Людовик X, Филипп V, Карл IV. Последние Капетинги

Люди короля

Управление королевством Франция в начале XIV века находилось в ведении различных учреждений, традиционно делившихся на центральную (Отель, Канцелярия, Совет, Счетная палата, Парламент) и местную администрацию (прево, бальи и сенешали). Однако границы между этими двумя сферами власти были очень размытыми, и в течение своей карьеры королевские служащие могли несколько раз переходить из одной в другую.

Начиная с правления Филиппа Августа, бальи (на севере королевства) и сенешали (на юге) были опорой королевской власти в королевском домене, то есть на всех территориях, находившихся под непосредственным управлением короля, с которых он собирал доходы. Когда Людовик пришел к власти, королевский домен охватывал две трети территории королевства, от Ла-Манша до Атлантики и Средиземноморья. Лишь несколько фьефов, управляемых крупными феодалами, сохранили автономию и избежали прямой власти королевской администрации: герцогства Бретань, Бургундия и Гиень (принадлежавшая королю Англии), графства Фландрия и Блуа, а также апанажи — временно отделенные от домена.

На этой обширной территории бальи и сенешали, которым часто помогали заместители, выполняли судебные, финансовые и военные функции от имени короля: они рассматривали апелляции из сеньориальных судов во время ассизов (судебных сессий), в первую очередь, "дела короны", то есть преступления, затрагивающие суверенитет короля, например, измену или выпуск фальшивых денег; они концентрировали доходы с домена и перечисляли их в королевскую казну; они возглавляли местные королевские военные контингенты (ost). Должность бальи, которая впервые появляется в документах в 1184 году, но, вероятно, созданная до этой даты, была основана на английской модели. Изначально бальи были членами королевского двора (Curia regis), которых время от времени посылали с миссией, по двое или трое, в один из регионов королевства. В середине XIII века бальи уже были главами округов — бальяжей[142]. Что касается сенешалей, то после присоединения к королевскому домену земель юго-запада они заменили тех, кто управлял там владениями Плантагенетов. Бальи и сенешалям в их деятельности помогали прево[143], виконты в Нормандии, байло или виго на юге Франции, мэры городов и судьи-магистраты (juges-mages, юристы, на юге королевства с судебными функциями). В подчинении у этих офицеров власти были пешие или конные сержанты, которые являлись их агентами по принуждению к подчинению. Бальи и сенешали были одним из главных инструментов для расширения королевской власти и будучи ее воплощением они часто становились главной мишенью народных протестов. Расследование, проведенное королем по просьбе его подданных, выявило злоупотребления, совершенные некоторыми из них.

Назначаемые и смещаемые королем по его желанию, эти чиновники зависели непосредственно от государя, которому они давали клятву при вступлении в должность. Их вознаграждение, которое сильно варьировалось в зависимости от размера бальяжа, составляло от 50 до 800 ливров в год. Хотя настоящего табеля о рангах (cursus honorum) еще не существовало, некоторые из этих людей могли надеяться подняться по служебной лестнице и занять более престижные должности. Большинство бальи или сенешалей оставались на своих постах менее пяти лет, другие — менее года, с дальнейшим переводом в другой бальяж, либо с продвижением по службе[144]. Карьера Понса д'Омеласа была образцовой в этом отношении: судья-магистрат в сенешальстве Руэрг в 1304 году, затем в сенешальстве Тулузы в 1308 году, он заседал в Парламенте в 1310 году; затем он служил следователем по злоупотреблениям; в 1314 году он стал "советником короля"[145]. Тома де Марфонтен начал свою карьеру в качестве бальи Санса в период с 1310 по 1313 год, а в 1314 году он получил титул "советника короля"[146].

Интеграция в Парижский Парламент была предпочтительным путем продвижения по службе для легистов после нескольких лет службы в качестве бальи или сенешаля[147]. Начиная с правления Филиппа IV и далее, Парламент заседал в постоянном месте, в здании к северу от дворца Сите. Парламент был разделен на несколько палат: Высшая (судебная) палата (Grand chambre), где проходили судебные процессы, была самой важной; Палата прошений (Chambre des requêtes) рассматривала просьбы тяжущихся сторон; Палата дознания (Chambre des enquêtes), основанная Филиппом Красивым в 1307 году, отвечала за расследование дел, в результате чего, выносила "определения", которые затем представлялись в Высшую палату. В силу своей компетенции члены Парламента часто приглашались в королевский Совет и таким образом участвовали в принятии политических решений. Им также довольно часто поручать дипломатические миссии. Большинство из них не работали исключительно на короля, и могли быть приглашены другими вельможами для защиты их дел в Парламенте. Как, например, было в случай Рауля де Преля, советника трех королей Франции[148], или Анри де Сюлли, который служил королю и графине Артуа одновременно. Служащие короны, становясь все более многочисленными, образовали новую социальную группу и заняли особое место в средневековом обществе, о чем свидетельствует эндогамная практика в семьях королевских чиновников.

Таким образом, местные чиновники были источником, из которого король черпал людские ресурсы для подпитки центральных учреждений власти и, следовательно, своего Совета. Смена короля была хорошей возможностью продемонстрировать услуги, оказанные монархии, и могла спровоцировать конкурентную борьбу на местном уровне за должность бальи или сенешаля, вызванного в Париж. Поскольку король предпочитал опираться на людей, уже доказавших свою преданность монархии, смена правления обычно не приводила к серьезным потрясениям в администрации, по крайней мере, на местном уровне. Но в королевском окружении ставки были совсем другими. Со смертью Филиппа IV одни приближенные к нему люди потеряли своего покровителя, а другие намеревались воспользоваться ситуацией, чтобы навязать себя новому королю. Так было в случае с Карлом де Валуа, братом умершего короля.

Триумф Карла де Валуа

В то время как два его брата, Филипп и Карл, были еще молоды и неопытны, Людовик с самого начала своего правления полагался на своего дядю, Карла де Валуа, одного из столпов французской монархии на протяжении многих лет[149]. Карл де Валуа, родившийся в 1270 году, был всего лишь четвертым сыном Филиппа III и Изабеллы Арагонской. В 1284 году он был посвящен в рыцари, после чего принимал участие во всех королевских военных кампаниях, начиная с Арагонского крестового похода в 1285 году. В 1297 году он командовал во Фландрской кампании; в 1301 году возглавил экспедицию в Италию, чтобы поддержать Карла Анжуйского в отвоевании Сицилии; в 1311 году возглавлял посольство, ответственное за переговоры с фламандцами. Карл владел графствами Валуа, Алансон и Перш в качестве апанажа. Важность этого земельного владения сделала его одним из самых могущественных принцев в период правления Филиппа IV. К 44 годам он уже упустил из рук две короны на которые претендовал. Во-первых, корону Арагона, которую он получил в 1284 году, но от которой отказался в 1290 году в силу своего брака с Маргаритой, дочерью Карла Анжуйского[150], союз, который позволил ему добавить к своим владениям графства Анжу и Мэн. В 1308 году он также потерпел неудачу выдвинув себя в качестве кандидата в императоры.

