Любовь и другие убийцы

ГЛАВА 5

АРАНЕОИДЕЯ⁴

— Ну, думаю, мы начали с худшего. Дальше уже только лучше, верно?.. — говорит Ларк, потирая Роуз спину, пока та блюёт среди кур. Птицы стремглав несутся на звук плеска, предвкушая корм. — Ты же сказала, что выпила таблетки.

— Не помогло, — выдавливает Роуз сквозь зубы, снова сгибаясь. Ещё больше кур собирается у её ног, и она машет рукой в сторону груды человеческих останков. — Это все из-за кур. Они омерзительны до невозможности.

— Лучше позвать Роуэна, Слоан. Пусть прихватит пару птиц на ужин. Для него это был бы почти символический момент.

Роуз поднимает на нас слезящиеся глаза, когда я сдавленно смеюсь.

— А?..

— Роуэн как-то случайно съел человека. Мне пришлось доставать у него изо рта жаркое из человеческой задницы, — пожимаю плечами.

Роуз снова сгибается от рвотного спазма.

— Но именно тогда он признался, что влюблён в неё, так что, если подумать, это довольно романтично, — вставляет Ларк.

— Лучше я не буду думать, — Роуз сплёвывает в пыль, а я протягиваю ей бутылку воды. Когда она чуть приходит в себя и я уверена, что она не грохнется в обморок, мы выходим из курятника, оставив тело позади. Но я забираю подъязычную кость.

Мы проверяем, стоят ли братья на другом конце фермы, и, удивительно, они там. Роуэн постукивает по часам, медленно улыбаясь. Ублюдок. Лаклан — стоит словно статуя, сложив массивные руки на груди, брови сведены в обеспокоенном прищуре, пока он следит за каждым движением Ларк. А Фионн, бормоча цепочку ирландских ругательств, пытается вырвать поводок из пасти Барбары, которая пытается перегрызть его.

Быстро показав мужчинам большие пальцы вверх, мы отворачиваемся. Ларк прикрывает ладонью глаза от солнца, оглядывая ферму.

— Ну, — говорит она, — куда дальше?

Роуз останавливается рядом, делая ещё глоток воды. Кожа у неё бледная, в тонком слое пота, но в глазах всё ещё горит решимость.

— Я за то, чтобы пропустить второй курятник. Не хочу повторения. Давайте сразу к дому.

— Согласна, — отвечаю я, и адреналин прокатывается по венам, хотя до возвращения Мюнстера ещё несколько часов. У нас всего пятнадцать минут, пока Роуэн с братьями не пойдут по нашим следам, занимая лучшие позиции для засады. — Пошлите.

Мы крадёмся к фермерскому дому — простому, но ухоженному, со свежевыкрашенным фасадом и единственным креслом-качалкой на крытой веранде. Если камеры и есть, то они спрятаны хорошо. Даже сторожевой собаки нет. У порога лежит коврик «Добро пожаловать на ферму Мюнстер и сын!», на краю стоят зелёные резиновые сапоги, рядом — пульверизатор с отбеливателем. От влажных сапог поднимается запах хлора.

Я обмениваюсь тяжёлым взглядом с Роуз и Ларк. Мы крепче сжимаем ножи, и, после единственного кивка, я тяну на себя сетчатую дверь.

Внутри дом ничем не примечателен. Он мог бы принадлежать кому угодно. Или никому. Похоже на декорацию к фильму: «Вот так выглядит фермерский дом». Пейзажи на стенах. Старое вертикальное пианино. Простая мебель нейтральных тонов.

— Фионну бы тут понравилось, — говорит Роуз, пока мы идём по комнатам. Она приподнимает угол вязаной салфетки на комоде. — Столько кружев.

Мы прочёсываем весь дом. Даже подвал — и моё сердце колотится, пока мы проверяем все тёмные уголки. Нет ничего, что выдало бы серийного убийцу.

Но он здесь живёт.

Мы заканчиваем осмотр у заднего выхода, который ведёт в такой же безликий двор. Дальше амбар и несколько сараев.

— Сколько у нас осталось форы? — спрашивает Роуз.

Я смотрю на часы и хмурюсь.

— Две минуты.

— Тогда я проверю амбар.

— А я попробую подкрасться к тому зданию, где стоял грузовик, — шепчет Ларк. — Может, удастся застать его врасплох.

— Отлично. Я спрячусь здесь, — указываю лезвием на гостиную. — Для моей паутины — идеальное место.

Обе улыбаются, хотя у Роуз это больше похоже на гримасу, и мы разделяемся. Их шаги почти не слышны, и вот я остаюсь одна.

Со вздохом разворачиваюсь и иду рыться по кухне. Ничего мерзкого в шкафах или холодильнике — к счастью. Но я нахожу банку мороженого «Сливочное печенье» и фотографирую на свой одноразовый телефон, отправляя Роуэну.

| Ах, воспоминания. Думаешь, это молоко свежее? Могу глянуть этикетку.

| В этом году ты хочешь выиграть, уничтожив мой желудок? Потому что у тебя получается.

