Люди без внутреннего сияния

Не умирай

Я сидела в стеклянной кабинке музейной кассы. У двери выстроилась длинная очередь туристов, которым не терпелось войти и начать фотографировать битком набитые вагоны и сложенные штабелями скелеты. Дверь открылась, и очередь медленно пришла в движение.

Большинство посетителей молча опускали деньги в предназначенное для этого металлическое блюдце. Они смотрели на деньги и ждали. «Посмотрите на меня», — думала я. Из своей клетки я наблюдала их пустые глаза, дожидаясь появления в них паники. Она всегда появлялась. Кто-то настойчиво пихал деньги в окошко, стуча пальцами. Кто-то поворачивался и пытался найти поддержку у людей, которые стояли за ним. И все через некоторое время растерянно смотрели на меня. Именно в этот момент я нажимала кнопку микрофона. «Доброе утро, — говорила я. — Слушаю вас».

Музей был маленький, и иногда приходилось закрывать дверь, чтобы внутри не скапливалось слишком много народа. Тогда я наклеивала на стекло кассы записку и доставала из сумки книгу. Сегодня это был сборник рассказов Лидии Дэвис. Я открыла его на первой попавшейся странице и начала читать. Рассказ назывался «Двойное отрицание». «В определенный момент жизни она понимает, что не столько хочет иметь ребенка, как не хочет не иметь ребенка или не хочет не хотеть ребенка». Рассказ оказался очень коротким, я перечитала его еще раз. «Подожди заводить детей, пока не добьешься чего-то в жизни», — часто говорила моя мать. Мне тогда было десять, и я решила пождать до двадцати шести. Сейчас мне было тридцать три, и ко мне в стекло постучалась туристка. «Долго еще?» — спросила она.

Когда мне было двадцать шесть, я встречалась с мужчиной, которому было тридцать восемь. Вместе мы снисходительно смотрели на его ровесниц, которые могли думать только о том, как бы завести детей. Это были люди низшего сорта. «Как будто у них вдруг отказали мозги», — сказал он и погладил мою подтянутую задницу.

Его бывшая была как раз из таких женщин. Я точно знала, что никогда не стану такой.

Примерно к тридцати трем я тоже стала такой женщиной и решила быть честной. Некоторые женщины моего возраста подавляли в себе желание стать матерью и старались прыгнуть через голову в попытках произвести впечатление на мужчин своим умом и страстью к независимости. Но я заметила, что хотеть ребенка можно и сохраняя при этом умственные способности.

«Тебе непременно надо обо всем говорить, — слышала я от мужчин, в которых была влюблена. — Все должно происходить само собой». У одного из них не было телефона. Другой не отвечал на звонки. Они сами собой исчезали из моей жизни. Когда я опять оставалась одна, я замыкалась в себе и смотрела телевизор.

«Нужно оставаться на виду», — сказала одна бывшая телеведущая, которую вместе с девятью другими знаменитыми нидерландцами закрыли в доме, где день и ночь снимали камеры. «Надо об этом помнить, — подумала я, — о том, что нужно быть заметной». Та ведущая собрала всех своих соседей, объявила, что после душа всегда достает из слива волосы, и призвала остальных поступать точно так же.

У меня за спиной был довольно длительный период просмотра телевизора, когда я встретила Филипа. После второй совместно проведенной ночи он оставил у меня в ванной жидкость для контактных линз. «Чтобы не таскать ее каждый раз с собой», — объяснил он.

Он называл меня своей девушкой даже в присутствии друзей. Мы вместе ходили на вечеринки и барбекю. После них он часто жаловался, что кто-то сказал что-то, что попало ему не в то горло. Люди постоянно говорили что-то, что попадало ему не в то горло. Все наши разговоры были о его работе, его холодной матери или проблемных ногах. У него было какое-то заболевание, из-за которого ноги у него жутко потели. Он считал, что я недостаточно его поддерживаю.