Во время правления своего брата Карл был членом королевского Совета, но он не одобрял присутствия легистов в этом учреждении, на которых охотно полагался Филипп IV. Авторитет Карла часто оспаривали Пьер Флот, Гийом де Ногаре, Ангерран де Мариньи или Пьер де Латильи, имевшие доступ к уху короля. Похоже, что Карл был этим очень недоволен и даже ненавидел этих людей, которых он презирал за их скромное происхождение и которые соперничали в Совете с принцами крови и знатными вассалами.

Приход к власти Людовика X ознаменовал возвращение благосклонности к Карлу. Новый король был очень близок к своему дяде, который сопровождал его во время первых военных кампаний. Карл, вероятно, воспользовался нерешительностью своего племянника, и в начале своего правления новый король, казалось, полностью подчинялся своему дяде, звание, ранг и опыт, которого, навязывали его в качестве ориентира. Согласно рассказам о последних минутах жизни Филиппа IV, он публично предложил своему преемнику прислушаться к советам своих дядей, Карла, а также Людовика д'Эврё[151]. Смена короля выявила борьбу за власть при дворе. Это привело к тому, что другие принцы потеряли свое влияние, например, графиня Артуа, крестная мать будущего Карла IV, которая ранее пользовалась большим влиянием.

Граф Валуа быстро взял дело в свои руки и начал с удаления из Совета королевских юристов, рыцарей и клерков. Под его главенством был создан новый королевский Совет, состоящий из двадцати четырех человек. Карл добавил в состав Совета Этьена де Морне, одного из своих преданных слуг, который впоследствии служил Людовику X в качестве канцлера Франции[152]. Таким образом, он восстановил должность, которая не использовалась с 1185 года и исполнялась хранителем печати. Через Морне Карл контролировал все действия правительства, поскольку канцлер отвечал за составление и рассылку королевских актов. Тринадцать человек, составлявших этот Совет, известны по состоянию на декабрь 1315 года: братья короля (Филипп, граф Пуатье, и Карл, граф Ла Марш), его дяди (Карл де Валуа и Людовик д'Эврё), принцы крови (Роберт д'Артуа, Людовик де Клермон и Иоанн (Жан) де Шароле, его брат). Кроме них в королевский Совет входил ряд феодалов (Роберт, граф Булони, Жан, граф Фореза и Амадей, граф Савойский), и, наконец, крупные сеньоры (Беро де Меркёр, Миль де Нуайе, Анри де Сюлли и Эрпен д'Эркери)[153]. Ядро Совета, которое король мог расширять по своему усмотрению, снова стало феодальным. Карл де Валуа активно занялся продвижением своих ставленников во все властные структуры королевства. Но не довольствуясь этим, он стал припоминать все свои старые обиды, обвиняя верных слуг умершего короля во всех бедах, которые обрушились на королевство.

Первой жертвой стал Пьер де Латильи. Епископ Шалона, хранитель печати с 1313 года и до назначения Этьена де Морне, вместе с Раулем де Прелем подозревался в участии в отравлении Филиппа Красивого. Обвинения в отравлении в то время звучали постоянно, так как из-за недостатка медицинских знаний яд считался причиной многих необъяснимых смертей. Так уже было во время правления Филиппа III, когда королеву Марию Брабантскую обвинили в том, что она отравила старшего сына короля от его первого брака. Между 1308 и 1311 годами состоялся суд над Гишаром, епископом Труа, которому инкриминировали смерть Бланки д'Артуа, матери королевы Жанны Наваррской, которая якобы была одновременно вызвана ядом и колдовством[154]. Внезапная и неожиданная смерть Филиппа Красивого как нельзя лучше подходило для таких предположений и отвечало интересам Карла де Валуа, так как обвинение в отравлении было грозным политическим оружием, поскольку в рамках расследования, которое было в полном разгаре, слухов было достаточно, чтобы начать судебное разбирательство против человека, подозреваемого в преступлении, и даже использовать их в качестве доказательств на суде. Подозреваемые неизбежно представавшие перед судом, рисковали быть осужденными за убийство и, прежде всего, подвергались серьезному урону для своих чести и достоинства. Их не только обвиняли в убийстве, но преступление, связанное с применением ядов, было особенно одиозным в глазах общественности и считалось оружием врагов христианства, неверных и приспешников Сатаны, коварным проступком, который противоречил средневековой этике "доброго убийства". Оно противоречило всем ценностям христианства: это было скрытое, ненасильственное и преднамеренное преступление в обществе, где убийство представлялось как результат эмоционального всплеска. Это было убийство, совершенное без кровопролития, без вызова, ссоры или мести, объяснявших его и поскольку оно было связано с едой или питьем, оно было нарушением правил приличия. Наконец, оно лишало жертву исповеди. Поэтому это был коварный и противоестественный акт, который приравнивался к государственной измене и вызывал настоящую паранойю, особенно среди средневековой элиты[155].

Рауль де Прель был брошен в тюрьму и подвергнут допросу, после чего был все-таки оправдан, но навсегда потерял большую часть своих владений[156]. Что касается Пьера де Латильи, то ему пришлось ждать до 1317 года и смерти Людовика X, чтобы предстать перед судом и быть оправданным. Он управлял своим епископством до своей смерти в 1328 году, но так и не смог восстановить свое положение в управлении королевством[157].

Карлу де Валуа оставалось избавиться от своего заклятого врага, Ангеррана де Мариньи. Последний был одним из камергеров Филиппа IV (в разное время у короля было пять или шесть камергеров) и эта должность, обеспечивала ему близость к королю. Эти камергеры, наследники камергеров более раннего периода, выполняли основную задачу по защите самого короля, как на поле боя, так и в повседневной жизни, отбирая посетителей и ночуя у изножья королевской кровати. Именно они хранили малую, или "тайную печать" короля, в то время как большая печать находилась в руках Хранителя печати. Наконец, и прежде всего, они выполняли финансовые функции и до 1316 года, когда была создана должность казначея, они вели счета королевского отеля. Камергеры пользовались доверием короля, поэтому прекрасно подходили для выполнения деликатных миссий от его имени и могли заседать в Совете[158].

Должность королевского камергера стала почти наследственной в нескольких семьях (Машо, Шамбли, Бувиль) которые воспользовались королевской щедростью, чтобы сколотить значительное состояние и установить родственные связи[159]. Но Ангерран де Мариньи пережил особенно выдающийся социальный подъем, благодаря которому он смог установить собственную статую рядом со статуей Филиппа Красивого после реконструкции дворца Сите. Можно только представить себе негодование Карла де Валуа по поводу такой чести, которой он сам был лишен. Портрет камергера также висел на входе в королевский дворец[160]. Ангерран также воспользовался своим положением, чтобы обеспечить карьеру нескольких членов своей семьи. Его единокровные братья, Филипп и Жан, были назначены Филиппом IV епископом Камбре, а затем архиепископом Санса и епископом Бове соответственно. Его старший сын Луи стал камергером Людовика Наваррского, а младший единокровный брат, Пьер, его виночерпием[161].