Я улыбаюсь, убираю телефон и иду в кабинет скоротать время. Перебираю бумаги, но единственное подозрительное — подробные карты дикой местности леса Спрул. Роуз везёт больше: она пишет из амбара, что нашла морозильник, полный отрубленных рук. И что её опять вырвало, но винит она всё тех же кур.

Неожиданно, ни один из братьев Кейн в дом не заходит, хотя я вижу, как Лаклан входит в ангар, где стоял грузовик. Тишина. Даже странно спокойно. И когда минуты тянутся в часы, а время возвращения Мюнстера уже близко, я скольжу в шкаф у входа, прячась в ожидании добычи.

Как раз проверяю отполированное лезвие ножа, когда дверца шкафа распахивается — и я едва не вонзаю его в член своему мужу.

— Ты столько раз грозилась отрезать мне яйца за прозвище «Персик», я думал, что ты шутишь, — говорит он, подняв руки. Держится на безопасном расстоянии, но его мерзкая самодовольная ухмылка никуда не девается.

— Блять, Роуэн, — выдыхаю я, опуская нож. — Какого хрена ты здесь делаешь?

Он пожимает плечами.

— В гости зашел.

— Забавно. Вали отсюда, красавчик. Это моё место.

До нас доносится знакомый рёв двигателя грузовика сквозь сетки открытых окон. Улыбка Роуэна могла бы светиться из космоса.

— Похоже, теперь это наше место.

Я бросаю на мужа злобный взгляд и пробираюсь к проёму, чтобы заглянуть в гостиную. Роуэн, конечно, сразу же встает за моей спиной, нависает так близко, что от его тепла хочется потерять концентрацию. Мы видим, как грузовик Аллана Мюнстера въезжает по гравию, окутанный облаком пыли, и останавливается прямо перед домом.

— Чёрт, — шепчет Роуэн.

— Оу, как мило. Лаклан, случайно, не прячется в том гараже?

Теперь уже моя очередь ухмыльнуться, а он злобно смотрит. Мюнстер выходит из машины, и мы вот-вот собираемся юркнуть обратно в шкаф, когда голос Ларк раздаётся, словно звон колокольчиков.

— Здравствуйте! Вы мистер Мюнстер, верно?..

Мы снова выглядываем. Мюнстер стоит к нам спиной. Ларк идёт со стороны ангара лёгким, беззаботным шагом. Спина мужчины напряжена, насторожена.

— Да, мэм, всё верно… А вы кто?

— Я Жаворонок, — безупречно врёт Ларк, останавливаясь в нескольких шагах от цели. — Подруга сказала, что вы делаете отличный виски, который мы вчера пили. Мы недалеко остановились, вот я и решила узнать, можно ли у вас купить бутылочку.

Напряжение спадает с его плеч, как пар. Ларк слегка склоняет голову и улыбается — тепло, красиво, наивно. Она выглядит, как само воплощение лёгкой добычи. Таких, как Ларк Кейн, Мюнстеру в жизни редко доводилось встречать.

— Конечно, могу, — отвечает он каким-то скользким голосом, словно покрытым машинным маслом, что я видела на его руках при первой встрече. — У меня есть целый сарай за домом, можете попробовать.

— Замечательно, спасибо! Кстати, можно я сначала воспользуюсь туалетом? А то умираю.

Я почти слышу его улыбку.

— Конечно, проходите.

Мы с Роуэном торопливо забираемся в шкаф, задвигаем дверцы и оказываемся лицом к лицу в тесной темноте среди пальто, обуви и пылесоса.

— Постарайся не воспользоваться моим положением, Чёрная птичка, — шепчет он, сокращая и без того мизерное расстояние. Его улыбка блестит в полутьме, в глазах — убийственный огонёк.

Но я не собираюсь проигрывать Роуэну ни в одной из его игр.

Убираю нож, кладу ладонь ему на грудь и толкаю, пока он не упирается в пылесос. Тихий стук теряется в звуке открывающейся входной двери и голоса Мюнстера, который объясняет Ларк, где туалет.

Я прижимаюсь к нему всем телом, скольжу руками вниз по его мышцам, до запястий.

— Думаю, смогу держать руки при себе.

Мои зубы касаются его мочки уха. Его твёрдый член давит мне в живот. Роуэн вздрагивает.

И всё происходит одним разом.

— Та-дам, ублюдок! — визжит Роуз.

Что-то с глухим стуком врезается в стену, Мюнстер издаёт нечленораздельный крик.

А я затягиваю петлю из лески на запястье Роуэна, привязывая его к ручке пылесоса.

— Мне пора бежать. Шоу начинается, — говорю я, выхватывая его нож и выскакивая из шкафа.

Мюнстер поднимается на ноги, в его глазах полыхает ярость. Ларк помогает Роуз выдернуть топорик из гипсокартона. В проёме двери я замечаю Фионна — он держит извивающуюся Барбару на вытянутых руках, чтобы та не вцепилась ему в лицо. А Лаклан идёт к нам со стороны машинного сарая, прямо к распахнутой двери дома.