Он дал мне ключи от своей квартиры и вскоре уже перестал даже отрываться от компьютера, когда я заходила в комнату. Иногда он говорил, что уже не знает, влюблен в меня или нет.

Однажды мы отправились в отпуск на остров в Средиземном море с его друзьями. Это была парочка с ребенком лет шести, который каждое утро носился голышом с игрушечным световым мечом из «Звездных войн» по саду нашего домика. Я научила его мухлевать в карточных играх и прыгала с ним на кроватях, пока не выблевывала весь выпитый за день «Бейлис». Он спал со своими родителями в соседней комнате, из-за чего нам с Филипом приходилось ругаться по ночам шепотом. Через неделю мы шепотом закончили наши отношения.

Через два дня после этого у меня был день рождения. Мы с Филипом сидели с коктейлями под зонтиком на пляже, уставшие от нервного напряжения, но при этом довольные. Я призналась, что боюсь не жить, а ждать на запасном пути. «С недавнего времени я поняла, — сказала я, — что не столько хочу иметь ребенка, как не хочу не иметь ребенка или не хочу не хотеть ребенка». Он сказал, что я однажды наорала на сынишку его друзей и он с тех пор сомневается, смогу ли я быть хорошей матерью.

Когда мы вернулись из отпуска, у меня появились усы. Я полезла гуглить и выяснила, что у беременных над верхней губой могут появиться пигментные пятна. Но еще такие усы бывают от стресса.

Два года спустя я ехала на велосипеде против движения и чуть не врезалась в женщину.

— Сука! — заорала она.

— Не обязательно сразу оскорблять, — сказала я.

— Обязательно, — рявкнула она, — когда у тебя на багажнике ребенок!

У нее за спиной на пластиковом троне восседала маленькая белокурая девочка и злобно смотрела в мою сторону.

Люди с детьми считают, что им все позволительно, думала я по дороге в кафе. Начался дождь. Я вспомнила, как мамин плащ раздувался прямо перед моим лицом, когда она везла меня на багажнике. Больше я никогда об этом не думала. Я часто старалась вспомнить хоть какие-то детали. Самым ужасным было то, что я забыла ее голос.

Было людно. В глубине кафе я увидела Томаса. Пока он жил у меня за углом, мы часто смотрели вместе телевизор, но потом у него начались серьезные отношения с ревнивой женщиной, и мы потеряли друг друга из вида.

Я пробралась к нему сквозь запах пота мимо мокрых курток, он был удивлен, когда меня увидел. У них с ревнивой женой было уже две дочки, и на работе тоже все шло хорошо, сказал он. Он готовился к большому международному прорыву.

— Как здорово, — сказала я. — Две дочки.

Он спросил, работаю ли я по-прежнему в музее. Он видел меня там пару лет назад.

— Я жутко торопился, иначе непременно остановился бы, — сказал он.

Я вспомнила, что тоже как-то раз видела, как он проезжает мимо с детьми на велосипеде, и быстро сделала вид, будто что-то подбираю с пола.

— Нет, я теперь пишу для газеты, — сказала я. — Интервью.

Он кивнул. Я тоже кивнула. Мы оба посмотрели в свои стаканы с пивом. Потом я рассказала, что тоже хочу ребенка, но все мои отношения заканчивались слишком быстро.

— А мне скоро тридцать шесть, — сказала я, и в глазах у меня защипало.

— Господи, — сказал он. — У тебя по-прежнему все серое?

Дома я посмотрела шоу, где врач рассказывал о женщинах, которые так и остались бездетными. «Это можно сравнить с хроническим заболеванием, — сказал он, — которое очень сильно влияет на вашу жизнь и никогда не излечивается».

Я позвонила одной подруге, которая была старше меня, и у нее тоже не было детей. «Мне уже поздно, — сказала она. — Но если тебе хочется завести ребенка, все возможно. Только ты должна сфокусироваться». У нее самой был СДВГ, и она не могла как следует фокусироваться. Если мне требовалось что-то ей рассказать, я должна была говорить очень быстро, чтобы она не успела отвлечься.

