Людовик XI

1

В этом отношении Перси и Невиллы на севере и Мортимеры на востоке были чем-то вроде исключения, так как было важно, чтобы семьи, управлявшие пограничными провинциями, обладали значительными территориальными ресурсами, чтобы они могли защитить свои владения от шотландских и валлийских вторжений.

2

Мы не менее хорошо осведомлены о жизни и характере Папы Пия II (Энео Сильвио Пикколомини), который жил в то же время и которого мы знаем из сотен писем, речей и книг, и прежде всего из автобиографии, качество которой делает ее одним из шедевров мировой литературы.

3

Вопрос о том, действительно ли он его изобрел, является спорным; однако, независимо от того, был ли он первым, кто придумал этот способ, он придал его реализации ранее неизвестный размах.

4

Возможно, у него была возможность увидеть ее снова, когда она отправилась на Луару с двором между неудачной попыткой захвата Парижа в сентябре 1429 года и ее пленением под Компьене в марте 1430 года.

5

Через свою мать, Изабеллу, которая была дочерью короля Франции Филиппа IV Красивого.

6

Так называли сторонников сына, убитого герцога, Карла Орлеанского, из-за брака, который он заключил с дочерью коннетабля Франции, графа Бернара д'Арманьяка.

7

Столетие спустя, показывавший Франциску I череп убитого герцога монах, указывая на дыру в нем, заметил королю: "Сир. Это отверстие, через которое англичане вошли во Францию".

8

Люди того времени часто путали название морского животного с титулом наследника Франции.

9

Первым из этих фаворитов был Пьер, сеньор де Жиак, жестокий, хвастливый и бездарный молодой человек. После отравления своей жены во время беременности Жиак ухаживал за Екатериной де Л'Иль-Бушар, графиней де Тоннерр, крестной матерью Людовика, но в качестве условия на заключения брака честолюбивая графиня заставила своего жениха лишить наследства своих детей, чтобы сделать ее единственной наследницей. Уверенный в своем влиянии на короля, чей кошелек был в его распоряжении, высокомерный фаворит больше не беспокоился о том, чтобы сблизиться с кем-либо, и даже совершил ошибку, вступив в конфликт с Жоржем де Ла Тремуем, человеком с ненасытным аппетитом к обогащению и влиятельными связями. Устав от мужа, чьи границы возможностей ей стали ясны, и очарованная Жоржем, которого, как ей казалось, никакие угрызения совести не остановят, супруга Жиака вступила с ним в сговор. Со своей стороны, Ла Тремуй заключил союз с коннетаблем, который также устал от фаворита. Однажды ночью в феврале 1427 года Жиак был вытащен с супружеского ложа группой вооруженных людей (его супруга выскользнула из постели, чтобы спрятать деньги) и был немедленно приговорен импровизированным судом к смерти. Напрасно он умолял отрубить ему перед смертью руку, которую он поклялся отрубить дьяволу; связанный, он вскоре был брошен в воду, а Ла Тремуй спокойно наблюдал на берегу за его утоплением. Затем последний встретился с вдовой Жиака, которая отдала ему большую часть сокровищ, оставшихся от ее мужа, и вскоре после этого вышла за него замуж.

Маленький король пришел в ярость от такого грубого обращения с Жиаком, но быстро нашел себе другого фаворита, который успокоил его расстроенные чувства. Это был простой офицер гвардии по имени Ле Камю де Болье. Он был еще более глупым и невыносимым, чем Жиак, и не подпускал никого к королю, чтобы легче было вымогать у него земли и деньги, которых он жаждал. Когда в начале июня 1427 года коннетабль вернулся ко двору в Пуатье после очередной военной экспедиции (экспедиции, которая была столь же неудачной, как и обычно), он отдал приказ об устранении Ле Камю. Когда фаворит мирно ехал верхом по полю мимо замка, два вооруженных человека набросились на него, проломили ему голову и отрубили руку, от чего он мгновенно умер. Вскоре король увидел, как в замок привели мула Ле Камю, а затем привезли и самого Ле Камю в корзине. Этот инцидент вызвал у короля новый приступ ярости.

Однако коннетабль решил, что во время следующей военной кампании именно Ла Тремуй будет отвечать за опеку над королем. Карл ненавидел Ла Тремуя, в котором видел лишь высокомерного грубияна и ненавидел его даже больше, чем бретонца, но когда коннетабль стал настаивать, он довольствовался замечанием: "Дорогой кузен, это вы предлагаете мне его и вы раскаетесь в этом, потому что я знаю его лучше вас". Через несколько недель Карл полностью попал под влияние Ла Тремуя. Со своей стороны, новый фаворит поспешил доказать, что король был хорошим пророком и обратился против своих союзников присвоив себе всю власть.

10

Когда 2 марта 1439 года Людовик и его отец въехали в Лимож, король отправился в замок, а его сын — в аббатство Сен-Мартьяль. Один из монахов пожаловался лекарю Дофина, что аббат несправедливо отобрал у него должность, полученную от Папы. Людовик немедленно провел расследование и приказал аббату восстановить монаха в должности. Апеллируя к своему достоинству церковника, аббат долго говорил о поддержании дисциплины и заявил, что он не может отменить свое решение, не отягощая свою совесть. Однако Людовик сурово указал, что ему не нужно беспокоиться о своей совести и что его единственной заботой должно быть исполнение воли Дофина. С собой Людовик привез молодую львицу, восьми месяцев от роду, которую он поселил в одну из монастырских келий. Однажды ночью животное попыталось сбежать, выпрыгнув из окна, а на следующий день его нашли повешенным на веревке, которой оно было привязано. Глубоко пораженный, Дофин приказал убрать хвост, кожу и жир зверя в свой багаж. Однако он, по-видимому, не извлек из этого злоключения должной морали.

11

Во всей этой биографии все цитируемые диалоги взяты без изменений (за исключением перевода) из достоверных современных источников. Колебания, которые читатель может в дальнейшем почувствовать в тоне разговора Людовика, вероятно, объясняются неизбежными различиями в мышлении тех, кто его записывал. Даже самый добросовестный хронист воспроизводит не то, что было сказано, а то, что он услышал.

12

В Рюффеке, где двор праздновал Пасху, 18-летний Дофин едва не лишился жизни. В Страстную пятницу, когда он с Карлом, графом дю Мэн, и еще одним сеньором прогуливались за городом по лугам, он увидел лодку, пришвартованную на берегу Шаранты. Тут же все трое решили воспользоваться случаем и покататься по реке. Однако, когда течение стало ускоряться, они поняли, что их тащит в сторону мельницы. Лодка опрокинулась и Дофин со своими спутниками, как щепки, кружились в пенящейся воде. Когда Людовик пытался избавиться от тяжелых одежд, которые он надел на Пасху, он поклялся посвятить себя Деве Марии, если она поможет ему спастись. Вдруг неожиданный поток выбросил троих незадачливых путешественников на узкую отмель, с которой, сняв промокшую одежду, они наконец смогли вернуться на берег.

13

При английском дворе две группировки боролись за власть над слабым Генрихом VI. Поддерживаемые своими сторонниками, великие лорды соперничали друг с другом в хитрости и вероломстве. У правительства не было ни людей, ни денег для обороны завоеванных территорий во Франции. В то время как французы медленно выходили из анархии, англичане неизбежно двигались к Войне Роз.

14

К семи часам утра швейцарцы, жаждущие победы, достигли восточного берега Бирса. Не слушая доводы своих командиров, они настаивали на переправе через реку и нападении на армию, которая была в пять раз больше. Они даже дошли до того, что изрубили на куски гонца, которого Совет Базеля послал предостеречь их от такого глупого предприятия. Наконец, сформировав мощную фалангу, они переправились через реку, а затем, не обращая внимания на град стрел, сыпавшихся на них, стали подниматься по склону, отделявшему их от плато. Одетые в стальные доспехи и шлемы, их передние шеренги выставили в сторону врага лес пик, а те, кто находился в тылу, орудовали своими страшными алебардами и моргенштернами (боевыми цепами).

Когда они достигли края плато, Бюэль бросил против них свою тяжелую кавалерию. Завязалась кровавая и жестокая битва. Без устали швейцарцы наносили удары по вклинившимся в их ряды кавалеристам, атаковавших фалангу. Как волки, пытающиеся съесть ежа, живодеры обрушились на вражеские пики со всех сторон. В конце концов, однако, сами швейцарцы поняли, что не смогут одолеть врага. Им все же удавалось маневрировать своей фалангой и отбивать атаку за атакой, пока очередной ожесточенный натиск живодеров не расколол их строй так, что они были вынуждены с боем пробиваться вдоль реки Бирс в поисках убежища в колонии прокаженных, оставив 600 своих товарищей погибать под ударами врага. Разъяренные живодеры не смогли помешать швейцарцам найти убежище за мощными стенами хосписа Сен-Жак.

Затем Жан де Бюэль выдвинул вперед свою артиллерию. Когда залпы пушек обрушили участок стены, живодеры, теперь уже пешие, устремились в пролом, где началась ожесточенная рукопашная схватка. Разъяренные понесенными потерями, французы оказались в хосписном комплексе перед врагом, настроенным на смертельную схватку. Буркхардт Мунк, командующий австрийской кавалерией, был убит в стычке, как и Роберт де Брезе, брат Пьера, королевского министра. Поздним вечером оставшиеся швейцарцы были перебиты в винограднике, прилегающем к хоспису, или погибли в огне, охватившем башню, в которой некоторые из них забаррикадировались. За несколько часов до этого 600 соратников, которых они оставили на милость врага на берегу Бирса, погибли все до последнего. Из 2.500 человек, составлявших швейцарскую армию, в живых осталось около 200 израненных бойцов, которым удалось пробиться из колонии прокаженных и укрыться в Базеле. Горцы остались верны клятве, которую они дали накануне, заявив: "Мы отдаем наши души Богу, а наши тела — живодерам". Вечером, когда измотанные усталостью бойцы Бюэля возвращались в свой лагерь, некоторые из них остановились перед австрийским замком, чтобы объявить о своей победе. Когда их спросили, сколько из них погибло, они ответили: "Четыре тысячи".

15

Его дед, Людовик I, герцог Анжуйский, второй сын короля Иоанна II, находившегося в плену у англичан, был усыновлен королевой Неаполя, которая сделала его наследником королевства и графства Прованс (в то время являвшегося имперским фьефом). Это усыновление также дало герцогу потерявший всякий смысл титул короля Иерусалима и даже определенные права на королевство Венгрия. Женившись на Изабелле, наследнице герцогства Лотарингия, Рене получил во владение герцогства Бар и Лотарингию. Поэтому, когда его старший брат, Людовик III, умер в Италии в 1434 году, Рене смог называть себя королем Неаполя (и Иерусалима), а в пределах Франции — герцогом Анжуйским, Барским и Лотарингским.

К сожалению, в то время Рене был пленником герцога Бургундского. В битве при Бюльневиле в 1431 году его пристрастие к турнирам и рыцарству заставило его возглавить кавалерийскую атаку против смертоносного огня пушек и лучников, что вскоре привело к его пленению. Рене провел несколько лет в тюрьме, занимаясь живописью, чтением и написанием стихов, пока в 1437 году герцог Бургундский не назначил за него выкуп в 400.000 золотых крон и не позволил ему уехать в Неаполитанское королевство, которое в то время подверглось нападению Альфонса V Арагонского, также заявившего права на эту корону.

Тогда король Рене мог рассчитывать на поддержку Папы, Флоренции и Генуи, но он неправильно оценил итальянских владык, высокомерно обращался со своими могущественными союзниками и вел свою кампанию вопреки здравому смыслу. Он поступил так, как поступил бы паладин XIII века: послал Альфонсу V свою перчатку с вызовом и предложил тому выбрать время и место битвы. Но если его армия и была вдвое меньше, чем у его врага, то король Арагона был вдвое более искусным полководцем и политиком, и поэтому в 1442 году Рене был вынужден вернуться во Францию без гроша в кармане, с перспективой того, что ему придется выплатить большую часть выкупа, который он все еще был должен герцогу Бургундскому.

16

Однажды ночью во время рождественских праздников, когда Дофин находился в Монбельяре, Жаме де Тилле, бретонский солдат, пользовавшийся большим расположением короля, вместе с магистром двора Дофина вошел в "апартаменты" Маргариты и застал ее лежащей на диване в окружении молодых дворян-поэтов, а комната освещалась лишь огнем камина. Жаме дерзнул поставить свою свечу поближе к дофине, чтобы полюбоваться этой картиной, и, выйдя из комнаты, обрушился на магистра за то, что тот позволил себе такое неосмотрительное поведение. Он также не постеснялся высказаться о неких распутных принцессах. Подобные слова он говорил и другим. Был ли он просто злостным сплетником или же пытался затеять какую-то коварную придворную интригу ― неизвестно.