Ангерран также поддерживал тесные отношения с великими баронами королевства. Например, он был очень близок к графине Артуа, чьи интересы он неоднократно защищал перед королем и с которой поддерживал регулярную переписку[162]. Благодаря своему состоянию, он смог финансировать строительство своего особняка у Лувра, как Альфонс де Пуатье, брат Людовика IX, или герцог Бурбонский[163]. По примеру принцев он построил коллегиальную церковь в Экуи, которой суждено было стать семейной усыпальницей[164].

Обвиненный в плохом управлении и растрате королевских средств, Ангерран де Мариньи был арестован в апреле 1315 года и заключен в тюрьму в Тампле. Распространенное выражение "плохой советник" на самом деле отражало антипатию, которую вызывали в рядах знати "новые люди", приближенные королем за их способности, и происходившие из мелкого провинциального дворянства, городской буржуазии или духовенства. Через три дня после ареста Ангерран предстал в Венсене перед судом под председательством короля и был обвинен по сорока одному пункту. Один из них был особенно серьезным: камергер якобы использовал для скрепления государственных актов свою собственную печать, а не печати Филиппа IV. Считалось, что таким образом он покусился на величие монарха, чью власть он использовал в своих интересах. Преступление по "оскорблению величия", которое только в начале XIV века начало классифицироваться юристами и теоретиками права, каралось с особой строгостью.

Хотя Людовика устроило бы и меньшее наказание, например конфискация имущества и ссылка на Кипр, распространился слух, что жена Ангеррана, Алиса де Монс, сделала восковые фигуры, чтобы околдовать короля, Карла де Валуа и других вельмож. Дядя Людовика воспользовался этим, чтобы убедить племянника отказаться от помилования. По сути, молодой король снял с Ангеррана свою руку, то есть лишил его своей защиты, и оставил Карлу де Валуа возможность по своему уладить дело[165]. Жена Ангеррана была арестована, заключена в тюрьму, и после суда бывший камергер Филиппа IV, 30 апреля 1315 года, был повешен на виселице в Монфоконе[166]. Таким образом, этот эпизод весьма показателен в плане власти Карла де Валуа над своим племянником, которым он легко манипулировал для достижения своих целей. Несколько современных свидетельств подчеркивают отсутствие твердости у Людовика, который был расстроен этим решением, но не осмелился возразить своему дяде: "Его племянник король, который слушал это, / Был недоволен приговором, / Но не посмел возразить", — говорит автор Рифмованной хроники (Chronique rimée)[167].

Карл де Валуа был не единственным, кто выиграл от восшествия Людовика на трон. Новый король решил окружить себя опытными людьми, которые уже доказали ему свою преданность. Так, Юг д'Ожерон, его камергер с 1299 года, сохранил эту должность, как и Жиль де Сержин, виночерпий Жанны Шампанской с 1299 года, а затем камергер Людовика с 1311 года. Поступить на службу к королю можно было в очень молодом возрасте, например, камердинером в королевский Отель или клерком в Счетную палату[168]. Но чтобы выполнять важные поручения, необходимо было сначала завоевать доверие короля, для чего требовалось несколько лет службы при дворе. Карьера на службе королю очень часто длилась двадцать или тридцать лет, а некоторые офицеры даже оставались на своем посту сорок или пятьдесят лет. Так было, например, с Гоше де Шатийоном, который поступил на службу к королю в качестве рыцаря в 1270 году, в возрасте двадцати лет, и погиб в 1329 году в битве при Касселе уже при Филиппе VI Валуа[169].

Воцарение Людовика X стало настоящим триумфом для Карла Валуа, который получил свободу действий и мог проводить собственную политику. Брак Людовика с его племянницей Клеменцией Венгерской также был заключен по его инициативе.

Новая королева

Повторная женитьба Людовика частично стерла унижение, которое он испытал из-за измены Маргариты, но свадьба была очень скромной, без каких-либо торжеств, ведь речь шла о том, чтобы как можно скорее забыть этот болезненный эпизод в его жизни.

Новая жена короля обладала всем, что можно было ожидать от королевы. Осиротев в раннем возрасте, она воспитывалась при Неаполитанском дворе своей бабушкой, Марией Венгерской. Ей было двадцать два года, когда Юг де Бувиль приехал в Неаполь, чтобы отвести ее во Францию[170]. Главная роль королевы заключалась в том, чтобы подарить Франции одного или нескольких наследников, религиозное и нравственное воспитание которых она бы обеспечивала, по крайней мере, в первые годы их жизни, с помощью гувернантки или воспитателя. Однако супружеская жизнь и материнство не были единственными обязанностями королевы. Коронованная в Реймсе сразу после своего мужа, королева должна была взять на себя различные обязательства и сохранила за собой особое место во главе королевства. У нее были духовные и благотворительные обязанности, а также посреднические миссии, что придавало ей значимую роль в дипломатической сфере. Королеву все чаще сравнивали с Девой Марией, она также играла роль заступницы перед королем для его подданных, в то время как централизация государства все больше отдаляла короля от них. Влияние королевы на своего мужа, хотя его трудно измерить, было весьма существенным.

Королева Франции также могла править страной, участвовать в управлении семейными владениями, если это было необходимо, или распоряжаться своим вдовьим уделом после смерти мужа. Вдовий удел представлял собой ренту или, чаще всего, земельные владения, которую королева получала, если переживала своего мужа. Клеменция Венгерская получила в качестве вдовьего удела земли с общим доходом в 25.000 турских ливров, расположенные в основном в Гатине (Корбей, Фонтенбло, Море, Монтаржи, Лоррис-ан-Гатине, Гре-сюр-Луэн, Немур, Божанси). Как и в случае с апанажами, земли, составляющие вдовий удел, лишь временно отделялись от королевского домена, в который они должны были быть возвращены после смерти их владельца.

