что без возбуждения, которое их сопровождает. Без чувств жизнь не стоила бы того, чтобы ее проживать. Никто всерьез не хочет жить так, как бесчувственный мистер Спок из «Звездного пути». В таком случае мы стали бы не нужны самим себе.

К самым сильным и интенсивным чувствам относятся наши желания. В этом пункте мы снова возвращаемся к любви. Ни один человек не живет без желаний, и, смею предположить, он точно не живет без одного вполне определенного желания — любить и быть любимым. Несомненно, это желание имеет эмоционально окрашенный мотив. Наша потребность в близости, защищенности, подарках и приятном возбуждении сильно окрашена эмоциями. Самажелю-бовь, как уже было сказано, не эмоция, но по меньшей мере чувство, связанное с целым каталогом представлений. Как же совершается переход от простой эмоциональной потребности к сложным представлениям любви? Существует ли связь, накрепко соединяющая одно с другим? В животном царстве мост между вожделением и поведением называют инстинктом. Не годится ли такое обозначение и для человеческой любви? Не является ли и она инстинктом?

Любовь — это инстинкт?

Отцом современного учения об инстинктах считают американца Уильяма Джеймса (1842–1910), уроженца Чокоруа (штат Нью-Хэмпшир). Будучи профессором Гарвардского университета, он интересовался не только философией, но и психологией. В конце XIX века эта научная дисциплина была еще в пеленках. В Германии биолог Вильгельм Вундт уже основал институт экспериментальной психологии, пытаясь подвести естественнонаучную базу под смутные знания, основанные на житейском человеческом опыте. То, что раньше было «Искусством познания душевного опыта», стало научной дисциплиной.

В 1890 году Джеймс опубликовал «The Principles of Psychology» («Начала психологии») — сочинение объемом в тысячу с лишним страниц. Первое утверждение книги заключалось в том, что вся психическая жизнь человека есть не что иное, как последовательность телесных возбуждений. Так же, как сегодня окситоцинисты объясняют любовь биохимическим возбуждением, так и Джеймс сводил все наши чувства к телесным феноменам. Для него чувства, равно как и эмоции, были не чем иным, как восприятием телесных изменений. По-другому это можно выразить так: мы плачем не оттого, что нам грустно, а нам грустно оттого, что мы плачем. Мы приходим в телесное возбуждение не потому, что нас очаровал какой-то человек, а, напротив, этот человек очаровал нас потому, что мы пришли в возбуждение.

Когда нынешние специалисты по головному мозгу и околонаучные журналисты пытаются выразить любовь биохимической «формулой», то они действуют вполне в традициях Джеймса. Однако этот блестящий психолог уже тогда намного опередил сегодняшних биохимиков и эволюционных психологов. За первым пунктом у Джеймса следует второй. Поскольку возможно, что именно тело задает нашим восприятиям правила игры, постольку приказы тела не всегда являются однозначными. В реальной жизни, полагает Джеймс, нами движут разнообразные — и подчас противоречивые — инстинкты. Мы можем испытывать половое возбуждение и одновременно робость.

Иногда нас одновременно охватывают любопытство и страх. Мы испытываем сострадание к поскользнувшемуся на дороге человеку, но при этом не можем удержаться от смеха. Словом, наши восприятия могут быть такими же разнообразными, как и наши инстинкты. И то, что в виде эмоций возникает в наших нервах, отражается в голове в образе «смешанного чувства».

То есть психология, исследующая чувственное возбуждение и восприятие, не может в полной мере объяснить человека и его поведение. От возбуждения, факт которого можно установить научными методами, до сложного поведения пролегает долгий путь — слишком, на взгляд Джеймса, долгий для эмпирической психологии. По Джеймсу, человек — это, вероятно, единственное животное, способное беседовать с самим собой. День за днем, час за часом, минута за минутой человек непрерывно комментирует себя, свою самость, свое я, т. е. поток сознания, и тем самым лишает силы предписания инстинктов. Там, где эмоции и представления смешиваются в хаотичном фейерверке, где схемы восприятия раздражений и реакций искажены опытом, где на все это накладываются уникальное для каждой личности сочетание инстинктов, там, по мнению Джеймса, проходит граница психологии как естественной науки. Ибо нельзя устанавливать произвольные законы там, где не существует отчетливых и очевидных законов природы.

Инстинкты — это влечения, которые невозможно контролировать. Инстинкты целенаправленно ведут нас по жизни, но цели эти — чисто биологические. С общественной и культурной точек зрения эти цели нуждаются в подкреплении и коррекции. Я должен научиться обуздывать агрессивность, подавлять жадность и укрощать страх. Между моими инстинктами и моим поведением — целая вселенная. Самое прекрасное и умиротворяющее в любви — это то, что она есть нечто неизмеримо большее, чем инстинкт. Она есть потребность и совокупность представлений. Любовь — это врожденная потребность, но как способность она воспитывается и приобретается опытом.

Поэтому «влечение к романтической любви» существует только в воспаленном воображении таких тщеславных ученых мужей и дам, как Элен Фишер. Ее упрямые попытки с помощью компьютера доказать существование придуманного ею «любовного влечения» ведут не к истине, а к абсурду. Фишер исследовала 40 человек в маг-нитно-резонансном томографе, снабженном «любовеме-ром». Испытуемым демонстрировали фотографии любимых и одновременно регистрировали электрическую активность мозга. Фишер сообщает, что наблюдала чудесные картины «влюбленного мозга». Трезвый наблюдатель, однако, не видит там ничего, кроме усиления кровотока в мезолимбической системе — участке промежуточного мозга, отвечающем за чувства в центральной нервной системе. Такую же реакцию вызывает запах любимого блюда и музыка, приводящая нас в состояние экстаза.

Пытаться обосновать любовь с помощью компьютерной картинки — то же самое, что сказать, будто свет возникает от щелчка выключателем. Реальные события зарождения любви протекают на многих уровнях: другой человек вызывает у меня сильное возбуждение (и не обязательно половое). Почти автоматически я «улавливаю» это раздражение, т. е. возникает эмоция. Далее я замечаю, что со мной что-то происходит. Это уже чувство. Я реагирую не только на исходящие от другого человека сигналы, но и пытаюсь их понять, а заодно понять и те причины, которые побуждают меня к такой реакции. Влюбленность надо понимать как влюбленность, а любовь — как любовь. На третьем этапе я уже настолько глубоко осознаю, что происходит с другим человеком, что могу угадывать его желания и потребности. Это уже рефлектирующее поведение.

Этот процесс происходит не однократно, при первой влюбленности, в реальной жизни, в наших отношениях с людьми мы сталкиваемся с ним постоянно, изо дня в день — во всяком случае, каждый раз, когда речь идет о любви. Мы оцениваем и осознаем текущее состояние партнера, хотя, может быть, не так отчетливо, как в первый раз. Мы подстраиваем свое поведение под партнера, хотя и не в такой неограниченной мере, как в самом начале. Мы входим в положение партнера настолько глубоко, насколько считаем это благом для нас обоих. Все три компонента — эмоция, чувство и поведение — вместе составляют то, что мы называем любовью. Если один из этих компонентов отсутствует, то любовь кажется нам неполной, несостоявшейся и ущербной.

Для того чтобы понять любовь, нам надо отвлечься от биохимической основы учения об инстинктах и углубиться в область человеческой психики и культуры. Что бы ни воодушевляло наших живших два или четыре миллиона лет назад предков при встрече с прекрасной незнакомкой, это не то же самое, что мы понимаем под «любовью» в наше время и в нашем культурном окружении. Конечно, наши эмоции могут быть очень древними, но этого нельзя сказать о наших представлениях. Для того чтобы реально понять, что такое любовь, ее надо считать не только состоянием телесного возбуждения, но и чем-то совершенно иным: предъявление притязаний к другим и к самому себе. Ибо мы — в отличие от тех же шимпанзе — знаем, что любим, и осознанно ведем себя как любящие люди.

Мы возвышаем и переоцениваем любимого и себя, мы чувствуем себя зрителями захватывающего приключенческого фильма, в котором мы оба участвуем как действующие лица. Иллюзия, которой мы при этом по доброй воле предаемся — это представление о том, что любовь действительно существует — как будто это что-то реальное, осязаемое и предметное, то, что можно завоевать и потерять, то, что дымкой заполняет дом, когда в него входит любимый человек.

О любви и столах

Наш язык — очень странная вещь. Он не особенно логичен и не особенно хорошо упорядочен. Но тем не менее каждый философ, пытавшийся внести больший порядок в язык, чтобы приблизиться к истине, терпел неудачу. Причина этих неудач на поверхности: по своему происхождению язык — не средство познания, а средство достижения взаимопонимания.

Возьмем для примера предложение: «Статуя сотворена из бронзы и честолюбия». Сточки зрения грамматики оно безупречно, но по содержанию довольно курьезно. Человеком, положившим жизнь на то, чтобы разобраться с такими курьезами, стал англичанин Гилберт Райл (1900–1976). На примере своего кумира Людвига Витгенштейна оксфордский студент усвоил, что невозможен «идеальный язык», полностью свободный от двусмысленностей и неувязок. Вместо того чтобы создавать утопический безошибочный язык, Райл попытался отыскать умные правила обращения с тем реальным языком, который находится в нашем распоряжении.

За свою жизнь Райл написал одну по-настоящему значимую книгу: «The Concept of Mind» («Понятие сознания»). В 1949 году, когда была опубликована эта работа, она произвела настоящую сенсацию. Воодушевленно, на множестве примеров Райл показал, что человеческое сознание не располагает собственным, независимым существованием, но целиком и полностью зависит от биологического строения организма и от головного мозга. Естественно, в этих утверждениях не было ничего нового. Так видели положение вещей еще Аристотель, материалисты Просвещения, многие философы XIX века и не в последнюю очередь Уильям Джеймс. Революционным в книге было то, что с этих позиций выступил философ языка, представитель совершенно иной научной традиции, а именно — традиции, старавшейся понять мир логически, а не биологически.

Так как научные исследования мозга в 1940-е — 1950-е годы двадцатого века ограничивались регистрацией простейших электрических потенциалов, Райл возлагал свои надежды на исследование поведения. При этом Райл быстро понял, что процессы, происходящие в мозге — это не то же самое, что понятия, которыми люди описывают состояния своего сознания, или духа. Слово «дух» существует уже больше двух тысяч лет. Оно было придумано, очевидно, не для того, чтобы один к одному описать состояние головного мозга. Та же проблема касается таких слов, как душа, самосознание, внимание и так далее. Все эти слова не подходят к электрофизиологическим процессам в мозге, как ключ к замку. Это почтовые кареты в аэропорту.

Райл без устали выискивал в языке неподходящие слова, относящиеся к категориальным ошибкам, как называл это он сам. При попытке упорядочить словоупотребление из всех щелей начинает вылезать бессмыслица. Например, мы говорим, что на поле стадиона выбежала футбольная команда, но в действительности выбежала не команда, а выбежали игроки. Для Райла это классическая категориальная ошибка, ибо команды не могут бегать, это совершенно иная категория, нежели игроки. То же самое, по мнению философа, происходит от неверного употребления понятий «состояние головного мозга» и «духа». Одно дело — игроки, другое дело — команда. Искать дух в мозге, это все равно что искать на футбольном поле, помимо игроков, некую команду.

Для любви отсюда вытекают два важных следствия. Первое: в головном мозге не существует никакой «любви». В нем протекают только биохимические процессы. Во-вторых, мы должны избегать обозначения наших эмоциональных и духовных переживаний таким существительным, как «любовь». Такое словоупотребление, по Райлу, является недопустимым, ибо оно приводит к неверному допущению о том, что «любовь» — это такой же вещественный, реальный предмет, как, например, стол.

Что можно вывести из двух этих ключевых суждений? Райл, несомненно, очень близок к истине. Мы уже подробно говорили о выводах относительно «романтической любви», сделанных на основании запутанной картины биохимической активности мезолимбической системы промежуточного мозга. Окситоцин тоже не является «гормоном любви». Тот, кто так считает, преуменьшает сложность богато окрашенной множеством переливающихся оттенков любви. То, что мы понимаем под любовью, несравненно больше, нежели любое биохимическое объяснение.

Но как быть со вторым следствием? Имеем ли мы право говорить о «любви» и тем более писать о ней книги (чего сам Райл не сделал бы никогда)? Мне кажется, что все обстоит как раз наоборот. Если бы любовь была четко и однозначно очерченным предметом, как, например, карандаш или дерево, то были бы излишними всякие наблюдения и размышления. Но «любовь», как сказал бы сам Райл, это существительное, которое, как и многие другие существительные, методами обиходного языка классифицирует явления окружающей действительности, образуя недоступные вразумительному толкованию понятия. То, что любовь не соответствует никакой осязаемой вещи и никакому определенному состоянию мозга, не является основанием вовсе о ней не говорить. Напротив: именно поэтому любовь остро нуждается в объяснении, пусть даже и не на потребу доказуемой естественнонаучной истины.

Рассуждения о любви создают — в лучшем случае — понятность: человек чувствует, что имеет в виду то же самое, что и другие, он понимает сам себя, а это уже немало. Противоположная позиция, осуждающая словоупотребление, повторяет ересь Витгенштейна, полагавшего, что язык — это орудие истины, а не инструмент социального общения. Доля участия психической неустойчивости, использования подручных материалов и отсеивания в выборе слов больше и важнее, чем хотелось бы Райлу с его подчеркнуто антипсихологической позицией. Пусть даже любовь — это не предмет реального мира: любящие все равно видят в ней фильм, который они сами творят.

Для того чтобы понять любовь, надо понимать не только эмоции, но и целый мир представлений, управляемый установленными и неустановленными законами. Эмоции — например, голод — существуют сами по себе. Мы точно знаем, что именно мы ощущаем. Если нам холодно, то мы это отчетливо понимаем. То же самое касается усталости. Напротив, чувства не существуют «сами по себе», нам приходится их интерпретировать. Точно так же и «любовь» есть очерченное чувство, интерпретация наименования «любовь». Нам не всегда легко сказать, что с нами происходит, когда мы испытываем чувство. Многие чувства сопровождаются таким смутными представлениями, что мы сами не знаем, как их обозначить. Может случиться и такое, что мы и сами долгое время не можем понять, любим ли мы человека или нет. Мы внимательно прислушиваемся к себе и спрашиваем, полностью ли наше чувство соответствует тому, что мы представляем себе как любовь.

Такие чувства, как любовь, придают жизни цвет, но какой именно цвет, зависит отчасти от нас, мы сами — не всегда свободно, и иногда вынужденно — его выбираем. Уильям Джеймс учит нас, что мы обладаем своими чувствами, мы их толкуем. От Гилберта Райла мы узнаем, что за употребляемыми нами существительными стоят не факты, а наши о них представления. Отсюда мы выводим, что эмоциональная составляющая любви сильно преувеличена. Совершенно очевидно, что это свойство самой любви — переоценивать эмоциональную составляющую. Иллюзия всепоглощающей эмоции есть часть любви, хотя в действительности мы не так сильно преданы любви, как охотно говорим.

Если все же верно, что любовь — не просто эмоция, а нечто, создаваемое нами самими, то как выглядит руководство этим созиданием, по какому плану оно ведется? По каким правилам играет любовь в наших головах? Какие механизмы она в нас запускает и почему? Что мы творим с собой, когда любим?

На этот вопрос можно ответить исходя из двух точек зрения: с точки зрения психологии и с точки зрения социологии. Любовь, как правило, разыгрывается не на необитаемом острове, она есть явление как личностное, так и общественное.

Мы начнем с личностного аспекта.

Любовь культурных существ

Культура — это продолжение биологии настолько иными средствами, что его невозможно свести к биологическим «стратегиям» без того, чтобы представить человечество окончательно «выродившимся». Ссылки на прошлое, отделенное от нас четырьмя миллионами лет, не объясняют природу современного человека и его поведение. Такой подход — близорукость, выдающая себя за дальновидность.

Аббревиатур для «истинной природы» человека не существует. То, что привлекают для объяснений, не создает новых фактов. Все объяснения суть чисто умозрительные. «Мужчин» и «женщин» эволюционных психологов невозможно встретить в реальной жизни, или они попадаются — в своем чистом виде — крайне редко. Большинство людей не соответствуют никаким биологическим клише.

Возможностей вступить в половой контакт в Германии за последние 40 лет стало больше, а детей рождается все меньше. Понять это можно, только если рассматривать человека как «культурное существо». К этому понятию, которое ввел в научную практику антрополог Арнольд Гелен (1904–1976) в начале 1950-х годов, мы еще вернемся. Быть культурным существом означает очень многое: культурные существа в своей жизни сталкиваются не с генами, не с эмоциями или чувствами, и даже не с мыслями; они сталкиваются с другими культурными существами. Культурное существо называет себя «я». Это означает, что оно — культурное существо — имеет некую установку (часто изменчивую и смутную) в отношении себя и других. Культурные существа могут выказывать или скрывать свои чувства, они могут обманывать и лгать. Они могут что-то изобретать, обманывать себя и испытывать неуверенность в себе. Они играют не одну социальную роль, а множество ролей. Они могут иметь взаимоисключающие интересы и испытывать противоположные чувства одновременно. Все это вместе взятое может привлекать к нам других людей или отталкивать их.

Любовь между культурными существами означает следующее: вожделение, влюбленность и любовь — это не вопрос одной только мезолимбической системы в промежуточном мозге. Это также вопрос взятого в целом нашего отношения к самим себе. Мы реагируем на других и находим радость и удовлетворение в том, чтобы очаровать этих других или сделать их счастливыми. Наши интересы не шаблонны, их невозможно объяснить эгоистичностью генов, но тем не менее мы играем с окружающими и с половыми партнерами в социальные игры. Наше обаяние отражается во мнении окружающих, как биллиардный шар от бортика, и возвращается к нам. Всю жизнь — нашей сексуальностью, нашими симпатиями и антипатиями, нашим образом и нашей самооценкой — мы изо всех сил стараемся, чтобы этот шар не перелетел через бортик.

Человек — очень интересный биологический вид, как пытаются убедить нас эволюционные психологи. Не каждая самка ищет переполненные съестными припасами кладовые, и не каждый самец стремится оплодотворить всех встречающихся ему на пути фертильных женщин, а оставшуюся сперму отнести в банк. Многие самцы и самки почему-то предпочитают не столь совершенных и не столь симметричных особей противоположного пола, будь то на основании личной предрасположенности или, точнее, по любви!

В человеческой любви прекрасно то, что в ней мы не полагаемся на свои и чужие инстинкты. Другими словами, мы редко наверняка знаем, чего хочет другой человек. Хорошо, что это так. Как невообразимо скучна была бы наша жизнь, если бы мы в любой момент умели инстинктивно угадывать чувства партнера! Вместо этого мы вынуждены вести бесконечную игру в толкование намеков.

Возьмем, к примеру, сексуальность. Крупный, мускулистый олень всем своим видом показывает самке, что он ей подходит. Инстинктивно она понимает, что он и в самом деле годится на роль полового партнера. У людей все намного сложнее. Нас может привлечь красивая женщина с соблазнительным распределением подкожного жира или рослый широкоплечий мужчина. Но если улыбка неубедительна, или первая фраза оказывается неудачной, то наш интерес может улетучиться в мгновение ока. Еще важнее то, что хорошие гены ничего не говорят нам о потенции, эротических фантазиях и оригинальности, о чувственности и уверенности в постели. О всяких неожиданностях и сюрпризах каждый может рассказать свою историю. Есть добросердечные мужчины с резкими чертами лица и кустистыми насупленными бровями, а есть узкогрудые хилые мачо. Не всякая красивая женщина хороша в постели, и наоборот.

Однако важнее, чем субъективная, по сути, оценка сексуальных качеств, нечто совсем другое: сексуальный акт редко служит осознанной цели размножения, но не исключительно ради удовлетворения полового влечения. Окситоцинисты считают, что, помимо вожделения, в постели очень важна устанавливающаяся после секса привязанность, выражающаяся в задушевном разговоре и ласках. Но окситоцинисты полностью упускают из вида одну вещь, которая не нуждается ни в каких гормонах, а именно: общее неспецифическое возбуждение, исходящее из мезолимбической системы. Эта вещь называется самоутверждением.

Половые отношения — это необозримый ареал сложнейшей психологии. Наш образ, отражающийся в глазах партнера, — это нечто большее, чем полдела. Огромное большинство людей возбуждается оттого, что возбуждает партнера и осознает, что партнер это видит и ценит. Это особое человеческое качество, которого, как мне думается, лишены серые полевки и шпорцевые лягушки. Кроме того, половой акт — это не только состояние личного возбуждения, но и сильнейшее личностное переживание. Чувствую ли я себя при этом настоящим мужчиной или настоящей женщиной, зависит отнюдь не от уровня гормонов в крови. По крайней мере так же важна реакция, взгляд или слова партнера.