О некоторых его нескромных высказываниях было доложено Дофине. После возвращения мужа она приписывала холодность к ней Людовика проискам Жаме и считала, что бретонец также настраивает против нее и короля. Хуже всего, ужаснее и невыносимее для нее были его слова, осквернявшие невинные поэтические вечера. Жаме и его сплетни разрослись в ее сознании до ужасающих размеров. Когда она входила в какую-либо комнату и видела его там, она поспешно поворачивалась и убегала. В своей комнате она разражалась горькими обвинениями в его адрес. Ее фрейлины, более закаленные в придворной жизни, не испытывали такого же негодования, хотя и обожали свою госпожу. Когда Жаме, видимо, несколько испугавшись своего успеха, проявил желание загладить свою вину перед Дофиной, дамы убеждали ее выслушать его, но она решительно отказалась.

Во время своей последней болезни, охваченная лихорадкой и сотрясаемая приступами кашля, Маргарита лежала на кровати, став жертвой кошмара, которым стал для нее Жаме де Тилле. Пытаясь облегчить ее мучения, ее первая фрейлина сказала ей, что она не должна быть такой меланхоличной. Но юная страдалица с горечью ответила, что у нее есть все основания для этого, потому что слова, порочащие ее, были совершенно ложными. В порыве отчаяния она поклялась бессмертием своей души, что никогда не делала и даже не думала делать ничего такого, что можно было бы поставить ей в вину.

Ее лихорадка усилилась. Посторонний шум настолько угнетал ее, что в Шалоне запретили звонить в церковные колокола. К среде, 11 августа, она временами находилась в полубредовом состоянии. "Ах, Жаме! Жаме! ― кричала она ― Вы добились успеха! Если я умру, то только из-за вас и тех ужасных слов, которые вы говорили обо мне без причины и повода! Клянусь Богом, моей душой и крещением в купели, да поразит меня Бог, если я говорю неправду! Я не заслужила этого и не сделала ничего плохого моему господину!" Пьер де Брезе вышел из покоев Дофины очень растроганный, пробормотав: "Очень жаль, что эта дама так страдает от боли и гнева".

Состояние Дофины быстро ухудшалось. Она перестала говорить о Жаме. В понедельник 16 августа, в сумерках, Маргарита впала агонию. Незадолго до этого она приподнялась на постели и воскликнула: "Я клянусь своей бессмертной душой, что никогда не сделала ничего плохого Монсеньору!"

Уже стемнело, когда Дофина исповедовалась и приняла последние обряды. Затем одна из ее фрейлин вошла в комнату и громко сказала: "Мадам Дофина должна простить Жаме".

Роберт Пуатевин, ее духовник, а также врач, ответил, что Дофина уже сделала это, и что она всех простила. Однако принцесса нашла в себе силы возразить, что это не так. "Спасите вашу душу, Мадам, простите его, Вы должны это сделать", — заявил Роберт. "Нет, — задыхаясь повторяла Дофина, — нет!" Придворные дамы, которые были там, настаивали: "Мадам, Вы должны простить всех, если хотите, чтобы Бог помиловал Вас, и Вы должны сделать это добровольно". Маргарита на мгновение замолчала но затем, повысив голос, чтобы все могли ее слышать, она смогла сказать: "Тогда я прощаю его, от чистого сердца". Затем она вздохнула: "Если бы не моя вера, я бы раскаялась, что приехала во Францию". Чуть позже она в последний раз шевельнула губами и шепотом повторила: "Брось жизнь этого мира и больше не говори со мной о нем, он надоел мне больше, чем что-либо другое".

Решив наказать человека, чье злословие так серьезно навредило его жене, Дофин Людовик взялся за дело и провел его так гладко, что через шесть недель Королевский Совет приказал провести расследование. В ответ на показания многочисленных свидетелей против него (среди которых были фрейлины Дофины и даже некоторые вельможи двора) Жаме де Тилле все отрицал, пытался оправдаться и иногда утверждал, что не помнит, в чем его обвиняли. После этого расследование было прервано по какой-то загадочной причине. Однако в июне следующего (1466) года Дофин возобновил дело, и на этот раз в качестве свидетеля он привлек саму королеву. Ей нечего было сказать о Дофине и Жаме, однако ее показания подтверждают, что последний пытался распространять сплетни и об Агнессе Сорель. Он сообщил королеве, что ее муж-король хочет, чтобы она покинула Шалон раньше него из-за трудностей с жильем по дороге, однако он предположил, что это лишь предлог, и что на самом деле король хочет избавиться от нее. К сожалению, в то лето Дофин не пользовался влиянием при дворе, а Прекрасная Дама для всех была запретной темой. Поэтому расследование было окончательно прекращено, и Жаме де Тилле не потерял ни своего высокого поста, ни расположения короля.

В своей биографии Людовика XI Пьер Шампион утверждает, что Жаме де Тилле был приближенным Дофина и что Дофин использовал его для слежки за своей женой. Но это утверждение основано на неверном толковании единственного документа, устанавливающего связь между Людовик и де Тилле. Кроме того, это противоречит различным документам, которые ясно показывают враждебное отношение Людовика к Жаме.

На самом деле, документ, на котором Шампион основывает свою гипотезу о том, что Жаме де Тилле был приближенным Дофина, подтверждает следующие факты: 8 июня 1442 года Людовик выдал 3.000 флоринов некоторым из своих офицеров в Дофине. Половина этой суммы была разделена между одиннадцатью людьми, которые в свою очередь, решили, что четверо из их товарищей оказали такую большую услугу в Дофине, что оставшиеся деньги должны быть распределены между ними. Среди этих четырех человек был Жаме де Тилле, который был назначен "советником и камергером Дофина". Но сам Людовик не награждал Жаме, а Жаме был членом Совета Дофине, который не имел ничего общего с личным Советом Дофина, члены которого постоянно жили при его дворе. Что касается должности камергера, то она была чисто почетной, и именно король, а не Дофин, назначил Жаме де Тилле на эту должность в Дофине.

На самом деле Людовик и Жаме де Тилле никогда не имели никаких отношений ни до, ни во время, ни после 1465 года. Во время Прагерии Жаме принимал активное участие в борьбе против Дофина, и именно в награду за это он получил свой пост в Дофине. К 1443 году он настолько высоко поднялся в расположении Карла VII, что, по словам одного хрониста, вместе с Пьером де Брезе и другим сеньором стал одной из ведущих фигур при дворе. Вскоре он был назначен бальи Вермандуа и, таким образом, занял важное положение. Летом 1444 года он не сопровождал Дофина в его экспедиции в Швейцарию, а отправился в Лотарингию вместе с королем и Пьером де Брезе. Наконец, во время болезни Дофины Жаме был настолько близок к Карлу VII, что, когда врачи пришли доложить королю о состоянии принцессы, он остался с королем, в то время как всем остальным придворным было приказано удалиться. И хотя показания свидетелей во время следствия ясно показали его клевету, он был настолько в фаворе у короля, что, несмотря на этот скандал, сохранил свой высокий пост.

Более того, следственный протокол свидетельствует о том, что Людовик, вовсе не нанимал Жаме для слежки за своей женой, а был на самом деле тем, кто хотел заставить его искупить свою вину. Так, один из протоколов свидетельских показаний начинается так: "Жанна де Трю, дама де Сен-Мишель, в возрасте около сорока пяти лет, привлеченная господином, Монсеньёром Дофином, свидетельствовать против Жаме де Тилле, 11 октября 1445 года…". Конечно, нет необходимости искать дальнейшие доказательства, однако стоит отметить, что некоторые из самых ужасных показаний против Жаме были даны приближенными Дофина, такими как Луи де Лаваль, сеньор де Шатийон, и что когда расследование было возобновлено, именно Людовик убедил свою мать, королеву, дать показания против Жаме. Если Людовик и не был очень ласковым мужем, то он не был и человеком, который мог бы оставить безнаказанным зло причиненное его жене.

17

Однажды во время Пасхи Людовик отослал из своих покоев в замке Шинон всех, кроме своего близкого сторонника Антуана де Шабанна, графа де Даммартен. Взяв Шабанна под руку, он подвел его к окну. После нескольких минут непринужденного разговора дофин указал вниз. "Вот те, кто держит в подчинении Французское королевство", — заметил он. Шабанн увидел, что дофин указывает на гвардейцев короля, но предусмотрительно спросил: "Кого вы имеете в виду?" "Шотландцев, — ответил Людовик и добавил — но их можно обойти". "Как, милорд?" — спросил Шабанн. "О, это не займет много времени" — сказал Людовик.

Шабанн отмахнулся от этого рискованного разговора, сказав, что шотландская гвардия необходима для безопасности короля. Однако любопытство Шабанна было возбуждено, и вскоре он затронул больную для Дофина тему. По его словам, когда двор находился в Шалоне, люди думали, что король собирается наделить своего сына большими полномочиями и широко использовать его, поскольку он добился серьезной репутации.

"Если бы это было так, — ответил Людовик, — если бы я вел свою игру умно, я бы добился успеха. Но, как видно, меня обманули; король не сделал для меня того, на что я имел основания рассчитывать".

После этого Дофин перевел разговор на дела Савойи и поручил Шабанну миссию к герцогу, обещая хорошо вознаградить его за добрые услуги.

Несколько недель после возвращения Шабанна из Савойи Людовик не возобновлял их беседы, но однажды, вероятно, в конце мая, когда Дофин возвращался в Шинон из Разилли, где король расположился с Агнессой Сорель, ему передали, что он хочет поговорить с графом де Даммартен. Как только граф подъехал, Дофин резко пришпорил коня и, когда они оказались вне пределов слышимости, обнял Шабанна за плечи и сказал ему: "Послушай, избавиться от этих людей не составит труда". "Что вы имеете в виду?" — спросил Шабанн. "Да так, ничего сложного. У меня пятнадцать или двадцать арбалетчиков и тридцать лучников, или около того. У тебя ведь есть лучники, не так ли? Ты должен одолжить мне пять или шесть".

Они немного поболтали о мастерстве графских лучников, а потом Дофин вдруг сказал: "Пошлите за ними". "Но, государь, с этим делом так просто не справишься, ведь у короля наготове латники, и все они находятся неподалеку". "О, у меня достаточно людей". "Но как вы собираетесь провернуть это дело?"

"Замок Разилли не охранялся, — заметил Людовик, — любой желающий может войти в него". Дофину с его лучниками и рыцарями его двора не составило бы труда проскользнуть туда один за другим. Карл, граф дю Мэн, был на его стороне и обещал привлечь капитана королевских войск. "Меня также поддерживает дом Лаваль и другие бароны".

Шабанн возразил: "Я вполне допускаю, что люди Лаваля побуждают вас к этому, но это только в их собственных целях".

Дофин проигнорировал это замечание. "Поскольку у меня есть все те, кого я назвал, я не могу не победить, когда мы окажемся внутри замка. Правда, есть один-два небольших нюанса, когда нам придется быть начеку, но нам не о чем беспокоиться".

Шабанну не понравилась эта шаткая схема. Он указал, что как только Дофин овладеет Разилли, королевские латники с легкостью с ним справятся.

Людовик сказал ему, чтобы он не беспокоился, и что дело будет улажено, а Шабанн получит достойное вознаграждение. "Я буду к вам так щедр, как никогда прежде, и позабочусь о том, чтобы у вас было достаточно власти. Ибо я намерен сделать так, чтобы вы были так близки к королю, что будете спать в его покоях. Что касается королевских миньонов, то мы позаботимся о том, чтобы и они были довольны".

Дофин добавил: "Я знаю, что вы любите сенешаля [Пьера де Брезе], как и я сам. Я доволен, что он управляет так, как привык, но это все будет под моим контролем. Поверьте мне, это дело не представляет никаких трудностей. Ничего не может быть проще".

Ничего не могло быть проще, означало, что Дофин хотел отстранить короля от государственных дел и, не мешая правительству, встать во главе его. Впрочем Людовик вскоре отказался от этой идеи, которую он вряд ли когда-либо воспринимал всерьез.

Беседы Дофина с Шабанном, несомненно, были искажены, так как они взяты из показаний Шабанна уже после того, как он переметнулся на другую сторону.