Первое, на что я обратила внимание, когда встретила Артура, была глубокая морщина у него на лбу и копна волос.

— Я Артур, — сказал он.

Голос у него оказался выше, чем я ожидала. Когда он улыбался, морщина исчезала.

Он был создателем кровавой компьютерной игры, ставшей хитом во всем мире. Я брала у него интервью для газеты. Редактор сказал, что оно должно быть о смерти и том, каково это — каждый день придумывать новые способы убийства людей.

— Мне просто нравится, — сказал Артур. — Искусство в том, чтобы сделать это как можно красивее и реалистичнее.

Ребенком он так боялся монстров, что почти не спал. И чтобы вылечиться от этого страха, смотрел фильмы ужасов. Теперь его не пугали даже самые страшные сцены. Его завораживало мастерство, с которым эти сцены сделаны. Когда я спросила его, верующий ли он человек, он скорчил гримасу.

— Я не боюсь смерти, — сказал он. — Так что мне не нужна религия.

Погребальные ритуалы его тоже не интересовали. Поэтому ему было плевать, пусть бы его после смерти даже подвесили вверх ногами на колокольне. Я сказала, что тоже не боюсь смерти и сожалею об этом. Люди с ярко выраженным страхом смерти считаются наиболее продуктивными. Ими движет желание оставить что-то после себя. Я в основном лежала дома на диване.

— Это уже как будто я почти умерла, — сказала я.

Артур сказал, что он продуктивный, но смерти при этом не боится. Это меня немного успокоило.

Он прислал мейл о том, что в третьем абзаце у меня опечатка, но в остальном это одно из лучших его интервью за последние десять лет. Я задумалась, какие интервью нравились ему одиннадцать лет назад. После этого мы стали переписываться по электронной почте. Однажды утром, спустя три недели после интервью я вышла на улицу и обнаружила его у своей двери. Он как раз собирался бросить в мой почтовый ящик какой-то конверт.

— Не думай, я тебя не преследую, — сказал он и смущенно сунул конверт мне в руки.

В переписке мы обсуждали сериал про итальянскую мафию, который ему очень понравился. Он записал мне на диск все сезоны. В тот же день мы посмотрели первые серии, устроившись рядом у меня на диване.

У Артура дома был огромный плоский экран. На нем я в первый раз сыграла в его игру.

— Почему мой человечек ничего не делает? — спросила я. — Не надо мне никаких сцен с бесконечными объяснениями.

И я стала жать на все кнопки подряд, пока человечек не начал снова мне подчиняться.

— Это не человечки, — сказал Артур. — Это персонажи. И у них есть сценарий.

Игра была про народ, изгнанный давным-давно на планету с ядовитыми газами, из-за чего у людей сформировались носы как у муравьедов и шершавая кожа. У них был страшноватый, но харизматичный вождь, который призывал своих последователей силой отобрать у людей земной рай.

— Правда красиво? — спросил Артур, когда я отстрелила кому-то полголовы и жертва, женщина, медленно повалилась на колени и рухнула прямо мне под ноги, предоставив прекрасный обзор наполовину отстреленной головы.

— Он такой милый мальчик, — сказала мама Артура.

Мы сидели в итальянском ресторане. Артур с отцом вышел на улицу, чтобы помочь ему разобраться с парковочным автоматом. У его отца была такая же буйная шевелюра, как у Артура, но уже слегка поредевшая. У матери были его глаза, но морщина на лбу отсутствовала.

— Он очень заботливый, — сказала она.

Я кивнула и вспомнила японскую фарфоровую пиалу, в которую он после еды выкладывал шоколадные конфеты на десерт. Он всегда покупал несколько конфет из белого шоколада, потому что я любила их больше всего. «И его кофе, — подумала я, — надо не забыть похвалить его кофе». На его крошечной кухне стояла здоровенная кофемашина.

— Он делает отличный кофе, — сказала я и посмотрела на его сестру, которая сидела напротив меня и пялилась в телефон. Потом я стала изучать салфетку.