У королевы также был свой Отель, организация которой была построена по образцу королевского. Размеры Отеля королевы способствовали повышению ее престижа и престижа самой монархии, которой она также служила посредством благотворительности: пожертвования нуждающимся, основание религиозных учреждений, литургических капелл или университетских колледжей, благочестивые завещания — все это было поводом для прославления династию. Таким образом, принцессы из династии Капетингов и королевы Франции сыграли важную роль в распространении культа Святого Людовика[171]. Покровительство художникам и поэтам, которое отражалось в богатстве ее коллекции произведений искусства и библиотеки, иногда сопоставимой с королевской, было для королевы средством утверждения своего ранга и власти. В XIV веке книга была редким предметом, предметом роскоши, обладание которым было признаком высокого социального положения. Книги дарили, обменивали и завещали. Обладание книгами было частью королевской и княжеской идентичности. Клеменция Венгерская имела отдельное помещение в королевской библиотеке, где хранилась ее коллекция из сорока одной книги. Это было больше, чем у ее мужа, у которого было всего двадцать семь книг. У Клеменции также была своя сокровищница в которой хранилась одежда из дорогих тканей, украшенная мехом, драгоценными камнями и самоцветами; гобелены; короны или диадемы и т. д.[172]. Клеменции пришлось полностью восстановить все это после того, как она в 1315 году, потеряла все свое имущество, когда корабль, на котором она пересекала Средиземное море, чтобы встретиться со своим будущим мужем, потерпел крушение[173].

Даже если ее влияние и было меньше, чем влияние королев в начале правления династии Капетингов, в XIV веке королева все же играла заметную роль на политической сцене и выполняла государственные обязанности дополняющие обязанности короля. Определенные функции, такие как посредничество, представительство или благотворительность, казалось, были специально зарезервированы за ней, а законы о регентстве признавали ее главенство в случае вакантности королевской власти.

Поэтому Людовик X управлял далеко не в одиночку; он мог рассчитывать на многочисленных офицеров и преданную свиту. Эта поддержка была тем более необходима, что сразу после прихода к власти ему пришлось иметь дело с непростым наследием доставшимся от отца.

Умиротворение разгневанного дворянства

Военные конфликты с Фландрией, создали в королевстве атмосферу почти постоянной войны. Армия королей Франции изначально была феодальной: служба в ней была частью обязанностей вассалов по отношению к своему сеньору, который созывал их для собственных нужд или для службы королю. Эта процедура, приспособленная к коротким военным кампаниям и ограниченная во времени, показала свои пределы при возникновении длительных конфликтов, как это было во Фландрии. Срок военной службы был фактически установлен в сорок дней подряд, и любой новый созыв армии не мог состояться до тех пор, пока не был соблюден должный перерыв. Филипп Красивый, чтобы обеспечить свою армию большим количеством воинов, часто прибегал к созыву арьер-бана (arrière-ban), который до этого времени использовался очень редко и правом созыва которого король злоупотреблял, так как он созывал своих вассалов (ban) вместе с их вассалами (arrière-ban), над которыми не имел прямой власти, так как не обеспечивал их никакими фьефами. Начиная с 1302 года, арьер-бан был даже распространен на всех мужчин, способных носить оружие, дворян и не дворян, вассалов и не вассалов, в рамках общей мобилизации, выходящей за рамки феодальной практики. Таким образом, посредники, а именно бароны королевства, были обойдены, что способствовало развитию королевского суверенитета в ущерб правилам сюзеренитета[174]. Такое развитие событий не могло не вызвать недовольства дворянства, которое, и без того потрясенное тяжелыми потерями, понесенными при Куртре, и чередой неудачных кампаний, почувствовало, что их феодальные права были ущемлены. Более того, практика, введенная Филиппом IV, противоречила воинскому призванию дворянства, которое все еще вдохновлялось рыцарством и его ценностями.

Вопрос финансирования войны также был очень острым и подогревал недовольство благородного сословия. До конца XIII века было принято, что король должен "жить на свои", обычные доходы от своего домена: доходы с земельных владений (cens), доходы от рыночных пошлин (tolls, tonlieux), прибыль от чеканки монет, личные доходы (taille), а также все доходы от вершения правосудия (штрафы, конфискация земли, выдача актов Канцелярией). Король также собирал доходы от вакантных епископств (regale)[175]. Наконец, с конца XII века десятина (décimes, теоретически взнос в размере 1/10) взималась, с согласия Папы, с доходов церковников в качестве помощи королям за их усилия, затраченные на крестовые походы[176]. Даже если эти доходы увеличивались с ростом размеров королевского домена, они оставались, при правлении Филиппа IV, намного ниже потребностей короля. Помимо расходов на войну, рост цен, особенно на предметы роскоши, и развитие административного аппарата привели к резкому увеличению числа офицеров получавших жалованье. Рационализация управления имуществом и Казначейством была уже недостаточна, чтобы справиться с этими растущими расходами. Например, примерно в 1290–1295 годах весь королевский домен обеспечивал казну от 400.000 до 600.000 ливров в год. Это было не очень много, в то время как жалованье служащих королевского Отеля составляло от 100.000 до 200.000 ливров в год. Также необходимо было вознаграждать, оплачивать, а иногда и премировать чиновников и сотрудников центральных и местных учреждений (членов Парламента, служащих Счетной палаты, бальи, сенешалей, советников, посыльных, сержантов и т. д.). В дополнение ко всему этому были расходы на работы по перестройке дворца Сите, а также расходы на содержание королевских резиденций. Обычного дохода, которого и так едва хватало в мирное время, было совершенно недостаточно для удовлетворения потребностей, вызванных ситуацией почти постоянного военного конфликта[177].

Чтобы справиться с нехваткой средств, Филипп IV использовал все имеющиеся в его распоряжении финансовые возможности. Во-первых, он прибегнул к займам, обложил евреев (регулярно облагаемых налогом под предлогом того, что они практиковали выдачу ссуд под проценты) и требовал десятину с церковников; также он собирал помощь с вассалов и наконец, обратился к манипуляциям с монетой. Это заключалось в изменении веса или доли драгоценного металла в монетах при их чеканке. При этом король получал прибыль, поскольку присваивал разницу между себестоимостью денежной эмиссии (стоимость металла) и объявленной стоимостью отчеканенных монет, которая, как правило, была завышена, и таким образом, возвращал в оборот меньше драгоценного металла, чем получал. Король также мог изменить обменный курс существующих монет с помощью специального указа, например, обесценив чеканную монету по отношению к счетным деньгам, что позволяло ему требовать больше монет при сборе доходов с земельных владений (ренты, цензов и т. д.). Содержание драгоценного металла в монете, которая была обесценена в 1295–96, 1303 и 1311 годах, а затем переоценена в 1306 и 1313 годах, не оправдывало ее официальный курс. Все это вызвало недовольство населения и привело к накоплению на руках старых монет и, как следствие, к кризису в торговле.