— Чокнутые сучки… — шипит Мунстер, срывая с прикроватного столика лампу и швыряя её в меня. Я пригибаюсь. Лампа врезается в дверную раму шкафа и разлетается над моей головой. Роуэн подставляет свободную руку, заслоняя меня от дождя фарфоровых осколков.

— Лаклан, завали этого ублюдка, — кричит Роуэн, а я выскальзываю из-под его защиты, и он вновь принимается бороться с пылесосом. Лаклан останавливается на пороге, скрещивает руки, преграждая Мюнстеру путь, пока Ларк, оставив Роуз, вытаскивать топорик, и наносит мужчине удар ножом. — Какого хрена, болван? Убей его!

Лаклан пожимает плечом, а Ларк сражается с Мюнстером, отбивающим её выпады металлической статуэткой в виде курицы.

— Она подсыплет мне дряни в кексы, если я не дам ей выиграть.

Ларк хохочет.

С победным криком Роуз, наконец, вырывает топорик и встаёт рядом с Ларк. Я становлюсь в центр, пытаясь зажать мужчину в кольцо. И вдруг наступает странная тишина. Мгновение тянется, как тонкая нить. Каждая секунда медленно разворачивается перед глазами.

Мюнстер бросает курицу в Ларк. Та ударяется о её голени, Ларк вскрикивает и оседает. Лаклан восклицает:

— Господи! — и бросается к ней.

Мюнстер не упускает шанс, мчится в гостиную, даже не оглянувшись. Роуз заносит руку и метает топорик. Тот вращается в воздухе и вонзается в левую ягодицу Мюнстера с глухим хлёстким звуком. Тот издаёт мучительный вопль и падает на руки и колени. Я слышу, как Роуз тяжело дышит, но уже обгоняю её.

Начинается гонка. Теперь всё между мной и Роуэном.

Мы бросаемся к жертве. Роуэн всё ещё привязан к пылесосу, но размахивает им, как дубиной. Мюнстер, опираясь на здоровую ногу, ковыляет в столовую. Роуэн пытается не подпустить меня вперёд, свободной рукой отталкивая, а другой описывает широкую дугу пылесосом — и бьёт Мюнстера по башке.

Тот неуклюже валится. Роуэн теряет равновесие от инерции удара. И я тут же наваливаюсь, готовая взять приз.

Опускаюсь на колени, скольжу по отполированному полу и врезаюсь в его спину, вгоняя клинок Роуэна в шею Мюнстера.

Каждый хриплый вздох. Каждое дрожание стали. Каждая судорога, пробегающая по нервам к моей ладони. Его смерть в моей руке приносит лишь одно — облегчение.

Когда последний вдох срывается с его губ, я выдёргиваю нож. Алое пятно расползается по полу.

Через миг Ларк и Роуз налетают на меня, визжа от радости. Ларк лепит на мои щёки золотые звёздочки. Роуз так сжимает, что не даёт вздохнуть. Я поднимаюсь и встречаю взгляд мужа. Он будто хочет показать разочарование из-за проигрыша, но у него не выходит: глаза светятся гордостью. Он притягивает меня в объятия.

— Может, ты и жульничала с этим пылесосом, — говорит он, а я впиваюсь пальцами ему в рёбра, — но победу заслужила. Теперь давай сделаем тебе паутину, Ткачиха.

И мы делаем.

Роуз и Фионн ищут кодеин, потом запирают Барбару в ванной и берутся за уборку с Лакланом. Роуэн привязывает тело Мюнстера к стулу в центре комнаты, забирается на мебель и крепит нити паутины к потолку. Ларк придумывает «творческий» ход — пришивает леску к рукам и ногам Мюнстера, вплетая его в моё произведение. Я же занимаюсь своим делом: беру нужные куски и вплетаю их в паутину. Лоскут кожи с камбаловидной мышцы — за Шона Коллинза, убитого Мюнстером два года назад. Другой — с трапециевидной мышцы за Терри Бисмарк, пропавшей в лесу Спрул. Лоскут с челюстно-подъязычной мышцы — за Мартина Джеффриса. И, наконец, я беру глаза Аллана Мюнстера, начиная с левого, вплетаю оба в паутину.

— Что это? — спрашивает Роуэн, когда я добавляю последний элемент, подъязычную кость Мартина Джеффриса. Я помещаю её рядом с кожей, срезанной с горла Мюнстера.

— Кость парня, которого он убил, — отвечаю я, завязывая последний узел и отступая, чтобы оценить работу. — Как думаешь, в этот раз ФБР догадаются, что я им оставила паутину?

— Может быть. Может, и нет. Не знаю. Но в одном я уверен.

— Дай угадаю. Что мы объявим ничью.

Роуэн усмехается.

— Нет, любимая, — он обнимает меня за плечи, и я прижимаюсь к его теплу, пока он целует меня в макушку. — В том, что они будут восхищаться Ткачихой. Моей богиней хаоса.