Занимаясь сексом, мы, можно сказать, играем в бильярд — партнер возвращает нам наш образ. Особое наслаждение от интенсивного, захватывающего полового акта, намного превосходящее любое удовлетворение, мы получаем именно от этой игры в чувственное взаимопроникновение. Психологически мы входим в другого человека и таким образом видим себя со стороны. Наша радость от созерцания наслаждения другого человека — это не чистая самоотдача или бескорыстие, а безмерное психологическое удовлетворение — это так, во всяком случае, тогда, когда секс приносит радость и удовольствие, а не является игрой в одни ворота.

Секс у человека имеет бесчисленное множество граней, которых не желают видеть эволюционные психологи. Все, что можно в этом отношении помыслить о человеке, не поддается описанию даже с помощью превосходных степеней. Человек — животное с интереснейшей сексуальностью. Причина коренится исключительно в культуре. То, что делается по-обезьяньи, навевает смертельную скуку. Люди инсценируют свои половые роли по правилам искусства. Люди не просто играют роли, они играют с ролями. Фантазии доминации не укладываются ни в одну концепцию эволюционной психологии, нет там места и фетишизму. Оральное же удовлетворение имеет место уже у человекообразных обезьян. В человеческой сексуальности мы постоянно обнаруживаем бессмысленные с биологической точки зрения отклонения от нормы. Лишь некоторые церкви поддерживают эволюционных психологов, изо всех сил преграждая путь распоясавшейся культуре. Однако не только в загнивающих промышленно развитых странах, но и везде — в странах развивающихся, в пустынях, за полярным кругом и в джунглях — предполагаемая биологическая норма не является нормой.

Важнейшая причина заключается в том, что мы способны играть с собственной психикой. Человек — на удивление одаренное воображением существо, и охотно пользуется этим даром. Различение между / (Я) как потоком сознания и Me (Мне) как осознанием собственной самости, введенное в науку более 100 лет назад Уильямом Джеймсом, было лишь первой попыткой зафиксировать мозговых участников этой игры. В 1920-е годы Зигмунд Фрейд предложил различать в психике три инстанции: ид, эго и супер-эго. Темное, неосознанное влечение «ид» есть тень потока сознания Джеймса. «Супер-эго» — это обладающий властью карикатурный вариант оттиснутой обществом самости. Между ними зажато «эго», беспомощный слуга двух строгих господ. Несмотря на то, что сам Фрейд не испытывал ни гордости, ни радости по поводу своего открытия, эти три инстанции теперь известны в мире всем и каждому. Тысячи психоаналитиков вытаскивают содержание этих трех инстанций из голов своих пациентов. Исследователи мозга в наше время выявляют уже от семи до девяти различных состояний «я», которые дополняют и оплодотворяют друг друга, пересекаются и смешиваются между собой. Из единоборства двух состояний, описанного Джеймсом, сегодня выросла многомерная компьютерная игра с множеством участников.

Когда мы занимаемся сексом, в возбуждение приходят самые разнообразные состояния «я». Мое телесное «я» насильно захлестнуто гормонами, что мое «я» как субъект переживания оценивает ситуацию как состояние крайнего возбуждения. Мое автобиографическое «я» радуется, что именно с этим очаровательным человеком, именно в этот момент я делю постель или душистую скирду, что именно сейчас я переживаю подлинное наслаждение от тех или иных сексуальных действий. В то же время мое нравственное «я» время от времени напоминает, что то, что я сейчас делаю, — неправильно, потому что я, или мой партнер, или мы оба имеем обязательства по отношению к другим людям.

Так, или приблизительно так, могут протекать психические процессы во время полового акта, хотя и не стоит переоценивать ценность схемы состояний «я», ибо сегодня, смутно сознавая, какие участки мозга отвечают за мобилизацию тех или иных состояний «я», стоит прислушаться, как ворочается в гробу Гилберт Райл. Пока все эти телесные, переживающие, автобиографические и моральные «я» — всего лишь средневековые почтовые кареты в современном аэропорту.

Теперь самое время сказать следующее: заниматься сексом и сознавать, что ты им занимаешься — совсем не одно и то же. Быть действующим лицом в ситуации полового акта и одновременно пытаться наблюдать его со стороны лишает действо всякого искуса и наслаждения. Известную мудрость о том, что, занимаясь сексом, надо потерять голову, следует принимать с оговорками. Мысли не должны отвлекать или мешать, но это не значит, что они вообще должны исчезнуть. Алкогольное опьянение доставляет удовольствие только в том случае, если мы продолжаем достаточно адекватно оценивать окружающий мир. Полное алкогольное умопомрачение, напротив, не доставляет никакого удовольствия.

Сложное взаимодействие разнообразных впечатлений и отношений делает сексуальность желанной — или нежеланной. Сильнейшим стимулом измен у женщин и мужчин является не поиск оптимальных генов и не императивный позыв к размножению, а поиск нового свежего собственного образа, более возбуждающего, более соблазнительного и более привлекательного, чем тот, к которому мы привыкли за многие годы общения со знакомым партнером. Так же, как люди подчас больше радуются незаслуженным комплиментам, чем несомненно заслуженным, так людям больше льстит взгляд чужого, а не близкого и родного человека. Чем проще психология отношений с их раз и навсегда установленными ролями и устоявшимися образами, тем более тускло воспринимают друг друга партнеры и тем выше вероятность отчуждения и измены. Супружеская верность в таких случаях обеспечивается с наибольшей вероятностью личной или общественной нравственностью, обязанностями и требованиями.

Очень легко переоценить значение чистого влечения в нашем сексуальном поведении, так же, как значение эмоционального побуждения к любви. Конечно, каждое половое влечение порождает вожделение, но не всегда вожделение уступает требованиям влечения. Вожделение тоже обладает своими потребностями и интересами. Вполне мыслимо, что с одним партнером возможно то, что представляется неприятным, глупым и даже отталкивающим с другими. Понятно, что это может иметь отношение к запахам и биохимии. Но не в меньшей степени это имеет отношение к личностному чувственному и интеллектуальному напряжению между двумя людьми. Позитивное отражение нашего собственного образа — вот самый мощный любовный напиток, а самоутверждение в вожделении и во взгляде партнера — самый привлекательный и желанный аромат. То, что справедливо для сексуальности, справедливо и для любви: она зиждется на образе, в каком мы предстаем в глазах одного-единственного, особенного человека.

Мой образ в глазах других

Молодой учитель гимназии в Гавре интересовался кино и джазом. Коллеги избегали его из-за надменного нрава и вечной занятости какими-то чрезвычайно важными делами. Но учителю было безразлично отношение коллег. Между тем ученики очень любили своего маленького — ростом метр пятьдесят шесть — учителя в очках с толстыми стеклами, обладавшего тем не менее острым умом и страстно излагавшего им основы философской премудрости.

Жану Полю Сартру был 31 год, когда в 1936 году в одном философском журнале была опубликована его работа «Трансценденция эго». До этого Сартр посвятил много времени Зигмунду Фрейду и большой роли подсознательного в нашей жизни. От современных ему философов — Анри Бергсона, Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера — он научился понимать чувственность мышления. Все трое поставили восприятие в центр своих исследований мышления. Осознать и понять, что такое действительность, человек может, только поняв, что она представляет собой для нас. Чувственное восприятие мира отличается от его восприятия мышлением и разумом. Но мир предстает перед нами таким, каким мы его видим, в результате мышления.

Мир представлялся Сартру печальным. Гаврская гимназия была не самым подходящим местом для такого человека, как он. Он чувствовал себя чужим и одиноким, большинство людей сторонились его. Состояние его еще более ухудшилось после того, как он попробовал на себе действие мескалина. У Сартра развилась депрессия, стали возникать панические атаки, его начали преследовать бредовые видения. В таком состоянии Сартр лихорадочно работал над своим сочинением. Его отчуждение от Гаврского общества побуждало молодого философа разобраться в том, откуда человек черпает знания о себе и как он формирует свои представления. В «Этюде к теории эмоций» Сартр разбирает идею Уильяма Джеймса о том, что наши чувства суть не что иное, как отражение возбуждения нервов.

Сартр придерживался на этот счет совершенно иного мнения. Он несправедливо упрекает Джеймса в том, что тот недопустимо сводит психическое к физическому. Английскому ученому, физиологу Чарльзу Скотту Шеррингтону, исследовавшему в начале XX века электрофизиологию мозга, Сартр адресует язвительный вопрос: «Может ли физиологическое возбуждение, каким бы оно ни было, дать объяснение организованному характеру чувства?» (68). Для Сартра ответ однозначно ясен: конечно, нет! Чувство — это нечто большее, нежели сумма телесных возбуждений в промежуточном мозге.

Такое же возражение можно высказать и сегодня в лицо окситоцинистам. В «Трансценденции эго» Сартр исходит из того, что в нашей психике мы никогда не сталкиваемся с телесным возбуждением в его чистой форме, но всегда с осознанными эмоциями и осознанными чувствами. Для того чтобы испытывать ностальгию, я должен сознавать, что такое ностальгия. В противном случае я буду лишь мучиться от смутного плохого настроения.

Наше осознанное мышление интерпретирует телесные возбуждения и придает им определенную форму. Самое досадное здесь то, что для того, чтобы говорить об ощущениях, я должен подвергнуть их рефлексии. А это опять-таки означает, что я должен отстраниться от моих ощущений. Таким образом, наши ощущения и интерпретация этих ощущений — не всегда одно и то же. Наше сознание определяет, кто я и каков я, и определяет именно так, как я интерпретирую самого себя. То, что мы считаем нашим «я», в действительности есть не что иное, как выдумка нашей рефлексии и нас самих. Дело в том, что неосознаваемое «я» нам недоступно. Повторим вслед за Сартром: «Эго не есть властелин сознания, оно — его объект». Отсюда Сартр выводит, что человек непрерывно изобретает себя заново. «Эго» — это мяч нашей рефлексивной интерпретации, «нашему сознанию оно знакомо не больше, чем «эго» других людей» (69).

Именно это незнание, по мнению Сартра, делает людей свободными. Но разве не приходится констатировать, что оно же делает людей и несвободными? Ибо, если я якобы ничто по своей природе, то значит, я целиком зависим от суждений других людей. Только в обмене и сравнении с другими я открываю и познаю, что я собой представляю. Если бы мы находились в абсолютном одиночестве, то, вероятно, были бы начистолишены собственного «я». Ибо я знаю, кто я и каков я, только благодаря тому, что знаю, кем и каковым я не являюсь.

Наша самость и наше самоощущение подкрепляются самоутверждением. Свойства и качества, которые мы себе приписываем, сильные и слабые стороны, представления о нашей привлекательности, нашем очаровании, нашем влиянии обязаны своим возникновением той игре, которую мы ведем с окружающим нас миром. Ни один человек не может полностью вырваться из круга своих сравнений. Мы наблюдаем других людей и одновременно наблюдаем, как наблюдают за нами. Этот сложный процесс духовный учитель Сартра Эдмунд Гуссерль называл «возвращенной эмпатией»: возвращенное человеку сочувствие. Способности человека в этой области развились до головокружительного совершенства; он — единственный в этом отношении вид во всем животном царстве: я понимаю, что ты понимаешь, что я тебя понял.

Мы знаем, кто мы, потому что отличаем себя от других. Наши таланты, способности и положительные качества бросаются нам в глаза, потому что мы видим, что остальные люди обладают ими в меньшей степени, или лишены их вовсе. То же самое касается и наших недостатков и слабостей. Люди реагируют на нас не так, как на других людей. Из всего этого строится наше знание о нас самих, наше представление о нас самих, наш образ в наших глазах. На самом деле это не что иное, как многократно отфильтрованное отражение нашего образа, в каком нас видят другие. При этом мы располагаем некоторой свободой взвешивать различные суждения посторонних людей о нас. Образ, который мы внушаем своим близким, важнее для нас, чем представление, которое имеют о нас посторонние люди. Тем не менее не всегда это так. Но у того, кто обычно больше интересуется тем, как произвести благоприятное впечатление на посторонних, а не на близких, скорее всего, есть большие проблемы с собственным образом: видимость заменяет реальное бытие.

Мы познаем себя как человека, за которого сами себя держим. А за кого мы себя держим, зависит от того, за кого нас держат другие. Именно поэтому чувство неуважения со стороны других так плохо переносится людьми. Внимание со стороны других есть важнейший источник нашей собственной самооценки. Для многих (если не для всех!) немаловажной является сексуальная привлекательность. «Этот безразличный взгляд!» — сокрушенно вздыхает одна моя знакомая, которая очень сожалеет о том, что мужчины (из-за ее возраста) уже не воспринимают ее как сексуально привлекательную женщину.

Образ в глазах окружающих придает нам определенный контур. Самый важный из этих образов — это тот, который отбрасывает нам человек, которого мы ценим больше других. Человек, которого мы любим и который любит нас.

Твоя рука лежит на том, что было мною

«Говорить и писать о любви должны, собственно, только влюбленные и поэты, т. е. те, кто ее понимает. Ибо, если за любовь берется наука, то от любви не остается ничего, кроме влечений, рефлексов и воспроизводимых стилей поведения, кроме биологических данных, зарегистрированных физиологических реакций и результатов психологических тестов; все это, конечно, имеет какое-то отношение к любви, но не позволяет ее понять» (70). Это напоминание принадлежит мюнхенскому психоаналитику Фрицу Риману, который и сам написал весьма непоэтичную книгу о любви. К словам Римана стоит прислушаться. Собственно, если целью написания настоящей книги не является сведение любви к влечениям, рефлексам и результатам психологических тестов, то на моем месте должен находиться поэт и влюбленный.

Приведенные в эпиграфе строки австрийского лирика Эрнста Яндля (1925–2000) представляются мне не только самым прекрасным, но и самым правдивым любовным стихотворением современности. Так же, как Сартр, Яндль был учителем гимназии и тоже страдал депрессией. В каком-то смысле его стихотворение есть «трансценденция эго». Двух глаголов — «лежать» и «держать» — достаточно для того, чтобы создать атмосферу теснейшей близости и доверия. В становлении содержания в глазах другого сохраняет содержание свою значимость. «Твои руки держат то, что было мною, когда я лежу рядом с тобой и твои руки обнимают меня».

Любящие придают друг другу значения через значение, которым обладают в глазах партнера. С тех пор как наши родители внушили нам это первое, инстинктивно переживаемое чувство, томление по нему не покидает нас до гробовой доски. Опыт отношения к нам родителей оставляет в нашей душе неизгладимый отпечаток: наше томление по искренности и защищенности, по доверию и устойчивости, все наши личные потребности в близком и далеком.

К типичным свойствам всех приматов (включая и человека) принадлежит то, что чувство, которым одаривает нас другой, может пробудить в нас такое же ответное чувство. Биологи и психологи говорят в таких случаях об «эмоциональном заражении». Наш первый любовный опыт, приобретаемый нами в раннем детстве, как раз и обусловлен таким заражением: улыбка родителя порождает ответную улыбку ребенка. На более высоком уровне развития сознания, каковое мы наблюдаем почти у всех человекообразных обезьян, такое заражение происходит целенаправленно: мы улыбаемся, чтобы нам тоже улыбнулись в ответ. На третьей ступени развития сознания мы чувствуем, как проникаем в другого человека и видим его эмоциональное состояние и оцениваем его намерения. В возрасте двух лет мы уже точнее начинаем понимать, кому мы хотим улыбнуться в ответ, а кому — нет.

Для того чтобы проникнуть в душу другого человека, мы должны чувствовать, что можем удовлетворить его чувства. В 1992 году группа итальянских ученых под руководством известного специалиста по исследованиям мозга Джакомо Риццолатти сделала знаменательное открытие. В опытах на свинохвостом макаке были открыты так называемые зеркальные нейроны. Обезьяна регулярно получала орех, за которым тянулась. Во втором опыте обезьяна лишь смотрела из-за стекла, как то же самое на ее месте проделывает человек. Самое поразительное заключалось в том, что в обоих случаях в мозге обезьяны происходили одни и те же реакции. Совершенно очевидно, что обезьяна в уме полностью проигрывала действия человека. Нервные клетки, отвечающие за способность к такому воспроизведению, вошли в науку под названием зеркальных нейронов.

От зеркальных нейронов недалеко и до Эрнста Яндля. Способность проникать в чувства и мысли другого человека, вероятно, сослужила добрую службу нашим предкам. Во всяком случае, она не привела к их стремительному вымиранию. Тот, кто умел распознать и оценить эмоциональное состояние другого члена племени и быстро отреагировать на это состояние, как правило, не оставался внакладе. Безусловно, однако, что такое умение сопереживать требовало развития чувственного аспекта в духовный. От человека, дающего понять, что он нас любит, мы ожидаем интуитивного понимания как намеренного, т. е. осознанного проникновения в наше состояние. То и другое способствует осознанию другими той значимости, которую мы себе придаем.

Способность к сопереживанию и сочувствию и ожидание участия и сочувствия со стороны другого человека составляет важную основу любви. Если поверить некоторым консультантам-психологам, то этим и исчерпывается состав цементирующего материала, связывающего двух человек. Фактически, однако, это лишь предпосылка, а не таблица умножения любви.

Любить и желать жить вместе с партнером — это не обязательно одно и то же. В многочисленных вариациях любви возможно многое: например, потребность в жертвенности или мазохистское устремление к нереальным надеждам на дары безнадежно любимого человека. Все чаще встречаются в нашем обществе люди, уверенные в том, что смогут любить только в том случае, если не будут слишком сильно вникать в душевное состояние партнера. Они боятся, что в таком случае партнер или партнерша утратит прелесть и очарование. Сколько несчастных влюбленных не желает становиться членами клуба, который жаждет заполучить их в свои ряды? Эти люди постоянно влюбляются в недосягаемый идеал и пренебрегают теми, кто по ним страдает. Идет ли в данном случае речь о нарушениях или просто о манере поведения, мы поговорим позже.

Второй пункт касается вопроса о том, действительно ли сочувствие и единение — это единственное, чего мы ищем в любви. Здесь тоже есть повод для критики множества книг о любви. В них сильно преувеличивают роль надежности, сопереживания и гармонии. Знаменательно, что мы не ищем лучшего человека, чтобы его полюбить. Мы, между прочим, часто влюбляемся в человека с весьма сомнительным характером и потом долго его любим. Не всегда в ногу шагают наши сексуальные, эмоциональные и психологические мотивы любви. Но куда, собственно, идут эти мотивы?

Топография любви

Можно смело утверждать, что большинство женщин замужем не за сказочными принцами, и отнюдь не все мужчины женаты на сказочных принцессах. Если проявить некоторую осторожность, то можно сказать, что иногда мы живем не с самыми желанными партнерами. Очень немногие состоящие в браке находят своих супругов безупречными; люди просто уживаются друге другом. Они каким-то образом подходят друг другу. Конечно, это не любовь, а лишь воспоминание о ней, короче говоря, партнерство!

Жизнь — не концерт по заявкам, и выбор в ней сильно ограничен. Учась в школе, я как-то философствовал с одним другом о том, как с самого начала выбрать в жизни верную спутницу. Как ее распознать? Еще хуже: если мы найдем подходящую спутницу, то как мы поймем, что она подходящая? Мы исходили из представления, что должна быть по крайней мере одна возлюбленная. Но, может быть, она единственная? Где она живет — в Уругвае, на Украине или в Узбекистане? Вообще — встретим ли мы ее? Может быть, самая лучшая из мыслимых спутниц жила в Вене в XIX веке и умерла 90 лет назад.

Мы были мальчиками, одаренными неуемной фантазией, наши шансы в глазах противоположного пола казались нам достаточно низкими, так что мы решили, что пойдем путем проб и ошибок. Путь друга привел его в Людвигсхафен, меня — в Люксембург. Шанс найти любовь стал у него, слава богу, больше, чем раньше, но метод проб и ошибок не обязательно повышает вероятность истинной любви.

Но кого мы, собственно говоря, искали и нашли? По каким признакам мы поняли, что эта женщина — именно та, которая нам подходит? Были ли мы свободны, когда встречали своих следующих женщин? Свободны мы были влюбляться или нет? Что нас в них пленяло? Что в этих женщинах било точно в цель — возбуждая в нас не только сексуальный, но и охотничий инстинкт?

Надо сразу оговориться: психология свободы воли при влюбленности изучена очень плохо, и это неудивительно. Никакие тесты, никакие мозговые исследования не раскрывают нам ход процесса, и в целом это хорошо. Попробуем приблизиться к цели другим путем. Если верно, что наша потребность и способность любить возникают из детского опыта, то именно от него и зависит наш выбор предмета любви; этот выбор определяется родителями и, возможно, в меньшей степени, старшими братьями и сестрами, или другими важными для нас людьми.

Уже Зигмунд Фрейд придавал огромное значение детско-родительским отношениям для наших устремлений в зрелом возрасте. Однако во многом Фрейд заблуждался, ибо неверно полагал, что любовь возникает из сексуальности. Для того чтобы подкрепить эту теорию, Фрейд был вынужден приписать маленькому ребенку чрезмерную сексуальность. Последствия изобретенных Фрейдом комплексов зависти и страха для психоанализа широко известны. Ученикам и последователям Фрейда потребовалось приложить массу усилий, чтобы снова и снова разрубать гордиевы узлы явных и предполагаемых впечатлений раннего детства.