Филипп Красивый также ввел косвенные налоги с перевозок и продажи товаров (aids и gabelles)[178] и обобщил взимание aids и откупных, выплачиваемых вместо военной службы. Начиная с XII века, возможность откупа от феодальной помощи (то есть военной службы) развивалась под названием écuage, но эта договорная помощь постепенно выходила за пределы круга одних только вассалов. Филипп IV обратился с просьбой к городам и общинам, утверждая, что сложились исключительные обстоятельства. Так возникло прямое налогообложение. Хотя этот способ пополнения казны существовал с середины XIII века, он использовался редко и предварительно согласовывался с налогоплательщиками. В 1295 году был установлен первый налог в размере одной сотой от стоимости имущества — недвижимости, мебели, денежного дохода, и касался всех, кто не был ни рыцарем, ни оруженосцем и не мог носить оружие. Этот налог изначально воспринимался как временный вклад в военные усилия без личного вооруженного участия. На самом деле это было лишь обобщением "помощи армии" — штрафа, налагаемого королем на тех своих вассалов, которые, будучи призваны в армию, отказывались от службы в ней. В январе 1296 года ставка налога была удвоена до одной пятидесятой части от стоимости имущества. Наконец, был введен новый прямой налог для финансирования королевских войн, фуаж (fouage) которым облагались все домохозяйства (семьи) королевства[179]. В отсутствие земельного кадастра и реальной налоговой администрации этот налог собирать было легче всего.

В таких условиях дворянам становилось все труднее собирать сеньориальный налог, талью (taille), взимание которого встречало все большее сопротивление и опасаясь разорить или лишиться своих подданных, сеньоры были вынуждены сокращать свои сборы. Поэтому именно в такой напряженной атмосфере Филипп IV объявил в 1313 году о введении нового налога, предназначенного для субсидирования Фландрской войны. Недовольство и без того обиженной знати росло по мере провала военных кампаний, тем более что сбор помощи с вассалов продолжался, несмотря на прекращение военных действий. 6 октября 1314 года был издан новый указ о запрете рыцарских турниров, который и разжег пожар мятежа.

Дворяне севера и востока королевства сыграли ведущую роль в зарождении протестного движения, начало которого было положено в Артуа. Во главе движения стояли влиятельные лица, в частности, барон из графства Булонь Жан де Фьенн, сеньор Тенгри и Рюмингем, шателен Бурбура. На его стороне выступили Ферри де Пиквиньи, сеньор де Айи-сюр-Сом и де Виллер-Фокон, и два его брата, принадлежавшие к роду видамов Амьена. Видам был очень престижной должностью, он командовал войсками епископа Амьенского, и на протяжении нескольких поколений она принадлежала сеньорам де Пиквиньи. Жерар Кьере, сенешаль Аженуа, и его братья поддержали их. Они были членами пикардийской семьи, родом из Виме, которая поставляла каноников в капитул Амьенского собора. Поэтому они были значимыми людьми в королевстве, связанными семейными и клиентскими отношениями, близкими к кругам власти, которые привлекли на свою сторону большинство артуасской знати и людей из соседних графств. Их требования полностью отражали проблемы, охватившие дворянство королевства. Они были недовольны сокращением охотничьих угодий в пользу garennes, то есть территорий, зарезервированных для короля, что представляло для них как символический, так и финансовый ущерб; они жаловались на запрет частных войн, в то время как право faide или мести было средством восстановления их чести и получения признания в среде знати; еще одним упреком было снижение их судебных прерогатив, что отбирало часть их престижа и лишало значительного дохода. Ведь, король с помощью своих юристов стремился привлечь к в свои суды все большее количество дел. Для этого он обладал превентивным правом, в силу которого он мог перенести рассмотрение любого дела в свой суд. Он также оставил за собой рассмотрение всех "коронных дела", то есть все судебные процессы, в которых король принимал участие как одна из сторон тяжбы, и разработал процедуру апелляции в королевский суд. Тем самым кроль увеличил количество прямых связей со своим народом, поощряя развитие уз подчинения. Дворяне также протестовали против злоупотреблений, совершенных некоторыми королевскими офицерами. Даже если некоторые злоупотребления были доказаны и наказаны, на самом деле дворян тяготило растущее число и вездесущность королевских чиновниках в их владениях.

В Артуа, как и во всем королевстве, именно утверждение королевского суверенитета подвергалось осуждению и неприятию. Расширение полномочий королевских судов, новые высокие налоги и привлечение королем к управлению страной людей низкого происхождения — все это было тем, что подрывало место дворянства в обществе и его ценность как сословия. Это восстание дворянства было по сути реакционным движением, поскольку главным требованием было возвращение к "старым добрым временам короля Людовика", то есть восстановление общества и монархии в ее прежнем состоянии. Это означало, что все уже забыли, что Людовик IX и был тем королем, который положил начало движению по централизации королевства, позже подхваченному Филиппом Красивым. Ордонансы, запрещающие частные войны, следовали, со времени правления Людовика IX, один за другим в 1245, 1257, 1303, 1311 и 1314 годах, а ордонансы, осуждающие рыцарские турниры, датируются 1280, 1296, 1304, 1311, 1312 и 1314 годами. Для Филиппа Красивого целью было сохранить дворянство для собственных войн, поэтому эти запреты иногда ограничивались сроком военного конфликта, но эти постоянно обновляемые положения в конечном итоге превратились в прямой запрет[180].

Восстания вспыхнули в конце лета 1314 года, затронув сначала Бургундию, Шампань, Пикардию, Артуа, Пуату, Вермандуа, Бовези и Форез, где дворяне образовали лиги. Филипп IV тщетно угрожал мятежникам вызовом в Парижский Парламент. Поддерживаемые поначалу народом и духовенством, чьи интересы они претендовали защищать, дворяне постепенно организовались. Они объединились в конфедерации, одна из которых объединяла Вермандуа, Бовези и Артуа, а другая — Шампань, Бургундию и Форез. Смерть Филиппа IV Красивого 29 ноября 1314 года укрепила решимость мятежников, которые были намерены перевернуть страницу горького для них правления и 1 декабря 1314 года все лиги принесли совместную клятву верности, а движение распространилось на Овернь, Лангедок, Бретань и Нормандию.

Поэтому Людовик X во что бы то ни стало должен был умиротворить дворянство королевства. Если Карл де Валуа и убедил его пожертвовать Ангерраном де Мариньи, несмотря на его нежелание, то, возможно, это было представлено как жест доброй воли по отношению к дворянству, некий способ отказа от новых значений легистов на важные должности. Король выбрал путь переговоров и с весны 1315 года издал ряд ордонансов, в которых подтвердил для дворян своего домена некоторые из их привилегий: действия королевских чиновников были ограничены, запрет на частные войны и судебные поединки был отменен. Нормандия стала первым регионом, получившим такую хартию. С момента присоединения к королевскому домену в 1204 году, регион был особенно привязан к своим древним привилегиям и правам. В апреле настала очередь Лангедока, а затем Бургундии получить такие же хартии от короля. 21 апреля в провинции королевства были отправлены следователи, как это было сделано в Наварре в 1306 году. Таким образом Людовик стремился показать, что он прислушивается к своим подданным и их жалобам. В апреле Пикардии последовательно были выданы три хартии. 17 мая король даровал бургундцам вторую хартию и приказал баронам, дворянам и юстициарам королевства содержать своих подданных по обычаям времен Святого Людовика. На следующий день и Шампани была предоставлена соответствующая хартия.

