Люди без внутреннего сияния

Маленькая голова

Мой лучший друг Томас заставил меня сунуть голову в гильотину. После этого в корзинку должна была свалиться резиновая голова. Томас был ассистентом человека, который занимался спецэффектами для кино и сериалов. Сейчас они работали над фильмом о Французской революции.

Пару лет назад я встретила Томаса на съемочной площадке триллера, в котором была задействована в роли трупа.

«Ой!» — воскликнула я, когда он подал мне руку.

Мне на минуту показалось, что он сунул мне в ладонь вялый пенис в презервативе. Но когда я опустила взгляд, то увидела, что пожимаю резиновую перчатку с опарышами. Он завязал ее узлом и держал у себя в рукаве. Опарышей он купил в магазине для рыболовов. Они предназначались для найденного в роскошном жилом комплексе трупа на поздней стадии разложения. Чуть позже неподалеку буду обнаружена я в виде свежего трупа с крупными зияющими ранами. У Томаса был целый фотоальбом с убитыми людьми, который он использовал для воссоздания ран, — я листала его, пока ждала своей сцены, в основном с целью посмотреть, какое выражение лица должно быть у трупа. У некоторых были широко открыты рты, другие криво улыбались, но в основном вид у трупов был пресыщенный.

Я жила в кладовке. Хозяин дома впихнул туда кухонный уголок и ванну, после чего кладовка стала пригодной для проживания. Мой отец сказал, что это роскошный вариант для студента. Он считал, что студенты должны терпеть лишения, чтобы набраться жизненного опыта. Он часто рассказывал о своих студенческих годах, особенно о том вечере, когда старшеклассники из студенческого братства измазали его смолой, облепили перьями и заставили вместе с другими первокурсниками маршировать по городу с разбитым сырым яйцом в трусах. Некоторые падали по дороге в обморок от холода и усталости, и тогда за ними приезжали родители. Но папа был не из таких.

— В подобные моменты главное — заставить себя ни о чем не думать, — говорил он.

Ночами по подвесному потолку кто-то бегал. Сначала я думала, что это мыши, но там так гремело, что я начала подозревать, что это крысы. Как-то ночью одна из них с грохотом провалилась в крошечное пространство за гипсовой перегородкой прямо у моей кровати. Крыса стала пытаться вскарабкаться обратно, но все время падала. С тех пор мне казалось, что она пытается прогрызть в стене дыру, каждую ночь снова и снова.

В «Раскрашенной птице» Ежи Косински главный герой видел, как голодные крысы прогрызали себе путь сквозь чье-то тело. Моя мама читала эту книгу, когда была беременна мной. Я читала ее, когда она умирала. А в те моменты, когда я не могла заснуть из-за того, что слишком переживала по самым разным поводам, я ее перечитывала. Особенно тот эпизод, где казаки выбили одному крестьянину глаз и заставили его съесть, — он помогал мне быстрее заснуть, но через пару часов я опять вскакивала, и мои мысли снова начинали носиться как бешеные, при этом на заднем плане крыса грызла стену.

Томас жил через пару улиц от меня и тоже в кладовке. У него в туалете в аптечке стоял полный пузырек снотворного, к которому он не притрагивался. Я постоянно думала о том, как бы сунуть пузырек в карман моих широких брюк. После того как выпьешь таблетки, надо надеть на голову пластиковый пакет, рассказала как-то раз моя мама. Одна ее подруга именно так и сделала. Домработница нашла ее с широко разинутым ртом, примерно как у трупов в альбоме Томаса. За несколько месяцев до этого несчастная женщина потеряла мужа, у которого была мышечная дистрофия. Ему разрешили эвтаназию. Самоубийство с сопровождением, так звучит лучше. Фантазировать об эвтаназии мне нравилось больше, чем о самоубийстве.