Ребенок творит свой мир во взаимодействии с важными для него людьми, составляющими его ближайшее окружение. Именно в это время у ребенка формируются предпочтения, потребности и страхи, которые проявляются позже, при выборе предмета любви. Но когда и каким образом возникают эти представления?

Человеком, решившимся поставить смелый диагноз, стал Джон Мани, с которым мы уже познакомились в 5-й главе. По мнению Мани, образчик наших эмоциональных потребностей формируется в возрасте от пяти до восьми лет. К этому времени все элементы мозаики складываются в цельную картину, и по этим признакам мы, став взрослыми, выбираем партнера. Таким способом мы рисуем карту любви (love тар), топографический план, по которому ориентируемся в поисках влюбленности и любви. Правда, сексуальная составляющая этого плана в восьмилетием возрасте еще далека от завершения — она появляется на карте позднее, во время пубертатного периода, т. е. во время полового созревания.

Когда Мани в 1980 году впервые использовал понятие «карты любви», он полагал, что отыскал формулу для «науки о сексе, половых различиях и брачного поведения» (71). Бывший апостол свободного выбора пола начал трудиться на ниве биологии, дополняя свои выкладки некоторыми рассуждениями о трансцендентности «эго». Если верить Мани, то любящие проецируют друг на друга некие идеальные образы. Эти образы суть именно те карты любви, которые сформировались у них в раннем детстве и запечатлелись в мозгу. Иными словами, считая, что мы кого-то любим, мы предаемся выдуманной нами иллюзии. Мы любим не другого человека, но свою собственную проекцию. При таком объяснении нечего удивляться тому, что все волшебство вскоре улетучивается без следа, ибо никакой партнер не может соответствовать требованиям идеальной проекции.

Биологическая суть заключается здесь в идее о том, что во влюбленности нет речи ни о какой свободе воли. Если верен вывод, что наша личность и ее потребности формируются в нашем подсознании в раннем детстве, то у взрослых едва ли есть какой-то выбор. То, что кажется нам нормальным хаосом психики, настроений, противоречивых чувств и потребностей, в действительности является трудной работой ориентации в карте любви. То, что мы считаем свободой выбора, есть лишь следование нашей давно заложенной в психику инстинктивной воле.

Для ученого это добрая весть, ибо такой подход позволяет до некоторой степени рассчитать механизм возникновения влюбленности. Таким образом, карта любви является главнокомандующим, который высылает вперед фенилэтиламин и окситоцин, когда мы встречаем подходящий объект. Для того чтобы усилить предсказательные возможности своей карты, Мани не устоял перед искушением, и обозначил эти детские предпочтения как «эротические» установки. В этом пункте Мани опасно приблизился к Фрейду.

Что нам следует выбрать из всего этого? То, что наши любовные критерии и любовные потребности формируются в детстве, представляется вполне вероятным. То, что они возникают в пятилетием возрасте — это скорее всего чистая спекуляция. Нельзя ни доказать существование карт любви, ни зарегистрировать или измерить их. Наши предпочтения в любви могут иметь совсем иную природу и отличаться куда большей сложностью. Некоторые люди всю жизнь обращают внимание на совершенно определенный типаж — либо на кареглазых брюнеток, либо на голубоглазых блондинов. Для некоторых внешность вообще не играет какой-то определяющей роли. Есть люди, которых оставляют полностью равнодушными всеобщие любимцы, мужчины или женщины «с изюминкой». Многие ищут в других вполне определенные возбуждающие их черты характера или черты, внушающие доверие. Есть и такие, кто не придерживается в выборе партнеров вообще никаких схем.

Важен ли для меня цвет волос, запах, рост и телосложение или манера поведения, зависит от того, как — чаще всего незаметно для нас самих — воспитывали нас в детстве, как с нами обращались. Но нужно ли для этого, чтобы отношение к ребенку было окрашено в эротические тона? Может быть, мы скорее воспринимаем все это символически, как хорошее и плохое, как привлекательное и отталкивающее? Наши заинтересованности в детстве носят скорее обобщающий характер: связываем ли мы определенные признаки, свойства и поведение с чем-то отрицательным или положительным? Доминирующий родитель может формировать у ребенка опыт положительных переживаний, если это доминирование не было агрессивно направлено против ребенка. С другой стороны, с таким же успехом такое доминирование может переживаться как проклятие, если оно проявлялось подавлением и насилием. Основания могут быть очевидными, но все равно по сути они остаются темными и неведомыми. Дело в том, что и ребенок может одновременно любить и ненавидеть одного и того же человека. Ребенок может воспринимать людей противоречиво и испытывать к ним двусмысленные чувства. Эти чувства тоже оставляют свои отпечатки в нашей душе.

Эротический соблазн, вероятно, не связан с этими переживаниями, или бывает связан с ними очень редко. Более вероятно, что запечатленные как «хорошие» или «плохие» переживания позже приобретают эротический оттенок и играют роль в формировании предпочтений в выборе партнера, с которым мы хотим жить. Предэротические переживания позже перекодируются в эротические. Так происходит во время полового созревания, но, как правило, еще позже, под влиянием личных сексуальных опытов и переживаний. Мы, например, можем установить, что те качества и манера поведения другого человека, которые вызывают у нас эротическое возбуждение, могут дискредитировать его в наших глазах как потенциального супруга. Справедливо и обратное. Идеальный сердечный друг редко бывает подходящим партнером в постели, во всяком случае, это длится недолго.

Наши карты любви часто отличаются весьма бестолковой топографией. Вполне вероятно, что они нередко оказываются и незавершенными. Как часто молодые женщины предпочитают мужчин старше себя, а достигнув сорока лет, переключают внимание на более молодых мужчин. Что в таких случаях говорит карта любви? Это сигнал о недостатке возбуждения, которое в разных ситуациях вызывают разные мужчины и, более того, мужчины разных типов. Представляется, что любовные карты — вещь весьма вариабельная, а некоторые кроки местности — всякие там холмы и долины — добавляются к ней уже в зрелом возрасте.

Таким образом, установки карт любви не связаны строгостями генетического кода. Они описывают развитие нашего любовного поведения, а не определяют его, как определяют гены рост организма. Мы не проецируем наши жестко очерченные и неизменные представления на любимых нами людей, как считает Мани.

Неоспоримо, что опыт переживаний раннего — и не только раннего детства формирует наше эротическое поведение и наши вкусы в выборе партнеров во взрослом состоянии. Многие факторы оказывают здесь свое влияние: роль, которую играет ребенок в семье, внимание, каким его окружают. Влияют на ребенка также половые роли родителей. Если ребенок растет в мирной семье, то во взрослом состоянии ему, вероятно, будет трудно пробиться в жизни. Если же, наоборот, ребенок воспитывается в семье, где царили темпераментные отношения, то и он сам скорее всего вырастет таким же и будет искать темпераментного партнера, так как более спокойные ему быстро наскучат. Тот, кто воспитан милым и дружелюбным, очень часто склонен скрывать свои чувства и в дальнейшем обнаруживает их с большим трудом. Человек, в семье которого любили шутить, будет неуютно чувствовать себя с партнером, лишенным чувства юмора, и так далее.

При этом мы не всегда ищем партнера, который походил на нашего отца или мать. Подчас мы стремимся к полной противоположности — но последствия нередко разочаровывают. Совершенно другой человек, которого мы узнаем в совместной жизни, часто в известном смысле навсегда остается для нас чужим. Эротически он может быть очень привлекателен, но в долгосрочной перспективе могут возникнуть серьезные проблемы.

Почти автоматически мы склонны к тому, чтобы заново разыграть личностную драму, свидетелями которой стали в родительском доме. Мы полагаемся на знакомые образцы и инстинктивно начинаем играть заученные роли. При этом наши фантазии не знают границ. Если мы вырастаем с вынесенным из детства дефицитом любви, то нашего партнера скорее всего ждет разочарование — он будет обманут в своих ожиданиях и надеждах. Он воплотит собой сбывающееся пророчество: мы всегда знали, что недостойны любви.

Самое поразительное заключается в том, что в конце концов подтверждение образца представляется нам более важным, нежели ожидаемое счастье. Негативное чувство, которое не может возбуждать в партнере любовь, тем не менее служит нам подтверждением нашей цельности и идентичности. Сила инерции этой идентичности в большинстве случаев оказывается сильнее любого желания что-то изменить. Очевидно, существует гораздо больше людей, которые думают, что хотят измениться, чем людей, которые, действительно хотят измениться. Не говоря даже о том, что исследователи мозга утверждают, будто наш сложившийся характер способен к изменениям лишь на 20 процентов, можно утверждать, что именно сила инерции характера делает бесполезными книги советов о любви. Мы не можем измениться за одну ночь, только потому что прочитали вечером пару умных советов.

Успокаивает, правда, тот факт, что такая косметическая хирургия души требуется гораздо реже, чем мы думаем. Если мы из раза в раз находим неподходящего нам партнера или партнершу, то скорее всего дело не в нем или не в ней. Во всяком случае, он не настолько плох, чтобы мы не могли кое-чему научиться в отношении себя, а абсолютно подходящих партнеров, вероятно, просто нет. Тирания, которой мы себя подвергаем, разыскивая совершенного партнера, несет с собой куда больше бед и одиночества, чем пара терпимых недостатков.

Причина таких, зачастую бесплодных поисков понятна: люди, вносящие разнообразие и богатство красок в наш мир, редко бывают приспособлены к длительной совместной жизни, а те, кто к ней приспособлен, очень часто тускнеют, превращаясь в невыносимую серость. Эти установки отнюдь не являются законом природы. Многие счастливые браки доказывают, что оригинальность и незаурядность вполне совместимы с долгим совместным проживанием. Тем не менее именно отчуждением скука — те подводные камни, на которых часто терпят крушение супружеские отношения. Отсюда можно заключить, что наше любовное томление направляется, вопреки общему убеждению, в первую очередь не взаимопониманием, защищенностью и единением. По меньшей мере такую же роль играет новизна и душевное возбуждение, ибо ожидания, которые возлагают на любовного партнера — по крайней мере, в нашем индивидуалистическом обществе — можно выразить двумя фразами: «Пойми меня!» и «Сделай мою жизнь интересной!».

Едва ли люди влюбляются только потому, что чувствуют, будто их хорошо понимают. Если верно, что наше эротическое и партнерское поведение закладывается в детстве, то позже, став взрослыми, мы ищем в половой любви обе главные функции наших родителей: привязанность и возбуждение. Наши родители не только защищали и оберегали нас, они, по крайней мере в большинстве случаев, делали нашу жизнь интересной. Таким образом, привязанность и стимуляция являются двумя равноправными составными частями наших притязаний. Таковы же и составные части любви — любви, как долговременной привязанности, если отвлечься от прочих толкований. Все наше романтическое томление движется в том же направлении.

Романтика — это идея о том, как до бесконечности продлить влюбленность, законсервировать влечение и назвать все это «любовью» даже тогда, когда это удается не особенно хорошо — любовные отношения без этого романтического оттенка мы и переживаем как просто отношения, но не как половую любовь. Отнюдь недоверие позволяет нам полностью и радикально изменить чувства, мысли и поступки, в особенности влечение и возбуждение. Даже при влюбленности не обходится без таких насильственных поворотов. Кто же во время приятного и возбуждающего флирта задумывается о грязных носках повседневности?

Подвесные мосты

Подвесной мост над каньоном Капилано — самый длинный подвесной мост в мире, во всяком случае, пешеходный. Стальной трос длиной 136 метров натянут между противоположными берегами реки Капилано к северу от канадского города Ванкувера. Каждый год здешний национальный парк посещают 800 тысяч туристов, любующихся могучими соснами Дугласа. Но гвоздь программы — это мост. Узкое полотно моста немилосердно раскачивается под ногами над бездной глубиной 70 метров.

Мост Капилано — не место для слабонервных. Случается, однако, что здесь выявляют зарытые в землю таланты. Например, в 1974 году был случай, когда молодые мужчины, которые хотели просто побывать на мосту, проходили мимо очаровательной дамы, которая спрашивала их, не желают ли господа поучаствовать научном эксперименте. Каждый желающий должен был не спеша дойти до середины моста, впитывая впечатления от величественной природы, а затем выразить эти впечатления в коротком рассказе или рисунке. Когда участники эксперимента возвращались, дама давала им номер телефона на случай, если они захотят поделиться своими впечатлениями. Действительно, через какое-то время по этому телефону позвонила половина участников.

Идея этого психологического теста принадлежала двум молодым ученым из Торонто — Дональду Даттону и Артуру Арону. Даттон в то время стажировался в университете Британской Колумбии в Ванкувере, где занимался изучением человеческих чувств. Опыт с мостом мгновенно сделал Даттона и Арона знаменитостями. Правда, природные красоты, коими любовались туристы, не имели к психологическому опыту никакого отношения. Единственное, что интересовало организаторов эксперимента, был вопрос: сколько человек позвонит?

Гипотеза была совершенно прозрачна и проста: поскольку выход на качающийся мост привел мужчин в возбужденное состояние, они должны были весьма эмоционально отреагировать на красивую молодую женщину; опасность подстегнула их интерес к ней.

Во втором опыте Даттон и Арон послали красивую женщину к обычному деревянному мосту через узкую речушку и повторили задание. Судите сами: лишь 15 процентов участников бросились потом к телефону, чтобы позвонить прекрасной даме.

Примечательным в этом опыте стало, правда, другое. Истории, написанные в результате посещения подвесного моста, отличались многочисленными намеками сексуального характера, которых было гораздо меньше в рассказах, написанных после посещения обычного деревянного моста. Что произошло? Если Даттон и Арон правы, то мужчины, побывавшие на мосту, переплавили свое волнение от пережитого потрясения в возбуждение по отношению к молодой женщине. Чем сильнее качался мост, тем большим был сексуальный интерес мужчин.

Ныне Дональд Даттон является профессором судебной психологии в университете Британской Колумбии, а Артур Арон преподает психологию в нью-йоркском университете Стоуни Брука. Из своего знаменитого опыта они сделали два вывода — теоретический и практический.

Теоретически интересен вывод о том, что наши эмоции зачастую бывают такими неопределенными, что мы и сами не в состоянии однозначно их интерпретировать. Испытывать возбуждение и понимать, что оно означает, — это совершенно разные вещи. Только так можно объяснить, что страх и волнение трансформировались в сексуальное возбуждение. Даттон и Арон назвали этот феномен «ложной атрибуцией». Перевожу на доступный язык: мужчины, очевидно, сами не понимали самих себя.

Идея о том, что телесная эмоция и ее психическая интерпретация — не одно и то же, принадлежит американскому социальному психологу Стэнли Шахтеру, который выдвинул ее в 1962 году. Этот профессор Мичиганского университета в Чикаго вообще имел склонность к изучению странностей в человеческом поведении. Например, в докторской диссертации он задался вопросом о том, что творилось в душах предсказателей конца света, когда они убеждались, что их пророчество оказалось ложным. Шахтера интересует вопрос более общего порядка: как нам удается правильно воспринимать окружающий мир? Как при этом мы умудряемся скатываться до таких ошибок в поведении, как намеренное голодание, обжорство, ипохондрия, зависимость от сигарет или патологическая скупость?

По мнению Шахтера, все это случаи ложной атрибуции, ибо не существует эмоций голодания или скупости. В этих случаях поведение и вызвавшая его эмоция не соответствуют друг другу. Очевидно, происходит какой-то сбой в интерпретациях, производимых в нашей психике. Теория, предложенная Шахтером для объяснения этого феномена, называется «теорией двух факторов» (Two Factor theory of emotion). Суть теории весьма проста: все наши чувства состоят из двух компонентов, обусловливаются двумя факторами. С одной стороны — телесное раздражение ил и стимуляция, а с другой стороны, соответствующая (или не вполне соответствующая) интерпретация.

Иными словами, мы всегда обладаем чувствами, которые нами же интерпретируются! То же самое было сказано в предыдущей главе о том, что чувства возникают тогда, когда эмоции порождают какие-то представления, ибо эти последние являются функциями высших отделов головного мозга, которые интерпретируют и придают форму эмоции. Но к этому мог бы кое-что добавить и Гилберт Райл: все это так, но в большинстве случаев мы не способны выразить чувства словами! Мы снова хватаемся за общие понятия, и, используя их, мы верим, что то, что мы чувствуем, фактически им и соответствует.

Дети удовлетворяются, когда взрослые однозначно объясняют им, откуда берутся их чувства. Ребенок доволен, мир снова становится на место. Но и взрослые в большинстве своем бывают довольны, когда неприятное, неопределенное, диффузное чувство получает внятное и доступное объяснение. С диагнозом «комплекса неполноценности» и при соответствующей дедукции мы чувствуем себя лучше, чем со смутным ощущением беспомощности и бессилия перед лицом других людей, пусть даже с научной точки зрения наше состояние не имеет ничего общего с «комплексом неполноценности».

Опыт Даттона и Арона, кажется, подтверждает существование такого механизма. В состоянии сильного волнения и возбуждения чувства преобразуются, иначе трактуя возникшую эмоцию. Практический вывод заключается в том, что сексуальный интерес и влюбленность в сильной степени зависят от контекста. Короче говоря, вероятность влюбиться на рок-концерте, на танцах, на рождественской вечеринке, на кёльнском карнавале или на висячем мосту намного выше, чем вероятность влюбиться, делая покупки в супермаркете.

Эксперимент с подвесным мостом давно уже стал лишь одним из сотен опытов, посвященных теме возбуждения и ложной атрибуции. Изучение их результатов показало, что они тем более правдоподобны, чем лучше учитываются при их проведении биохимические процессы. Возбужденное состояние организма, вызванное, например, быстрой ездой на гоночном мотоцикле или бегом на 20 километров, проходит в среднем через 70 минут. Самый благоприятный момент для ложной атрибуции приходится на период от 10 до 15 минут после окончания нагрузки. Организм все еще находится в возбуждении, но наша психика уже не связывает это возбуждение с перенесенной физической нагрузкой. Все внимание может сосредоточиться на красивой женщине, попавшей в это время в поле зрения.

Необычные, чрезвычайные ситуации благоприятствуют возникновению необычно сильных чувств. Чувство переживания чего-то особенного может довести возбуждение до такой высоты, что оно, в свою очередь, вызывает чувство влюбленности. Отметим при этом: может, но не должно. Есть пары, познакомившиеся в самых банальных ситуациях. И не каждая экстраординарная ситуация приводит к возникновению любви. Тот, кто был нам не симпатичен до посещения подвесного моста, едва л и станет привлекательнее после. Скорее наоборот: негативные эмоции тоже усиливаются в состоянии возбуждения. Точно так же многие люди чувствуют себя обманутыми, когда возлюбленные, с которыми они познакомились на фоне экстремального отдыха, по возвращении на родину быстро теряют все свое очарование. Особенное и необычное теряется, а именно эти раздражители лежали в основе любви. Мы перестаем любить партнера, которого перестали воспринимать как «особенного». Да любовь и сама представляется нам как нечто особенное, иначе мы никогда не говорили бы о «нашей любви». Без ощущения особенности, уникальности, любви не бывает.

Любовь как нечто особенное

«Пять великих поцелуев существует с 1642 года до нашей эры, когда Сол и Делила Корн начали распространять по западному миру свое случайное открытие. (До этого парочки сцепляли большие пальцы.) Классификация поцелуев — дело чрезвычайно трудное, все попытки приводят к массе противоречий, ибо, если все едины в том, что формула состоит из страсти, помноженной на ласку, помноженной на интенсивность, помноженной на длительность, то отдельные авторитеты придают разное значение различным из этих составляющих. Но независимо от классификации пять поцелуев считаются по всеобщему согласию полноценными, а этот — превзошел их все»(72).

Оставим пока в стороне мнение биологов и антропологов о том, что происхождение поцелуя связано с кормлением изо рта в рот, каковое практиковали наши обезьяноподобные предки: концентратов для искусственного вскармливания тогда не существовало, и разжеванная пища прямиком отправлялась в желудок младенца. Придумка Уильяма Голдмана, согласно которой поцелуи изобрели древние евреи, намного красивее. Автор изложил эту версию в своем блистательном романе «Принцесса-невеста». Мы охотно забудем о том, что чувства, которые мы испытываем, целуя любимого человека, суть только реликт оральной фазы развития. Для остальных случаев есть статья в «Википедии», по тональности немногим отличающаяся от трактовки Голдмана: «В западной культуре поцелуй используют для выражения любви или (сексуальной) благосклонности. Обычно в поцелуе принимают участие два человека, которые целуют друг друга в губы или иные части тела. В поцелуях по благосклонности и симпатии очень важны телесные ощущения. Любовные поцелуи часто отличаются длительностью и интенсивностью (с участием языка). На губах присутствует чрезвычайно много чувствительных нервных окончаний, поэтому при поцелуе особенно сильно возбуждается чувственная сфера. При близком контакте, который возникает благодаря поцелую, от партнера к*партнеру лучше переносятся феромоны. Поцелуй стимулирует влечение и желание».