Летом 1315 года только графство Артуа оставалось в тисках дворянских волнений. Для успокоения ситуации Людовик X объявил в мае всеобщую амнистию мятежникам из Артуа, совершившим серьезные акты насилия в графстве (вооруженные сборища, нападения на графских чиновников и их убийства, уничтожение имущества), но графиня Артуа отказалась признать помилование бунтовщиков, несмотря на неоднократные просьбы короля[181]. Тогда король направил в Артуа двух своих советников, Тома де Марфонтена и Гийома д'Аркура, для проведения переговоров между двумя враждующими сторонами и приказал провести расследование.

Таким образом, казалось, что молодой король уступил давлению знати, и его отношение к восстанию укрепило его образ слабого короля, быстро уступающего недовольным. Другие вновь увидели в этом руку Карла де Валуа, столь привязанного к феодализму и его ценностям. На самом деле Людовик X был заинтересован в скорейшем умиротворении своей знати, так как конфликт с фламандцами только что возобновился, и король готовился к походу против графа Фландрского. Кроме того, уступки, сделанные в хартиях, были строго ограничены, а увеличение числа обращений дворян в королевские суды по их же инициативе, позволило королю вновь утвердить свое верховенство в судебной сфере. Людовик остался высшим суверенным арбитром. 19 ноября 1315 года он опубликовал ордонанс, ограничивающий обращение монет выпущенных феодалами, а в следующем году составил список из тридцати баронов и церковников, имеющих право чеканить монету. Уверенный в стабилизации ситуации, Людовик мог отправиться во Фландрию.

Унижение "Грязевого похода"

Фламандский вопрос продолжал осложнять отношения между французской короной и ее могущественным северным соседом, несмотря на подписание договора в Атис-сюр-Орж, в 1305 году. В период с 1307 по 1311 год бесплодные переговоры о применении положений этого мира только множились. Они были тем более сложными, что граф Фландрии Роберт де Бетюн враждовал со своим собственным сыном Людовиком де Дампьером. Первый приняли Понтуазский договор (11 июля 1312 года) о разделе Фландрии, то есть передаче кастелянства Лилля, Бетюна и Дуэ королю Франции в обмен на отмену всех финансовых санкций, второй же восстал против этого договора, вынудив Филиппа IV созвать армию в июне 1313 года, сразу после посвящения в рыцари трех своих сыновей. Войны в итоге удалось избежать, но граф Фландрии, в следующем году, публично отрекся от договора и отказался приехать и принести оммаж новому королю Франции, после смерти Филиппа IV[182]. Таким образом, фламандцы намеревались воспользоваться приходом к власти нового и молодого государя для навязывания своих требований. Для Людовика это было оскорблением, которое заслуживало немедленного ответа. Он принял Орифламму в Сен-Дени, 23 июля 1315 года, а затем отправился в поход во Фландрию, как только была отпразднована его свадьба.

Людовик возглавил армию вместе со своими двумя братьями и двумя дядями, Карлом де Валуа и Людовиком д'Эврё. Великие бароны, такие как герцог Бретани, также выступили в поход. Из Корбени войска достигли Лаона, Сен-Кантена и затем Арраса, где они находились в течение нескольких дней, с 18 августа по 1 сентября. Король находился на дружественной ему территории, в графстве Артуа, которое регулярно служило тыловой базой для французских войск во время войн с Фландрией. Эти несколько дней передышки позволили королю дождаться полного сбора армии, прежде чем начать военные действия. Это также позволили Людовику встретиться с графиней Артуа, которая находилась в городе Аррас с 27 августа по 1 сентября. Несомненно, именно в это время был подготовлен и согласован текст ордонанса, изданного 21 сентября следующего года, в котором Людовик X обещал выступить арбитром в конфликте между графиней и ее подданными и назначил встречу в Компьене на 15 ноября следующего года. Поэтому король запланировал довольно короткую военную кампанию.

Людовик начал военные действия 2 сентября. Королевская армия достигла Лилля, во фламандских землях, а затем разбила лагерь возле Бондю, намереваясь переправиться через реку Лис и напасть на фламандцев. Но из-за сильных дождей в этом районе лагерь быстро погрузился в грязь, в которой солдаты и лошади иногда пробирались по колено. Вскоре войска лишились припасов, так как состояние дорог не позволяло передвигаться ни телегам, ни лошадям. Наконец, французам пришлось свернуть лагерь после десяти дней пребывания в нем и сжечь палатки и оборудование, которое они не могли увести, но не хотели оставлять фламандцам. Жалкими, раздраженными, мокрыми и всклокоченными французские воины вернулись в королевство[183]. Было заключено перемирие до июля 1316 года, а Людовик X обещал вернуться в следующем году.

Предприятие потерпело полный провал, и король вернулся домой с разбитой армией, так и не вступившей в бой. 22 октября Людовик воссоединился со своей женой, с которой он обедал в Сен-Жермен-ан-Ле, а 31 октября он уже был в Париже[184]. Только через несколько месяцев после коронации новый король вернулся в столицу, но хроники не упоминают о каких-либо торжествах по этому поводу. Надо сказать, что поражение было горьким, и атмосфера вряд ли располагала к празднованию.

Эта фламандская неудача во многих отношениях была очень неудачной операцией для Людовика. Прежде всего, это был ущерб для его авторитета как полководца, хотя король был гарантом мира в своем королевстве, королевстве, которое он обязался защищать во время коронационной присяги. Средневековые сражения также имели религиозное значение, ведь победителем становился избранный Богом, тот, чья война была справедливой и велась с достойной похвалы целью. Поэтому эта первая неудача ослабила молодого короля, который, после коронации, был наместником Божьим на земле, и который не смог доказать свою легитимность с помощью оружия.