18

Жан де Дайон, один из самых искусных членов его двора, начал вести долгие беседы с королем, после чего являлся с таинственными докладами к своему господину. Дайон и другие члены свиты Дофина, такие как Луи де Лаваль, сеньор де Шатийон, Жан де Бюэль, поступивший на службу к Дофину во время его экспедиции в Швейцарию, и Луи, брат последнего, проводили время в совместных заговорах. Поэтому, когда дело дошло до безрассудных предприятий и экстравагантных планов, его приближенные вскоре превзошли Дофина. Однако к середине лета, то ли устав от этой игры, то ли осознав, что постепенно теряет над ней контроль, Людовик временно отстранил де Бюэля и Дайона от занимаемых ими должностей. В то же время Антуан де Шабанн пришел к выводу, что Дофин должен спасать себя как может, и решил связать свою судьбу с королем и де Брезе.

Пока Дофин был занят составлением и разбором планов, король воспользовался изобретательностью анжуйцев вернувшихся ко двору, хотя и не в Тайный Совет короля. В июне на перекрестке дорог между Разилли и Шиноном они разыграли пассаж из романа артуровского цикла, под председательством самого короля и восхитительной Агнессы. Лагерь охранялся четырьмя великолепно одетыми сеньорами, и ни одна дама не могла пройти туда, если ее не сопровождал доблестный рыцарь или оруженосец, готовый преломить два копья ради ее любви. Король Рене, поэт своих несчастий, выступал на турнире в черных доспехах, на черногривом коне и с черным копьем в руке. Пьер де Брезе участвовал в турнире вместе со многими приближенными короля, но победа досталась печальному рыцарю ночи, Рене. Позже Рене организовал для короля и его двора еще один пассаж, на этот раз в Сомюре, где победителем был объявлен зять Рене, Ферри де Лоррен. Однако англичане во время этих забав все еще контролировали Гиень и Нормандию, с разграбленными церквями, опустошенной сельской местностью, обезлюдевшими городами с разрушенными домами. Северная Франция представляла собой печальное зрелище.

19

Людовик не ждал этого момента, чтобы всерьез воспользоваться властью, которой он обладал в Дофине. Уже, с 1440 года, когда отец передал ему частичное управление, он постоянно поддерживал связь с чиновниками провинции, заваливая их приказами и распоряжениями, несмотря на все дела, которые занимали его в других местах. Он работал над стимулированием экономики своих городов, изучал распределение налогов, реорганизовал существующую денежную систему и начал программу судебных реформ. Где бы он ни был и что бы ни делал, забота о хорошем управлении своей провинцией никогда не покидала его. Так, он составил некоторые из своих ордонансов "в городе Понтуаз" (лето 1441 года), "в местечке перед Эксом" (август 1442 года), в Л'Иль-Журден, где он осаждал графа д'Арманьяка (январь 1444 года), в Лангре, в июле того же года, где он собирал своих живодеров для похода к Базелю, в Альткирш, через три дня после поражения швейцарцев, в Эльзасе, в Монбельяре и, наконец, при дворе, где под давлением своего отца оставался праздным.

20

Две недели спустя он подтвердил привилегии Монтелимара, освободил город от налогов и субсидий, предоставленных Штатами, дал его жителям право избирать своих собственных чиновников юстиции и пообещал, что город никогда не будет подчиняться никакой другой власти, кроме власти Дофина. Чтобы стимулировать развитие города, он также решил, что те, кто поселится в нем, будут освобождены от налогов на десять лет. Наконец, он регламентировал некоторые сферы общественной жизни и, среди прочего, приказал удалить женщин дурной репутации из трактиров и таверн, разместить их в "публичном доме" и обязать их носить на их платьях красный бант, "который является отличительным знаком развратных девиц". Два года спустя Людовик также предоставил городу право организовывать две ярмарки, иметь апелляционный суд и привилегию быть местом расположения соляного склада, владельцы которого не должны были платить пошлину.

21

Увидев, что Кремьё обезлюдел и обнищал, Людовик обнаружил, что, как и в других городах, торговля, которая когда-то там процветала, по сути, была торговлей, которой занимались евреи. Но евреи были вынуждены покинуть Дофине, чтобы избежать тяжелых налогов, которыми их облагали. Поэтому, чтобы возродить Кремьё, Дофин решил, что в течение 20-и лет иностранцы, поселившиеся там, будут освобождены от налогов, установленных провинциальными Штатами, а евреи, живущие там или приехавшие туда жить, должны будут платить только унцию серебра вместо полумарки, которую они должны были платить в прошлом. Подобные меры также способствовали тому, что евреи стали селиться и в других городах провинции. Однако Людовику было трудно убедить своих подданных отказаться от давно существующих предрассудков. Штаты обратилось к Дофину с просьбой изгнать евреев, которых обвинили в разорении страны за счет ростовщичества (это была обычная жалоба в Средние века). Однако Людовик и его Совет не только отказались удовлетворить эту просьбу, но и в ответ подчеркнули, что евреям должно быть позволено жить там, где они пожелают, на всей территории Дофине.

22

Самой зрелищной из битв Людовика была битва с епископом Гапа, Гоше де Форкалькье. Этот прелат подстрекал жителей своей епархии нападать на французские войска, направлявшиеся в Италию, оказывал энергичное сопротивление офицерам, прибывшим для расследования его дела, отказывался допустить хождение денег Дофине в своих владениях, взимал любые налоги, какие ему заблагорассудится, и вообще не признавал никакой другой власти, кроме своей собственной. Похоже, что он перевоплотился в епископа города Гап, который в VI веке отправился в бой, вооружившись свинцовой булавой, чтобы убивать своих врагов, не опасаясь быть обвиненным в пролитии христианской крови. Однако Людовик продолжал оказывать давление с помощью своих следственных комиссий до тех пор, пока жители Гапа сами не потребовали его вмешательства. Поскольку епископ был упрям, Дофин конфисковал церковные бенефиции епархии и приговорил город к выплате штрафа в размере 3.000 экю. Возмущенный Гоше де Форкалькье объявил интердикт, массово отлучил от церкви офицеров Дофина и отправился искать поддержки в Риме. Однако вскоре Людовик добился от Папы очень выгодного соглашения: епископ был вынужден приехать и смиренно просить Дофина о прощении, признать его суверенитет и снять отлучение; что касается Людовика, то он освободил людей Форкалькье, которых держал взаперти, и отменил штраф, наложенный им на город Гап.

23

Взаимоотношения, между Дофине и королевским двором, были отравлены дерзкими, жадными и беспринципными паразитами, которые, живя за счет собственных интриг, были готовы на предательство ради денег и которые иногда оказывались пойманными в собственную ловушку. Гийом Мариетт, секретарь Дофина и нотариус короля, принадлежал к этой породе людей. В начале 1447 года он отправился с Людовиком в Дофине и вскоре был послан с миссией ко двору, что дало ему возможность попробовать свои силы в деликатной профессии двойного агента. После блестящего рассказа Пьеру де Брезе о деятельности Дофина, он вернулся в Дофине, чтобы поведать Людовику, как де Брезе настраивает его отца против него. Вернувшись к королевскому двору в июне, он добился аудиенции у короля. Дофин, объяснил он Карлу, планировал вернуться ко двору, чтобы захватить власть. Он и его сторонники утверждали, что король управлял страной настолько плохо, что ничего хуже сделать было нельзя, и что как только Франция избавится от своего государя и его глупостей, все будет хорошо. Карл VII, который умел здраво судить о людях, за исключением своего сына, холодно воспринял эти откровения. Однако он не знал, что Брезе сочувствовал Мариетту или, по крайней мере, с вниманием выслушивал его россказни. Четыре месяца спустя (октябрь 1447 года) обвиненный в подделке документов, Мариетт был заключен в тюрьму в замке Лош, затем переведен в Лион и посажен в кандалы. Сумев бежать, он был пойман Жаком Кёром, другом Людовика, но снова сбежал. Хотя он устроил заговор против своего господина и в его вине никто не сомневался, он все же отправился в Дофине, несомненно, надеясь искупить "откровения", которые он сделал де Брезе и королю, предоставив Людовику еще более важную информацию.

Как только он ступил на территорию Дофине, его арестовали и бросили в тюрьму. Людовик, который немедленно послал людей допросить его, позаботился о том, чтобы приставить к ним королевского офицера: что бы Мариетт ни говорил, он не хотел подвергаться риску быть обвиненным в заговоре. Когда 3 марта 1448 года агенты Карла VII и Людовика подвергли Мариетта пыткам, он заявил, что все было делом рук де Брезе. Именно де Брезе поручил ему придумать историю о заговоре Дофина, чтобы он мог использовать ее в разговоре с королем.

С разрешения Дофина Мариетт был доставлен в Париж для суда. В какой-то момент ему пришлось столкнуться с де Брезе, но и тогда он остался при своем мнении. Приговоренный к смерти, он был переведен в Тур, где его обезглавили. Когда Мариетт был осужден, Дофин немедленно выступил против Пьера де Брезе. Основываясь на признании Мариетта, друзья Людовика в Королевском Совете обвинили де Брезе в том, что он настраивал короля против его сына. Тогда де Брезе обратился к Карлу VII с просьбой о немедленном судебном разбирательстве, которую тот удовлетворил, и дело было передано в Парижский Парламент. Возможно, не случайно, что Агнесса Сорель, которая использовала свое влияние на короля, чтобы служить де Брезе, прибыла в Париж в то же самое время. В любом случае, де Брезе вскоре был освобожден от ответственности Парламентом. Судя по тому, как Карл VII помиловал его, похоже, что он признался, что имел тайные переговоры с Мариеттом до встречи с королем. Карл ловко справился с этой проблемой. Он заявил, что, скрыв свои отношения с предателем, сенешаль Пуату совершил лишь незначительный проступок, который его заслуги перед Францией с лихвой искупают. Более того, поскольку Мариетт был упорен во лжи в своих обвинениях против де Брезе, король не беспокоился о том, насколько то, что он сказал о Дофине, было правдой или нет; поэтому он никогда не уточнял, считает ли он своего сына невиновным в обвинениях в заговоре против него.

24

Находясь в Шамбери, Дофин уговорил герцога Савойского женить своего наследника Амадея на сестре Людовика Иоланде Французской, с которым она уже была обручена и в то время проживала при герцогском дворе. Между Дофином и герцогом был заключен новый союзный договор, а молодой Амадей подписал декларацию, в которой он признавал Дофина своим "добрым и особенным господином и повелителем" и обязывался служить ему душой и телом против кого угодно, включая короля Франции. Затем Людовик вернулся в Дофине, за ним вскоре последовала его молодая невеста, Шарлотта, которая должна была проживать при его дворе, пока не станет достаточно взрослой, чтобы стать женой. Чтобы отпраздновать ее "радостное прибытие", несколько городов предложили щедрые суммы денег, а к тем, кто этого не сделал, Дофин послал своих офицеров напомнить об этом. Людовику всегда не хватало денег, потому что он любил щедро платить за хорошо выполненную работу. Он послал 1.000 флоринов фрейлине Иоланды, а в следующем году 1.000 ливров ее гувернантке. Кроме того, он дал 1.000 экю двум своим советникам, чтобы вознаградить их за рвение, с которым они трудились над ее замужеством. Что касается канцлера Савойи, то он получил из казны Дофина, в общей сложности, не менее 10.000 золотых экю.

25

Крестный отец Людовика, который присоединился к нему и герцогу Бурбонскому во время Прагерии.

26

Мишель Французская, тетя Людовика, была первой женой герцога. В то время не делалось различия между кровными и брачными отношениями. Дофин и герцог также находились в прямом родстве: Людовик был правнуком Карла V, а Филипп — внуком Филиппа Смелого, младшего брата Карла V.

27

17 января (1457 г.), в дождливый и холодный полдень, Дофин Людовик, удобно расположившийся "в своем уединении", был удивлен, увидев герцогиню Бургундскую и ее сына Карла, прибывавших в состоянии сильного волнения. Как только Людовик освободил комнату от посторонних, герцогиня начала рассказывать печальную историю.