— Я тебя погуглила, — сказала его мать. — У тебя получаются забавные интервью. — Она наклонилась ко мне ближе: — Артур сказал, что у вас с ним может получиться.

Она говорила все, что думала, совершенно не стесняясь, и мне от этого стало комфортно. Его сестра оторвалась от телефона.

— Не слушай мою мать, — сказала она. — Она чокнутая.

Брови у отца Артура были такие длинные, что нависали над глазами. За ужином он рассказал, что окончил школу гостиничного менеджмента и до самой пенсии работал в пятизвездочном отеле сначала официантом, а потом менеджером. Он сожалел, что его сын не захотел связать себя с гостиничным бизнесом.

— У него к этому чутье, — сказал он и поднял брови.

Он напуган, подумала я, когда увидела его глаза. И задумалась, были ли у него такие же брови, когда он руководил отелем, или он отрастил их уже после того, как вышел на пенсию.

— Только когда мне исполнилось двадцать шесть, — сказала мама Артура, — и я повстречала людей, которые осознанно решили не заводить детей, я поняла, что у меня тоже была такая возможность, но к тому моменту их было уже двое.

Мы сидели в саду их загородного дома, переделанного из старой фермы. Артур помогал отцу чинить насос в пруду. Вначале было тяжело, рассказала она, потому что отец Артура все время пропадал в отеле. Кроме того, ей было сложно справиться с самой собой. Артур как-то говорил, что его мать часто забиралась в шкаф, чтобы поплакать между платьев и разноцветных шарфиков, которые шила сама.

Артур с отцом подсели к нам. Отец вспотел, капли пота стекали по лбу прямо в брови.

— Насос починили, — сказал он. — Но надо еще отремонтировать крышу и загородку у осликов; даже не знаю, когда до всего дойдут руки. — Голос у него становился все громче и выше.

— Может, лучше избавиться от ослов? — сказал Артур.

— Ты с ума сошел? — сказал его отец. — Онно и Джек останутся! — Он встал и ушел в дом.

— По-моему, он опять переутомился, — сказала мать Артура.

По дороге в кинотеатр, где проходила презентация фильма про зомби, Артур спросил, хочу ли я детей.

— Да, — сказала я. — А ты?

Мы слезли с велосипедов и шли с ними к площади. Мимо на бешеной скорости промчался мопед. Артур что-то крикнул вслед парню, а тот показал ему средний палец. Я уставилась на велосипедный руль.

— Я не хочу, — сказал Артур. — Больше не хочу.

У кинотеатра мы стали искать, где оставить велосипеды.

— Сюда, — позвал Артур. — Поставь свой здесь. А я пристрою мой перед ним.

Он показал на свободный кусок стены. Мне показалось, меня сейчас стошнит. Когда я подняла голову от велосипеда, то увидела, как в кинотеатр заходит парочка зомби. Артур сказал, что раньше хотел детей, но теперь считает себя слишком старым для этого. Кроме того, он был уверен, что дети полностью забирают твою жизнь. Все отцы, которых он знал, выглядели так, будто уже отжили свое. Больше я о том вечере не помню ничего, кроме веселящихся в фойе зомби и их стоптанных кроссовок, волочащихся по ковру.

Артур освободил в своем шкафу полку и купил мне белый банный халат из вафельной ткани.

— Не умирай, ладно? — говорил он мне каждый раз, когда я выходила из дома.

По ночам в постели мы говорили о детях, когда нам не было видно друг друга. Он всегда в такие моменты грустил, а я обычно плакала. Однажды он тоже расплакался, когда рассказывал о своем отце, матери, бывшей девушке и всех остальных, ради кого из кожи лез, чтобы сделать их жизнь лучше.

— Я не смогу заботиться еще о ком-то, — сказал он.

С бывшей девушкой они прожили десять лет. Он говорил о ней короткими предложениями. У нее была сложная юность. Где-то в глубине души она была хорошим человеком. Ребенка не получилось.