Но особая суть истории Голдмана заключается не в самом поцелуе как таковом, а в его превосходных степенях. Ибо какая разница, какой из пяти ингредиентов формулы «страсть, помноженная на ласку, помноженная на интенсивность, помноженная на длительность» является самым значимым, если для влюбленных всякий поцелуй — нечто уникальное, неповторимое и особенное.

Чувство особости неразрывно связано с любовью. Если верно, что каждый случай половой любви по большей части заключается в предъявлении другому своего образа, то действительно едва ли мы сможем здесь без нее обойтись. Мы воспринимаем другого как нечто «особенное» именно потому, что и себя считаем особенными, ибо взгляд на нас особенного человека делает уникальными и нас самих. Именно поэтому наша любовь всегда особенная — во всяком случае, до тех пор, пока мы ее чувствуем и пока мыв нее верим.

Стоящий за этим феномен описать нетрудно. Любая уникальность и особость в нашей жизни опосредуется чувствами. Логические построения и рутинные действия не способствуют восприятию явлений как особенных. Именно чувства позволяют нам воспринимать и переживать мир как нечто возбуждающее, удручающее, курьезное, безумное, странное, волнующее и т. д. Чувства придают нашим переживаниям качества, ценность и важность. Любовь — это как раз такое чувство, которое внушает нам чувство того, что мы испытываем совершенно особое чувство. Другими словами: тема любви — это ее собственная особенность.

Мы всем своим существом участвуем в том, что мы чувствуем. Такое сильное чувство, как любовь, дает нам ощущение максимального внутреннего участия. Через восприятие другим человеком мы становимся особенно важными для самих себя. Из желания особенности, каковое порождает «особенное» чувство, возникает наше сугубо личностное понятие о любви. Любящие строят для себя особую действительность. Каждая пара, таким образом, создает для себя свой собственный мир. Приобретают важность вещи, казавшиеся прежде не важными, неинтересное становится интересным. Мы раскрываемся в невообразимой прежде мере, пусть даже потом мы снова начинаем медленно замыкаться в исходных рамках. Это полное погружение в изобретение самого себя. В фильме «Энни Холл» Вуди Аллен говорит: «Все, что осталось мне от моих женщин, — это книги: Толстой и Кафка», т. е. авторы, которых он, по его мнению, если бы не женщины, никогда не стал бы читать. Напротив, любимый ресторан, который раньше был для него так важен, так прекрасен и романтичен, после разрыва превращается в весьма неприятное место — теперь в нем нет абсолютно ничего романтичного. Весьма сомнительно держит себя тот влюбленный, который ведет свою новую возлюбленную в тот же ресторан, куда он ходил с ее предшественницами.

Изюминка заключается в том, что любящие считают свою любовь единственной и неповторимой, хотя и знают, что такое происходит не с ними одними. Насколько отличаются друг от друга любовные отношения, настолько же схожи многие шаблоны и ритуалы. Любовь без постоянного повторения фразы «Я тебя люблю» была бы такой же странной, как любовь без знаков внимания, малых и больших притязаний, без подарков и ритуалов. Чем более особенной находим мы свою любовь, тем больше похожа она на эталон любви. Только те любящие люди, которые говорят, что любят так же, как и все остальные, в действительности любят по-другому.

Любящие прославляют и без того прославленное чувство. Вероятно Джон Мани взял свои построения не из воздуха, утверждая, что образ, который мы лепим из партнера, есть проекция, составленная по схеме любовной карты. С единственной разницей, что схема эта не настолько схематична, как представлял себе Мани. Понятно, однако, что влюбляются всегда в представление. «Любящий любит возлюбленную такой, какой он ее видит», — к этим проницательным словам философа-социолога Макса Хоркхаймера добавить нечего (73). Образ, создаваемый партнером из любимого, так сильно искажен и задан, что «действительный» образ его просто исчезает. Таково неотъемлемое свойство любви. Выражаясь словами социолога Никласа Лумана, можно сказать: «Внешняя оболочка разрушается, но зато возрастает (в смысле, становится более интенсивным) внутреннее напряжение. Стабильность обеспечивается теперь только за счет внутренних ресурсов»(74).

В ритуализации нашего поведения мы стараемся создать то тепло, которым в детстве были окружены в семье (или которого нам остро не хватало). Детские миры отмечены отпечатками прежних восприятий и опытов. То, что представляется взрослым логически обоснованным и понятным, ребенок символически оценивает как хорошее или плохое. Они без рассуждений и без оглядки следуют путем, который изначально считают хорошим и правильным. Они сами придают ауру и ценность тем предметам, о которых знают, что те не являются «объективными». Игрушечный зайчик или тряпичная собачка остаются любимыми «одушевленными» предметами, несмотря на то, что уже четырехлетний ребенок, несомненно, понимает, что они не живут и не чувствуют.

Основное качество наших любовных отношений заключается в том, что мы, будучи взрослыми, наделяем предмет любви ценностями, магию которых не способен разрушить наш логический разум. Утренний кофе, который влюбленные, уединившись, пьют на балконе, приобретает особую значимость, которой он лишен, если тот же кофе пьют в одиночестве. Способность придавать ценность вещам является самой дорогой способностью человека. Создать ценности спонтанно и по произволу невозможно, так же, как невозможно создать их путем рас-суждений или переняв от других. Для того чтобы создать ценность, надо придать положительную эмоциональность представлениям. Однако превратить эмоцию в представление куда легче, чем превратить представление в эмоцию. Если друг рассказывает нам, какую радость он получает от верховой езды или подводного плавания, то — даже при самых добрых намерениях — это не делает нас счастливыми наездниками или ныряльщиками.

Почти все наши ценности формируются в детстве, и тот, кто, будучи ребенком, не сформировал ценности, скорее всего не сможет обрести их и в течение всей жизни — во всяком случае, устойчивых ценностей. Способность к одушевлению предметов, интересов и отношений может закладываться только в раннем детстве или — на короткое время — в любви. Помню, что в возрасте 12 лет я страшно расстраивался из-за того, что уже не получаю той радости от Рождества, как еще пару лет назад. Все, что представлялось мне прежде волнующим и ценным, превратилось в обычную банальность. Моя мама подтвердила мое воспоминание. Радостное чувство от Рождества уже не вернулось, так же, как и многие другие сильные детские чувства. Но за эту потерю человек вознаграждается в зрелом возрасте любовью.

К сожалению, со многими любящими происходит то же самое, что произошло со мной в моем отношении к Рождеству. Со временем проходит волшебство, которое человек проецировал на себя, и то, что прежде воспринималось как нечто «святое», становится привычной рутиной. Потеря настолько же драматична, насколько и знакома. Ее пережили миллиарды людей. В течение последних нескольких десятилетий нас захлестывает поток советов, как избежать этой раскручивающейся назад спирали. Согласно этим советчикам, рассеивание волшебных чар и исчезновение магической совместной реальности не является ни следствием снижения фенилэтиламина в крови, ни требований критического разума, который вступает в свои права после периода любовного помрачения. Нам обещают, что вечной любви можно научиться. Так ли это?

Прежде чем мы займемся этим вопросом в следующей главе, я бы хотел подвести краткий итог сказанному в главах предыдущих. Итак, человек — это живое существо, обладающее совершенно нормальными животными эмоциями. Наша способность к образованию сложных представлений, однако, превращает множество наших эмоций в неопределенные, диффузные, летучие, удручающие и переливающиеся разными красками чувства. Эти чувства не с точностью взаимно однозначного соответствия соответствуют нашим эмоциям. Тому есть две причины. Первая: как показал Шахтер, мы не просто обладаем эмоциями, мы их интерпретируем до ближайшего возможного преобразования или «ложной атрибуции». Вторая: границы толкований наших чувств заданы языком. Как понял Райл, из текучих и переменчивых возбуждений мы образуем обобщающие существительные. Поэтому и о любви мы говорим как о некоем действительно существующем предмете, как, например, о столе, а не как о текучем конструкте, созданном силой нашей способности к представлениям.

Над нашими животными эмоциями, инстинктами, биохимическими процессами нас поднимает способность к самоинтерпретации. Ступенью выше находится наше сугубо личностное понимание самих себя, которое определяется тем, как мы интерпретируем себя и других. Наша осознанная идентичность не равна нашей биологической идентичности, и эта нейтральная полоса создает простор для игры, так же, как и для любви. Тот, кого мы любим, имеет гораздо большего общего с нашим родительским домом, нежели с конкурентами по красоте. Только в период полового созревания, в пубертатном периоде, когда наши самосознание и понятие о самих себе зиждутся на зыбком основании, привлекательность партнера играете зависимости от обстоятельств главенствующую роль.

Наша страсть, таким образом, является сочетанием переживаний и изобретения — изобретения, придуманного в детстве, как и почти все, что связано с нашими самыми сильными чувствами. Тот, кого мы больше всего желаем сексуально, соответствует нашим влечениям, тот же, в кого мы влюбляемся, больше похож на наших родителей и вызывает в душе переживания раннего детства, тот же, кого мы, наконец, любим, это — в широком смысле — вопрос нашей концепции собственной личности.

Точно так же протекает процесс возрастания значения свободы воли. Наше сексуальное влечение практически не подчиняется нашей воле. Нам не приходится искать человека, который нас возбуждает. В возникновении чувства влюбленности мы принимаем некоторое сознательное участие — во всяком случае, если мы взрослые люди с определенным жизненным опытом. Пускать человека в свой мир или нет — эту проблему мы решаем с помощью карты любви, выбирая две возможности: «да» или «нет». Что же касается любви, то здесь мы в известной степени решаем вопрос по своей собственной воле.

Вопрос только, в какой степени?

Эрих Фромм: бургомистр и искусство любви

Корсика, лето 1981 года. Мне было шестнадцать, я впервые оказался на юге, в маленькой гостинице, утонувшей в вечнозеленом кустарнике. Как все шестнадцатилетние юноши, я был безнадежно влюблен — хрестоматийный случай безответной любви. Гормоны в крови зашкаливали, пряный запах травы сводил с ума. Самое ужасное заключалось в том, что на отдыхе я был с матерью, а это не самая подходящая компания в такой ситуации и в такое время.

Мама в тот период переживала midlife crisis (кризис среднего возраста). Его, этот кризис, изобрели именно тогда. Именно там, на берегу Кальви, она впервые почувствовала себя старой. Между тем приходилось общаться с другими постояльцами, не обходившими нас своим вниманием. Одиночество располагает к общению. Компания состояла из коренастого регента хора из Порца и отдыхавшего с супругой по имени Хильдекард лысого пожилого бургомистра какого-то районного центра в Зауэрланде. За ужином бургомистр обычно потчевал регента зауэрландскими премудростями административного управления. Днем, лежа в шезлонге, бургомистр читал «Искусство любви» Эриха Фромма. Между делом он внимательно приглядывался к происходящему и давал маме уроки интеллигентного флирта. Мама была феминисткой, хотя и не слишком преуспевала на этом поприще. Лекции бургомистра не производили на нее должного впечатления. Бургомистр считал, что интеллигентный флирт — это когда не сразу переходят к делу. Мне же казалось, что сам он на пляже вопреки своим словам слишком быстро переходил к делу. (Скорее всего этого господина уже нет в живых, но если он читает эти строки, то я хочу от души пожелать ему здоровья и долголетия!)

Во всех моих несчастьях я был склонен винить Эриха Фромма. Уже сама эта фамилия напоминала мне о церкви и презервативах[2]. На обложке была фотография автора — очень похожего на бургомистра. Кстати, его тоже звали Эрих. Десять лет после этого я думал, что это книга — наставление по флирту для стареющих мужчин. Матери книжка тоже не нравилась, она находила ее содержание слишком «эзотерическим». Возможно, поэтому книга и пользовалась такой популярностью. «Искусство любви» — самая читаемая из всех написанных на эту тему книг. В мире было продано пять миллионов экземпляров. Но она не имеет отношения ни к флирту, ни к эзотерике. О чем же она тогда? Что хотел сказать нам Эрих Фромм?

Эрих Пинхас Фромм родился в 1900 году в семье виноторговца во Франкфурте-на-Майне. Это была религиозная еврейская семья. Очень рано щуплый, непривлекательный подросток увлекся еврейской мистикой. Он быстро сходится с такими молодыми еврейскими интеллектуалами, как Зигфрид Кракауэр, Лео Левенталь и Мартин Бубер. После окончания школы Фромм изучает юриспруденцию в Гейдельберге. Под влиянием новых друзей Фромм грезит о «еврейском» синтезе социализма, мистики и гуманизма. После окончания курса и защиты диссертации ко всему этому добавляется психоанализ Зигмунда Фрейда — еще один очаровательный вызов.

Фромм хочет совершить рывок, хочет сплотить вокруг гуманистической идеи расколовшийся в 1920-е годы мир. Одновременно он начинает учиться психоанализу — в Мюнхене и Берлине. В 1926 году он женится на своей ровеснице, докторе-психиатре Фриде Райхман, и открывает в Берлине кабинет психоанализа. Карл Маркс и Зигмунд Фрейд становятся для него важнее прежних теологических увлечений. Новая цель Фромма — трезвая аналитическая социальная психология. Он основывает Франкфуртский психоаналитический институт, филиал знаменитого Института социальных исследований. Он читает лекции во Франкфурте и практикует в Берлине. В 1932 году он разводится с Фридой Райхман, а два года спустя, после прихода к власти национал-социалистов, эмигрирует в США.

В отличие от многихдругих немецких интеллектуалов Фромму удается на удивление быстро адаптироваться в Нью-Йорке. Он открывает кабинет психоанализа и читает лекции в Колумбийском университете. В 1938 году в Институте социальных исследований, который переместился в Нью-Йорк, разражается скандал. Теодор В. Адорно, который был на три года моложе Фромма, восходящая звезда Института, выживает из него конкурента. Адорно никогда не считал Фромма светилом, скорее — философом-популяризатором.

Большинство сотрудников института после войны вернулись в Германию. Фромм остается в Соединенных Штатах, принимает американское гражданство и читает лекции в Вермонтском и Йельском университетах. Одновременно он излагает на бумаге и быстро публикует свои идеи. Он пишет книги о национал-социализме, о психоанализе и этике, а также о психоанализе и религии. Теология, которую Фромм забросил в 1920-е годы, снова приобретает в его глазах большое значение. В 1944 году он женился на глубоко религиозной женщине, фотографе Хенни Гурланд, которая — при весьма драматичных обстоятельствах — бежала из Германии с Вальтером Беньямином. Следствием этого утомительного путешествия явился ревматический артрит. Из-за болезни Хенни Фромм вместе с ней переезжает в 1949 году в Мексику. В Мехико он становится внештатным профессором психоанализа.

После смерти Хенни в 1952 году Фромм окунается в писательство. В новой книге он обрушивается на капитализм, описывая его как язву на теле человечества, как систему, порожденную болезнью. Ненависть Фромма приводит его в ряды социалистической партии США. Поразительно быстро он находит себе новую спутницу жизни. Через год после смерти Хенни он женится на Эннис Фримен, высокой привлекательной американке, на два года моложе его. С ней он поселяется в построенном по собственному проекту доме с садом в фешенебельном поселке в Куэрнаваке. У влюбленного Фромма новое увлечение — дзен-буддизм. В Куэрнаваке он пишет свою самую знаменитую и успешную книгу — «Искусство любви».

Большая часть этой небольшой книжки посвящена критике экономического мышления. Капитализм делает человека поверхностным и дурным. За два века до Фромма французский философ Жан-Жак Руссо написал книгу «О происхождении неравенства между людьми». Вывод был таков: человек по природе добр, но его портит цивилизация. В «искусстве любви» чувствуется влияние Руссо. Он — отец всех «теорий порчи». Теории порчи утверждают, что общественные условия, в которых живет человек, мешают ему жить в соответствии с его истинной природой. Согласно этому воззрению, упомянутые теории ищут за общественной или экономической завесой «истинного», «в собственном смысле слова» и «свободного» человека. Непрерывная линия преемственности соединяет христианское понятие первородного греха со взглядами Руссо, немецких романтиков, а через них — с воззрениями Фридриха Ницше, Зигмунда Фрейда, Теодора В. Адорно и Эриха Фромма. Свое знаменитое собрание отдельных мыслей и заметок — Minima Moralia — Адорно снабдил подзаголовком: «Размышления об испорченной жизни».

Эрих Фромм и Теодор В. Адорно не были друзьями, но свои теории они черпали из одних и тех же источников — из марксизма и психоанализа. Оба — и Фромм, и Адорно — сошлись на том, что развитию человека мешает современное общество. Человек несвободен, пока экономика или общественная мораль препятствуют свободному развитию его личности. В «Критической теории» марксизм и психоанализ сходятся. Согласно этой теории, корень всех зол таится в капитализме. Поскольку капитализм подавляет человека, постольку он приводит ко всевозможным общественным деформациям. Другими словами: человек психологически несвободен, потому что он несвободен экономически. Повсюду господствуют механизмы подавления и предрассудки. Адорно называл это «ослепляющей зависимостью».

Самое прекрасное в этой ослепляющей зависимости для самого философа было то, что он видит себя вне этой зависимости. Умным и просвещенным чувствует себя тот, кто видит глупость других. Этотчудесный эффект и является тайной успеха критической теории. В 1960-е годы она стала своеобразной религией интеллектуалов. Культом их стал анализ неверной жизни масс.

Если Адорно прав, то в фальши не может быть правильной жизни, т. е. истинное счастье при капитализме невозможно. Но всегда есть возможность насквозь увидеть фальшивую жизнь других. Формула будущего заключается в том, чтобы «преодолеть» господствующую экономическую и политическую «систему». Согласно Карлу Марксу, бытие определяет сознание. Тот же, кто лечит общественные отношения, тот исцеляет и общественное сознание людей. Политические бойцы 1968 года сознавали себя и теми, и другими: революционерами и целителями.

Ту же мысль находим мы и у Эриха Фромма. Уродливую жажду обладания капиталистического потребителя надо лечить, чтобы добиться единственно истинного и достойного бытия. В то время как Адорно постоянно отмежевывается от фрейдовского психоанализа, Фромм последовательно рассматривает свою критику капитализма как психогигиену. Отзывчивый и чувственный человек должен освободиться от мирских потребностей. Только так из человека потребляющего он превратится в человека любящего. Любовное отношение к миру есть противоположность алчности: любящий человек не хочет иметь больше, он уважает то, что есть, и отдает, вместо того чтобы грести под себя.

Эрих Фромм умер в 1980 году, будучи весьма состоятельным человеком, в Муральто, на берегу Лаго-Маджо-ре. Помимо дома в Тичино, у него был пентхаус на Ри-версайд-Драйв в Нью-Йорке. До последних дней своей жизни Фромм оставался поборником мира во всем мире и гуманистического социализма. Видимо, он не распространял на себя требование отказа от материальных потребностей, каковое мы находим в его книгах. Еще более необъяснимым представляется симпатичное на первый взгляд осуждение стремления к обладанию. Что плохого в желании обладать? Действительно ли это зло? Не есть ли оптимальное «бытие» то, чем я хотел бы обладать? Есть ли альтернатива нашим потребностям и нашим устремлениям? Не желает ли каждый человек что-то иметь, и ограничивается ли это что-то миром и душевным покоем?

Представление о том, что можно обойтись без стремления к обладанию, есть роскошная идея для состоятельных людей. Сам того не подозревая, Фромм написал книгу, предупредившую дух 1970-х и 1980-х годов. Феминисткам понравилась критика мужского животного инстинкта капитализма; движение за сохранение окружающей среды вдохновилось представлением о чистой жизни по ту сторону грязного и опасного индустриального общества; эзотерикам понравилось представление о непритязательной любви. «Искусство любви» стало библией благополучного общества, которое непременно желало обрести «бытие».

Именно на этом делают свой капитал нынешние духовные наследники Фромма. Он — духовный отец авторов психологических путеводителей, которые сотнями лежат на прилавках книжных магазинов, являясь наживкой, на которую во всем мире клюют души, жаждущие смысла жизни, люди, стремящиеся обрести сексуальное и духовное счастье, достичь умиротворения и облегчения.

Альтруистическая любовь?

Само собой разумеется, что Фромм не несет персональной ответственности за то, что творят его последователи на книжном рынке. Никто не станет оспаривать тот факт, что Фромм желал людям исключительно добра, открывая путь в книжные магазины всей той бессмыслице, которая ныне заполняет стеллажи.

Например, кёльнский психолог Петер Лаустер продал более миллиона экземпляров своей книги «Любовь. Психология феномена». В немецкоязычных странах его книги в 1980-е и 1990-е годы пользовались такой же популярностью, какой сегодня пользуются книги Грея и супругов Пиз. Точно так же, как и эти авторы, Лаустер в своей книге обращается прежде всего к женщинам. С ними продажи идут лучше, ибо женщины — существа более «впечатлительные». Чувствительность и впечатлительность — это волшебные слова, потоку чувств не должно препятствовать ничто — ни брак, ни верность. Тот, кто окопался за бруствером брака, тот, кто ценит верность превыше чувственности, тот обладает «больной» и «изуродованной» психикой.