Речь шла о злополучном деле о месте камергера, которое в то время было вакантным, при дворе графа де Шароле. С разрешения своего отца Карл передал его сыну канцлера Ролена, однако семья де Крой вмешалась и теперь интриговала, чтобы этот пост был передан сеньору де Семпи, сыну Жана де Крой. А сегодня, всего несколько минут назад, в часовне внизу, где он только что слушал мессу, герцог попросил молодого графа показать ему реестры его двора. Ему надоела суета вокруг этой должности камергера: "Карл, — сказал он сыну, — я хочу, чтобы ты положили конец этим распрям за должность камергера, а Семпи получил вакантное место". Но Шароле ответил: "Монсеньёр, Вы уже дали мне обещание по этому вопросу. О сеньоре де Семпи не было сказано ни слова, и я прошу Вас, сдержать свое обещание". "Вы говорите о сделке! — воскликнул герцог, — давайте больше не будем говорить об обещаниях. Это моя привилегия — давать и забирать. И я хочу, чтобы сеньор де Семпи занял эту должность". "Монсеньёр, — гневно воскликнул Карл, — прошу Вас, меня простить, но я не могу этого сделать. Я придерживаюсь того, что Вы мне обещали и я прекрасно вижу — это сеньор де Крой придумал этот заговор". "Что? Ты ослушаешься меня? Откажешься выполнять мои приказы?". "Монсеньёр, я с радостью повинуюсь Вам, но этого я не сделаю". "Ха, мальчик! Ты ослушаешься моей воли? Убирайтесь с глаз моих", — сказал наконец герцог, бросая в огонь дворовый реестр своего сына.

Сначала Филипп был смертельно бледен, затем вены на его лбу набухли кровью, а лицо приобрело ужасный цвет. Он вперил в графа де Шароле такой грозный взгляд, что герцогиня Бургундская опасалась за жизнь своего сына. Не смея сказать мужу ни слова, она просто взяла Карла за руку и повела его к одному из выходов, умолила священника открыть дверь часовни и пришла искать убежища со своим сыном в единственном месте, которое казалось ей безопасным: в комнате Дофина.

У Людовик были веские причины выслушать рассказ герцогини с опаской. Всего за пять или шесть дней до этого один из его слуг, астролог, шепнул ему на ухо, что, по его мнению, в доме герцога скоро произойдут большие перемены. Когда Дофин спросил его, стоит ли ему лично ожидать неприятностей, тот ответил, что, хотя это дело его не касается, оно действительно доставит ему много хлопот. Означало ли это, что все, к чему он прикасался, было проклято? Не обвинят ли его в том, что он опасен и вносит раздор в семью герцога?

Сказав несколько слов утешения герцогине и ее сыну, Людовик поспешил вниз по лестнице, постучал в дверь часовни и вошел. Вид старого герцога не предвещал ничего хорошего, однако Дофин взял быка за рога и представил дяде трогательную картину горя матери и смиренного раскаяния сына, умоляя простить их обоих.

Но то, что наследник Франции уже знал о только что произошедшем семейном споре, только подогрело гнев герцога. Борясь с желанием не разрыдаться, он сказал приглушенным голосом: "Довольно, Монсеньёр, простите меня, но я прошу Вас отказаться от вашей просьбы. Я хочу показать Карлу, что я его отец и что я могу распоряжаться назначением его камердинера. А что касается его матери, то было бы лучше, если бы она не доставляла Вам неприятности, а поскорее ложилась спать".

Опустившись на подушку для молитв, Людовик склонился перед своим дядей и попросил о помиловании графа де Шароле: "Ибо, если Вы этого не сделаете, беда обрушится на меня, и во всем мире будут говорить, что все это произошло из-за меня, и меня осудят и обвинят при королевском дворе, где будут сплетничать, что я всего лишь сеятель раздора, человек, который приносит неприятности и проклятия, куда бы ни явился. Я в Вашей власти, я в Ваших руках и я пришел сюда, чтобы найти в Вас отца. Умоляю Вас, сделайте это для меня". По его щекам текли слезы.

Однако старый герцог был не в духе: "Монсеньёр, — сказал он Людовику, — я не скажу Вам "нет", и если дело Карла так дорого Вашему сердцу и Вы желаете, чтобы я его простил, я это сделаю. А Вы можете присматривать за ним и заботиться о нем. Но пока мы оба живы, Вы никогда больше не увидите меня своими глазами".

Не говоря ни слова, Людовик поднялся на ноги и, все еще плача, медленно вышел из часовни.

Именно Жорж Шателлен, эта "жемчужина историографов", сообщает об этой и последующих сценах. Он прекрасно знал, что принцы (и особенно принцы Бургундского дома) более страстны, чем простые смертные, и должны проявлять свое величие в виде драматических жестов и помпезности. Диалог, который он передает здесь, несомненно, слишком красочен, а ответы Дофина приобретают бургундскую напыщенность; однако, если Шателлен придерживается литературного стиля, он достигает психологического реализма, отражающего те масштабы, которые придал ссоре бургундский двор.

Это настоящая оперная сцена.

Скрыв лицо в капюшоне плаща, Людовик поспешил вернуться в свою комнату. По одному только выражению его лица герцогиня и ее сын поняли, что он потерпел неудачу. Герцогиня удалилась, чтобы пойти поплакать в другом месте; что касается графа де Шароле, то он выскочил из комнаты, оседлал своего коня и галопом помчался в Дендермонде. При дворе уже ходили слухи, что Филипп намерен лишить наследства своего сына в пользу Дофина, а озлобленный Карл говорил своим приближенным: "Любой, кто ступит на мою землю, навлечет на себя погибель".

Пока Людовик размышлял над странным делами Бургундского двора, некоторые слуги герцога в панике пришли предупредить его, что их господин пропал. День уже подходил к концу. Замок наполнился суетой и причитаниями. Людовик поспешно собрал несколько своих приближенных, вскочил на коня и отправился на поиски своего дяди. Он останавливал прохожих на улицах Брюсселя, чтобы спросить, не видел ли кто-нибудь пожилого человека, едущего к одним из городских ворот. Но никто не видел никого, подходящего под это описание. Люди, узнавшие Дофина, удивились, что он спрашивает о человеке, имени которого не называет. Отчаявшись, Людовик выехал за город, но ни один из путников, встреченных им на дороге, ни один из жителей деревни, которых он расспрашивал, не смогли дать ему никакой информации. Наступала ночь, опускался туман, начинал накрапывать дождь. Из-за незнания местности, Людовик вскоре был вынужден вернуться в город.

Но тут он увидел неподалеку небольшую церковь, посвященную Богородице, и отправился туда просить о помощи. Его люди позже заявили, что никогда не слышали более жалобной просьбы. Когда, наконец, Дофин вернулся в брюссельский замок, он так сожалел о своей неудаче, что на него было жалко смотреть, и все от герцогини до последнего камердинера разразились причитаниями. Расхаживая по своей комнате, Людовик сам вторил им — в причитаниях, которые сохранил Шателлен, — провозглашая, что более несчастного сына короля, чем он, еще не рождалось.

Наконец, поступила информация проливающая свет на тайну: камердинер герцога объявил, что, тайно подготовив лошадь для своего господина, принес семье де Крой послание, предписывающее им присоединиться к Филиппу в Галле. Людовик немедленно распорядился, чтобы два его придворных на следующее утро выехали из Брюсселя в Галле сопровождая маршала Бургундии.

На рассвете Дофин с нетерпением ожидал новостей. Он пригласил молодого рыцаря-острослова Филиппа Пота, разделить с ним завтрак и сказал, что он выбрал его как человека, способного успокоить гнев герцога. Пока Людовик объяснял Поту, какую роль он хочет ему отвести, было объявлено о возвращении придворных, которые уезжали в Галле. Они не нашли там герцога, но получили информацию о нем: один крестьянин рассказал им, что "богатый господин" послал его передать господам де Крой послание с просьбой присмотреть за делами.

В это время люди Людовика начали задаваться вопросом, не было ли все это дело, экстравагантное и неправдоподобное, придумано Филиппом Добрым, чтобы показать Дофину, что его ссора с отцом аукается при бургундском дворе.

Тем не менее, Филипп Пот приступил к выполнению своей миссии. На следующее утро он обнаружил, что герцог находится в замке Женап, и что с ним произошло приключение, достойное романа. Когда в гневе старый Филипп покидал Брюссель, он старался ехать окольными путями, чтобы замести следы; но он сделал это так, что в итоге сам заблудился. Спустилась ночь, и он, как рыцарь-изгнанник из новелл, блуждал по "огромному густому бездорожному лесу" Ла-Суань. Дороги были обледенелыми. Четыре раза его лошадь падала. Филипп, поранил ногу о меч и наконец решил вести лошадь за собой. К счастью, вскоре он нашел крестьянскую хижину, где ему дали перекусить и указали дорогу к деревне Халсенберге, где он провел ночь в домике одного из своих егерей. Прибыв в Женап, Филипп Пот нашел герцога, растирающего раненую ногу. "Доброе утро, Монсеньёр, доброе утро! — бодро начал он, — что все это значит? Вы теперь король Артур или мессир Ланселот? Неужели Вы подумали, что Тристанов, бродящих по дорогам, недостаточно? Как я вижу, вы не обошлись без приключений".

Пот попал в точку. Герцог рассмеялся, и они оба начали шутить. Вернувшись в Брюссель, посланник Людовика смог доложить ему, что, если герцога не будут донимать мольбами о прощении сына, Филипп Бургундский вернется через несколько дней. Дофин немедленно составил документ, который графиня де Шароле подписала, и в котором она обязывалась соблюдать это условие. Оливье де ла Марш, служивший тогда при дворе графа де Шароле, рассказывает о многочисленных поездках, которые он совершил между Брюсселем и Дендермонде, чтобы убедиться, что Карл действительно раскаялся.

Через несколько дней Людовик приветствовал вернувшегося герцога в Брюсселе. Вскоре после этого Филипп дал понять, что готов выслушать, что Дофин скажет о его сыне. В сопровождении фаворита герцога Людовик предстал перед своим дядей, держа под руку графиню де Шароле, которая в то время ожидала ребенка. Филипп упал на колени, а его невестка бросилась к его ногам и разрыдалась. Дофин в красочных выражениях рассказал о смиренном раскаянии Карла, и герцог, наконец, согласился его простить. Затем графиня покрыла поцелуями руки своего свекра.

Людовик немедленно послал за графом де Шароле, которого он сопроводил к его отцу. После небольшой комедии, во время которой Филипп протестовал, что Дофину не следует заниматься делами, в которые вовлечены люди столь низкого ранга, герцог позволил убедить себя простить сына: "Монсеньёр, — сказал он Дофину, — Ваши просьбы для меня — приказ, я сделаю все, что Вы прикажете". "Хорошо, — ответил Людовик, — и я приказываю Вам это сделать, раз Вы так хотите".

Великая ссора была закончена — по крайней мере, на время. Однако герцог все же выставил условие для помилования: он потребовал, чтобы его сын уволил двух своих придворных, которых Филипп считал смутьянами, Гийо д'Уси и Гийома Бише, ловкого и очень умного человека.

28

В апреле 1458 года Филипп Бургундский был неожиданно приглашен своим государем, королем Франции, присутствовать в "ложе правосудия", где должны были судить герцога Алансонского, обвиненного в вероломном сговоре с Англией. После того как ленивый крестный отец Людовика принял английского агента, лежа полуголым на кровати и поглаживая берберийскую козу, он поручил компрометирующее сообщение одному пьянице, который вскоре, в приступе жадности, предал его гласности. Филипп Добрый категорически отказался присутствовать на суде, что вскоре заставило обе стороны собрать войска; однако затем король Карл отправил герцогу Бургундскому сообщение о том, что он может быть представлен на суде посольством, и Дофину, который поспешил в Брюссель, удалось убедить своего дядю не затевать войны. Суд был отложен, пока королевские следователи пытали слуг герцога Алансонского, надеясь получить откровения, которые позволили бы им обвинить Дофина и герцога Бургундского в сговоре с англичанами — и им это не удалось. А герцога Алансонского, приговоренного к смерти, снова посадили в тюрьму на неопределенный срок.

29

В историографии мало внимания уделено странному имени, которое Дофин выбрал для ребенка, который, как он надеялся, однажды станет королем — имя, совершенно неизвестное в ряду французских государей. Будучи набожным поклонником Девы Марии, Людовик, вероятно, крестил своего сына таким образом в честь святого Иоакима, отца женщины, которая должна была родить Христа. Святой Иоаким упоминается в древнем апокрифическом Протоевангелии Иакова, почитание которого было широко распространено в XV веке и который сохраняет свое место в католической традиции (например, в The Divine Office for August 16: Matins, Lesson IV).

30

Если он еще и не объявил этого, то сам герцог Йорк имел серьезные претензии на трон: по женской линии он был прямым потомком второго сына Эдуарда III, Лайонела, в то время Генрих VI был внуком его третьего сына, Джона Гонта, герцога Ланкастера.

31

Если Франческо Сфорца и Козимо Медичи сами пригласили короля Рене в Италию в 1453 году, то только потому, что он был нужен им в то время для борьбы с Венецией.

32

Альфонсо V, король Неаполя и Арагона, умер в 1458 году, оставив Неаполь своему внебрачному сыну Ферранте, а Арагон — своему брату Хуану II.