Я очень старалась жить. Томас посоветовал мне одного целителя, восьмидесятилетнего бывшего агента ЦРУ. Дождливым утром в четверг он появился у меня на пороге. Он был похож на гнома. Он сел на диван и тут же завалился назад, а его ноги взлетели в воздух. Чуть позже он пояснил, что никогда не работал на ЦРУ, мой друг неправильно его понял. И ему было вовсе не восемьдесят, а пятьдесят семь. Он сделал глоток чая и внимательно посмотрел на меня. А потом пару раз что-то схватил в воздухе, как будто ловил муху.

— Как ты теперь себя чувствуешь? — спросил он.

Я не поняла, начал ли он уже меня исцелять, или я еще могу принести печенье, которое купила специально для него.

Гном считал, что в прошлой жизни я была эльфом.

— Или нимфой, — добавил он. — Или китом.

Потом он заговорил о моем отце. Он увидел, что мы с отцом были знакомы в прошлых жизнях, когда были японцами. Мы даже были влюблены друг в друга, но из-за того, что я была благородного происхождения, меня вынудили выйти замуж за другого. Мой отец нашел себе другую жену, и наши пути разошлись.

— Он всегда чувствовал, что недостаточно хорош для тебя. А у тебя в голове осталась мысль о том, что он тебя позабыл.

— Мой отец ненавидит японцев, — сказала я. — Из-за японской оккупации.

Мать Томаса прошла курс рэйки и сказала, что я должна заземлиться. Она слегка присела и начала тихонько трястись. Так это следовало было делать. Мы с Томасом стали за ней повторять.

— Тебе это не нужно, — сказала ему его мать. — Ты и так заземлен.

Томас в прошлой жизни был в концлагере. Он ничего такого не помнил, но, когда гном сказал ему об этом, не так уж и удивился. Иначе с чего бы он посмотрел весь фильм «Шоа», когда его бросила девушка?

— Может, я тоже была в концлагере, — призналась я и рассказала ему сон, который приснился мне в четыре года. Я стояла на каком-то страшном поле в толпе людей и должна была показать на кого-то. Я плакала, но сделала, что мне велели, и этого человека расстреляли.

— Это мог быть я, — предположил Томас.

Я не исключала такой возможности.

Мой папа считал, что я слишком легко позволяла втянуть себя в чужие бредни. И я была с ним согласна. Я просто очень многое могла себе представить. Мой отец сказал, что тоже мог представить себе очень много всего, но это не означало, что он верил во все подряд.

— Тебе нужно больше доверять своему разуму и чувствам, — сказал он по телефону. Мне показалось, он торопился.

— Тебе что, скучно со мной? — спросила я. — Ты мне почти не звонишь.

— Я же купил пробный абонемент в спортклуб, дорогая. Помнишь, я тебе говорил?

«Все серое», — постоянно думала я. Балконная решетка моего соседа была изгажена голубями. Он натянул между изгородью и крышей сетку и сидел под ней каждый день на пластиковом садовом стуле. Иногда жарил на мангале колбаски. Я закрывала от дыма окно, и тогда мы встречались взглядами, но никогда не здоровались.

С тех пор как Томаса бросила девушка, ему тоже все казалось серым. За двадцать четыре года жизни он никогда еще не был так влюблен. В первый раз, когда она позвала его к себе домой, он должен был принести бутылку винтажного односолодового виски. «„Балблэр“, и ничего другого», — сказала она. Когда бутылка наполовину опустела, она вцепилась ему в лицо и укусила за губу. Он сиял, когда рассказывал мне об этом, проводя языком по маленькой ранке на нижней губе. В следующие пару месяцев мы с ним виделись, только когда у нее не было на него времени. Под глазами у него появились синяки, и он вдруг начал носить жакеты. А еще говорил фразочки вроде: «Большой город — разлучающая декорация» или «Можно мне воду с ломтиком лимона?».

Так продолжалось до тех пор, пока она вдруг не решила, что не знает, чего хочет. Чтобы выяснить это, она переспала с другим, что только сильнее ее запутало. Может, мне стоит некоторое время побыть одной, сказала она. И сейчас она была одна уже некоторое время, за исключением моментов, когда неожиданно навещала Томаса. На следующий день она снова впадала в смятение и непременно звонила, чтобы сообщить об этом. Тогда он часами разговаривал с ней, а потом столько же со мной, чтобы проанализировать разговор.

