Люди без внутреннего сияния

Не врать

С моего балкона открывался вид на сад во внутреннем дворе. Там кричали дети, кто-то устроил барбекю, в доме напротив кто-то нервно смеялся, а этажом ниже какая-то женщина громко говорила о чем-то, что было не ее проблемой.

Когда мне было девять, я мечтала выиграть приз, который заключался в том, чтобы иметь возможность зайти в любой дом. Я могла бы просто позвонить в дверь, и люди, которые открыли бы мне, должны были бы немедленно отступить назад и сказать: «А, это же победительница, заходите скорее». Я бы сразу отправилась искать их семейные фотографии. Чаще всего они висят на стене в коридоре или стоят в гостиной на комоде или подоконнике. Я бы закрыла рукой улыбки всех людей на снимке и внимательно посмотрела бы им в глаза.

После этого я некоторое время хотела стать следователем. Клиенты приходили бы ко мне в контору в надежде получить объяснение странному поведению их возлюбленных. Сначала я проверяла бы, насколько обоснованны их подозрения. Действительно ли имело место подозрительное поведение? Я стала бы изучать свежие фотографии подозреваемых на предмет улик. Другие улики я искала бы в ответах на мои вопросы. Как часто улыбался подозреваемый? Какие подарки он дарил вам на день рождения? Как он реагировал, если что-то ронял? Часто ли он кричал, что его коронное блюдо не удалось? Я бы носила длинный плащ и красные резиновые сапоги. «То, о чем ты говоришь, называется „частный детектив“», — сказал мой отец. Он считал, что никогда нельзя подавать вида, если ты кого-то раскусил. «Иногда люди сами не знают, что носят маску», — объяснял он.

Свои вопросы он чаще всего начинал со слов «возможно ли такое». «И если это не так, ты всегда сможешь пойти на попятную». С его пациентами это всегда срабатывало. Моей матери он иногда говорил: «Я заметил, что ты раздраженно реагируешь. Возможно ли такое, что ты из-за чего-то злишься?» — «Нет! — орала в ответ моя мать. — Такое невозможно!»

Завтра ей исполнилось бы шестьдесят пять. Мой отец позвонил мне и спросил, приеду ли я погостить к нему с Артуром и Бобом.

— Артур работает, — сказала я, — но я приеду с Бобби и привезу торт.

С тех пор как моя мать умерла, мой отец каждый год покупал на ее день рождения творожный торт с лесными ягодами, но вкус всегда отличался от того торта, который она готовила сама. Он перепробовал все кондитерские в округе. В этом году я испекла торт сама.

Торт стоял в коробке на заднем сиденье машины, зажатый между чемоданом и сложенной детской коляской, чтобы никуда не съехал по дороге. Я осторожно припарковалась у папиной двери и занесла торт в дом. Тем временем папа высвобождал Боба из автокресла. Антикварная подставка для торта в стиле ар-деко уже стояла на столе. Мне удалось переложить на нее торт, ничего не испачкав. Тогда я сняла пальто и села за стол. Мой отец занял место с другой стороны, терпеливо дождался, пока Боб устроится на стуле рядом с ним, и разрезал торт на куски. Он откусил большой кусок, а потом еще один.

— Многовато сахара, — сказал он с набитым ртом.

Я тоже попробовала.

— Ты прав, — сказала я. — Он не удался.

Боб сунул пальчик в ягодное желе и облизал его. А потом наклонился над тарелкой и запустил в торт зубы.

— Только посмотри на него, — сказал мой отец.

После торта я спросила моего отца, могу ли я взять запонки, которые он надевал на свою свадьбу. Я хотела подарить их Артуру. Папа сказал, что не помнит никаких запонок, но если они существуют, я могу их забрать. А еще он рассказал, что ему пришлось перерыть почти все коробки в гараже, но он все-таки нашел свою старую кинокамеру. Ради моей свадьбы, сказал он. Теперь он сможет все заснять.

— Я не хочу, чтобы ты снимал, — сказала я. — Я же пятьдесят раз тебе об этом говорила.

Запонки нашлись в его ящике с галстуками, куда он никогда не заглядывал. Там же я нашла миниатюрную бронзовую статуэтку «Поцелуя» Родена, которую мои родители купили в Париже во время свадебного путешествия. Она была некрасиво склеена.

Годами эта статуэтка стояла на шкафчике в прихожей. Когда я смотрела на нее, меня охватывало чувство, будто есть что-то, что меня не касается, чего я не понимаю. Как той ночью, когда мне исполнилось четыре года и от радости и возбуждения я никак не могла заснуть. По дороге в туалет я услышала, что в гостиной включен телевизор, и свернула туда. Там на ковре перед диваном лежал шевелящийся кусок мяса. Из него вдруг высунулась голова моего отца. Никогда он не смотрел на меня с таким осуждением. Потом кусок распался, и я увидела мою маму. Она лежала под моим отцом, задрав ноги кверху. Из телевизора раздались аплодисменты.