33

Джакомо ди Вальперга принадлежал к плодовитой семье авантюристов, владевшей землями в савойском Пьемонте. Представители семьи Вальперга пошли разными путями, служа Дофину, королю Франции, герцогу Милана и Савойскому дому. Что касается Джакомо, то он решил следовать за Карлом VII, и в 1452 году, когда последний смилостивился над шурином Дофина, король назначил Джакомо ди Вальперга канцлером Савойского герцогства, к большому неудовольствию самих савойцев. Однако Людовику не потребовалось много времени, чтобы склонить Джакомо на свою сторону, и новый канцлер Савойи вскоре подписал договор с герцогом Миланским, который предотвратил полное попадание Савойи в политическую орбиту Франции. В результате, когда Дофин бежал к герцогу Бургундскому, Карл VII бросил Вальперга на произвол судьбы савойцам, а Джакомо, в свою очередь, был вынужден искать убежища у Дофина в Женапе. Однако, когда в конце весны 1460 года герцог Савойский начал кампанию по захвату владений Вальперга, Людовик совместил свои переговоры с герцогом Миланским с горячими просьбами о военной помощи от имени их общего друга; но Сфорца, которому король Карл угрожал из-за его антифранцузской политики, мог сделать не больше, чем тайно собрать небольшую армию для сопротивления и сделать представления герцогу Савойскому, которые остались безрезультатными.

34

Когда Дофин стал королем, Вальперга в качестве символического жеста временно получил должность канцлера Франции. Вскоре после этого Людовик заставил герцога Савойского не только вернуть разбойнику его имущество, но и поручить ему канцлерство в герцогстве.

35

Гипокра́с (др. — греч. hypokras) — алкогольный напиток из вина, сильно подслащенного медом или сахаром и приправленного "королевскими", то есть благородными, пряностями (корицей, имбирем, гвоздикой).

36

Однажды, когда де Крой и граф де Сен-Поль находились вместе в присутствии короля, Людовик взял одного из них за правую, а другого за левую руку, и встал между ними. Затем, введя их в пустую комнату, он сказал им: "Итак, стойте здесь, заключайте мир и прекратите войну, как вам угодно; но не выходите отсюда, пока я не увижу, что вы стали добрыми друзьями и в добром согласии". Затем Людовик удалился и поставил перед дверью двух оруженосцев, которым приказал, чтобы господам не разрешали выходить, пока они не помирятся. Через несколько мгновений де Крой и граф де Сен-Поль появились вновь, рука об руку, как два брата. Затем Антуан де Крой примирил графа де Сен-Поля и герцога Бургундского, причем с таким успехом, что уже через несколько дней они вместе принимали ванну.

37

Как и некоторые из порой слишком оптимистичных реформ, которые он провел в налоговой сфере, административные изменения, которые он ввел, пришлось пересматривать несколько лет спустя.

38

До конца июля (1462 г.) французская армия из 700 жандармов и 4.000 стрелков под командованием графа де Фуа перешла Пиренеи и продвигалась к Барселоне. Людовик хорошо знал, что столетием ранее Испания была кладбищем для иностранных войск, и поэтому, как он повторял в своих письмах капитанам, он хотел, чтобы кампания была быстрой, и чтобы, как только он овладеет Серданью и Руссильоном, его люди вернулись домой как можно быстрее. Однако осенью, когда король возвращался на Луару, чтобы провести там зиму, ему сообщили, что дела начинают идти не так как хотелось бы. Как раз в то время, когда граф де Фуа и Хуан II осаждали Барселону, они узнали, что осажденные каталонцы доверили судьбу своего государства Энрике IV Кастильскому. Затем, получив информацию о приближении кастильской армии, они поспешно вывели свои войска из Каталонии, войска, которые теперь были менее многочисленны, чем войска противника. К концу года французские и кастильские войска столкнулись друг с другом, но поскольку никто не хотел начинать военные действия, было заключено перемирие.

Людовик понимал, что если он хочет получить хоть какую-то пользу от этой экспедиции, ему необходимо укрепить свои позиции в Сердани и Руссильоне. В конце осени он отправил армию из 5.000 человек, чтобы завладеть Перпиньяном, столицей Руссильона. В то же время он начал оказывать давление на разум короля Кастилии, которого, по многим причинам, современники знали как Энрике Бессильного. Людовик уже позаботился о том, чтобы привлечь на свою сторону дона Хуана Пачебо, маркиза Вильены, и архиепископа Толедо, которые совместно управляли королем Кастилии. Хотя каталонское посольство призывало Энрике IV провозгласить себя королем Арагона и избавиться от Хуана II, архиепископ и маркиз сумели отговорить его от осуществления столь безрассудного проекта и склонили к согласию принять посла от короля Франции. Людовик, который теперь скакал галопом на юг, чтобы быть ближе к происходящим событиям, узнал, что Перпиньян сдался накануне Дня Святого Мартина (8 января 1463 года). Его представитель в Испании и испанские друзья уже работали над тем, чтобы убедить Энрике IV рассмотреть возможность диалога с французским королем.

Однако к концу января (1463 года) европейские державы стали всерьез обеспокоены кампанией Людовика XI, а враги Франции громко выражали свое недовольство. Йоркистское посольство отправилось к испанскому двору, чтобы предложить союз против него. Легат, посланный Папой Пием II, который был категорически против вторжения Анжуйского дома в Неаполь, убеждал Энрике IV принять союз с англичанами и предлагал включить в него Итальянскую лигу. Каталонцы умоляли короля Энрике не поддаваться на уговоры французского короля и открыто провозгласить себя королем Арагона. Наконец, в это же время заговорщики в Руссильона тайно дали понять, что готовы расправиться со всеми французами, находившимися в то время в их провинции.

Людовик был в курсе недовольства в Европе. Несмотря на сложность своей политики в то время, он был озабочен каждой деталью кампании в Руссильоне. В марте он написал молодому герцогу Немурскому, своему губернатору в Руссильоне: "Я посылаю Вам копию письма, только что полученного от адмирала […], из которого Вы ясно узнаете, что в городе Перпиньян существует заговор изменников. Поэтому, как только Вы прочтете эти письма, если Вы еще не в Перпиньяне, немедленно отправляйтесь туда. Если Вы сможете выяснить правду и докопаться до сути этой измены, позаботьтесь о том, чтобы немедленно арестовать тех, кого в ней подозревают, и, если Вы обнаружите, что измена действительно имеет место, свершите правосудие над всеми, от мала до велика... Мне кажется, что, во-первых, не было принято достаточных мер для охраны этого места; и поэтому хорошенько подумайте об этом, ибо Вы находитесь там и знаете, что делать. Я недоволен тем, что не было проявлено больше усердия, чтобы разместить всю артиллерию внутри замка; поэтому, если она еще не вся собрана внутри, позаботьтесь о том, чтобы разместить ее там, не упуская ни одной пушки — за исключением двух городских бомбард, которые, если еще не перевезены в замок, то я хочу, чтобы Вы отправили их в Нарбон. Следите, чтобы не было никаких промахов, и не медлите ни дня, ни часа".

"Я посылаю Вам Рено дю Шастеле, чтобы вы поверили, что это дело для меня очень важно. Поэтому доверьтесь тому, что он Вам скажет. Хотя я и разрешил Вам на время уехать домой, тем не менее прошу Вас не подводить меня в этой нужде, а оставаться до тех пор, пока положение не будет вне опасности и пока Вы повсюду не уладите дела так хорошо, чтобы не возникло никаких неприятностей; ибо, если все будет благополучно, Вы сможете оставаться дома тем дольше и с большей легкостью на сердце"

39

Когда весной 1463 года Людовик ехал на север, он не терял надежды получить еще больше от своего испанского триумфа. Во время арбитражных переговоров он возобновил контакты с лидерами каталонского восстания и его настойчивое требование подтвердить привилегии каталонцев в случае их подчинения королю Арагона должно было сблизить их с ним. Брошенная Энрике IV и непримиримо настроенная против Хуана II, Каталония вполне могла теперь обратиться к Людовику XI.

Вскоре после этого каталонское посольство попросило его гарантировать их стране торговые привилегии и военную помощь. Хотя Людовику сообщили, что Каталония "скорее примет неверного турка в качестве своего суверена", чем подчинится королю Арагона, он также вскоре узнал, что посланники посылают панические предупреждения своему правительству о французских замыслах в отношении Каталонии. Тогда он немедленно созвал послов, чтобы разобраться в ситуации. Они не должны удивляться, сказал он им любезно, что в ответ на их просьбу о военной помощи "он пожелал узнать, на каком языке говорят в Барселоне, так как он узнал, что на нескольких. Некоторые говорили на кастильском… другие на арагонском. Что касается его, то, что бы он ни сделал, он хотел бы знать, для кого он это делает. Если в графстве и в городе […] говорят не на каталанском, а на других языках, он намерен не вмешиваться, потому что его помощь принесет пользу не каталонцам, а тем, чей язык они приняли. С другой стороны […] если бы они говорили только по-каталонски, он, который через свою бабушку был настоящим каталонцем (мать его матери, Иоланда Сицилийская, была дочерью короля Арагона), сделал бы все возможное, чтобы помочь Каталонии". Это было бы очень легко, добавил он, "потому что, как всем известно, между ним и каталонцами нет гор". Наконец, он попросил своих слушателей отправить одного из них домой, чтобы получить скорейший ответ на интересующий его вопрос. Однако, когда последний, в конце января 1464 года, прибыл в Барселону, он узнал, что каталонцы уже выбрали своим королем дона Педру Ависского, коннетабля Португалии. В своей гордости каталонцы не понимали, что, выбрав короля, который, как они были уверены, сохранит их свободы, они выбрали человека, не способного гарантировать им ничего. Когда дон Педру, теснимый королем Арагона, отправил послов к французскому двору за помощью, Людовик приказал своему канцлеру ответить любезными общими словами, если только послы не станут жаловаться; в таком случае, заключил Людовик, "вы скажете им, что я не посягал на его дело, а это он посягнул на мое". Видимо, Людовик все еще не отказался от своей цели.

40

На протяжении веков итальянские государства стремились освободиться от феодальных уз, связывавших их с Папой и императором. У них не было других полномочий или территорий, кроме тех, которые они получили благодаря своей силе и уму. Отношения между Венецией, Миланом, Флоренцией и Неаполитанским королевством, и без того весьма непростые из-за царившего между ними духа соперничества, еще более осложнялись духовным и мирским претензиями Папского государства, а также массой мелких владений и квазинезависимых городов, которые все еще оставались в Италии.

В 1454 году в результате Лодийского мира была создана Генеральная лига Италии, которая под руководством Папы Римского должна была установить мир на полуострове, который все еще был очень хрупким из-за общей атмосферы недоверия и интриг. Однако это столкновение держав, находящихся в вечной конкуренции друг с другом, способствовало развитию реализма в политике, тонкости в переговорах и дипломатической интенсивности, неизвестной к северу от Альп — но очень хорошо отвечавшей характеру и талантам Людовика XI.

Еще будучи Дофином, Людовик научился читать и говорить по-итальянски — поразительный подвиг для французского короля, который свидетельствует о его интересе к итальянским делам. Хотя нет никаких свидетельств того, что он читал Боккаччо или Петрарку, в отчетах иностранных посланников есть множество свидетельств того, что он подробно изучал историю и политику Италии и был хорошо осведомлен об интеллектуальных потрясениях за Альпами. Хотя французская монархия традиционно была другом Флоренции*, а к началу XV века на некоторое время распространила свой суверенитет на Геную, французские вторжения в Италию, как правило, были делом рук отдельных принцев, надеявшихся увеличить свое личное состояние с помощью короля. На севере полуострова Орлеанский дом управлял графством Асти и претендовал на распространение своей власти на Милан; на юге Анжуйский дом более полувека боролся за свои права на Неаполитанское королевство.

Летом 1461 года Людовик XI отправил посольство к Франческо Сфорца, герцогу Миланскому, с которым он подписал Женапский договор, когда был еще Дофином, и когда часто выказывал свое презрение к анжуйцам. Теперь он просил герцога разорвать союз с королем Неаполя, отдать герцогу Иоанну свою дочь Ипполиту, уже обрученную с сыном Ферранте, и помочь Франции вновь завоевать Геную, из которой французы были изгнаны за несколько месяцев до этого**. Осенью того же года, когда Людовик обосновался в Туре, его посольство вернулось из Милана, чтобы сообщить, что герцог отказал ему во всех его просьбах. Сфорца фактически извинился за то, что не смог их выполнить из-за обязательств, которые, по его мнению, он имел как член Генеральной лиги Италии.