Я решила оставить эту тему. Надеялась, что со временем пойму, что делать. А пока решила брать уроки вождения.

Руди, хозяину «Автошколы Руди» было лет пятьдесят, он жил в квартире в пригороде Амстердама, Димене. Его мать жила в нескольких улицах от него. Когда он болел, она приносила ему суп. По выходным он напяливал кожаные брюки и отправлялся по барам. Он сказал, что не смог бы завести со мной отношения, потому что я слишком часто говорила «ах, да». Если ему нужно было пописать, он просил остановить машину, а сам пристраивался у какой-нибудь стены или изгороди. Иногда я просила его забрать меня утром от Артура. Тогда он спрашивал, трахались мы ночью или нет.

Первые уроки вождения прошли как в тумане. Руди все время повторял: «Тормози, тормози, тормози». Он настаивал, чтобы я тренировалась рулить и переключать передачи дома на диване с тарелкой и огурцом. Через пару месяцев мы выехали на шоссе.

— Знание — сила, в том числе и на полосе разгона, — сказал Руди.

Если мимо проходила симпатичная мордашка, он говорил: «Смотри, какая вкусняшка». «Ну ты даешь», — говорила я в таких случаях, а он тогда отвечал: «Уж и посмотреть нельзя!»

Он считал, что самой большой моей проблемой в вождении была невнимательность. «Да как это возможно!» — орал он каждый раз, когда я в очередной раз делала одну и ту же ошибку. Я заверила его, что он тут совсем ни при чем, просто творческие люди — плохой рабочий материал.

Артуру нужно было полететь в Марокко фотографировать места, которые разработчики собирались использовать в качестве декораций новой игры. Я отправилась с ним как ассистент и переводчик. От восхода до заката наш гид таскал нас по стране. Артур сгибался пополам, прыгал на корточках, протискивался в щели и забирался в немыслимые дыры, чтобы как можно тщательнее запечатлеть все детали. Я бродила за ним с чехлом от фотокамеры. Иногда отдыхала где-нибудь на лавочке. Наш гид болтал с прохожими или смотрел в одну точку. Каждый вечер он ужинал вместе с нами. Если я о чем-то у него спрашивала, он не обращал на меня внимания или бормотал что-то на совершенно непонятном французском.

В лобби отеля «Хайят» в Касабланке мы с Артуром в первый раз сели выпить вина вдвоем. Официант принес нам бокалы, и когда он спросил меня, хотим ли мы орешков или оливок, я не смогла решить и жутко покраснела. Артур сказал, что еще никогда не видел меня настолько смущенной. Он обратил внимание, что я всю неделю была странно тихой. Я сказала, что это все из-за нашего гида и из-за всех маленьких людей в этой стране. Маленькие люди заставляли меня чувствовать себя неловко.

— Расслабься, — сказал он. И беспокойно посмотрел по сторонам. Может, ему уже захотелось в постель.

В постели мы поссорились из-за отеля, который я хотела забронировать пару дней назад, когда мы направлялись на север. Это был старинный дворец в медине Феса, который отреставрировала датская семейная пара. Культурное приложение моей газеты посвятило ему целую статью. Наш гид сказал, что ничего про него не знает. Но когда мы остановились у придорожного кафе и я пошла в туалет, он убедил Артура в том, что нам лучше забронировать что-нибудь другое. У его друзей был отель в Фесе.

— Хорошо, забронируй, — сказал ему Артур.

Когда я вернулась из туалета, все уже было готово.

— Я просто устал, — объяснял мне Артур сейчас. — У меня голова была забита. Ты же могла взять и отменить этот его отель.