Но статуэтка мне нравилась, в ней была какая-то тайна. Когда проходила мимо, я всегда незаметно гладила ее, пока однажды не зазевалась и не смахнула рюкзаком со шкафчика. Раздался громкий стук, а потом наступила полная тишина. «Поцелуй» развалился у меня под ногами на две части. Мой отец тоже был в прихожей, и мы с ним удивленно уставились друг на друга.

Прежде чем поняла, что надо внимательно смотреть людям в глаза, я думала, что правду можно прочесть на чужом лбу и что именно поэтому моя мама всегда носила густую челку.

«Когда ты врешь, у тебя на лбу появляется точка», — говорила она мне всегда. По вечерам она садилась на край моей кровати, и я задавала ей вопросы.

— Почему у папы так пахнет изо рта?

— Потому что он слишком много пьет.

— Что ты выберешь: чтобы тебя задавили машиной или порубили на кусочки?

— Чтобы задавили.

— Что произойдет, если в носу совсем не будет соплей?

— Тогда ты никогда не будешь простужаться.

Довольно долго после этого я постоянно ковырялась в носу. Но когда поняла, что все равно простужаюсь, сдалась. Это было примерно в то время, когда мама изменила отцу.

Кларк, вот так его звали, как Супермена, когда он не был в волшебном статусе. Кларк приехал из Суринама и был на восемь лет младше моей матери. Она улыбалась, когда рассказывала мне про него за пару недель до смерти. «Я до сих пор точно помню, как мы с ним встретились», — сказала она. Он сидел напротив нее в поезде. «Твои глаза», — повторял он все время. Ему непременно хотелось увидеться с ней снова. За пять месяцев они виделись пятнадцать раз, когда я была в школе, а мой отец у себя в закрытом учреждении. Их последняя встреча выпала на воскресенье, когда мы с папой и собакой отправились на прогулку в лес. В пять часов она отвезла его на вокзал. Там у входа они некоторое время просидели в машине. Мы с моим отцом в это время, вероятно, сидели у киоска, заказав картошку фри и две фрикандели. Кларк ударил кулаком по приборной панели. «Не поступай так, — сказал он моей матери. — Поехали со мной». Моя мама теребила пуговицу на куртке, пока та не оторвалась и не укатилась под сиденье. Когда Кларк ушел, она еще долго ее искала.

Мы с Артуром поженились в четверг. Мой отец споткнулся на ступеньках ратуши и уронил видеокамеру.

— Я могу снимать, — сказал отец Артура. — У меня айфон.

После торжественной церемонии мы всей семьей ужинали в отеле, где отец Артура работал до самой пенсии. В качестве свадебного сюрприза он забронировал для нас с Артуром номер.

— Суперлюкс улучшенной планировки с прекрасным видом! — сказал он, как будто все еще работал тут менеджером, и протянул нам ключ.

Мой папа сказал, что переночует у нас дома с Бобом.

— Вам не о чем беспокоиться, — сказал он. — Я взял с собой одеяло.

Когда подали закуски, отец Артура встал, достал бумажку и поднес ее почти к самому носу.

— Уважаемые присутствующие, — прочел он.

Сестра Артура вздохнула.

Сначала мы прослушали краткий обзор карьеры Артура, начиная с того, как он никак не мог окончить школу, потому что вел лежачий образ жизни, валяясь дома на диване или даже, если за ним никто не следил, на полу, а потом не захотел идти по стопам своего отца и все-таки худо-бедно встал на ноги.

— Но сегодня речь не о твоей работе, — закончил отец Артура. — Сегодня мы празднуем любовь. — Он поднял свои лохматые брови и посмотрел на нас. — Можешь себя поздравить, Артур, с такой прекрасной женой. За твою прекрасную жену! — сказал он и поднял свой бокал.

Потом встал мой отец. Он покашлял.

— Жаль, что твоя мать сейчас не может быть здесь, — сказал он. Некоторое время он молча смотрел на фирменный крокет местного шеф-повара у себя на тарелке, а потом снова сел. — Я продолжу попозже, — сказал он. — Еда остынет.

Боб уже успел умять почти весь крокет.

После того как закуски были съедены, мой отец снова поднялся и начал подробный рассказ о том дне, когда узнал, что я беременна. Я позвонила ему сообщить новость, он налил себе виски.