Выборы Папы

Филипп IV оставил своему сыну еще один сложный вопрос: отношения с папством. Стремясь утвердить себя в качестве духовного главы королевства — поскольку он был избран Богом через коронацию и помазание — Железный король без колебаний вступил в противостояние с папской властью. В частности, он вел ожесточенную борьбу против Бонифация VIII (1294–1303), который защищал папскую теократию, следуя по стопам Пап Иннокентия III (1198–1216), Григория IX (1227–1241) и Иннокентия IV (1243–1254). Как и король Франции, Бонифаций VIII обладал сильном характером и усилил свою власть над христианским миром благодаря прогрессу административной централизации. Первый конфликт с Филиппом Красивым разгорелся в 1294 году из-за взимания десятины, которую французский король взимал в свою пользу, не обращаясь за разрешением к Папе. Папа, проинформированный цистерцианцами, пригрозил отлучением мирянам, которые требовали субсидий от духовенства, не учитывая его приоритет (булла Clericis laiccos, 1296). В отместку Филипп IV запретил вывоз золота и серебра из своего королевства, так что Папа больше не мог собирать десятину. В 1297 году Папа смирился, но Филипп IV и Бонифаций VIII снова вступили в конфликт в 1301 году, когда епископ Памье Бернар Саиссе назначенный Папой без разрешения короля, был обвинен им в измене и арестован. В 1302 году Бонифаций VIII отлучил Филиппа Красивого от церкви. В 1303 году собрание сословий в Париже (прообраз Генеральных Штатов) обвинило Бонифация VIII в том, что он принудил, в 1294 году, к отречению от престола своего предшественника Целестина V. Гийом де Ногаре, хранитель королевской печати, был отправлен в Италию. 7 сентября 1303 года он арестовал Папу, заключил его под стражу в его же дворце в Ананьи и пригрозил ему судом на церковном соборе, который собирался созвать король Франции. Смерть Папы, наступившая через месяц после этого, вызвала скандал, и Филиппа IV обвинили в том, что он спровоцировал или, по крайней мере, ускорил смерть Бонифация VIII, и отныне это событие стали называть "Нападением в Ананьи". Этот эпизод, тем не менее, показал силу короля, который в 1305 году выиграл от избрания Папой Бертрана де Го или Климента V, француза из Керси, бывшего архиепископа Бордо, который был гораздо более уступчивым, и который быстро отменил отлучение короля от церкви и дал ему свободу действий, когда разгорелось дело тамплиеров.

Климент V умер 20 апреля 1314 года, но когда Людовик X пришел к власти, у Папы все еще не было преемника. Ситуация не изменилась, когда король вернулся из Фландрии. В конце декабря 1315 года он отправил своего брата Филиппа в Авиньон. Город стал резиденцией Папы с 1309 года и во время своего понтификата Климент V неоднократно задерживался во Франции (расследование дела тамплиеров, урегулирование конфликта между королем Франции и королем Англии из-за Гиени, подготовка церковного собора, состоявшегося в 1311–1312 годах в городе Вьенна на реке Рона) и предпочел не приезжать Рим, где происходили регулярные вооруженные столкновения между двумя враждующими феодальными семьями, Колонна и Орсини. Выбор Авиньона был обусловлен его стратегическим положением в долине реки Рона и в христианском мире, близостью к графству Конта-Венессен, которым папство владело с 1274 гг.[185] Если король и вмешивался в выборы Папы, то только потому, что ставки были очень высоки, ведь избранный кандидат должен был благоприятствовать политике французского короля, в традициях Климента V. Поэтому папские выборы были делом первоочередным, и конклав часто становился ареной нешуточных распрей.

В 1314 году в конклаве существовало три партии: гасконцы, возглавляемые двумя племянниками умершего Папы, Бертраном де Го и Раймоном Гильемом де Будос; итальянцы, разделенные между приверженцами Орсини и Колонна; и французская или провансальская партия. Первый конклав, состоявшийся около 1 мая 1314 года в Карпантра, затянулся из-за отсутствия согласия до июля 1314 года, когда город потрясли серьезные беспорядки: начались драки между слугами различных кардинальских фракций, а племянники Климента V, воспользовавшись этим, ворвались в город, устроили резню итальянцев, подожгли некоторые районы, разграбили и напали на дома итальянских кардиналов и даже осадили конклав, спровоцировав бегство кардиналов. Рассеянные между Валансом, Оранжем и Авиньоном, где они нашли убежище, кардиналы получали письма и принимали посольства от королей Англии, Арагона и Франции, стремящихся помочь им найти компромисс[186].

Эта дипломатическая практика была интенсивной и постоянной в средневековом мире. Отношения между государями, а также между различными державами основывались не только на представительстве, но и на политических обменах и переговорах, которые позволяли создавать или поддерживать союзы (в частности, матримониальные), обсуждать и готовить мирные договора, согласовывать границы и т. д. Это осуществлялось посредством обмена корреспонденцией и посольствами которые были не только средством общения, но и средством коммуникации. Когда короли и принцы не участвовали в них сами, они посылали делегации, состоящие из членов их семьи или советников, чью работу поддерживали клерки, гонцы и даже шпионы[187]. Поэтому неудивительно, что Людовик выбрал своего младшего брата для этой важнейшей миссии. Как показали столкновения между Филиппом IV и Бонифацием VIII, выбор нового Папы был делом принципиальной важности. Будучи духовным главой христианства, но обладая светской властью, которая ставила его в один ряд с другими правителями, Папа имел право вмешиваться в политику короля, как идеологически, так и практически. Поэтому важно было обеспечить благоприятный исход голосования.

Первая дипломатическая миссия была назначена вскоре после прихода Людовика X к власти. 3 февраля 1315 года Пьер Баррьер, епископ Санлиса, покинул Париж вместе с епископом Суассона и графом Булонским. Их целью было убедить кардиналов вновь собраться на конклав в Лионе. В Авиньоне посланцы короля агитировали гасконцев; затем они отправились в Валанс, чтобы встретиться с итальянцами. Но тогда дело закончилось неудачей и к концу 1315 года ситуация не изменилась. Как только фламандская кампания завершилась, король Людовик вновь заинтересовался ситуацией в Авиньоне и решил отправить вторую миссию. Ее возглавил брат короля Филипп, которого сопровождал отряд вооруженных людей, а также епископ Санлиса, который был хорошо знаком с делом, поскольку входил в состав первой миссии, и Рауль де Прель, который вернулся на высшие должности после того, как с него были сняты обвинения, выдвинутые в начале правления Людовика.

Филипп, граф Пуатье, возмужал за время правления своего брата. Он продолжал регулярно участвовать в заседаниях королевского Совета[188]. После смерти своего отца он получил во владение графство Бургундия и сеньорию Шалон, которыми управлял вместе со своей женой Жанной. Весной 1315 года он отправился во Франш-Конте, чтобы принять оммаж от своих вассалов. Там его приняла графиня Артуа, вдовствующая графиня Бургундская и мать его жены[189]. Как граф Пуатье Филипп вошел в узкий круг пэров Франции в августе 1315 года, благодаря возведению его графства в пэрство[190]. Это двойной титул был провозглашено на его печати. Последняя изображала всадника, одетого в кольчугу и плащ, стянутый на талии поясом, в шлеме, держащего в правой руке меч, а в левой — щит. Всадник скачет на лошади покрытой попоной усеянной геральдическими лилиями, на голове лошади украшение в виде грифона. Надпись по кругу печати гласит: SIGILLVM PHILIPPI REGIS FRANCIE FILII COMITIS PICTAVIE BVRGVNDIEQUE PALATINI AC DOMINI DE SALINIS" [ПЕЧАТЬ ФИЛИППА СЫНА КОРОЛЯ ФРАНЦИИ ГРАФА ПУАТЬЕ И БУРГУНДИИ СЕНЬОРА ШАЛОНСКОГО][191]. Эпизод с Несльской башней казался забытым, Жанна и Филипп были счастливы в браке, и у них родилось несколько детей. В 1315 году у супругов уже было четыре дочери: Жанна, Маргарита, Изабелла и Бланка, родившиеся соответственно в 1308, 1310, 1312 и около 1313 года. Долгожданный сын, Филипп или Филипп-Людовик, родился в конце 1315 года, когда Филипп, казалось, уже отчаялся заиметь потомство мужского пола и добился от своего брата в августе 1315 года, чтобы графство Пуатье передавалось по наследству по женской линии.