В декабре 1461 года, когда Людовик собирался отпраздновать свое первое Рождество в качестве короля, в город Тур прибыло такое количество итальянских посольств, какого Франция, да и, пожалуй, любая другая страна Европы, никогда не видела. Послы прибыли из Венеции, Флоренции и Милана, а Папу представлял его легат, Жан Жуффруа, епископ Арраса, который вскоре стал кардиналом. Своих эмиссаров прислали неаполитанский принц Таранто, Бартоломео Коллеоне и Якопо Пиччинино, два знаменитых кондотьера, Сигизмундом Малатеста, сеньор Римини, известный как своей культурой, так и дьявольским характером, и даже граф Эверсо д'Ангильярия, барон папских земель второстепенного значения. Отправленные во Францию под предлогом поздравления нового государя, посольства на самом деле были вызваны беспокойством, которое испытывала в то время Италия по поводу намерений заальпийского короля, который умел использовать как интеллектуальные таланты, так и политическую нестабильность полуострова, и который заявил, что хочет поддержать амбиции анжуйцев.

Людовик обращался с послами из Флоренции так, словно они представляли державу первой важности. В частных беседах он восхищался городом всех талантов, управляемым мудрым стариком Козимо Медичи; кроме того, он просил флорентийцев склонить миланского герцога к делу Анжуйского дома. С представителями могущественной Венецианской республики все было не так хорошо. Они требовали, чтобы король Франции принял участие в крестовом походе против турок, которые угрожали венецианской гегемонии в восточном Средиземноморье, но им нечего было предложить взамен. Венеция, холодно заявили они, предпочла бы сохранить нейтралитет в борьбе за обладание Неаполитанским королевством. С типично венецианским хладнокровием послы ответили на растущее раздражение Людовика, резко прервав свой визит и вернувшись домой. После их отъезда король не скрывал, что для него венецианец — это синоним слова "злодей".

Людовик прожил жизнь в лавировании, а лавировать перед лицом монолитного эгоизма, основанного на абсолютной уверенности в собственном превосходстве, было невозможно. Избежав борьбы политических группировок, ослабивших другие итальянские государства, например, Геную, венецианская торговая аристократия была полностью занята делом Республики. Будучи поклонником итальянской цивилизации, французский король разделял предубеждение большинства итальянцев по отношению к Венеции, предубеждение, которое нигде так ясно не выражено, как в мемуарах (Commentaires) Пия II: "Как среди животных водные существа наименее разумны, так и среди людей венецианцы наименее справедливы и наименее способны к человечности […] Они любят только себя, а когда говорят, то слушают и восхищаются только собой. Когда они говорят, они считают себя сиренами […] Они хотят казаться христианами в глазах всего мира, но правда в том, что они никогда не думают о Боге, и, за исключением своего государства, для них нет ничего святого […] Венецианцы стремятся к господству над Италией, и это лишь вопрос времени, когда они будут стремиться к господству над миром".

В конце 1463 года Людовик принял еще одного посла из Венеции, которому кроме всего прочего было поручено заручиться поддержкой французского короля в организации крестового похода. Николо Канале оказался человеком беспрецедентно высокомерным и неосмотрительным — качества, которые несколько лет спустя, когда тот командовал венецианским флотом, привели к тому, что он и его соотечественники проиграли морское сражение с турками. Хотя Людовик однажды высказал ему все, что он думает о венецианской наглости, с такой яростью, что когда Канале покинул кабинет короля, "он выглядел как мертвец", и хотя его вскоре отозвали, он задержался во Франции на несколько недель, сунув свой нос в дела королевства, даже не потрудившись скрыть столь недипломатичное поведение.

В мае 1464 года король Людовик, находившийся в то время в Париже, прервал свой разговор с Альберико Малеттой, чтобы сказать: "Дон Альберико, посмотрите, что это за люди венецианцы! Прошло три месяца с тех пор, как этого посла дважды отозвали, и все же он по-прежнему настаивает на том, чтобы остаться в моем королевстве, несмотря на мое нежелание и на то, что ему здесь нечего больше делать. По правде говоря, я боюсь, что он решил отравить меня. Вы знаете, что каждый вечер я ужинаю в городе со своими людьми; сейчас он пошел обедать в дом сира Жана Арнольфино ди Лукка, моего генерального сборщика налогов в Нормандии, где я буду обедать в следующее воскресенье. Поймите, что я ничего не боюсь находясь в доме сира Жана, но этот посол может подговорить кого-то из его слуг подсыпать мне что-нибудь в суп или убить меня каким-нибудь другим способом, ибо я убежден, что для венецианцев самая низкая измена кажется пустяком…". Когда Малетта "попытался немного оправдать дона Николо, Людовик прервал его словами: "Ни слова больше!".

Канале уехал через несколько дней, к большому облегчению Малетты, который боялся, что он вызовет скандал, последствия которого придется расхлебывать всем итальянцам. Когда Альберико сообщил Его Величеству, что, согласно новостям, прибывшим в Милан, турки готовятся начать новое нападение на Венецианскую империю, Людовик лишь сказал: "Будет ли это катастрофой, если турки нанесут им хорошее поражение?". Герцог Милана опасался, объяснил Малетта, что если никто не придет им на помощь, то венецианцы заключат мир с османами. Тогда король рассмеялся и сказал: "Клянусь своей верой, я тоже так считаю!" Прошло более десяти лет, прежде чем король согласился заключить соглашение с Венецией.

Но именно на миланских послах Пьетро ди Пустерла и Томмазо да Риети — с которыми Людовик XI познакомился еще будучи Дофином — была сосредоточена его дипломатическая кампания в пользу Анжуйского дома на Рождество 1461 года. Отбросив отговорки Сфорца о том, что он не может помогать французам, он вынужден был прибегнуть к угрозам и хитрости в общении с посланниками герцога Миланского. Король прямо заявил, что если Сфорца будет упорствовать в своем отказе, то он причислит его к своим врагам, ибо Si quis mecum non est, contra me est (Кто не со мной, тот против меня). Однако через несколько минут он сказал Пустерле: "Пьетро, я люблю герцога Милана как самого себя… и я ничего от него не жду — в Италии я не ищу ни владения, ни замков, ни даже клочка земли — кроме того, чтобы он отдал в жены мадам Ипполиту моему кузену [герцогу Иоанну]". Однажды, используя более привычное Ты, он объявил Пьетро ди Пустерла с сожалением: "Если герцог Милана откажется от моей дружбы, мне придется начать с ним войну… но только для того, чтобы заставить его отказаться от помощи королю Ферранте". И тут вдруг он сделал неожиданное замечание: "Заметьте: если я получу Геную, я намерен оставить управление городом герцогу Милана и сохранить за собой только суверенитет". Королю было известно, что Сфорца давно мечтал овладеть Генуей, которая была настолько же непригодна для управления, насколько блестящим был ее флот и процветающей торговля. Кроме того, он знал, что герцог поймет, что это не было пустым предложением.

Когда король покинул Тур в начале января 1462 года, его сопровождало миланское посольство, ожидавшее дальнейших указаний. Однако только 19 марта, в Бордо, послы сообщили королю, что наконец-то получили ответ от своего господина. В окружении нескольких членов Анжуйского дома, а именно графа дю Мэн и маркиза де Пон (соответственно дяди и сына герцога Иоанна Калабрийского), а также Жана де Косса, которого король Рене назначил сенешалем Прованса, Людовик оказал им очень официальный прием. Послы заявили королю, что обязательства перед Итальянской лигой обязывают герцога Милана поддерживать короля Ферранте. Однако, что касается Генуи, герцог был готов сделать для короля все, что в его силах, хотя Генуэзский договор не распространялся на эту ситуацию. Людовик холодно ответил, что его посол в Риме уже сообщил ему о неуступчивости Сфорца. После краткого опровержения причин, которые герцог привел для отказа от разрыва с Ферранте, он сообщил послам, что, хотя они практически ничего не стоят, король Франции принял и оценил предложения Сфорца относительно Генуи и ценит их тем более, что они исходили от такого принца, как герцог Миланский, повелителя гораздо более могущественного, чем он сам, который является всего лишь бедняком (в своем отчете послы сочли разумным указать своему господину, что это замечание было сделано в ироническом тоне). Наконец, Людовик указал послам на то, что если герцог Миланский не готов предоставить ему место на небесах, то, по его мнению, он сможет найти себе место в аду. В таком случае, возможно, послы могли бы отправиться домой.

В конце этой встречи Людовик подошел к окну и позвал Томмазо да Риети присоединиться к нему. Уже зная, как Томмазо завидовал Пьетро ди Пустерла, он не смог отказать себе в удовольствии разыграть небольшую комедию, используя имеющийся в его распоряжении сведения. Двумя днями ранее, когда Риети пришел засвидетельствовать свое почтение королю по возвращении из поездки к бургундскому двору, король указал ему на то, что его отсутствие неблагоприятно сказалось на работе посольства. Доверительным тоном он даже сообщил ему, что Королевский Совет решил отослать миланцев, тем самым заставив своего собеседника поверить, что только его коллеги ответственны за неудовольствие, которое он прочел на лице короля. Однако на глазах у других послов — но без возможности быть услышанным — Людовик разыгрывал второй акт придуманной им маленькой комедии: "Хотя я знаю, что вы не друг Дома Франции, — начал он, — вы нравитесь мне больше, чем любой итальянец, которого я когда-либо знал". И именно из благодарности за прием, оказанный его послам в Милане, он был добр к Пустерле во время отсутствия Риети. "Если я правильно понял, — прошептал он на ухо послу, — герцогиня Милана невзлюбила Вас, потому что Вы не были уроженцем Ломбардии". В таком случае, почему бы ему не принять хорошую пенсию и высокую должность от короля Франции? Если бы он предпочел жить в Италии, герцог Иоанн Калабрийский с радостью предоставил бы ему подходящие владения в Неаполитанском королевстве.

Как король и ожидал, у Риети хватило благоразумия отказаться от этого любезного предложения.

На следующий день Людовик внес последние штрихи в свою комедию. Оставшись с Пьетро де Пустерла наедине, король начал рассказывать ему о браке Ипполиты и герцога Иоанна Калабрийского. Затем, очень доверительно, он сказал послу: "Я хочу поговорить с вами как с благородным человеком, который мне дорог и которому ваш господин очень доверяет. Я прошу вас сохранить этот секрет. Анжуйцы просили меня откровенно поговорить с Риети, ибо он […] хочет примирения с королем Рене и предложил убедить герцога Миланского склониться к моей воле, ибо он точно знает, как вести себя с герцогом". Сбитое с толку и разобщенное, миланское посольство взяло ложный след. В то время как Пьетро и другие посланники писали своему господину, что подозревают Томмазо в тайных переговорах с анжуйцами, Риети сообщил Сфорца, что если с французским королем и возникли какие-то трудности, то в них виновата исключительно неспособность его коллег.

Поступив таким образом и продемонстрировав Франческо Сфорца, что, как бы ни были они обучены дипломатической игре, его послы не застрахованы от мистификаций, король, наконец, открыл герцогу Милана через Пьетро свои намерения. Герцог, заявил он, "не имеет себе равных ни среди христиан, ни среди сарацин, поэтому, поверьте, я не хотел бы делать ничего, что могло бы вызвать его неудовольствие, и именно поэтому я не буду предпринимать ничего против него, если он не будет бороться с моими планами относительно Генуи". Таким образом, Людовик намекнул Франческо Сфорца, что он готов принять поражение анжуйце в Неаполитанском королевстве.

*Более яркий рассказ об этой традиционной дружбе см. в инструкциях, данных Анджело Аччаюоли, флорентийскому посланнику во Франции в 1451 году: Dans Dispatches, with Related Documents, of Milanese Ambassador in France and Burgondy, 1450–1483, édité par Paul Murray Kendall et Vincent Hardi, 1970, tome I.

**Овладев Генуей от имени Карла VII в 1458 году, герцог Иоанн Калабрийский использовал город как базу для кампании, которую он должен был начать против Неаполя в следующем году. Однако в начале 1461 года, при тайной поддержке Франческо Сфорца, генуэзцам удалось избавиться от французов, из которых в цитадели остался только осажденный гарнизон. Спасательная экспедиция под руководством короля Рене потерпела неудачу в попытке отбить город.