— Это был самый прекрасный подарок, который ты могла нам сделать, — сказал он тогда и тут же поправил себя: — То есть мне, конечно, я хотел сказать, мне. — Он залпом выпил виски и тут же наполнил стакан снова. — К концу того телефонного разговора я был мертвецки пьян, — сказал он. — И очень счастлив. И мне было ужасно грустно. — Он поднял глаза.

— Еще! — завопил Боб. — Еще крокет!

— Твоя мать была бы так рада стать бабушкой, — добавил мой отец. — Хотя она и не любила это слово. Когда я в первый раз увидел ее, я еще работал за барной стойкой в том студенческом кафе.

Как только у моего отца появлялся шанс, он непременно рассказывал эту историю. О том, как протирал стойку и на минуту поднял взгляд, а она стояла прямо перед ним. И эти ее глаза, даже не синие, а бирюзовые. И как он тер и тер стойку, так что ей пришлось окликнуть его несколько раз, чтобы сделать заказ. И что она произнесла «вино» так изысканно, как уже почти никто не говорит, и потом немного растерянно посмотрела по сторонам. И ему в тот момент больше всего захотелось погладить ее по модной прическе и сказать, что все будет хорошо.

— Мне пришлось ждать, пока она даст мне шанс, — сказал мой отец. — И прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как ее нет с нами, но на самом деле с того самого вечера я всегда был только с ней. — Этого же он пожелал и нам, но только без того, что кто-то из нас умрет молодым. — Но с другой стороны, вы уже не так и молоды, — добавил он. — Так что все нормально.

За это мы подняли тост. Когда принесли основное блюдо, мама Артура сказала, что отель никогда раньше не казался ей таким уютным. И за это мы тоже выпили, а еще за дождь на улице, и за свечи на столе, и за красное платье мамы Артура в японском стиле, которое чудом не загорелось. После десерта и коньяка мой отец и мама Артура запели песню активистов шестидесятых годов, которую надо было исполнять быстро и отрывисто, а заканчивалась она длинной протяжной нотой, которая закончилась только после того, как отец Артура опрокинул бокал моего отца.

— Вот зараза, — сказала мама Артура.

— Ему пора в постель, — сказала я.

— Еще одну песенку! — потребовал мой отец.

На тумбочке в номере стояла бутылка шампанского в ведерке.

— Я больше не могу, — сказал Артур и плюхнулся на кровать увеличенного размера.

Я пошла в ванную снять линзы, а когда вернулась, он так и лежал, упав лицом прямо в сердце из розовых лепестков. Лепестки были разбросаны по всей кровати и по полу.

— Просыпайся, — сказала я. — Мы поженились.

Тут тихонько зазвонил телефон. Администратор хотел узнать, не мой ли муж забыл в ресторане часы.

— Нет, — сказала я. — Мой муж не носит часов. Мой муж никогда не желает знать, который час.

Была половина двенадцатого. «Это мой муж, — подумала я. — Он спит». Я открыла бутылку шампанского. Артур проснулся.

— Будешь? — спросила я.

— Нет. — Он повернулся на спину. — Хотя давай.

— Ты злишься?

Он покачал головой.

— Не врать, — сказала я.

Он засмеялся.

— Почему ты всегда так говоришь?

Я поставила бокалы на тумбочку и плюхнулась рядом с Артуром. Вместе мы закачались туда-сюда.

— Водяной матрас, — сказала я.

— Мой отец закупил эти кровати, — сказал Артур, — когда еще тут работал. Он помешан на этих водяных матрасах.

— А, точно. У твоих родителей такой же.

— Отец говорит, они расслабляют.

В пять утра я проснулась, потому что кровать заколыхалась оттого, что кто-то лег рядом со мной.

— Артур? — прошептала я. Недавно я смотрела фильм ужасов про жуткого младенца, который жил в подвале и по ночам забирался к людям в постель.

— Да. — Это был Артур.

— Как там, интересно, наш Боб? — спросила я. — Мой отец так напился.

— Я думаю, все нормально, — сказал Артур, подполз и крепко в меня вцепился.

Когда чуть позже я попыталась снова заснуть, в голове все время вертелась одна и та же песенка. Она была там уже лет десять. Вначале я слышала ее каждый день, а в последние годы только время от времени, когда мой отец рассказывал о своей армейской службе на юге Франции, а еще один раз, когда я мыла посуду и плакала, потому что мы с Артуром поссорились. Это был припев из песни Саймона и Гарфункеля. «Лай-лай-лай, — пелось там. — Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай. Лай-лай-лай. Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-ла-ла-ла-ла». Когда я домыла посуду, мы с Артуром помирились. Сейчас он тихонько похрапывал, а я сыпала на него розовые лепестки.