То, что завернуто в милую эзотерическую упаковку, в действительности является формулой террора. Страшное требование — жить только «здесь и сейчас», — которое Лаустер предъявляет своим читателям, невыполнимо в нашем обществе — ни в личной жизни, ни на работе. Только Будда, асоциальные элементы и миллионеры могут себе это позволить. Для всех других такой путь спасения чрезмерно тяжел и может стать подлинным проклятием. Действительно, с такой точки зрения все мы живем неправильно, помимо и вопреки своей сущности. Высокомерие учения «быть, а не иметь» заставляет считать почти всех людей западного мира уродами, а их психику патологически искаженной. Как говорится в критической теории Адорно: большинство наших естественных потребностей — ложные потребности, а большинство наших эмоциональных реакций — ложные реакции.

Успех этого мягкого террора чувственности достаточно хорошо известен. Также, как и его нездоровые последствия в виде скандалов и споров в семьях. Тот, кто чувствует себя непонятым, ищет убежища в своем «истинном я», каковое абсолютно недоступно партнеру. Нет, не пережитый на работе стресс, следы которого дают себя знать и за домашним ужином, не сильнейшее перенапряжение, которое партнер испытывает, даже ложась спать, не мелкие и сильные чувства, не зависть, недовольство или ревность повинны в нарушении супружеских отношений, а отчуждение от «истинного я». Это «истинное я» — атомное ядро, которое не дает мне распасться и делает меня счастливым — пусть только все окружающие оставят меня в покое.

Тот, кто от Уильяма Джеймса знает, что наше поведение нельзя свести к чистым инстинктам, кто увидел у Стэнли Шахтера, что мы не «обладаем» нашими чувствами, а интерпретируем их, и кто от ученых-физиологов знает, что наше «я» распадается на множество «состояний я», тот не попадется на приманку «истинного я». Для всех остальных «истинное я» есть эзотерический бог нашего безбожного мира: созидательный, творческий и невидимый, этот бог становится доступным только в результате медитации и погружения. Наше истинное я правдиво и неоспоримо. И прежде всего это истинное я великолепно тем, что является превосходным основанием обвинять во всех бедах других людей. Ибо если истинное я всегда доброе и хорошее, то значит, другие люди и неблагоприятные обстоятельства являются причиной того, что жизнь не удалась.

О книге Лаустера можно сказать только одно — она асоциальна. Повсюду в мире нас подстерегает зло. Об этом нам рассказал еще Руссо. Капитализм все продает и покупает, способствуя формированию ложных ценностей. Люди легковерно следуют за приманкой потребления и впадают в бездну «иметь», вместо того чтобы подняться на вершину «быть». Больше всего на свете люди домогаются секса. То, что Лаустер считает заблуждениями все эти вполне естественные потребности, — уже большой промах автора. Но самое худшее то, что в своей книге Лаустер бессовестно обманывает женщин, на полном серьезе утверждая, что женщины — лучшая половина человечества. Из этого вытекает их «естественная» роль — «исцелять» мужчин от их пороков.

Не стоило бы обращать внимания на весь этот вздор, если бы он не причинял столько вреда рассудку бесчисленных читателей. В особенности это касается непоколебимой веры в то, что женщины являются лучшей половиной человечества. Эта вера, как ни странно, победно шествует ныне по западному миру. Считается, что мужчины болеют из-за фиксации на разуме, из-за вытеснения душевных проблем и из-за похоти. Короче, мужчина — непаханое поле деятельности для женщин и психотерапевтов.

Весь вред этой искаженной картины становится ясно виден, если ее повернуть обратной стороной. Из всех этих писаний выходит, что женщины менее интеллектуальны, чем мужчины, что с душевным здоровьем у них все в полном порядке и что их потребность в сексуальных отношениях меньше, чем у мужчин. Достаточно отвлечься от книги и посмотреть на реальных женщин, чтобы убедиться в лживости всех трех утверждений. Не будем говорить о сомнительной ценности этой салонной психологии, но спросим: что плохого в разумности? Почему я должен изо всех сил стремиться к скучнейшему состоянию — полной душевной безмятежности? И что, собственно, плохого в том, что время от времени меня охватывает сексуальное желание?

Добрые советы и утешение — вот что делает интересными для многих сладкие сентенции Лаустера. Судя по всему, этот интерес подогревается безоглядной уверенностью в том, что он, Лаустер, четко знает то, о чем другие только смутно догадываются. Представление материала у Лаустера очень напоминает популярные в 1970-е годы наклейки, на которых был изображен человечек с квадратной головой, объявлявший: «Любовь — это…» Оглавление в книге Лаустера выглядит так: «Любовь — это дар», «Любовь — это Медитация», «Любовь — это обретение себя». Это неописания — это «/Описания. Не стоит даже упоминать здесь об определении Гилберта Райла относительно «категориальных ошибок».

Если бы любовь действительно была медитацией, то значит, медитация — это любовь? Да и вообще, стоит ли иметь дело с любовью а-ля Лаустер? Согласно Лаустеру, «любовь — это лишенное вожделения созерцание, лишенное вожделения познание; любви достаточно самой себя, она развивается без жажды обладания, и ее исполнение происходит без похоти. Ориентированному на потребление человеку трудно охватить эту мысль во всем ее значении, ибо такой человек подавлен и охвачен алчностью, так как он до сих пор не прочувствовал свое истинное отношение к миру» (75).

Мы все же попробуем охватить мысль Лаустера во всей ее полноте невзирая на ожидающие нас трудности. Будем исходить из того, что Лаустер знает путь к высшей мудрости, путь, сокрытый от глаз множества других людей. Так же примем в расчет спрятанное под маской доброжелательности высокомерие, с которым Лаустер считает более 90 процентов всех людей поистине жалкими созданиями, ибо они — в своей душевной неполноценности — не помышляют ни о чем, кроме потребления. Теперь, однако, сосредоточимся только на главном тезисе Лаустера — на том, что любовь — это «лишенное вожделения созерцание».

Какая женщина и какой мужчина захотят, чтобы партнер или супруг желали бы их только созерцать? Кто мечтает об «исполнении без вожделения» или о бесстрастной симпатии? Если любовь и в самом деле имеет такое происхождение, то кому она может понравиться? Нельзя ли уподобить половую любовь без вожделения попытке опьянеть от безалкогольного пива?

Порошковое молоко, которое Лаустер выдает за «любовь», даже не пахнет настоящим молоком. Это какое-то новое изобретение, причем совершенно безвкусное. Мне кажется, что очень немногие жаждут таких разбавленных отношений, в которых нет острых углов. Лаустер изобрел любовь, которая пытается сгладить все противоречия, приглушить все диссонансы. Неупорядоченное спонтанное чувство должно превратиться в чувство упорядоченное, чистенькое и аккуратное — такое, которое никого не подведет и не обманет.

В реальной жизни неупорядоченность так же присуща любви, как алкоголь пиву. На самом деле в любви мы ищем близость и отчужденность, интуитивное понимание и возможность отступления, нежность и жесткость, силу и слабость, святую и шлюху, дикаря и заботливого отца семейства. Иногда мы ищем всего этого не по очереди, а сразу, не пытаясь разделить все эти качества, хотим их одновременно, но подчас и не одновременно.

Тот, кто предъявляет к любви такие высокие требования, не удовлетворится партнером, который всего лишь желал бы ему всего наилучшего. Мы не хотим видеть в партнере утешающего пастора, психотерапевта и психиатра — мы хотим иметь рядом человека, притертого к нам во всех отношениях. Мы хотим, чтобы нас желали так же, как желаем мы. Мы общественные животные, нас не может удовлетворить затворничество в индивидуальной пещере. Взгляд другого или другой очень для нас важен, так уж мы устроены. Любая самооценка, как говорил еще Сартр, это вопрос отношения к нам других людей. Никто не может быть свободным от этой зависимости. Мы вовсе не должны томиться по такому состоянию «внутренней свободы». Я никогда не смогу найти удовлетворение в отношении только с самим собой. Какую «самость» смогу я отыскать? Самодостаточность — мать всех глупостей.

Альтруистическая любовь — это всего лишь гипотеза, предположение. Альтруизм характерен для христианской версии любви или для версии психотерапевтической. В психотерапевтическом смысле альтруистическая любовь в англо-американской литературе именуется «unconditional love» (безусловная любовь). Инквизиторский принцип, согласно которому любовь — это отдача, а не требование — представляется односторонним. Так же, как и бесчеловечное утверждение о том, что каждая ссора любящих людей обусловлена эгоистической любовью к себе. Такое объяснение любви есть не только нереалистичное упрощенчество, оно попросту не имеет смысла. Неотъемлемая часть любви — желание стать счастливым. Надо думать, что те психотерапевты, которые проповедуют альтруистическую любовь, сами отнюдь не жаждут такой любви. Человек, который любит нас альтруистически, обесценивает себя и свою любовь.

Миф об альтруизме любви часто сопровождается еще одним требованием: мифом о безусловном сходстве, безусловной общности. Этот миф тоже является одним из самых устойчивых превратных мнений о любви. Любящие должны хорошо понимать, что именно они могут делить друг с другом — как физически, так и психологически. Интимная сфера, куда воспрещен вход партнеру — это не бюргерский барьер, а очень полезная и необходимая вещь — в противном случае такая приватность не была бы само собой разумеющейся потребностью подавляющего большинства людей. Любить кого-то — это не значит хотеть, чтобы этот человек был рядом в любой жизненной ситуации; это не значит делиться с ним всеми своими мыслями и чувствами, ибо, если верно, что любовь — это процесс сближения, то значит, необходима дистанция, с которой можно сближаться. Преодоление этой дистанции не есть необходимое зло, это, напротив, важнейшая составная часть любви.

Гамбургский психотерапевт Михаэль Мари в своих умных книгах не устает подчеркивать огромное значение такой дистанции, ибо «индивидам жизненно необходимо некоторое отстранение для того, чтобы вернее обрести единение» (76). Любовь освобождает человека из клетки его собственной психики, обогащает его новыми восприятиями, значительно расширяющими его представления о себе и об окружающем мире. Но если это верно, то не может быть любви без некоторой степени отчуждения. Если быть честными с собой, то следует признать красивой иллюзией полное растворение любящих людей друг в друге. Постоянное подтверждение сходства, которого неустанно добиваются любящие люди, вырастает из уяснения различий и несходства переживаний. В противном случае такое подтверждение было бы излишним и бессмысленным.

Есть ли правила счастливой любви?

Как уже было сказано выше, любовь может возникнуть только при нашем активном сознательном участии. Уходит она тоже при нашем деятельном участии. Прекрасно, что дело обстоит именно так. Мыв целом не отдаем любовь на волю случая. Однако то обстоятельство, что любовь не падает с неба и не появляется просто по мановению волшебной палочки, приводит к некоторым преувеличениям. Вслед за Эрихом Фроммом психоаналитик Фриц Риман утверждает: «Любовь — это не состояние, а поступок» (77). Звучит очень красиво, но по сути совершенно неверно.

Будь так, всякую любовь можно было бы спасти поступком и действием. То, что это не так, знает каждый человек, который любил. Конечно, кое-что для любви и ее сохранения сделать можно. Можно сделать что-то правильно, но можно и наломать дров. Однако отнюдь не всегда можно что-то сделать для того, чтобы сохранить собственные чувства или чувства человека, которого мы любим.

Именно то обстоятельство, что мы не можем в полной мере контролировать любовь и манипулировать ею, открывает массу возможностей для буйства психологической литературы, обещающей чудодейственные рецепты. Если брак несчастлив, значит, супруги недружелюбны, невнимательны, циничны, скучны, раздражительны. В книгах на эту тему, как правило, открывают «тайну» счастливого брака и дают ценный совет: «Будьте дружелюбными и внимательными друг к другу!» Очень толковый и очень лукавый совет. Если нам без труда даются дружелюбие и внимательность по отношению к супругу, значит, кризис в наших отношениях пока не наступил.

Наши отношения страдают не оттого, что мы становимся невнимательны друг к другу. Как раз наоборот, мы становимся невнимательны из-за того, что пошатнулись отношения. Не каждый брак можно и нужно спасать. Думаю, что книги полезных советов на эту тему еще никому не помогли. Наше поведение редко меняется от умных советов, а если и меняется, то лишь ненадолго.

В основе формул любви не всегда положены благие пожелания и чрезмерные императивы, как, например, у Петера Лаустера. В течение десятилетий ученые — прежде всего американские — изучают любовный шепот и ритуалы любящих людей, наблюдают за брачным поведением никому не известных земноводных и муравьев. Правила, которые выводят из своих наблюдений эти ученые, читаешь, как наставление по эксплуатации дизельного двигателя. Один из гуру этого цеха — психолог Джон Мордехай Готтман из Вашингтонского университета. Статья о нем в Википедии стоит многих томов: «Доктор Готтман разработал метод предсказания устойчивости вновь заключенных браков. С достоверностью, достигающей 90 процентов, эта методика позволяет сказать, какой брак сохранится, а какой распадется по прошествии четырех — шести лет. С достоверностью, достигающей 81 процента, можно предсказать, какой брак сохранится в течение семи — девяти лет».

Тот, кто хочет ближе познакомиться с этим методом, может купить книгу Готтмана «Семь секретов счастливого брака». Рядом любознательный читатель обнаружит и другие подобные книги: «Пять языков любви — как правильно общаться в браке», «Как сохранить удачный брак — правила игры в любви», «Секрет чудесных отношений: непосредственная трансформация». Вероятно, счастливые супруги обладают каким-то очень открытым секретом, если его знают авторы столь многочисленных книг. Удивительно, правда, что от этого не растет число счастливых браков.

Немецкий журналист Бас Каст, решивший поближе познакомиться с достижениями Готтмана, вывел из его семи секретов пять «формул любви». К факторам, способствующим счастью в любовных отношениях относятся: подарки, чувство «мы», взаимное одобрение, позитивные иллюзии и неожиданные возбуждающие сюрпризы на фоне повседневной жизни. То, что все это способствует сохранению хороших отношений, никто не спорит. Но, напротив, никто не поверит в то, что предпосылкой этих пяти факторов и их непременным условием является любовь. Несомненно, я могу использовать вся пять факторов в отношениях со своей лучшей подругой и без всякой половой любви. Эти факторы суть строительные блоки дружеской внутренней близости, но не формула любви.

Более отточенными, с точки зрения психологии и социологии, являются «Пять стратегий прагматической любви» немецкого журналиста Кристиана Шульдта, приведенные в его прекрасной книге «Код сердца». Шульдт предлагает следующие стратегии: «Прочно стоять на земле», так как идеализация с гарантией приводит к разочарованию; «Не допускать растворения», так как, несмотря на то что идея полного слияния сердец кружит голову, она в высшей степени опасна для отношений; «Улаживать конфликты», ибо любящие супруги, постоянно наблюдающие друг друга, неизбежно ссорятся; «Рассчитывать чувства», ибо главный враг романтики — рутина, и надо сознательно оживлять романтические чувства и отношения, и «Романтика в зеркале заднего вида; видеть то, что не видно». Это означает, что не вредно понаблюдать и за собственными романтическими чувствами, чтобы лучше оценить себя.

Все пять стратегий умны и правильны. Чем они хороши? Они не козыряют псевдонаучными «формулами», автор не считает их верными и безошибочными рецептами. Стратегии эти основаны не на опытах ученых американских университетов, а на социологических данных и зрелых размышлениях. Важнейшая часть такого подхода, его ядро — это осознание того факта, что понимание другого человека есть не вопрос техники, а волевой акт!

Очень немногие люди на самом деле лишены способности видеть и понимать чувства и мысли другого. В совместной жизни и в любви гораздо важнее захотеть это сделать. Любящие любят иллюзию общности интересов.

Но иллюзия эта стоит на тонком согласовании ожиданий, которые никогда не бывают одинаковыми.

Ясно, что идеи о том, что определенные конфликты в отношениях и в браке надо гасить, сами по себе хороши. Но ни одна из них не является ни формулой, ни панацеей, ни гарантией устойчивого сохранения взаимной склонности и общности интересов. Наше очарование другим человеком угасает не только потому, что мы неправильно себя повели в отношениях с ним, или он допустил какой-то промах. Отношения угасают также в тех случаях, когда взаимное согласие и возбуждающие на первый взгляд черты характера оборачиваются отчуждением и раздражением, каковые оказываются больше, чем думалось вначале.

Когда мы влюбляемся и нам отвечают взаимностью, мы строим великолепную иллюзию: мы искренне верим, что в предмете нашей любви все прекрасно. Эта иллюзия снова и снова испытывается на прочность нашими потребностями; иногда очарование сохраняется, иногда, напротив, от него остается очень мало или вообще ничего. Знаменательно, что поначалу иллюзия поддерживается тем, что влюбленный не знает партнера. Михаэль Мари по этому поводу говорит: «Именно эта отчужденность создает предпосылку видимости полного согласия. Эта видимость как раз и возникает благодаря тому, что люди не знают многих личностных аспектов друг друга, и поэтому создается впечатление, что они целиком и полностью понимают друг друга. Для того чтобы не испортить этого впечатления, влюбленные предпочитают сосредоточиваться в общении на том, что их связывает. Они обмениваются нежными взглядами, целуются, занимаются сексом, рассказывают друг другу истории из своей жизни, терпеливо друг друга выслушивают, клянутся в вечной любви, мечтают о совместном будущем. Они говорят о том, что находит живой отклик, и избегают тем, вызывающих отторжение» (78).

Данное Мари описание возникновения иллюзии весьма убедительно. Можно, правда, немного посомневаться в том, что в самом начале речь идет о почти полном согласии. Разве не закипает порой страсть именно из-за непохожести другого человека? Очень часто мы словно по волшебству влюбляемся в человека, который кажется нам подходящим. Но так же часто влюбляемся мы в людей, которые чаруют нас тем, что обладают качествами, которыми мы сами обделены. Если верно, что мы ищем не привязанности и безопасности, а нового и волнующего, то любопытство и чуждость являются такими же важными элементами влюбленности, как привязанность и сходство. Непреложным слепое сочувствие является только в одном вопросе: испытывает ли объект влюбленности такие же сильные чувства, как мы? Если по этому поводу есть сомнения, то влюбленность с самого начала обречена на охлаждение чувств, а это трагедия.

Если в отношениях или в браке чувства устойчиво сохраняются, то в этом нет ничего необычного. Просто люди учатся понимать и чувствовать друг друга. То, что в начале нас чаровало, может нравиться нам и в дальнейшем, но это не обязательно. Часто от партнера требуют, чтобы он «изменился», чего никогда не требуют, кстати, от самых лучших друзей. Люди начинают чесать затылок и лихорадочно соображать, что можно сделать, чтобы все снова стало хорошо. Вот тут-то они и хватаются за упомянутые книжки с умными советами.

Фактически все очень просто: любовные отношения изнашиваются не только из-за «ошибок» или из-за первоначальных иллюзий, но и из-за того, что в жизни можно изменить очень немногое. Важнейшей предпосылкой устойчивости любовных отношений является общность или сходство ценностей. Можно не голосовать за одну и ту же партию, но полное несовпадение политических взглядов не способствует укреплению отношений. Когда один партнер живет в духе, а другой постоянно гонится за деньгами, то это тоже не очень хорошо. Если один из партнеров снимает напряжение занятиями спортом, а второй любит проводить время перед телевизором, то в их отношениях чего-то не хватает. А уж если один любит проводить отпуск, занимаясь экстремальным туризмом, а другой предпочитает две недели проваляться на пляже, то шансы такого брака весьма туманны. К этим значимым ценностям примыкает множество мелких. Из чего высекаем мы магические искры, освещающие тусклую повседневность? Существуют маленькие ритуалы, позволяющие сохранить любовь. Например, такой ритуал, когда любящие люди снова и снова рассказывают друг другу, что они чувствовали, когда впервые увидели друг друга.

Прелесть ценностей заключается в том, что они имеют доступ к особенному, к сокровенному и тем самым повышают значимость вещей. Служителями ценностей являются ритуалы. Это праздники, которые делают чувственно осязаемым то, что без них остается лишь пустыми благонамеренными речами. Способность превращать в ритуал красивые и дорогие переживания — очень интересный индикатор отношений. Если ритуалы отсутствуют или с течением времени приедаются, то это мрачное предзнаменование. Наступает момент, когда диск с любимой музыкой, который возбуждал даму сердца десять лет назад, перестает действовать. Прослушивание музыки не тянет партнеров в постель. Тотем любви покрылся пылью.

В таких случаях книжки советуют прибегнуть к разнообразию. Надо включить креативность и чем-то поразить партнера. При напряженной работе и массе семейных хлопот это легче сказать, чем сделать. В удивлении партнера, которого знаешь целую вечность и который к тому же может быть не настроен на сюрпризы, больше риска, чем шансов поправить положение. После пятого сюрприза в течение месяца они скорее всего начнут действовать партнеру на нервы, а не стимулировать его скрытые резервы.