41

В рождественское утро, после мессы, Людовик посвятил в рыцари двух сыновей посланника Сфорца; затем, без соблюдения протокола — что не преминуло смутить миланцев — он дважды представил Альберико перед своим братом, Карлом, герцогом Беррийским, и принцем Наваррским, сыном графа де Фуа, и пригласил его в свой кабинет раньше остальных, чтобы иметь возможность поговорить с ним наедине. "Там, перед огнем камина, Людовик обсудил с Малеттой англо-бургундские дела, расспросил его о последних передвижениях турок, "ибо хотел знать их точное положение", и обрисовал такую точную картину положения короля Ферранте в Неаполитанском королевстве, отмечает миланский посол, что "из его глубокого знания итальянских дел можно было заключить, что король вырос в Италии". В конце концов, Людовик попросил придворных удалиться из кабинета и настоял на том, чтобы Малетта присутствовал, пока он проводит совет с тремя своими близкими советниками.

В конце этого заседания король придумал небольшую хитрость, совершенно беспричинную, но которая должна была удовлетворить его вкус к комедии. Он предложил, чтобы во второй половине дня, когда Жорж Гавар и адмирал Монтобан будут беседовать с посланниками короля Кастилии, дон Альберико прервал их беседу и под предлогом просьбы предоставить бумаги с информацией подчеркнул преимущества, которые король Франции должен ожидать от союза с герцогом Милана. "Больше ничего не говорите, Ваше Величество, — ответила Малетта, — и позвольте мне сделать это!" Альберико сыграл свою роль безупречно. Войдя в комнату, где проходила встреча, он заявил перед изумленными испанскими послами, что, клянется небесами, но ему нужно, чтобы бумаги были подписаны этим вечером. Затем он начал говорить о преимуществах, которые принесет королю эта инфедерация, и подтвердил, что заручился поддержкой Неаполя. Но адмирал прервал его и сказал, смеясь: "Мы не хотим об этом знать". Удивленный испанец воскликнул: "Король Ферранте — наш большой друг!". Малетта ответил, что он также является другом герцога Милана, и что то, что герцог Милана готов сделать для короля, сделает и для Ферранте. После этого Людовик сказал Альберико, что он сыграл свою роль абсолютно безупречно.

42

В 1463 году, более чем через десять лет после изгнания англичан из королевства, миланский посол с трудом нашел жилье в Понтуазе, где многие дома, разрушенные во время войны, все еще лежали в руинах. Людовик XI открыто сообщил Папе Римскому, что пройдет сто лет, прежде чем ущерб, нанесенный франко-английской войной, будет полностью восстановлен.

43

Узы, связывавшие Франческо Сфорца с Флоренцией, объединяли не только двух самых способных государственных деятелей итальянского полуострова — его и Козимо Медичи, но и два государства, в которых процветало движение, вскоре получившее название Ренессанс. Хотя внук Козимо Лоренцо (будущий Лоренцо Великолепный) был еще ребенком, хотя Леонардо да Винчи, в 1462 году, было всего двенадцать лет, хотя Микеланджело и Макиавелли еще не родились, пламя Ренессанса уже охватило Италию; и если старый Козимо, покровитель искусств, имел вокруг себя целую группу бесценных ученых и писателей, то Франческо Сфорца был блестящим примером нового идеала культурного принца — umo universale, превратившегося в мудрого правителя.

Непоседливые и красивые, дети Сфорца, отданные в руки знаменитых гуманистов, были воспитаны так, чтобы не разочаровать надежды, которые возлагало на них время. Галеаццо-Мария, его старший сын (который позже докажет, что самое лучшее образование не может сгладить несовершенную натуру), восхищал своим "красноречием и мастерством […] мудростью, превосходящей мудрость взрослого человека […]". Его импровизированные речи вряд ли могли сравниться с другими, даже если на их подготовку уходило много времени. Что касается дочери Сфорца, прекрасной Ипполиты, которая была обручена с сыном короля Ферранте, то она произнесла речь перед Пием II "на такой изящной латыни, что все, кто ее слышал, были поражены удивлением и восторгом". (Похоже, что речь, о которой говорится, действительно была ее собственной, а не работой ее наставников; текст дошел до нашего времени, потому что им так восхищались, что сочли нужным записать а анналы).

В своих Commentaries (Комментариях) Пий II относится к Франческо Сфорца с уважением, которого он не оказывал ни одному современному государственному деятелю (кроме себя). Он описывает прибытие этого "прославленного в мирное и военное время принца" на папский конгресс в Мантуе (1459) в таких выражениях. "Он сидел на коне, как молодой человек [хотя ему было тогда шестьдесят лет]; он был очень высокого роста и демонстрировал большое достоинство; выражение его лица было серьезным, манера говорить спокойной, осанка грациозной, а общее поведение — подобающим принцу. Казалось, он был единственным мужчиной своего времени, которым Фортуна дорожила. Он обладал прекрасными качествами, как физическими, так и интеллектуальными. Не было ничего, чего бы он не желая, не получая этого […] Толпа народа вышла из города, чтобы увидеть этого знаменитого герцога […] Когда он вошел […] отовсюду слышались возгласы: "Посмотрите, насколько […] возрастает величие епископа Рима, когда такой великий принц приходит целовать ноги его святейшества" (Отмечая, что Фортуна любила герцога, Папа не принижает качества Сфорца, а отмечает его счастье. Сам Пий с большим уважением относился к удаче: когда он заболел чумой в Базеле, он узнал, что "в городе есть два знаменитых врача, один […] ученый, но невезучий, другой удачливый, но невежественный; [он] предпочел удачу знанию — обнаружив, что никто по-настоящему не знает, как лечить чуму").

44

На конференции Джордж Невилл и другие посланники были непреклонны в том, что до начала переговоров король Франции должен согласиться отказаться от поддержки дела Ланкастеров.

Настроение англичан было усугублено неудачным вторжением, которое, согласно его письму королю, герцог Бургундский старался предотвратить всеми средствами.

Подобно одной из диких богинь, спустившихся на шумные равнины Трои, чтобы спутать дела людей, неукротимая Маргарита Анжуйская отправилась из Шотландии в Слейс, чтобы прервать конференцию в Сент-Омере, на которой прозвучал смертельный звонок для ее дела. Без гроша в кармане, зависящая от Пьера де Брезе даже в расходах на хлеб, она игнорировала попытки Филиппа Бургундского преградить ей путь; и в совершенстве играя свою романтическую роль, она переоделась в "деревенскую девушку" и села в скромную карету, чтобы отправиться к герцогу в сопровождении верного де Брезе.

Когда Филипп встретил ее в Сен-Поль, она бросилась в его объятия и сразу же завалила его своими жалобами и мольбами. В тот вечер рыцарственный герцог удостоил ее пира и всячески старался успокоить ее гнев; однако он дал понять, что не предпримет ничего, что могло бы нарушить ход конференции. Филипп поспешно уехал на рассвете следующего дня и, как только оказался вне пределов досягаемости, послал Маргарите подарки в виде денег и драгоценностей. Но путешествие Маргариты Анжуйской продолжилось и закончилось в Брюгге, несколько дней спустя, жарким спором с графом де Шароле о том, следует ли ему или ей вперед омыть руки, прежде чем идти к столу.

Людовик, который в это время находился в Эдене, намеревался лично встретиться с англичанами; однако они наотрез отказались предстать перед человеком, узурпировавшим титул короля в их континентальных владениях.

Но Людовик был не из тех, кто унывает. При поддержке своего дяди Филиппа, который всегда был лучшим из хозяев, он придумал небольшую хитрость. В понедельник утром, 3 октября (1643 года), когда англичане прибыли в Эден, куда их вежливо пригласили, герцог Бургундский, указав, что от короля их отделяет всего одна дверь и что приветствовать его следует только из вежливости, крепко взял канцлера Джорджа Невилла под руку и провел всех в соседнюю комнату, где Людовик терпеливо их ждал. На этот раз король был одет с полным достоинством и сообщил своему дяде, что рад принять участие в этих англо-бургундских переговорах, как тот просил и хотел, чтобы все знали, что он обязан выполнить просьбу герцога. Однако Людовик вскоре оставил всякую чопорность и смешался с посланниками, которых он брал под руку и обращался с ними как со старыми знакомыми. Канцлер, брат Уорика, произнес импровизированную короткую речь на латыни, и вовлек коллег по посольству в легкую и привычную беседу. Людовик же проявил особый интерес к молодому Эдуарду IV и задавал множество вопросов о нем, ответы на которые, казалось, его завораживали. Он откровенно заявил, что желает государю англичан только добра, хотя тот является врагом Генриха VI, его двоюродного брата. До того, как король Эдуард — который, на самом деле, был "нежным принцем" — поднялся до тех высот, на которых он сейчас находится, они двое были добрыми друзьями; но теперь, когда положение Эдуарда изменилось, Людовик не был уверен, хочет ли король Англии продолжать их дружбу или нет. Со своей стороны, он хотел быть в хороших отношениях с англичанами. Он так много говорил, что дошел до того, что предложил свою помощь против шотландцев (заявление, которое не могло не расстроить традиционных союзников Франции, когда англичане его обнародовали). Что касается его поддержки Дома Ланкастеров, Людовик с улыбкой и взмахом руки сказал им, что они не должны слишком беспокоиться об этом. Итак, брат Уорика и его спутники покинули Эден в приподнятом настроении, готовые возобновить переговоры.

45

Людовик сообщил Этьену Шевалье, своему казначею, что вместе с Жаном Бурре, своим секретарем и доверенным лицом, и адмиралом де Монтобаном он должен немедленно найти 200.000 экю и передать их герцогу Бургундскому в качестве первого взноса за выкуп Пикардии и городов на Сомме. Столкнувшись с таким неожиданным приказом, Шевалье запротестовал и заявил, что это невозможно. Но Людовик довольствовался только повтором своих указаний.

"Похоже, — писал канцлер Бурре, который в то время находился в отпуске, — что выкуп этих захваченных территорий и вопрос о перемирии [с англичанами] являются сейчас самыми важными вопросами королевства. Однако король дал нам с монсеньором адмиралом так мало времени на выполнение его приказов, что мы едва успели надеть сапоги; и он сказал мне, что, пока денег в избытке, он знает, что может рассчитывать на вас, что вы одолжите ему то, что у вас есть, а также найдете в Париже людей, готовых дать нам взаймы; и, если быть кратким, это все, что я смог от него узнать". После чего Шевалье добавил: "Нам придется использовать все наши пять чувств, потому что мы должны быть в Париже как можно скорее".

46

Хотя, по просьбе короля, Филипп Бургундский обещал остаться в Эдене, Людовик счел нужным предложить своему дяде развлечение. Поэтому в середине июля он отправил королеву Шарлотту и всех ее придворных в гости к герцогу. Чтобы придать этой поездке большую значимость, он поручил руководство ею Карлу, графу д'Э, пэру Франции, а также Луи, сеньору де Крюссоль, который, разделив пять лет ссылки Дофина в Женапе, был прекрасно знаком с обычаями бургундского двора. Людовик дал очень строгие указания, чтобы гости герцога провели в Эдене только две ночи и снова отправились в путь утром третьего дня. Несомненно, он рассчитывал, что, ограничив таким образом время их пребывания, он предоставит Филиппу прекрасную возможность продемонстрировать свой рыцарский характер.

Королева и ее свита въехали в Эден в воскресенье после вечерни. С момента их прибытия и до вечера вторника чудесный замок Филиппа был местом проведения тысячи и одного развлечения, которые смог придумать изобретательный двор Бургундии. Вечером, в большом зале, был дан бал до полуночи, под председательством королевы "для величия праздника". Герцог расположился справа от нее, а слева сидела его сестра, вдовствующая герцогиня Бурбонская. Очаровательная Иоланда, принцесса Пьемонтская, сестра короля Людовика, сидела у ног королевы на подушке, задрапированной золотом. Рядом ней была Шарлотта, внебрачная дочь, которую Агнесса Сорель подарила Карлу VII и которая теперь была женой Жака, сына Пьера де Брезе. Стоя на коленях между герцогом Бургундским и королевой, Филипп Пот посредничал в разговоре своего господина с королевой. Бонна и Мария, две сестры королевы Шарлотты, с удовольствием танцевали, и придворные Филиппа не уставали восхищаться их красотой. Все дамы и господа танцевали до потери дыхания. Своей грацией и обаянием супруга одного из великих сеньоров двора королевы заимела не менее дюжины поклонников среди бургундцев. Сама Шарлотта заявила, что никогда в жизни не проводила время так приятно. Принцесса Пьемонтская без колебаний объявила, что при одной только мысли об отъезде она думает, что умрет от скуки, и это заявление вскоре повторили все остальные дамы.