Дома Боб сидел на полу перед шкафом и складывал книжки в стопку. Мой отец с закрытыми глазами лежал на диване.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет, — ответил он и с трудом поднялся. — Я всю ночь не сомкнул глаз. — Он сказал это в точности как моя мать, она никогда не спала. Она все время жаловалась на бессонницу, но не хотела идти к врачу. «Тогда я не хочу ничего об этом слышать», — часто говорила я ей.

Боб ему не мешал, сказал мой отец. Просто в голове было слишком много мыслей.

— Так бывает, — сказал он. — В последнее время все чаще.

— Значит, тебе нужно заняться медитацией, — сказала я. — Ты же сам знаешь.

С тех пор как прошла десятидневный курс медитации в тишине, я постоянно говорила это моему отцу. В центре медитации мне пришлось делить комнату с другой женщиной. Каждую ночь мне снился кто-то, на кого я была жутко зла. В последний вечер я никак не могла заснуть, потому что кровать моей соседки тихонько скрипела. Я подозреваю, что соседка мастурбировала.

Это было задолго до того, как я познакомилась с Артуром, и до появления Боба.

— Он ударил меня по лицу, когда я доставал его из кроватки сегодня утром, — сказал мой отец. — А в остальном был чрезвычайно милым ребенком.

Боб оторвался от своих книг и кивнул.

— Вот и прошел самый лучший день твоей жизни, — сказал мой отец на прощание.

Одним из лучших дней моей жизни был день, когда я стояла на школьном дворе в огромном голубом пуховике, который выбрала для меня моя мама. Старший брат парня, в которого я тайно была влюблена, проехал мимо на велосипеде.

— Вон та дылда в голубом одеяле! — крикнул он своему другу. — Мой братишка хочет с ней встречаться.

Несколько месяцев спустя мы с классом отправились в поход с ночевкой в деревянном доме в лесу. Рядом с тем домом был сарайчик, где парень, который хотел со мной встречаться, проводил время с моей лучшей подружкой. Когда я заходила туда, они прятались на корточках за коробками. «Просто я недостаточно классная», — сказала я маме, когда вернулась из похода домой. Мама пыталась расчесать мои колтуны и стукнула меня щеткой по макушке. «Ты классная! — сказала она. — И не смей так больше говорить».

Когда моя мать рассказывала о дне своей свадьбы, у нее на глазах были слезы. Она не должна была бросать театральную школу. И то, что она забеременела и вышла замуж за неверующего, стало огромным разочарованием для ее родителей. Но на свадьбу они все-таки пришли. «Хороший родитель всегда выберет своего ребенка», — сказал мой отец, когда через пару лет ее родители все-таки выбрали Иегову и исчезли из нашей жизни. «Хорошая жена всегда выберет своего мужа», — подумала я, когда моя мама рассказала про Кларка. Мой отец считал, что она выдумала эту историю. Он специально поднялся ко мне в комнату сказать об этом. Я учила французские слова, и когда он зашел, мой палец застыл на tremblement de terre. Отец остановился посреди комнаты, чуть отставив ногу, и сунул руку в карман. «Когда человек находится при смерти, галлюцинации совершенно нормальны, — сказал он. — А фантазии — это примерно то же самое. Твоя мать всегда была большой выдумщицей, ты же знаешь, правда?»

В театральной школе ей говорили, что она похожа на Роми Шнайдер. Дома она курила «Голуаз» и с таинственным видом вглядывалась в даль, как будто ее снимали крупным планом. Камера следила за ней повсюду, так же как взгляд Иеговы следил за ее родителями, а за мной следил Синтерклаас. Мы как раз ели шницели в ресторане, когда родители рассказали мне, что Синтерклааса не существует. «Я и так это знала», — промямлила я. Сердце у меня колотилось. Это была не настоящая белая борода, это был костюм. Как я могла этого не видеть? Даже мой папа однажды нарядился в него, когда отмечали праздник у них в учреждении. Тогда я тихонько сидела у него на коленках и старательно отвечала на вопросы. «Ты его испугалась, — сказала моя мать. — Это было так мило!»

— А я когда-то выиграл национальный юношеский конкурс по чечетке, — сказал Артур. — В категории от семи до четырнадцати.

Мы смотрели на Боба, который пританцовывал на ковре перед телевизором.

— Ты серьезно? — спросила я.

— Ну конечно, нет. Ты всегда всему веришь.

— Я прекрасная жена, — объявила я. — Так сказал твой отец.

— Когда это? — спросил Артур.

— Когда произносил тост, вчера.

— А, — сказал Артур. — Ты про это.

— За твою прекрасную жену, — сказала я и подняла воображаемый бокал.

— За мою жену, — сказал он. — Самую прекрасную.

Он встал рядом с Бобом и начал ритмично выстукивать что-то кроссовками по полу.