Но иногда мне тоже хотелось что-то ему рассказать — например, как обстоят дела с моей дипломной работой. Потому что дела с ней обстояли из рук вон плохо. Я писала ее уже целый год и не продвинулась дальше половины. Стоило об этом подумать, как сводило горло, а сердце колотилось так, будто мне прямо сейчас грозила страшная опасность.

На круглом столе посреди моей комнаты большим серым прыщом возвышался компьютер. Каждое утро я выкуривала сигарету, смотрела шоу Опры, съедала киви, тут же выташнивала его и начинала ходить кругами вокруг стола: от дивана к кухонной стойке, от кухонной стойки к туалету, от туалета к кровати, а от кровати снова к дивану. Если мне удавалось усадить себя за компьютер и что-то написать, я тут же все стирала и начинала сначала. Один из гостей Опры как-то сказал, что люди, которые ходят кругами и хотят что-то в этом изменить, должны представить себе жизнь, которой хотели бы жить, и начать вести себя так, будто она у них уже есть. Этот человек написал о своем методе несколько успешных книг. Я представила себе, что закончила учебу и танцую в купальнике на террасе пляжного кафе, точно так же, как люди, которых часто показывали по MTV. Но я не чувствовала ничего такого. А должна была прочувствовать, так сказал успешный писатель в гостях у Опры.

Томас сказал, что в роли трупа я выступила весьма успешно, потому что у меня хорошо получалось неподвижно лежать. Но на заработки трупа было не прожить. Мой отец оплачивал жилье, пока я была студенткой. А потом мне надо было найти нормальную работу и вернуть ему все долги.

Когда мне было восемь, я по просьбе учительницы написала, кем хочу быть. Я хотела стать тем кто сочиняет новости для программы «Время», или работать на подпевках у Тины Тёрнер. Мой отец сказал, что у меня вполне реальные амбиции. Моя мать нахмурила брови, когда я прочла это ей вслух.

— А почему не солисткой? — спросила она.

Я испугалась.

— Я не очень хорошо подумала, — сказала я.

В тот же вечер я унесла тетрадку к себе в комнату и вычеркнула слово «подпевка».

Причина, по которой не удалась карьера моей матери, крылась, по ее мнению, в появлении на свет меня, а также в моем отце, который из-за своей работы слишком мало бывал дома. Позже во всем была виновата ее болезнь. Один из преподавателей в театральной академии назвал ее самой талантливой во всем выпуске. «Так что дело точно не в моем таланте», — любила повторять она.

К моему таланту тоже сложно было придраться, считала мама.

«Напиши книгу», — говорила она, когда я приходила к ней со школьным сочинением.

За год до моего рождения она сыграла главную роль в сериале, который закрыли после первого сезона из-за слишком низких рейтингов. Когда она заболела, мы часто вместе пересматривали его на видеокассетах. В кадре она говорила не так, как я привыкла, слишком чопорно. Но выглядела потрясающе, особенно на крупных планах, когда она вглядывалась в даль из-под густой челки. Над этой челкой я очень смеялась.

— Лучше уж быть лысой, — сказала я как-то раз, и мама тоже рассмеялась. Потому что мы обе знали, что лысая голова мне не пойдет. Мне нужно было много волос для маскировки, чтобы никто не догадался, что моя голова слишком маленькая относительно туловища, поэтому я собирала волосы в хвост и старательно его начесывала. У мамы, к счастью, была большая голова, поэтому лысина ей шла.

— Для гильотины маленькая голова как раз очень удобна, — сказал Томас.

Мы сидели у него в кладовке. Он надел мне на голову резиновую плавательную шапочку и размазывал по ней от макушки к лицу и ушам специальную пасту. На нее он нанес тонкий слой гипса, который надо было подержать полчаса. Чтобы я могла дышать, он вставил мне в нос трубочки для коктейлей. Он нервничал и постукивал мне по щекам и по лбу:

— Не пойму, застывает или нет?