Поэтому неудивительно, что Людовик доверил миссию такой важности своему брату, который был одновременно одним из его ближайших советников и могущественным принцем крови. Оказавшись на месте, Филипп и его спутники ездили взад и вперед между Валансом, Авиньоном и окрестностями, чтобы встретиться с кардиналами и убедить их собраться вместе. Напряжение было настолько велико, что против Франческо Каэтани, одного из главных противников французской партии, было выдвинуто серьезное обвинение: говорили, что он пытался вызвать смерть Людовика X, его брата и своих противников Колонна путем колдовства. Наконец, французская партия согласилась отправиться в Лион в марте 1316 года, побудив остальных кардиналов последовать этому примеру.

В июне в монастыре братьев-проповедников было проведено несколько безрезультатных собраний. И именно в Лионе, где он наблюдал за работой конклава, Филипп услышал невероятную новость: его брат, Людовик X, только что умер[192].

5 июня 1316 года, менее чем через два года после прихода к власти, Людовик X внезапно умер, утолив жажду холодной водой после игры в жё-де-пом (прообраз тенниса). Это был шок. Не было никаких признаков того, что молодой государь, которому тогда было 27 лет, умер. Несколько врачей боролись за его жизнь, но безрезультатно. Сразу появилось множество гипотез. Король стал жертвой таинственной болезни. Слишком большие физические нагрузки. Отравление — в котором обвинили графиню Артуа, тещу Филиппа V. Несомненно, целью последней гипотезы был брат покойного короля, ведь его доброе имя было бы запятнано, если бы графиню признали виновной. Несмотря на протесты графини, было начато расследование и заслушано несколько свидетелей. Два главных свидетеля, Изабелла и Жан де Ферьенн, показали, что они предоставили обвиняемой не только яд, предназначенный для Людовика X, но и, несколькими годами ранее, любовное зелье, предназначенное для примирения Филиппа и его жены после "Дела Нельской башни". Они рассказали много подробностей о магических практиках, связанных с приготовлением этих снадобий. Зелье было приготовлено из крови, взятой из правой руки Жанны, смешанной с тремя травами — вербеной, амуреттой и полынью. После того как была произнесено соответствующее заклинание, смесь поместили на новый кирпич, а затем сожгли с помощью древесных углей. Для того чтобы полученный порошок подействовал, он должен был быть проглочен самим графом Пуатье или посыпан на его правый бок. Что касается яда, предназначенного для Людовика X, то он должен был быть приготовлен на основе змеиного хвоста, сушеной жабы, пшеничной муки и порошка ладана. Эти заявления, выставившие Маго д'Артуа колдуньей, готовой на все, чтобы защитить свое положение и положение своей дочери при королевском дворе, были быстро признаны вымышленными. Изабелла и Жан де Ферьенн отказались от своих слов, признались, что ими манипулировали, и графиня была окончательно оправдана[193]. Таким образом, причина смерти Людовика так и осталась загадкой.

Людовик во время внезапно постигшей болезни находился в Венсенском лесу и успел продиктовать завещание до своей смерти. Акт завещания, который вышел из употребления в конце античного периода, вновь приобрел важное значение в начале XIV века. Поскольку наследник теперь назначался по обычаю, средневековые завещания играли, по сути, духовную роль. Они позволяли выбирать наследников, обеспечивать раздачу благочестивой милостыни, давать указания о похоронах и учреждать мессы. Людовик сделал некоторые указания по его погребению. Несколько положений касались его родственников, о будущем которых он заботился: его жене, Клеменции Венгерской, был гарантирован ежегодный доход в 25.000 ливров; своему брату Карлу он завещал доход в 11.000 ливров, который должен был поступать из сенешальства Тулузы. Он также поручил свою вдову заботам своих дядей, Карла де Валуа и Людовика д'Эврё, и своего младшего брата Карла.

Таким образом, последний был вознагражден за поддержку, которую он оказывал своему брату во время его правления, участвуя в военной кампании 1315 года, и регулярное заседая в королевском Совете[194]. Что касается Карла де Валуа, опоры правления Людовика X, то это был второй случай, когда он был выделен таким образом королем, который доверил ему будущее королевства в более или менее тяжелых условиях, ведь в 1314 году Филипп IV уже призывал своего старшего сына прислушаться к его советам. В 1316 году Карла де Валуа еще никогда не был так близок к захвату власти в королевстве, поскольку королева Клеменция была беременна. И если она родит мальчика, Карл де Валуа мог претендовать на регентство до его совершеннолетия; он мог даже надеяться вступить на престол, если королева родит девочку; но это без учета претензий его племянника Филиппа, который намеревался заявить свои собственные права на корону.

6 июня тело Людовика было доставлено из Венсена в Нотр-Дам, а похороны состоялись на следующий день, 7 июня, в Сен-Дени[195]. Как и во время похорон Филиппа IV, особое внимание было уделено облачению королевских останков, в отороченный мехом плащ с капюшоном и горностаевую шубу с золотой бахромой, застегнутой витой золотой фибулой. Голова покойного была опоясана двойной короной из вермеля (сплав серебра, покрытого золотом), символизирующей два его королевства — Францию и Наварру. Присутствовали и другие королевские регалии: позолоченный перстень, серебряный скипетр и рука правосудия, продолжая тем самым практику, начатую его отцом. Большие расходы были связаны с изготовлением траурных носилок, а также с покупкой светильников — факелов, свечей — которые нужно было нести рядом с телом или оставлять возле него[196]. В отсутствие Папы для Людовика X не смогли получить разрешение на разделение его тела, поэтому он был похоронен полностью в Сен-Дени, рядом с тремя центральными гробницами Филиппа Августа, Людовика VIII и Людовика IX, напротив своего отца.

Правление Людовика X было настолько кратковременным, что трудно дать оценку его действиям. В историографии сохранилась его предполагаемая слабость перед лицом восстания дворянства, его подчинение Карлу де Валуа и феодальной партии. Однако его заслугой было то, что он обеспечил преемственность власти после неожиданной смерти Филиппа IV. Он также сумел нормализовать ситуацию внутри королевства, чтобы мобилизовать все свои силы против Фландрии, и без колебаний вмешался в выборы нового Папы. Вероятно, у него была реальная политическая программа, которую он так и не успел реализовать.