Я сказала, что мне не хотелось разбирательств, и что я и так всю поездку лезу из кожи вон, чтобы притвориться невидимой и не нервировать его лишний раз, и что я должна была заниматься отелями, но этот гид пресекал любую мою инициативу, а в ответ Артур заорал, что ему на это насрать и что он как раз был бы рад любой моей инициативе, что ему, например, очень пригодилась бы телефонная карточка, а в ответ я заорала, что мне не нравится его тон. Так мы продолжали до тех пор, пока Артур не повернулся ко мне и не сказал:

— Я не хочу, чтобы ты притворялась невидимой, я гораздо сильнее хочу, чтобы ты тут была. Ты такая классная, когда ты есть.

Когда он заснул, я на цыпочках прошла в ванную, приняла ванну и наконец-то расслабилась. На следующий день я купила три телефонные карточки по цене двух, в общей сложности на восемьсот минут международных разговоров.

Когда мы вернулись из Марокко, у меня воспалились мочки ушей. Руби сказал, что это выглядит отвратительно. Погода была хорошая, и мы поехали к морю, в Зандфоорт. На набережной мы вышли из машины и примерно минуту смотрели на волны.

— Ну что, поехали? — спросил Руби.

На обратном пути я задавила куропатку.

— От тебя ничего не зависело, — сказал Руби. — Тут уж или ты, или она.

Дома Артур готовил баклажаны пармиджано. Я пристроила на столе среди баклажанов и помидоров футляр с контактными линзами. За рулем у меня всегда начинали слезиться глаза. Артур резал на куски баклажан, и я рассказала про куропатку. Тогда он рассказал мне про умирающую собаку, которую он когда-то давно увидел в Таиланде. Она несколько дней мучилась на куче мусора недалеко от пляжа. Он взял кусок полена и шарахнул собаку по голове.

— Я должен был это сделать, — сказал он. — Никто же ничего не предпринимал.

Я подумала, что он был бы хорошим отцом.

Родители Артура уехали в отпуск, а мы приглядывали за осликами. Те разрешали Артуру гладить себе носы и брали яблоки у него с ладони. Если я хотела их покормить, они поворачивались ко мне задницей. Рядом с фермой тянулась полоска леса, по которой в вечерних лучах скакали галопом карликовые пони. По ночам я слушала, как в листве шелестит ветер, и думала о людях с детьми, которые говорили «добро пожаловать в клуб» тем, у кого только что родился ребенок, или родителям, которые жаловались, что иметь детей не так уж здорово. Чаще всего такие родители после первого малыша заводили еще парочку. Эти же люди считали, что детей не заводят, их дает судьба.

Дождливым днем мы сидели рядом на диване в гостиной бывшей фермы с ноутбуками на коленках. Я изучала сайт про отбеливание зубов, а Артур искал на «Авито» слайсер, но вдруг перестал листать объявления и посмотрел на меня.

— Я хочу, — сказал он. — Ребенка. Давай просто попробуем?

Я посмотрела на него.

— Ты серьезно?

Он кивнул.

— Но если у нас не получится, я надеюсь, что ты сможешь быть счастливой и просто со мной.

В тот момент я внезапно поняла, что, безусловно, смогу.

Я попыталась тронуться с третьей передачи и припарковалась совсем не безупречно, но экзамен по вождению все-таки сдала. Инспектора звали Щурд. По дороге он рассказал, что у него четверо детей и после рождения четвертого он «завязал там узелок».

— Поздравляю, — сказал Руди, когда все закончилось. — Пролезла сквозь игольное ушко.

Когда мы въехали на нашу улицу, там как раз появился Артур на велосипеде. Я спросила Руди, рад ли он, что я не испортила ему статистику.

— Чуть-чуть, — сказал он. — Но ты теперь пробьешь дыру в моих доходах.

Он внимательно смотрел, как Артур склонился над велосипедом, чтобы закрыть замок.

Я сказала Руди, что знаю еще много таких же, как я, и всех буду посылать к нему в автошколу.

— Буду рад, — сказал он и вытащил из своих узких брюк визитку.

Дома Артур достал бутылку шампанского и два бумажных праздничных колпачка на резинке. Когда бутылка опустела, он снял свой колпак.

— Пойдем, — сказал он. — А то у нас никогда не будет ребенка.