Чтение психологических книг не изменяет ни жизнь, ни брак, ни отношения, а если и изменяет, то ненадолго. Удачная любовь очень редко является результатом хорошего совета. Наверное, это не очень хорошо, но можно утешиться тем, что редко кто становится начальником от чтения книг о том, как сделать головокружительную карьеру. Бесчисленные руководства о том, как стать миллионером не слишком сильно повысили их число в Германии. Сомнительно также, что от чтения умных книжек люди становятся умнее.

Причина неудачи при следовании умным советам очень проста. Вероятно, я не ошибусь, если скажу, что большинство людей верят в то, что хотят измениться — но лишь меньшинство действительно хочет измениться. Едва ли можно переоценить наше упорство в сохранении прежнего самоощущения. Тот, кто меняется, ставит на кон то, что для него важнее всего: собственную идентичность. Даже такой человек дела, как Йошка Фишер, вскоре после своего «мнимого бегства к себе» снова стал таким же толстым, как прежде. Едва ли кризис, каким бы драматичным он ни был, способен заставить человека сделать из него долгосрочные выводы. Почему же в любви должно быть иначе? Осознание возможностей всегда отстает от осознания действительности, хотя мы сильно преувеличиваем возможности в наших мечтах и сновидениях. Мы не можем ожидать кардинальных изменений ни от себя, ни от партнера. И именно поэтому семейная психотерапия в том виде, в каком ее сейчас практикуют, ведет не в рай, а к тирании.

Любовь к себе как патентованный рецепт

Семейная терапия супружеских пар переживает свой бум. «Каждый брак достоин того, чтобы его спасти». Эта фраза угрожает нам с указателей и с обложек брошюр. Все больше и больше семейных пар обращаются за психологической помощью. Успех семейной терапии был очевидным, и сегодня она изменилась. Всего несколько лет назад цель семейной терапии заключалась в сохранении брака и отношений. Намерения психотерапевтов заключалось в «стабилизации» пары. Если это удавалось, желаемая цель считалась достигнутой. Супруги становились нежнее и внимательнее друг к другу и начинали лучше друг друга понимать. Через некоторое время супруги — очень дружелюбно и в полном согласии — разводились.

Проблема семейной (парной) терапии старой школы заключалась в том, что создание семьи не является единственной целью любовных отношений, во всяком случае, у большинства молодых людей. Представители новой школы парной терапии это поняли. Другие времена, другие требования к психотерапии. Те, кто раньше хотел спасать браки, теперь хочет много большего. Психотерапевты сегодня хотят спасать «любовь», а для этого мало просто избегать конфликтов.

Основателем этой новой школы психотерапии стал Дэвид Шнарх. Этот директор «Центра брака и семейного здоровья» (Marriage and Family Health Center) в Эвергрине, штат Калифорния, является в настоящее время вполне успешным и модным психотерапевтом. Имевшая шумный международный успех книга Шнарха «Passionate Marriage» («Страстный брак») вышла в свет в 1997 году. Цель сочинения честолюбива. Как представитель школы парной психотерапии Шнарх уже не хочет просто устранять нарушения, он хочет сохранить любовь и потому ищет правила сохранения этого легко преходящего состояния. И он действительно сумел создать патентованный рецепт: «Любите себя, опирайтесь на себя и не ждите счастья от партнера».

Это требование совпадает с духом времени нашего индивидуализированного западного общества. Четыре правила должны помочь любящим добиться почти полной автономии в любви и тем самым спасти ее. Шнарх — автор идеи, четко выраженной в заголовке одной из современных немецких книг: «Люби себя, и тогда не важно, за кого ты выйдешь замуж!»

Будучи современным психологом и психотерапевтом, Шнарх опирается на данные науки о мозге. Исходными пунктами идеи являются три пресловутых «мозговых реле» Элен Фишер, о которых мы подробно говорили в предыдущих главах: вожделение, влюбленность и привязанность. Оригинальное достижение Шнарха заключается в том, что он расширил список, включив в него «четвертое основное влечение, связанное с сексуальностью — стремление человека к саморазвитию и сохранению своей особости или самости. Это влечение оказывает сильное влияние на такие сексуальные потребности, как вожделение, самовлюбленность и привязанность. Это цемент, прочно и надолго скрепляющий отношения, когда проходят вожделение, романтическая любовь и привязанность» (79).

Идеи Шнарха забавны, в них перевернуто с ног на голову и смешано в одну кучу все, что философы, психологи и биологи так тщательно разделили. Но история прогресса — не восходящая прямая линия, она постоянно отклоняется в стороны, изгибается и ветвится. То, что сексуальность есть влечение, неоспоримый факт. Является ли влечением влюбленность — большой вопрос. Но то, что стремление выстроить свою «самость» есть влечение — высказывание по меньшей мере неосторожное. Такое в высшей степени сложное явление, как процесс формирования индивидуальности, не может направляться влечениями, тем более животными. Но самому Шнарху, очевидно, идея назвать формирование «самости» влечением кажется удачной. Она представляется здесь биологическим фундаментом психологического знания. Если мы не найдем в мозге никаких «реле», то будем вынуждены изобрести «самость».

Для того чтобы солидно обосновать влечение к самости, Шнарх пустился в экзотические изыскания, приведшие его в палеолитическую савану. Зарождение влечения к самости Шнарх датирует 1 600 000 годом до Рождества Христова. Именно к этому времени в нашем головном мозге сформировалось стремление к самости, а до этого, видимо, мы были начисто ее лишены. И если Элен Фишер странным образом прицепляет все три своих реле к сексуальности, то Шнарх — еще более странным образом — сводит к той же сексуальности изобретенное им влечение к самости. От такого построения в ужасе отшатнулся бы даже Зигмунд Фрейд, великий магистр всеобщей сексуализации.

Но, может быть, вместо того чтобы всерьез принимать все эти измышления, стоит заняться практическими вещами. Ключевой вопрос звучит так: в какой степени наше предполагаемое влечение к самости является цементом, сохраняющим наши отношения?

Ответ Дэвида Шнарха состоит из четырех частей, облеченных в правила: тот, кто хочет наслаждаться счастливыми любовными отношениями, должен сохранять твердое самоощущение. «Под твердым самоощущением понимают интериоризированную самость человека, его устойчивость, которая не зависит от того, что думают о нем другие. Большинство людей отличается отраженным самоощущением, каковое требует одобрения, подкрепления и поддержки со стороны других людей» (80). Напротив, твердая самость — явление автономное.

Прежде ужасающее невежество царило в биологии, теперь оно царит в психологии и философии. Утверждение о том, что большинство людей отличается «отраженным самоощущением», неверно. Все люди, как показал Сартр и подтвердила психология развития, отличаются отраженным самоощущением. Тот, кто на это не способен, сталкивается с серьезными проблемами. Результатом является не «твердое самоощущение», а патологический аутизм. Шнарх, подобно Эриху Фромму и Петеру Лаустеру, тоже теоретик нарушений. Люди в большинстве своем несовершенны и в какой-то степени тупы. Цель же, как уже было сказано, состоит в совершенстве и отсутствии притязаний.

На таком фоне нисколько не удивляет и второе правило, а именно, что «человек сам управляет своим страхом и смягчает свою боль» (81). Великолепная претензия и звучит весьма соблазнительно — конечно, хорошо бы уметь это делать. Но тот, кто сумел бы поступать так в реальности, стал бы не только великим мастером любви, но и мог бы по праву называться сверхчеловеком. Тому, кто способен управлять своим страхом, он уже не страшен. Человек же, который умеет по собственной воле смягчать боль, должен усомниться в своей принадлежности к роду человеческому.

Смысл этого правила можно истолковать только так: такой автономный человек, каким хочет видеть его Шнарх, полностью утрачивает потребность в любви. Но если принять такую структуру потребностей, то исчезнет мотор, приводящий в движение все остальное. Сотворенный Шнархом идеальный тип представляет собой малосимпатичное, достаточное в самом себе создание. Лучшим любовником окажется тот, кому вообще нет никакого дела до любви.

Такой человек малопривлекателен как в качестве любимого, так и в качестве любящего. Любой несовершенный партнер отдалится от такого совершенного сверхчеловека, например, потому, что он просто не сможет воспринять и оценить наши выдающиеся качества. Он с полным правом поступит так же, если будет чувствовать себя жалким и униженным и решит, что такой партнер ему не подойдет. Кто вообще захочет любить совершенного человека? Я могу страдать от несовершенств партнера, но тем не менее продолжать его любить.

Правила номер три и четыре несколько более безвредные и реалистичные. Нельзя чрезмерно реагировать на поступки партнера и брать некоторые неприятные стороны отношений на себя. Это правильно и мудро. Еще больше радует то, что для выполнения этого правила не надо, благодарение Богу, обладать сверхчеловеческими способностями и влечением к самости.

Поздно, однако, реабилитировать парную психотерапию по Шнарху. В сравнении с психотерапевтом из Эвергрина Эрих Фромм и Петер Лаустер выглядят безобидными мечтателями. Конечно, верно, что любящему не повредит, если он нравится самому себе и не предъявляет партнеру завышенных требований. Но требование любить себя и быть психологически независимым от суждений других представляется мне слишком суровым и мрачным. Это требование делает идеалом законченного аутиста. Оно угрожает каждому нормальному человеку, который может принять обычные колебания отношения к самому себе за повод обратиться за психотерапевтической помощью. Надо просто и ясно сказать: жить в любви нелегко, часто ее притязания оказываются чрезмерными. Но любить себя намного труднее. Если человек не усвоил такую любовь в раннем детстве, то, весьма вероятно, что он никогда ей не научится. В лучшем случае он научится довольствоваться малой любовью к себе. Психотерапия — это не алхимия, способная из простого железа нашей любви к себе выковать чистое золото. Кто вам это обещает, тот явно хочет вас одурачить.

Искусство любви

У счастливых любовных отношений нет формул. Зато есть тактика поведения, позволяющая избежать ненужных страданий в любовных отношениях. Существуют также идеи, позволяющие с большим успехом превратить голое половое влечение в любовь. Это, конечно, не много, но лучше, чем ничто.

Причина, по которой все другие умные идеи оказываются по большому счету бесполезными, заключается в том, что чувства и поведения невозможно перестроить за один день. Наши жизненные побуждения, цемент, обеспечивающий нашу цельность, зарождаются в животном промежуточном мозге, а не в разумной коре большого мозга. Изменить чувства гораздо труднее, чем рассудочные мысли. Обнадеживает то, что любовь определяется как чувствами, так и разумом. Сознательность, дружелюбие, способность к пониманию и предупредительность — это хорошие качества. К сожалению, иногда они оказываются бесполезными и недостаточными.

В такой ситуации многие известные советы, касающиеся удачного брака и счастливых отношений, помогают плохо, ибо представление о том, что любовь — это одно, а брак или сожительство — совершенно иное, прочно заседав головах людей молодого и среднего возраста. Брак по отношению к любви — тоже самое, что удовольствие по отношению к счастью. Для удачной совместной жизни достаточно регулярных доз окситоцина и вазопрессина. Для любви же необходимы постоянные впрыскивания допамина и адреналина. Если для совместной жизни люди должны хорошо подходить друг другу, то для любви требуются возбуждение, отчуждение и некоторые трения. Таким образом, требования к длительным любовным отношениям представляются двойственными: они должны возбуждать, и партнер, следовательно, должен гарантировать разнообразие. Кроме того, они должны быть ровными, а партнер гарантировать эмоциональную стабильность.

Эрих Фромм, конечно, был не далек от истины, когда утверждал, что любовь — это не только судьба, но и труд. Он, естественно, не знал, что тем самым привел в движение лавину, которая поставит самопомощь в центр парной психотерапии. Слово искусство возвышает любящего до положения художника; роль психотерапевта оттесняется на задний план. Во всеоружии фрейдистских теорий психотерапевты объявили естественную человеческую потребность в признании, одобрении и поддержке искажением и несовершенством. Фактически, однако, любовь возникает не только из способности к сопереживанию, но и из ожидания получить от другого участие и сопереживание. На этой основе могут возникнуть самые разнообразные понятия о любви: равноправные отношения и неравноправные, ровные и напряженные, в высшей мере страстные и относительно спокойные. Ни одно из этих отношений не является само по себе неверным, незрелым, предосудительным или убогим — во всяком случае, если от него не страдает ни один из партнеров.

Самая худшая угроза любви — это диктат идеала. Идеал не только угрожает нашим реальным отношениям как посредственным или неполноценным. Ни в какой форме нельзя стремиться к тому, чтобы стать совершенным. Поэтому ни на что не годятся те рецепты, которые обещают совершенство в любовных отношениях. Тот, кто читает, как открытую книгу, желания партнера, не может развиваться. Да и как такое возможно в подобном случае? Любое развитие предполагает собственный интерес. Невозможно развитие путем одного только понимания нужд партнера.

Любовь так прекрасна, что к ней нельзя предъявлять завышенные требования. И не каждый брак достоин того, чтобы его спасать. Ужасно жить с нелюбимым супругом, когда есть человек, с которым жизнь может быть красивее и полнее. Границей ответственности за другого является ответственность за самого себя. В этом деле необходим определенный эгоизм. Обратим ситуацию: какой партнер захочет, чтобы с ним оставались только из чувства ответственности?

Я не знаю, какие выводы для себя сделал тот великий зауэрландский любовник из чтения Фромма. Освободился ли бургомистр от оков капиталистического товарного мира? Научился ли он бескорыстной любви? Справился ли со своей страстью к подглядыванию? Или, быть может, он усвоил, что направлять ожидание любящего только на себя — слишком высокое требование? Может быть, он заметил, что каждая написанная о любви книга является реакцией на ожидания и запросы эпохи, в которую она написана? Понял ли он, что «любовь» и рецепты о том, как ее завоевать и сохранить, весьма текучи и зыбки, а отнюдь не вечны? Усвоил ли он, что любящий живет не по ту сторону от общества, там где за семью горами семь гномов стерегут тайну «истинного я»? Знает л и он теперь, что его любовный код тоже формируется обществом, в котором он живет?

Любовь как выдумка

Он был философом, историком медицины и социологом. Кроме того, он был великим любовником. Жизнь его была страстной, дикой и трагичной. Мишель Фуко родился в 1926 году во французском городе Пуатье, вторым ребенком в семье преподавателя анатомии и хирургии. Он способный ученик, но одноклассники сторонятся его. Он аутсайдер в строгой иезуитской школе, ребенок, интересующийся исключительно книгами. Ему самому приходится наслаждаться своим причудливым юмором. Фуко не похож на остальных, очень не похож. Отец хотел, чтобы он стал врачом, но сын твердо решил обмануть родительские ожидания. Вместо медицины он изучает в Париже философию и психологию. После окончания учебы посещает Швецию, Польшу и Германию. В 28 лет он публикует свою первую книгу: «Душевная болезнь и психология». Фуко интересуется всем необычным, экстремальным и патологическим — людьми, отклоняющимися от нормы, как и он сам, а также обстоятельствами и состояниями, с которыми буржуазное общество имеет большие трудности. Будучи доцентом психологии в университете Клермон-Феррана, Фуков 1961 году пишет монументальную докторскую диссертацию на тысячу страниц «Безумие и общество».

Вооружившись бесчисленными источниками и текстами, Фуко разбирает историю безумия и различные его оценки. Одновременно со Стэнли Шахтером, который в Чикаго разрабатывал двухкомпонентную психологическую теорию чувства, молодой француз разрабатывает в Клермон-Ферране своего рода двухкомпонентную теорию социологии. Согласно этой теории, психические заболевания не существуют сами по себе, они суть то, что общество расценивает как психическую болезнь. Феномен и его оценка — две разные вещи. Психические заболевания, включая бред, общество приписывало необычным людям, поведение которых выпадало за рамки его знаний и обычаев. Психические болезни — это не факты, а приписывание, атрибуция.

Университетский мир Франции встретил книгу гробовым молчанием. Но и Фуко упрям в своем честолюбии. В своей следующей работе он идет еще дальше. На этот раз у книги нет определенной темы, в своем сочинении Фуко исследует шаблоны, по которым классифицировали и классифицируют явления со времен Просвещения. Лекции его слушают всего 30 студентов, да и то только потому, что им как будущим санитарам и медицинским сестрам требуется соответствующее удостоверение и справка об образовании. Но вышедшая в 1966 году книга становится сенсацией. «Les mots et les choses» («Слова и вещи») привлекает к себе всеобщее бурное внимание. Никто и никогда еще так не рассматривал знание и науку.

Неортодоксальный взгляд Фуко на «конструкцию» знания и истины делает его звездой на небосклоне французской философии. Тем не менее университет Клермон-Феррана посылает его в пустыню, точнее в Тунис. Пока в Париже студенческие волнения сотрясают устоявшийся порядок вещей, Фуко живет на приморском холме в отеле с белыми стенами и синими ставнями и пишет трактат о своем научном методе. Но уже в конце 1968 года Фуко появляется в Париже и включается в студенческое движение. Университет Венсена, опорная и экспериментальная база французских левых, предлагает ему профессуру. Политическая позиция Фуко радикальна, временами безумна. Он велеречиво рассуждает о «врагах народа» и «народном суде», оправдывает зверства французской революции и прославляет культурную революцию в Китае. Только благодаря усилиям влиятельных сторонников Фуко удается сохранить карьеру и получить место ординарного профессора. В 1970 году он занимает кафедру, для которой сам придумал название: кафедра истории систем мышления, в престижном Коллеж де Франс.

Взгляды Фуко являют разительный контраст с взглядами эволюционной психологии на человека и мир. Эволюционная психология делала тогда первые шаги одновременно в Беркли и Оксфорде. Как у исследователя систем мышления у Фуко нет твердого и надежного фундамента. Он испытывает лишь упорядоченность человеческого духа. Понятия, вокруг которых все вертится, — это «знание», «истина» и «власть». Вслед за Сартром Фуко рассматривает человека как живое существо, лишенное естественных свойств, как «неустоявшееся животное». Скорее человек в течение всей своей жизни непрерывно интерпретирует окружающий его мир. Толкования случаев соответствуют созданными ими же правилами игры в том, как общество оценивает те или иные явления и как люди видят мир. Вооруженный такими взглядами Фуко в начале 1970-х годов приступает к изучению сексуальности.

Если Сартр был кулаком французской философии ХХ века, то Фуко стал ее Мефистофелем — духом, отрицающим то, что другим кажется незыблемым. Стройный лысый денди в белом свитере с закатанными рукавами, театральный agent provocateur[3]. Гомосексуальные связи и скандальные статьи в газетах наложили неизгладимый отпечаток на его жизнь. В начале 1970-х годов Фуко садится за свой многотомный капитальный труд «Histoire de la sexualite» («История сексуальности»).

Цель Фуко — выяснить, как общество определяет наши представления о сексуальности и наше понимание похоти и эротики. Для этого он возвращается к истокам христианского мировоззрения. В отличие от почти всех историков Фуко рассматривает христианство не просто как авторитарную власть, которая запретами и законами ограничивает сексуальность человека. Фуко понимает мораль раннего христианства как новую форму «самоорганизации» и как руководство по новой «технике жизни». «Les aveux de la chair» («Признания плоти») хронологически стала заключительной частью четырехтомного труда, но так и не была опубликована. В 1976 году выходит в свет «La volonte de savoir» («Воля к знанию»), своего рода введение, поясняющее всю программу автора. Подзаголовок: «Исследование человеческой сексуальности в условиях господствующих властных структур». Каким образом из фикции новой христианской организации людей могла возникнуть новая форма опыта? Ведь не опыт же определяет фикцию. Согласно Фуко, все обстоит как раз наоборот. Общественные концепции придают форму нашим опытам. Мы такие, какими представляем себя в своей вере, а то, во что мы верим, в значительной степени зависит от общества, в котором мы живем.

«Воля к знанию» впоследствии составила первый том. Вместо того чтобы — как можно было предположить — двигаться дальше, ближе к современности, Фуко, обращается к временам, предшествовавшим христианству. «L’Usage de plaisirs» («Употребление удовольствий») и «Le souci de soi» («Забота о себе») посвящены исследованию половых отношений в античной Греции. Каким образом древние греки сочетали сексуальность и мораль? Как создавали они свои представления и правила допустимого интимного поведения?

Последнюю корректуру обоих томов Фуко делал, страдая от болей и слабости, как он говорил, «от какого-то несчастного гриппа». Когда тома были в начале лета 1984 года опубликованы, Фуко находился в больнице. 25 июня того же года он умер от СПИДа.

Что сделал Фуко в научном плане? Фактически он представил совершенно новый взгляд на вещи. Он исследовал правила игры общества — «игры с истиной», как он сам это называл. Все, что я считаю добрым и правильным, уместным или красивым, я нахожу не в глубинах собственной души. Свои представления я перенимаю извне. Общество предлагает мне список мыслей и чувств, из которого я могу — более или менее свободно — выбирать. Но дело в том, что и сами критерии выбора я изобретаю не сам, а перенимаю.