Если бы у него в этот раз все получилось, его шеф чаще давал бы ему серьезные задания. Томас вздохнул и включил телевизор. Виджей на MTV громко комментировала какое-то музыкальное мероприятие. Я узнала голос этой девицы, у нее были платиновые волосы, ярко-красные пухлые губы и довольно большая голова.

— Она не отвечает, когда я ей звоню, — сказал Томас.

Он случайно наткнулся на свою бывшую с каким-то мужиком в кафе-мороженом. Рука мужика лежала у нее на бедре. У нее на бедре, повторил Томас. Виджей пронзительно провизжала что-то про ультракороткую юбку одной из певиц. А потом решила обсудить, надела ли та нижнее белье.

Может, оно и к лучшему, подумала я, что он увидел ее с кем-то другим. Ему давно пора было ее забыть. Однажды после ужина моя мать рассказала, что у нее был поклонник, молодой человек, которого она встретила в поезде. Она назначила ему свидание в городе. Он гладил ее руки. Больше ничего не было, сказала она. Мой отец как раз ушел в кухню, и когда вернулся с пакетом пудинга, она захихикала.

— Конечно, мы больше не состоим в отношениях, — сказал Томас.

Я медленно покачала головой. Мне показалось, что гипс уже застыл. Томас поднялся и достал что-то из холодильника.

— Я до сих пор храню ее браслет, — сказал он, а потом его понесло в рассуждения о ее прекрасном вкусе, о властном характере — иногда она запрещала ему говорить и даже дышать в ее сторону — и о ее импульсивном поведении, которое его интриговало. В одиночку он ни за что бы не угнал ту лодку.

Я втянула носом воздух и потрогала трубочки. У меня в одиночку совсем ничего не получалось. Пока другие люди моего возраста танцевали на столах в пляжных кафе, я каждый вечер пялилась в подвесной потолок. И не было ни одной причины надеяться, что через двадцать лет я не буду лежать на том же месте, а у других уже будут почти взрослые дети, блистательные карьеры и апартаменты на каналах, в домах с правильно падающим светом и сделанными на заказ широкими паркетными вставками.

«Ты все создаешь сам», — сказал в гостях у Опры успешный писатель.

«Если бы я хоть что-нибудь создала», — подумала я.

Любой человек может обратиться в психиатрическую службу за помощью, если задумается о самоубийстве. Когда мне в очередной раз не спалось, я позвонила на горячую линию с целью получить там нужную информацию.

— Какая именно помощь вам требуется? — спросила женщина на том конце линии.

— Помощь при самоубийстве, — повторила я. — То есть мне нужен совет по выбору правильных медикаментов. Я не собираюсь вас сильно утруждать и приму их самостоятельно; главное, чтобы кто-то мог проконтролировать, что я все делаю как нужно.

— А почему вы этого хотите?

— Потому что у меня ничего не получается.

— Почему вы так решили? Может, вам стоит поговорить с психологом?

Она задавала слишком много вопросов. У меня был всего один вопрос, и я не могла получить на него ответа.

Нос у меня зачесался. Я почесала его чисто автоматически, от чего трубочки выпали и я вдохнула гипс. Я стала пытаться выковырять его из носа, но ничего не выходило.

— Да, она была сложной, — сказал Томас. — Вечно то одно, то другое; но ведь именно это мне нравилось. Потому что если нет вообще ничего, то нет и никакой жизни.

Я хлопнула в ладоши, чтобы привлечь его внимание, но он как раз открыл скрипучую дверку шкафчика.

— А теперь все снова серое, — сказал он с набитым ртом.

Я быстро поползла на четвереньках в сторону кухни и по дороге изо всех сил врезалась в ножку стола. Гипс треснул, я ухватилась за него и тут почувствовала с обеих сторон головы теплые руки Томаса. Он осторожно сунул пальцы под края маски и снял ее с моего лица.

— Она же не была закреплена, — сказал он.

В тот вечер я лежала в кровати и смотрела на потолок. «Я не существую, — подумала я. — Я чья-то выдумка». Я постучала по стене, и крыса на минуту перестала грызть.