Игры общества с истинами влияют не только на суждения человека, они в широком смысле определяют также и то, как человек себя ощущает. Любое восприятие человеком себя самого, любое самоощущение происходит по составленному извне плану и согласно предписанным извне чувствам. Вопросы, которыми больше всего занимался Фуко — в приложении к «играм с истиной», — были следующие: «Пользуясь какими играми с истиной, человек обдумывает свое бытие, когда он ощущает свои ошибки, когда он видит свою болезнь, когда он сознает и судит себя, как преступника?» И, наконец: «Пользуясь какими играми с истиной, человек познает и признает себя вожделеющим живым существом?» (82).

Сам Фуко очень много писал о сексуальности, но поразительно мало о любви. Однако его вопросы можно приложить и к исследованию любви: пользуясь какими играми с истиной, человек воспринимает себя любящим и любимым? Способ рассмотрения может быть почти таким же: если верно, что общество само создает то, о чем говорит, то, значит, «любовь» — это общественная программа. «Любви в себе» не существует. То, что понимают под любовью, как ее видят, оценивают, отграничивают и вводят в отношение с другими людьми, есть продукт упорядочивающего процесса.

С такой точки зрения надо рассматривать любовь как результат общественного влияния. Это полная противоположность тому, что утверждал Дэвид Басс в своем учебнике по эволюционной психологии: «Люди всех культур мира переживают мысли, чувства и поступки любви — от зулусов южной оконечности Африки до эскимосов ледяных пустынь Аляски». Структурно этот феномен любви везде одинаков — его распознают по песням о влюбленных, соединяющихся против воли родителей, по стихам, а также по «народным балладам о романтических любовных союзах» (83).

Для того чтобы верно оценить общественное измерение нашей человеческой любви, нам придется перейти в область между двумя непримиримыми позициями. Какой взгляд на вещи правилен? Действительно ли любовь всегда и везде одинакова? Правда ли, что она есть текучий и изменчивый результат общественных «игр с истиной»?

Если следовать Дэвиду Бассу, то выходит, что все люди во все времена любили и любят одинаково и что культурная разница касается только правил свидания, свадебных ритуалов и образа совместной жизни в браке. Если же следовать философу Фуко, то любовь вообще не существует, есть только ее различные общественные концепции.

Коротко говоря: есть ли любовь часть нашей природы или часть нашей культуры. Есть ли она вневременной опыт или преходящая фикция?

Любовь и Запал

Редко кто осмеливался писать историю наших представлений о любви. Одно из немногих исключений — книга «Любовь и Запад» швейцарского автора Дени де Ружмона, написанная в 1938 году. Название столь же красиво, сколь и претенциозно. Так как до сих пор нет книги «Любовь и Восток», она остается единственным сочинением такого рода. Сегодня автор его всеми забыт, но 50 лет назад он был очень популярен. Этот пасторский сын из французской Швейцарии написал свой opus magnum[4], будучи еще совсем молодым человеком. По его собственному выражению, этот труд стоил ему «одного часа» и «всей жизни» (84). Все свои молодые годы он мучился вопросом: «Любовь в традициях Запада — что это?» Два года он делал наброски и читал все мыслимые книги по теме.

В результате получилась своеобразная смесь книжной учености и истории собственной ментальности. За тридцать лет до Фуко Ружмон не рассматривает «конструирование» любви, напротив, он с такой серьезностью воспринимает мифы, тексты и легенды Запада, словно речь идет о вечных высказываниях о человеке, о мужчинах и женщинах и о любви. Слова «любовь» и «брак», «свобода» и «верность» автор употребляет так, словно их значение нисколько не изменилось с 1200 года. Согласно Ружмону, на протяжении всего Средневековья людей занимал один и тот же конфликт, а именно конфликт между страстью и браком. Что важнее и правильнее: страстная любовь или скромный брак?

Для Ружмона любовь — это опыт, переживание, а не выдумка, не фикция. Но, однако, даже само словосочетание «куртуазная любовь» было придумано в 1883 году романистом Гастоном Пари. Какой-либо связной концепции относительно того, как должен любить рыцарь или миннезингер, никогда не существовало. Многие люди воспринимают средневековую любовь так, как она была воспета придворными поэтами, миннезингерами или трубадурами. Почти все, что нам известно о средневековой любви, мы знаем из этих текстов. Коротко говоря: мы сегодня больше знаем о любви в средневековой литературе, чем о фактической любви той эпохи.

Для того чтобы написать книгу о средневековой любви, надо быть или очень молодым, или очень бесстрашным человеком — или тем и другим вместе. После чтения множества текстов Ружмон знал о Средних веках не больше, чем Десмонд Моррис о каменном веке. Действительно, доступная нам литература не позволяет составить однозначную связную картину. Причина такова: поэты Средневековья излагали свои любовные идеи по-разному, в зависимости от строго определенных жанров. У аль-бы, любовной канцоны, «крестовой песни», пасторали — совершенно разные содержания. Между возвышенными изображениями любви куртуазного эпоса и ее описаниями в грубых ярмарочных шванках — пропасть. «Ни один человек в те времена не жил, как герои романов о короле Артуре, все устремления которых были направлены на рыцарские поединки и служение прекрасной даме. Поэты описывали сказочный мир», — пишет специалист подревней Германии Иоахим Бумке (85). Он же: «Сегодня мы меньше, чем сто лет назад, знаем, что такое куртуазная любовь» (86).

Можно предположить, что и в Средние века любовь была такой же многогранной, противоречивой, изменчивой и зависимой от среды и от положения влюбленных, как и в наши дни. Любовь настолько же была половым удовлетворением, вожделением и страстью, насколько и добродетелью или «искусством». С тех пор как поэт Овидий за две тысячи лет до Фромма написал первую книгу об «Искусстве любви» («Ars amatoria»), культ любви и служение любви считаются равноправными, хотя и с преобладанием влечения плоти. Клясться в одном и хотеть другого не было чуждо людям ни в Античности, ни в Средние века, как, впрочем, и сегодня.

Никакой специфической средневековой любви не существует. Это изобретение потомков. История всегда обращена в прошлое с точки зрения настоящего. События прежних времен представляются — при взгляде назад — первыми ступенями к сегодняшнему состоянию. С такой точки зрения средневековое общество было строго сословным, и романтическую любовь в то время можно было лишь робко воспевать как идеал, но переживать ее в ту эпоху в отличие от сегодняшней было невозможно. С 1939 года немецко-еврейский социолог Норберт Элиас пытался вбить этот взгляд в голову многих ученых. В своем двухтомном труде «О ходе цивилизации» он описывает историю западной культуры как непрерывно восходящее развитие. На месте грубости возникли обычаи, на месте безнравственности — добродетель, на месте принуждения — свобода. Из общественной необходимости любви постепенно развился идеал, а позднее также и практика свободной романтической любви.

Этот до сих пор широко распространенный взгляд нельзя назвать ни целиком ошибочным, ни целиком верным. Верен он потому, что свобода и возможность выбора с времен Средневековья стали в западных странах больше, и в этом нет никакого сомнения. Общество стало намного более вольным там, где раньше сословные границы и непреложные правила поведения стесняли поведение человека. Правила «рынка» любви стали в наши дни намного либеральнее. Неверной представляется точка зрения, согласно которой ход развития цивилизации является непрерывным. Элиас, правда, успел написать свою книгу до Второй мировой войны и Холокоста. Невообразимое варварство, ставшее возможным на высокой ступени развития цивилизации, самым драматическим образом опровергло ложь о непрерывном поступательном развитии Запада.

Элиас к тому же имел самые общие представления о средневековой жизни. Жизнь аристократов, составлявших исчезающее меньшинство, была подчинена предписаниям в большей степени, чем жизнь крестьян, о которых едва ли сохранились какие-либо письменные свидетельства. Тот, кто толкует о средневековой любви, имеет в виду, как Элиас, по большей части придворную культуру элитарной клики. Можно также сомневаться в том, что миннезанг действительно был провозвестником романтической любви, ибо целью миннезанга не было ни телесное, ни духовное слияние с боготворимой дамой. Возвеличивание другого человека до идеала по праву считается сегодня романтическим. Однако такое возвеличивание мы находим уже у Сафо, Еврипида и Овидия, т. е. у древних греков и римлян. Возвеличивание не изобретение Средних веков.

Тем не менее история Элиаса о постепенном прорыве романтической любви стала всеобщим достоянием. Итальянский философ из университета Ка’Фоскари в Венеции Умберто Галимберти нисколько не преувеличивает, когда пишет: «В традиционных обществах, которые были благодаря техническому прогрессу оставлены нами далеко позади, оставалось мало места для выбора единственного партнера и для поисков его собственной идентичности. Если отвлечься от известных групп и очень малочисленных элит, которые могли позволить себе роскошь самореализации, то можно утверждать, что любовь редко освящала отношения двух индивидов; эти отношения служили прежде всего для объединения двух семей или кланов, которые путем брака приобретали экономическую независимость и рабочую силу для своих семейных предприятий и обеспечивали за потомками собственность. Если же речь шла о привилегированных слоях, то их возможности и перспективы были еще больше» (87). Суть заключается в том, что и афинская демократия, и поздний Рим относились к «традиционным обществам», но мы должны тем не менее признать, что браков по любви там заключалось больше, чем в буржуазной и мелкобуржуазной Европе XIX века. Вместо непрерывного подъема здесь мы скорее имеем дело с волнообразной линией.

То, что мы сегодня считаем романтической любовью, появлялось отнюдь не постепенно. Это заблуждение надо развеять. Именно потому, что постепенного поступательного развития никогда не существовало, мы имеем все основания спросить, что такое вообще романтическая любовь. Насколько то, что люди прежних эпох понимали под любовью, идентично нашим представлениям о любви? Насколько велик вклад непреходящего, вневременного чувства в это понятие? Насколько велика разница, обусловленная историческими и культурными факторами?

Ущербные «субъекты»

Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала уяснить, что означает романтическая любовь в традиции западной культуры. Ибо если эволюционные психологи находят историю сотворения романтической любви в африканской саванне, то у гуманитариев и философов есть свои мифы сотворения романтики.

Вот как, например, звучит эта история в исполнении фрейбургского социолога Гюнтера Дукса. Было когда-то время, когда субъект жил в полном согласии с природой. Никто не знает точно, когда это было, но ясно, что до наступления буржуазной эпохи. Субъект жил трудом своих рук и не задавал себе трудных вопросов. Он не слишком сильно задумывался о своем месте в мире; оно казалось ему само собой разумеющимся. Но потом наступила буржуазная эпоха с ее промышленной революцией и современными рабочими местами. Жизнь стала сложнее. Все стало не таким уж само собой разумеющимся: отношение к природе, отношение к противоположному полу и не в последнюю очередь отношение людей к самим себе. Можно вслед за Дуксом повторить: «Мир для субъекта был утрачен» (88).

Там, где раньше все было естественно связано между собой, теперь царили неопределенность и хаос. «Утрата мира повергла субъекта в умственный кризис. Он заключался в том, что теперь субъект не мог найти для рационального понимания своего поведения в новом мире подходящей точки опоры. Общеизвестно, что это очень важно для нормального рационального планирования действий в отношении природы. Но проблема намного сложнее в мире социальном, когда теряется возможность рационально его оценить» (89). Перевожу на доступный язык: ни природа, ни другие люди не могли уже предоставить человеку точку опоры в жизни. В таком положении субъектом овладевают романтические чувства. Субъект сознает глубокую пропасть, расколовшую его жизнь. С одной стороны, субъект жаждет обрести цельный и неделимый смысл жизни, прочную опору под ногами. Но, с другой стороны, он достаточно умен, чтобы понимать, что возврата к прежнему положению нет и никогда не будет. Вследствие этого субъект переносит поиск абсолюта из внешнего мира в мир внутренний. Субъект идет на риск и замыкается в себе. Он строит свой сложный душевный мир из абсолютных чувств, которые едва ли имеют какое-то отношение к его повседневной жизни. Как говорит Дуке: «Раскол логики на прежнюю абсолютистскую и современную — функционально-относительную, швыряет субъекта в пропасть между плоской бессмысленностью и потребностью в абсолютном смысле» (90).

Для того чтобы тем не менее слиться со Всеобщим, субъект направляет свое томление на половое слияние. В этом слиянии полов возрождается та связь с природой, которая кажется субъекту разорванной. В этом смысле любовь, говоря словами романтика Фридриха Шлегеля, становится «универсальным экспериментом». Если жизнь теряет трансцендентное значение, то любовь ей это значение возвращает. Такова суть романтической любви.

За что можно уцепиться в этой истории? Во-первых, несколько смущает слово «субъект». Кто, собственно говоря, является этим субъектом? Понятие «субъекта» — изобретение XVIII века. Философы решили, что зальют мир светом разума, если будут говорить о «субъектах», а не о реальных людях. Субъект стал понятием внутреннего человека, от которого отчуждено все, что делает действительность смачной, пестрой и необозримой. В данном же понятии речь идет не о реальном, а о «сущностном» человеке.

Такова, стало быть, идея. Но следствия ее вводят в заблуждение. А в случае истории о возникновении романтической любви она просто сбивает с толку. Дело в том, что понятие «субъект» подразумевает, что одно и то же существо, которое живет в мире традиционных связей с природой, по прошествии сотни лет вдруг обнаруживает, что эти связи необратимо разорваны. Но в действительности все было не так, ибо между переживаниями одного и переживаниями второго прошли несколько поколений. Реальные люди не ощущали пропасти между священным миром природы и гнилым миром буржуазной эпохи. Они просто жили либо в одном мире, либо в другом.

Тот, кто сегодня говорит о «субъекте», показывает, что находится в плену устаревшего жаргона, рожденного и усовершенствованного в университетских башнях из слоновой кости. Кроме того, он усиливает подавленное настроение, в котором пребывают многие люди перед лицом напыщенной, но беспомощной риторики гуманитариев. Еще хуже тот туман, коим окутывает себя философ, повествующий о «субъекте». Очень целительной оказалась бы некоторая отстраненность от текстов романтических философов и поэтов. Немецкие буржуазные интеллектуалы периода между 1790 и 1830 годами, которых мы именуем «романтиками», составляли ничтожное меньшинство населения. В соседних странах не было такого взгляда на «романтику» и таких «романтиков». Французские и английские поэты и мыслители тоже творили под гнетом индустриализации, но были весьма далеки от идей слияния.

Субъекты, о коих ведет речь Дуке, — это горстка людей с необычно напряженной фантазией. Когда философ Иоганн Готлиб Фихте, братья Шлегель или поэт Новалис фантазировали в маленьком тюрингском городке Йена о традиционном мире и его несомненном единстве с природой, едва ли они сами знали, о чем говорили. Современной истории того времени просто не существовало, и то, чем питались эти люди, было лишь слухами. Таким образом, им пришлось изобрести свое игровое поле, прежний святой мир, чтобы противопоставить его миру своих собственных мыслей.

В действительности люди — в частности, люди Античности — жили не в несомненном единстве с природой. История человечества — не восходящая линия непрерывного совершенствования самосознания. Греки и римляне были намного прогрессивнее средневекового общества и в космосе не ощущали себя такими бесприютными, как наследовавшие им христиане. Боги греков и римлян — символические фигуры, деяния которых были более или менее достоверными детскими сказками. Глубокое благочестие было редкостью; нельзя принять и несомненную связь с природой. Философия Платона и Аристотеля, драмы Еврипида, Софокла или Эсхила учили одному: нигде нет точки опоры. Но в конце XVIII века нашлась горстка людей, по-иному ощущавших романтические грезы и видения — Новалис, Фридрих Шлегель и компания.

Романтическая любовь тоже по большей части была не явлением реального мира, а литературной фантазией. Но тем не менее эта фантазия сделала неплохую карьеру. Главным врагом, постоянно воспламенявшим романтическую любовь, был, однако, не бездушный мир, а классовая и половая мораль буржуазной эпохи. Английский романтик Перси Биши Шелли без прикрас говорил об этом в 1813 году: «Даже отношения полов не свободны от деспотизма установленного порядка. Закон силится управлять необузданными страстями, заковывать в цепи ясные выводы разума и, взывая к воле, старается подчинить спонтанные порывы нашей природы. Любовь непреложно следует за восприятием красоты и вянет от принуждения: свобода — вот сущность любви. Мужчина и женщина должны оставаться вместе до тех пор, пока они любят друг друга. Любой закон, предписывающий им оставаться вместе хотя бы мгновение после исчезновения их взаимной склонности, воплощает собой совершенно невыносимую тиранию и недостойную терпимость» (91).

Такая невыносимая тирания и недостойная терпимость были в начале XIX века правилом во всех западных государствах. Эта тирания перешла в XX век и еще сегодня является нормой во многих современных обществах. Тем сильнее возбуждали ум романы о страстной любви. Авторами почти всех этих романов были мужчины, но читательская аудитория состояла целиком из представителей того пола, который больше всего страдал от буржуазного брака XIX века — из женщин. Более прочное место, чем в жизни, романтическая любовь занимает в сентиментальной литературе, и это положение сохраняется до сих пор. Из романов представления о романтической любви переходили в головы читательниц и так сильно в них укоренялись, что в конце концов стали неотъемлемой частью мышления. Из этой прекрасной идеи родились требования свободной половой и супружеской морали. Из обязательного предмета «любовь» превратилась в предмет произвольного выбора.

Если это так, то романтическая любовь возникла не четыре миллиона лет назад в саванне и не около 1790 года в Йене. Она родилась в романах эпохи английского Просвещения, откуда и начала свое победное шествие по Европе. Романтическая любовь — это вожделенный вызов обыденности. Все остальное представляется романтической сказкой о рождении романтики — сентиментальность в саванне и утрата мира в Тюрингии.

Надо всегда с большой осторожностью относиться к рассказываемым задним числом историям, не важно, насколько сильно они укрепились в умах. Это предостережение относится к историям XIX века, согласно которым, ранние культуры рассматривались как предварительные ступени культуры сегодняшней. При таком подходе нередко недооценивают прежние исторические общества, и возникают вечные вопросы — например, вопрос о любви.

Если мы, соблюдая необходимую осторожность, постараемся подытожить то, что представляется нам наиболее вероятным, то вот что у нас получится. Романтическая любовь — это устремление, которое обрело отчетливые контуры в XVIII веке. Это устремление было направлено против ограничений рынка браков, на котором никто не брал в расчет чувства. Бестселлером стал сентиментальный роман «Страдания юного Вертера» (1774) известного господина Гёте. Некоторые немецкие мыслители конца XVIII века подняли любовь на высоту самой значимой человеческой институции. Но за всем этим скрывается противоречие. С одной стороны, в противовес аристократии сильно возросли возможности буржуазного класса к саморазвитию. С другой стороны, бюргерство оставалось зажатым в тесный и жесткий корсет общественных и религиозных предписаний. Патрицианские буржуазные салоны стали новым местом встреч представителей противоположных полов. Но все же утвердившийся обычай оставлял для романтической любви только одно поле — литературу. Все это имело весьма слабое отношение к «субъекту», но скорее к отсутствию возможности чего-то большего, нежели разговоры о любви. Однако даже в своих романтических фантазиях писатели редко делали женщин своей мечты равноправными партнерами, с которыми можно делиться мыслями и чувствами. Об истинном слиянии душ — в нашем современном понимании — тогда не было и речи.

То, что эпоха конца XVIII века смогла оказать такое сильное влияние на наши представления о романтической любви, не в последнюю очередь, стало заслугой психоанализа. Фрейду нравилась мысль ранних романтиков о том, что потребность в любви возникает из чувства утраты. Утрата мира романтиков трансформировалась у Фрейда в утрату младенческой интимности. Ядро этих рассуждений мы уже разобрали достаточно подробно. Без сомнения, утрата материнско-детской (или детско-родительской) связи побуждает к тому, чтобы позднее установить такую же связь в половой любви. Нездоровым было лишь стремление Фрейда представить это побуждение патологическим. Таким образом, ущербные фантазии романтиков перешли в ущербные фантомы психоанализа. То, что является совершенно нормальным психическим процессом, предстает как элементарное нарушение нашего либидо: подобно «Нарциссам» мы стремимся к возвышению собственной самости. В «сублимации» же мы возвышаем — с той же целью — предмет нашей любви.

Психоаналитическая литература XX века полна теорий, ставящих на одну доску романтическое отчуждение от природы и отчуждение ребенка от матери. В обоих случаях речь идет об утрате связи с естеством. Бесспорное окружение разрушается, и «я» осознает свое одиночество в мире. Однако о том, что мнимая утрата мира романтиков не была всеобщим опытом, мы уже говорили. И кто, собственно, сказал что смена детской привязанности к родителям привязанностью к половому партнеру или супругу есть неизбежная проблема, а не нормальное в своей основе событие?

Потребность человека в любви не является ущербной. Это нормальное ожидание общественной человекообразной обезьяны, интеллект и чувственность которой позволяет ей заново и в другой форме пережить важнейшие элементы своей былой детской привязанности. В модели ущербности психоаналитики, напротив, повторяют типичную ошибку большинства биологических эволюционных теорий, гласящих: если в мире что-то существует, то это что-то должно обладать определенной функцией. С точки зрения психоанализа это значит: оно должно что-то компенсировать.

Мне, напротив, думается, что любовь между полами ничего не компенсирует, она просто продолжает связь, но иными средствами. В раннем детстве нас приводит в волнение мысль о предстоящем Рождестве. Во время полового созревания место Санта-Клауса занимает одноклассник или одноклассница. С биологической точки зрения это означает, что в пубертатном периоде мы переходим в другое жизненное измерение. Важные прежде точки отсчета теряют свое значение, их место занимает новая топография отношений. Вместе с изменением окружающего мира и с усилением его влияния большее значение приобретает то, что происходит «не само по себе». Теряет свое значение то, что само собой разумеется, более весомым становится то, что возникает не само по себе. Это раздражает и возбуждает. Для некоторых интеллектуалов XVIII века выражением этого ощущения стало чувство утраты мира. Они чувствовали себя свидетелями и современниками величественного перелома эпох и создали глубоко личностное и патетическое представление о «романтической любви», о которой мы продолжаем говорить и сегодня. Но романтические влюбленные нашего времени не испытывают чувства эпохальной утраты мира, каковое испытывали почти все читательницы любовных романов XVIII и XIX века.

Одинаковые эмоции, но разные мысли

Как же нам теперь сформулировать ответ на прежний вопрос: «Одинакова ли любовь во все времена, или это чувство различно в различных обществах?» На уровне телесного возбуждения ответ прост и очевиден. Нашим эмоциям сотни тысяч лет, а некоторым из них, может быть, и миллионы лет. Это в полной мере относится к нашему половому вожделению. Такие медиаторы возбуждения, как допамин, фенилэтиламин и эндорфин, действуют во все времена и во всех без исключения обществах и культурах.

Но дальше картина усложняется. Как показал Стэнли Шахтер, мы не просто обладаем своими чувствами, мы их интерпретируем. Однако шаблоны, по которым происходит интерпретация, без сомнения, различны. До того как возникла идея романтической любви, люди ощущали возбуждение или подавленность, но не чувствовали себя романтическими влюбленными — это понятие в то время было лишено содержания. Превосходная цитата из Ларошфуко, взятая эпиграфом этой главы, возможно, является некоторым преувеличением, но в ней что-то есть: «Очень немногие бы влюблялись, если бы люди никогда не слыхали о любви». Во всяком случае, они не влюблялись бы «романтически». Доказательством служит то, что во времена Возрождения и барокко о любви говорили редко, от случая к случаю. Однако общества, подобные нашему, обнаруживают невероятную потребность в романтике и ненасытно ее потребляют.

То, что мы чувствуем, когда нас охватывает страсть, есть очень древнее ощущение, а то, что мы по этому поводу думаем — нет. Поэтому было бы разумно полагать, что любовь — это не переживание опыта, а фикция, придумка. Как таковая она подчиняется правилам игры, определяемым истиной, знанием и силой. Другими словами: существуют идеи, идеалы и — в большей или меньшей степени — возможности любви. Все три момента зависят от общества, в котором мы живем.

Конкретные представления романтической любви, таким образом, не одинаковы во все времена, но изменяются в зависимости от эпохи и культуры. Различия существуют даже внутри одной и той же культуры, в зависимости от принадлежности человека к той или иной социальной группе, а также от влияний, оказываемых на его представление о собственной идентичности. Деятели искусства и богема начала XX века ожидали от романтики иного, нежели мелкий буржуа. Он по меньшей мере хотел больше с нее иметь. Романтические представления Уши Обермайер и Уши Глас в конце 1960-х годов были, вероятно, совеем иными. В этом смысле большие сомнения вызывают утверждения американских этнологов Уильяма Янковяка из Невадского университета в Лас-Вегасе и Эдуарда Фишера из университета Вандербильта в Нэшвилле о том, что романтическая любовь — «универсальное чувство». Универсальными являются интенсивность чувства, страсть, возвышающая и идеализирующая предмет любви и заставляющая влюбленного думать только о нем. Этого скорее всего не стал бы оспаривать даже Фуко. Но сильное одурманивающее чувство — это не то же самое, что «романтика».

Неупорядоченное чувство, такое, как любовь, состоит не только из эмоций, но и из представлений. Представления же в полной мере обусловливают мои ожидания. Если бы любовь была только эмоцией, то партнер никогда бы не делал ошибок в любовных отношениях. Главное здесь: я живу своим дурманом. Любовь в таком случае была бы игрой в одни ворота. Фактически же любовь — это игра в двое ворот. Любовь — это сложное взаимодействие переплетенных и дополняющих друг друга представлений, которые самыми разнообразными способами внедряются друг в друга. Самое меньшее, что я ожидаю от любимого человека, — это понимание моих представлений. Но будет еще прекраснее, если он разделяет большую их часть (а еще лучше, если все). Это наименьшее из моих ожиданий. Не бывает любви без ожиданий. Очень красива, но неверна фраза священника и участника Сопротивления Дитриха Бонхёфера: «Любовь ничего не хочет от любимого, но желает все ему отдать». Ожидания неотделимы от любви.

Любовь профессионального администратора

Тот, кто чувствует, что его любят, чувствует, что его ценят. Он воспринимает себя особенным в той мере, в какой особенным считает его другой человек. Таким образом, важнейшее и основополагающее ожидание любви можно сформулировать так: «Сделай так, чтобы я почувствовал себя особенным!» Конечно, явно никто так это ожидание не формулирует и правильно делает, ибо не все в любви должно быть высказано явно. В противном случае волшебство любви могло бы быстро улетучиться. Мы и самим себе не особенно охотно говорим, что хотим, чтобы нас любили ради того, чтобы нас ценили.

Возможно, что проблема особенности является фактически весьма современной и новой. Чем больше мы узнаем о мире и чем больше у нас возможностей для сравнения, тем сложнее обстоит дело с особенностью. Мы не самые умные, не самые красивые, не самые милые, не самые одаренные, не самые совершенные, не самые успешные, не самые остроумные и так далее. Мы всегда сталкиваемся с тем, что есть люди, которые «лучше» нас в том или ином отношении. К наиболее высоко ценимым особенностям мы относим наш музыкальный вкус, наше отношение к моде, наш личностный стиль. Но мы делим все это с тысячами, если не с миллионами людей. Мне кажутся оригинальными убранство моей квартиры и мои любимые музыкальные диски, но, к сожалению, точно такое же убранство и точно такие же диски есть у людей, которые мне совершенно чужды и, более того, у людей, которых я терпеть не могу.

Самым тяжким грузом на чувство особенности ложится профессия. У очень немногих людей какая-то особенная профессия. Во всяком случае, мы редко считаем ее особенной. Профессия многих и многих людей отнюдь не позволяет им чувствовать себя какими-то особенными. Художник может претендовать на особенность, а, скажем, служащий какого-нибудь учреждения — нет. Не логично ли предположить, что служащий учреждения испытывает большую, чем художник, потребность чувствовать себя особенным за пределами своей профессии? Другими словами, не нуждается ли он в любви больше, чем художник? Но давайте спросим об этом самого административного чиновника.

Никлас Луман родился вЛюнебурге в 1927 году, окончил юридический факультет и с 1953 года работал в высших административных земельных судах Люнебурга и Ганновера. Работа, похоже, не удовлетворяла его. В свободное время он без разбора читает книги по всем возможным специальностям, делая выписки и заметки. В возрасте 33 лет он добивается стипендии в Гарвардском университете в Бостоне. Как прилежный студент, он посещает лекции знаменитого американского социолога Толкотта Парсонса. Луман возвращается в Германию много знающим человеком. Во всяком случае, он знает слишком много для должности референта в Высшей школе администрации в Шпейере. По счастливой случайности он отдает написанную им книжку «Функции и следствия формальной организации» влиятельнейшему немецкому социологу Гельмуту Шельски. С большим трудом Шельски переманивает Лумана в Мюнстерский университет и заставляет его защитить диссертацию. Все это происходите головокружительной быстротой. В 1968 году Луман становится профессором социологии во вновь открытом университете Билефельда. Сегодня, спустя десять лет после смерти (Луман умер в 1998 году), он считается — наряду с Фуко — одним из значительнейших социологов XX столетия.

Различия и сходства между Фуко и Луманом примечательны. По возрасту лишь один год разделял титанов французской и германской социологии. Оба использовали социологию намного более осознанно, нежели их предшественники. Естественно, у них не было ни малейшего желания ни знакомиться другсдругом, ни даже иметь друг к другу какое-то отношение.

Так же, как и Фуко, Лумана не устраивали традиционные формы, в каких описывали историю и общество. Фуко обрушился на представление о том, что история западной культуры представляет собой направленный вверх поступательный процесс. Луман подвергает сомнению идею о существовании общества. На его место он ставит множество частичных обществ. Социология Фуко — это социология прерывности. Социология Лумана — это социология независимых общественных подсистем. Абсолютная истина так же маловероятна, как и независимая мораль. Истина и мораль — то, что власть определяет как истину и мораль. Истина и мораль суть функциональные величины в общественной системе координат. Иногда они важны, иногда — нет, утверждает Луман. Для науки истина важна; для экономики, искусства или управления — напротив, нет.

В своей книге «Любовь как страсть» Луман описывает любовь как величину функции одной общественной координаты — координаты «интимности». Этот взгляд представляется удивительным, ибо учитель Лумана Толкотт Парсонс хотя и считал общество совокупностью независимых отдельных функциональных систем, никогда не причислял к ним интимность. Теория систем Лумана, напротив, включает в себя также и чувства. В первой же лекции зимнего семестра 1968/69 года Луман касается любви. Время было выбрано на редкость удачно. «Коммуна-1» в Берлине отбирает и изучает как раз новые формы интимности. Возникает движение хиппи с его «love and peace». Трезвый управленец в костюме и галстуке далеко опередил свое время. Казалось, он догадывался, какое наследие породит революция 1968 года и какие надежды вскоре будут разбиты. Но что хотел сказать о любви Луман?

Луман тоже исходит из того, что для влюбленного речь идет о том, чтобы чувствовать себя особенным, т. е. уникальной индивидуальностью. Чем сложнее устроено общество, тем труднее это почувствовать. Десять лет работы в административных органах показали Луману, что социальные системы не способствуют формированию устойчивой индивидуальности. Отдельный человек сегодня разрывается между различными участками социального пространства: человек — отец или мать семейства, он играет определенную роль в своей профессии, увлекается игрой в кегли или в бадминтон, является членом интернет-сообщества, он сосед, налогоплательщик и супруг. Очень трудно в такой ситуации стать цельной индивидуальностью. Там, где социальные отношения соскальзывают с прочной основы, там дробится и психика. Следствием становится повышенная потребность в любви, так как «в обществе с преимущественно безличными отношениями очень трудно найти точку, в которой человек мог бы ощущать себя цельным и поступать, как цельность. То, что человек ищет под видом любви, то, что он ищет в интимных отношениях, можно определить так: он ищет валидации представления о самом себе» (92). Проще говоря, человек в любви ищет самоутверждения.

К этому выводу мы уже пришли в 8-й и 9-й главе: любовь в современном обществе — это особое зеркало, глядя в которое частное воспринимает себя как нечто целое. Любящий связывает себя с неким визави, «который верит в единство факта и видимости или по меньшей мере делает это единство предметом собственного представления, в которое должен поверить визави» (93). Но как работает эта странная игра обоюдных представлений в деталях? Может ли такая игра продолжаться долго? И если да, то по каким правилам?

Ожидание ожидания

Для Лумана любовь в современном обществе не игра, а кодекс, т. е. игра по заранее предписанным правилам.

«Собственный план» — или «собственная техника», как сказал бы Фуко — отдельного человека — это результат коммуникативного обмена. Он — этот план — возникает в результате бесед, чтения, слушания, перенимания, размышления и так далее. Слово «коммуникация» является у Лумана ключевым. Но как осуществляется коммуникация между любящими, как они общаются? Что типично для общения любящих?

Предметами коммуникации в координате «интимности» являются не поцелуи, объятия или слова. Согласно теории Лумана, это в лучшем случае формы коммуникации. Настоящим предметом, материалом коммуникации являются ожидания. Именно они составляют каркас любовного отношения и являются его неотъемлемой темой. Но как происходит обмен ожиданиями? Что из этого получается? Другими словами, как позволяет общение так обмениваться ожиданиями, что возникает система «интимности», до некоторой степени стабильная и надежная система — явление, каковое мы называем любовью?

Ну, во-первых, это осуществляется тем, что ожидания, возлагаемые любящим на любимого, являются ожидаемыми. Когда мы вступаем в любовные отношения, то мы не ожидаем, что партнер будет добиваться жизненного успеха, устанавливать государственные законы, создавать произведения искусства или служить Богу. Мы ожидаем от него внимания, душевной щедрости и понимания. При этом мы исходим из того, что он ожидает от нас того же. Мы также исходим из того, что партнер знает наши ожидания и правильно их оценивает. Таковы правила игры.

Интимные любовные отношения, таким образом, создают социальную систему, построенную из ожиданий. Точнее, из ожидаемых и, следовательно, жестко предписанных ожиданий, т. е. из кодекса. То, что мы сегодня считаем любовью, является чувством в меньшей степени, нежели кодексом. Между прочим, это буржуазный кодекс, который, как полагает и Луман, был изобретен в романах конца XVIII века. Говоря словами самого Лумана: «В этом смысле среда любви — не чувство, а кодекс общения, по правилам которого можно выражать, симулировать, строить, предъявлять другим или отрицать чувства и пользоваться следствиями, каковые наступают, если реализуется адекватное общение» (94).

Если это так, то во фразе «Я тебя люблю!» не больше чувства, чем во фразе «У меня болит зуб». Говоря о любви, человек имеет в виду систему обещаний и ожиданий.

Тот, кто страхует свою любовь, обещает, что его чувство надежно и что он будет заботиться о любимом или любимой. Он также готов вести себя как подобает любящему в соответствии с тем, как это должно выглядеть в глазах других в нашем обществе.

Любящие общаются своими ожиданиями. Однако каждый мужчина и каждая женщина знают, что этот процесс согласования ожиданий является весьма сомнительным и ненадежным. Он предрасполагает к обману. Ожидания легко могут быть обмануты. Я могу заблуждаться, ожидая от любимого каких-то определенных ожиданий, так как они могут оказаться иными. Мои «ожидания ожиданий» могут, конечно, стабилизировать отношения, но сами они ни в коем случае не являются стабильными. Как нарочно, самый хрупкий из всех кодексов — и в этом состоит парадокс любви — должен по необходимости считаться мерой стабильности.

Любовь осложняется еще и тем, что любящий преображает предмет своей любви. Образ, в котором предстает другой человек, преображается и изменяется любовью настолько, что любящий лишается способности «нормально» видеть любимого. Это есть неотъемлемое качество любви: любящий видит улыбку, но не видит выпавшего зуба. Неподражаемо трезвый Луман описывает это так: «Внешность теряется, внутреннее напряжение обостряется (в смысле: усиливается). Стабильность теперь обеспечивается исключительно внутренними ресурсами личности» (95).

Такая жесткость и стабильность правил игры — серьезнейший вызов при одновременной текучести и хрупкости чувства, это сочетание делает любовь странной и невероятной формой общения. Таким образом, любовь является совершенно нормальной невероятностью, «обретением собственного счастья в счастье другого» (96).

Любовь становится мне очень дорога, поскольку я знаю, что она невероятна. Любовь постоянно находится под угрозой хотя бы потому, что я «сознаю проблему сохранения невероятного» (97). Когда я забочусь о партнере, то делаю это «из любви». Из любви я делаю такие вещи, которых в противном случае не делал бы никогда. Я смотрю фильмы, которые никогда не стал бы смотреть один. Я зачарованно выслушиваю мысли, которые никогда бы меня не заинтересовали в другом человеке. Все это я делаю ради любимого человека и ради нашей любви. Как бы ни ругался по этому поводу Гильберт Райл, но для любящего человека его любовь существует в действительности, как существуют дети или домашние животные: это то, что заботит человека и о чем он заботится.

Известный парадокс всей этой истории заключается в том, что я могу избаловать любовь, как могу избаловать ребенка или щенка. Чем больше оберегаю я любовь от всяческого риска, тем больше опасность потерять напряжение чувств, так необходимое любви. Прибегая к терминологии Лумана, можно сказать: «Чем больше может быть любящий уверен в том, что его ожидание стабильности исполнено, тем менее напряженными становятся любовные отношения — как в хорошем, так и в плохом смысле». Совершенные и четко определенные ожидания ожиданий надежны, но теряют свою остроту: они исключают невероятность, составляющую всю прелесть любви. Романтическая идея любви как единства чувства, сексуального вожделения и добродетели является, по Луману, чрезмерно требовательной. Обнаружить смысл в мире другого человека — пусть даже на время — это уже и так слишком много.

Но довольно о вкладе Лумана в теорию любви. Преимущества этого взгляда очевидны: только тот, кто понимает смысл и правила тонко отрегулированной игры в ожидания ожиданий, видит, что, собственно, происходит в любовных отношениях: происходит стабилизация внутреннего мира, которой бы не произошло без любви. Тем не менее в теории Лумана есть и слабые места. Эти недостатки касаются вещей, которые в его теории по умолчанию проскальзывают в ячейки сети. Фразу «любовь не есть чувство» может написать только тот, кто изначально не интересуется психическими свойствами области чувств. Для социолога такой ограниченный и недостаточный подход является вполне оправданным. Но он не оправдан по отношению к самому предмету исследования, к любви. Интересно, что Луман вообще не касается вопроса безответной любви, несчастливой влюбленности, неудовлетворенного желания. Любовные отношения у Лумана — это всегда обоюдные ожидания ожиданий. Коротко говоря, для социолога существуют только прочные любовные отношения — брак и совместная жизнь, ибо только они образуют интересную с точки зрения социологии «систему» под названием «интимность».

Но любовь, естественно, есть чувство. Она, как уже было сказано, не является эмоцией в смысле полностью однозначного физиологического возбуждения. Любовь — это богатая представлениями интерпретация состояния чувственного возбуждения. От этой интерпретации до ожиданий в отношении другого человека большое расстояние. Крестьянин, который в Средние века возбуждался при взгляде на городскую барышню, вероятно, не имел намерения любовью проникнуть в ее «смысл». Да и сам Луман подчеркивал, что у него речь идет о современных ожиданиях. Но и в современном обществе эти ожидания ни в коем случае не являются само собой разумеющимися. Думается, что сегодня большая часть любовных чувств не находит ощущающего равноценное чувство партнера. Следовательно, эти чувства не создают обоюдно стабилизированной системы интимности. Значит, мы должны считать, что их и вовсе не существует? Они не имеют никакого социологического значения? Например, имеет ли смысл устанавливать, возрастает или уменьшается в данном обществе число случаев безответной любви?

Фраза «Я тебя люблю!» есть нечто большее, чем выражение чувства. В этом пункте Луман, без сомнения, прав. Но любовь тем не менее есть чувство. В лумановском понятии любви бессовестно смешаны самые разнообразные состояния сознания. Влюбленность и любовь не различаются, хотя эта разница важна не только с биологической, но и с социологической точки зрения. Например, увлечься красивой женщиной — это не значит желать самоутвердиться в ее глазах. В противном случае любовь подростка к поп-идолу была бы полной бессмыслицей, а не тренировкой настоящей любви. Часто сочетающаяся с влюбленностью потребность в половых отношениях не обязательно является потребностью в переживании собственной цельности. Там, где один будет изо всех сил домогаться секса, другой постарается его всеми силами избежать. Вместо поиска подтверждения идентичности некоторые люди часто стремятся играть в любви подчиненную роль. Следовательно, большая загадка, что может вызвать у человека половое влечение и возбуждение.

Заключительные выводы

Итак, что мы узнали из этой главы? Наши представления о любви обусловлены не биохимическими реакциями, а общественными условиями. Одинаковое половое чувство в разных культурах приводит к его различным интерпретациям и, следовательно, разрешается оно тоже по-разному. «Романтическая любовь», которая господствует сегодня в нашем представлении о любви, является всего лишь одной из ее моделей. Ее самым значимым признаком является идея слияния секса и любви, идея, едва ли способная выдержать критику. Она имела предшественников в иные времена и в иных культурах. Но, вероятно, те, более ранние представления не вполне соответствовали нашему нынешнему представлению о романтической любви в богатом западном обществе. Следствием является совершенно новое понимание любящими самих себя, сопровождаемое новой «техникой общения». Другими словами, мы не только по-другому интерпретируем наше возбуждение, но и ведем себя по-другому. Причем эта разница касается как отношения к себе, так и отношения клюбимому. Важнейшее изменение касается наших ожиданий. Мы хотим не только соединить секс и любовь, мы хотим большего — интенсивности и длительности. Наши ожидания неизмеримо возросли. И так как мы знаем, что возросли и ожидания партнеров, то мы повышаем планку собственных ожиданий. Но чем больше становятся ожидания и ожидания ожиданий, тем меньше шансов, что они исполнятся. Риск заключается в том, что партнер может перестать нас удовлетворять. Из этой пропасти, разделяющей желание любить, и неспособность к долгой счастливой любви вырастает центральная проблема нынешнего времени. Кажется, что больше, чем партнера, мы сегодня любим саму любовь.