Людовика, несомненно, позабавил разговор, который состоялся в понедельник, в последний вечер, когда королева объявила, что должна уехать на следующее утро. Герцог Бургундский сказал ей с улыбкой: "Мадам, уже слишком поздно говорить о завтрашнем отъезде. Об этом скучно говорить; а здесь место и время для праздника. Если Богу будет угодно, Вы завтра встанете ото сна и пообедаете, а потом, время покажет". "Мой прекрасные дядюшки, Вы должны простить меня, — ответила расстроенная королева, — но король повелел нам уехать, и ни за что на свете мы не посмеем ослушаться Его приказа". "Мадам, — ответил Филипп, — Монсеньёр послав Вас сюда оказал мне великую честь и я надеюсь, что Он уповает, что у Вас все хорошо. Одним днем больше или меньше проведенным у меня не станет причиной Его недовольства Вами".

Хотя граф д'Э и сеньор де Крюссоль (последний дрожал от страха, бросившись на колени к ногам герцога) протестовали, и заявили, что они непременно должны уехать утром следующего дня, но герцог, все еще улыбаясь, повторил, что об отъезде можно будет говорить, когда королева пообедает.

Стоит ли говорить, что во вторник после ужина Филипп отказался отпустить своих гостей. В шутку он приказал Адольфу Клевскому, своему племяннику, следить за тем, чтобы никто не покидал дворец без его разрешения.

Принцесса Пьемонтская и другие дамы были в полном восторге, но сеньор де Крюссоль с тревогой заметил, что если королева не уедет в тот же день, она сможет отправиться в путь только на следующий день, в четверг, так как среда была Днем Невинноубиенных. Филипп небрежно ответил на это, что они поговорят обо всем этом на следующий день, и что в любом случае, поскольку дамы сами себе закон, они могут отправиться в путешествие и в День Невинноубиенных. Наконец, королева и ее свита покинули город только в четверг после обеда, с эскортом торжествующего герцога.

Впоследствии Людовик XI отправил в Эден одного из сыновей герцога Савойского, который носил титул короля Кипра. Будучи скромным молодым человеком, он был страшно смущен пышностью двора своего дяди, Великого герцога Запада; и когда Филипп Добрый сделал вид, что обращается с ним как с королем, его испуганные протесты послужили прекрасным развлечением для бургундского двора.

Наконец, в последнюю неделю августа в Эдене появился человек, также посланный Людовиком XI, который был настолько оригинален, что этого было достаточно, чтобы Филипп и его двор обсуждали это в течение месяца. Это был Людовик, герцог Савойский, тесть короля Франции. Один только способ его передвижения был настолько экстравагантным, что, как только он прибыл, жители Эдена собрались на улицах, чтобы увидеть его проезд, пока герцог и большая свита бургундских сеньоров проезжали в замок. Он путешествовал в кресле из синего бархата, увенчанном балдахином из золота и шелка, которое покоилось на плечах носильщиков. Его плоть, которой у него было в избытке, была скрыта под длинной мантией, подбитой соболем, а шею украшало большое золотое ожерелье с драгоценными камнями. По словам Шателлена, герцог, казалось, прибыл из какой-то далекой страны. Он страдал от подагры и других болезней, вызванных беспутной жизнью. Однако его лицо сохранило красоту молодости, и он считался очень интересным собеседником. По словам Шателлена, Боккаччо, несомненно, зарезервировал бы для него место среди своих персонажей.

Герцог Савойский пробыл в Эдене двадцать пять дней, а все расходы оплатил Филипп Бургундский. Все свое время он проводил в постели или в кресле. Он ужинал в восемь или девять утра, а затем ложился спать "совершенно голым". Затем, в середине дня, он вставал, чтобы поесть и попить, возвращался в свою постель и вставал только, чтобы поужинать. Такой образ жизни давал бургундскому двору неисчерпаемые темы для пересудов. Когда герцог Савойский наконец уехал, в воздухе уже витала осень. Теперь король Франции мог быть уверен, что его дядя останется в Эдене, чтобы дождаться прибытия графа Уорика.

47

Король Людовик, вероятно, не получил бы большой пользы от встречи с Энео Сильвио Пикколомини, который принял имя Пий II в честь вергилиевского Пия Энея, однако встреча двух таких сложных и властных личностей, несомненно, послужила бы назиданием для потомков. Энео Сильвио, гуманист с университетским образованием, прославился благодаря своему блестящему перу и красноречию. К моменту восшествия на престол Святого Петра в 1458 году он был известен всей Европе как поэт, романист, историк, полемист и дипломат. Пий II одновременно исполнял роли искусного политика и знаменитого Папы, обреченного на борьбу с христианами, недостойными своего пастыря. Он обладал настолько утонченной чувствительностью, что в области культурных экспериментов, видимо, зашел так далеко, что организовал пикник перед римскими руинами Тиволи и археологическую экспедицию, чтобы потомки занесли их в папские анналы.

Пий II поддержал короля Ферранте против Анжуйского дома, поскольку, как и Франческо Сфорца, не желал допустить французов в Италию. Что касается продажи должностей и даже надежд на должности, он продолжал политику своих предшественников, чтобы получить деньги, необходимые для финансирования его войн против восставших против него баронов. Когда, наконец, верный своей миссии распространителя веры, он попытался восстановить древнее главенство папства, возглавив крестовый поход против турок, то обнаружил, что не обладает достаточным моральным авторитетом, чтобы пробудить великих государей Запада от их эгоизма.

Хотя Папа был смертельно болен в начале лета 1464 года, он был прекрасным актером, который играл свою роль до конца. Пий II отправился на Адриатику, в порт Анкона, где его ждали тысячи смиренных крестоносцев, но где не было ни одного государя. Он умер 14 августа 1464 года. Местные жители были настолько не в восторге от крестового похода, что носили по улицам носилки с соломенными манекенами, чтобы Анкона выглядела как город, пораженный чумой, который следует избегать любой ценой.

48

Людовик счел нужным разыграть небольшую сцену в пользу герцога Бургундского. В пятницу 31 августа, вернувшись с охоты, после обеда в каком-то ветхом деревенском жилище, как это было в его обычае, он послал за своим братом Карлом, Жаном де Крой и Альберико Малеттой. Когда они явились, он сказал им, с нажимом: "Вы, Монсеньёр Беррийский, мой брат, а вы, Монсеньёр де Крой, мой спутник и верный друг; что касается вас, дон Альберико, то вы посол герцога Миланского, которого я считаю своим добрым отцом и братом, и вы также мой верный советник. Я должен сказать вам что-то очень важное, но сначала я хочу дать аудиенцию английскому посланнику в вашем присутствии".

Оказалось, что англичанин приехал только для того, чтобы пожаловаться на пиратство, совершаемое французами, и король пообещал лично разобраться в этом. Однако Людовик хотел обратить внимание присутствующих на то, как английский канцлер Джордж Невилл, брат графа Уорика, написал верительную грамоту своему послу. Оно было адресовано "светлейшему королю Франции", и, прочитав его, Людовик заметил: "Англичане называют меня королем Франции, но они никогда не соглашались дать этот титул моему отцу".

Затем Людовик кратко напомнил о различных этапах своей ссоры с герцогом Бретани и привел аргументы в защиту занятой им позиции. Ссылаясь на клеветнические письма, которые герцог использовал против него, он ответил на все обвинения Франциска II и довел разговор до герцога Бургундского, который также получил аналогичное послание из Бретани. Он сказал, что чувствует не меньше обязательств перед дядей, чем перед собственным отцом. Если бы он не доверял ему, то не ездил бы так часто в Эден, чтобы отдать себя в руки Филиппа. В самом деле, теперь, когда он остановился в этой деревне, всего в шести лье от герцога Бургундского, последний мог бы легко захватить его: "И если бы он действительно думал отдать Гиень и Нормандию англичанам, герцог был бы совершенно оправдан в стремлении навредить ему; но герцог прекрасно знал, что он не намерен позволить скомпрометировать титул короля Франции, как это делали некоторые из его предшественников". Что касается предполагаемой враждебности, которую он проявлял к другим принцам, например, к герцогу Бурбонскому, то тот был его шурином, а одна из его сестер соединила свою кровь с королевской кровью Орлеанского дома, поэтому он никогда бы не стал искать гибели Бурбонов. Подробно остановившись на этом моменте, Людовик заключил: "Я хотел, чтобы Вы, мой брат, и Вы, мой компаньон [де Крой], и Вы, дон Альберико, поняли, каково нечестивое поведение моего соседа [герцога Бретани], а также каково мое положение, положение, которое я стараюсь оправдать каждый день всеми силами". После этого де Крой отправился с докладом к герцогу Бургундскому.

49

Похоже, что Людовик говорил правду. Сам Шателлен не говорит ничего, кроме намека на то, что поведение бастарда было "подозрительным". Что касается Малетты, то он поверил рассказу короля. Более того, каким бы импульсивным он ни был, представляется маловероятным, что Людовик поручил бы бастарду миссию, которая могла бы дискредитировать его и незамедлительно привести к войне. Тот факт, что граф де Шароле во всей своей последующей пропаганде против короля Франции не обвинил Рюбампре в попытке убить или похитить его, может быть воспринят как верное свидетельство невиновности Людовика. Его ошибка, похоже, заключалась в его выборе — выборе слишком безрассудного авантюриста, который, возможно, задумал осуществить какой-то собственный план.

50

Невилл нашел в Луи Тристане Лермите, маршале-прево короля Людовика, "самый острый и тонкий ум в королевстве"; и еще до того, как он полностью осознал, что происходит, он доверил ему все, что знал о конфликте в Англии между королем Эдуардом и графом Уориком. Впоследствии один из его друзей тайно предупредил его, чтобы он остерегался Лермита. Встревоженный этим предупреждением, секретарь Уорика отправил срочную депешу Ричарду Уэтхиллу в Кале, что если Лермит прибудет в порт, за ним следует внимательно следить, поскольку тот все подмечает, он даже может читать мысли людей, и все, что он узнаёт, он немедленно докладывает королю Людовику. "По правде говоря, — заключил Невилл, — это ужасный человек". Однако Людовик и его маршал-прево произвели на него такое впечатление, что, даже державшийся начеку, секретарь Уорика не видел причин менять свою оценку могущества короля Франции.

51

Как будто все разом поняли, что прибытие посольства короля ознаменовало собой решающий этап в развитии растущего соперничества между Бургундским и Французским домами, повсюду были составлены длинные отчеты. Шателлен излагает это дело в выдержанном стиле; бургундец дю Клерк и другие хронисты сообщали об этом событии в мельчайших подробностях. Но был еще один хронист, само присутствие которого на месте событий представляет определенный интерес. Всего через три или четыре дня после прибытия послов к бургундскому двору в Лилле явился молодой человек лет восемнадцати, "достаточно взрослый, чтобы ездить на лошади", с твердым взглядом и вытянутым лицом. Его отец, бальи Фландрии и член Ордена Золотого Руна, умерший, когда сыну было около семи лет, постепенно стал одной из самых важных фигур при герцогском дворе, а сам Филипп Добрый стал крестным отцом его наследника. Молодой сеньор де Ренескюр, Филипп де Коммин, получивший рыцарское воспитание и не изучавший гуманитарные науки, приехал в Лилль, чтобы начать придворную карьеру в качестве оруженосца при дворе графа де Шароле. Поэтому неудивительно, что много лет спустя, когда он писал свои мемуары, он сохранил особенно яркие воспоминания о первой великой исторической сцене, свидетелем которой ему суждено было стать.

Во вторник 5 ноября герцог Бургундский и граф де Шароле, окруженные своими главными придворными и советниками, дали аудиенцию королевским посланникам в огромном зале, заполненном зрителями. Канцлер Франции начал встречу с яростной атаки на поведение Бургундского дома. Объяснив истинную миссию бастарда де Рюбампре, Морвилье заявил, что у графа де Шароле не было веских причин для его ареста и предполагаемые подозрения графа были совершенно необоснованными. Возможно, иронично предположил канцлер, он сделал это потому, что король лишил его пенсии.

Старый Филипп Бургундский прервал канцлера и высказался в защиту своего сына в несколько легкомысленном тоне. Он заявил, что бастард был арестован именно из-за своего очень странного поведения. Если граф де Шароле был подозрительным по натуре, то это качество он получил не от своего отца, который всегда был доверчив, а унаследовал его от своей матери, "которая была самой подозрительной дамой, которую он когда-либо знал…". При этом, какими бы разными ни были их характеры, при схожих обстоятельствах и он сам почти наверняка арестовал бы бастарда.

Но канцлер уже возобновил атаку, на этот раз направив выпад против самого герцога. Филипп Бургундский обещал не покидать Эден, не предупредив короля. "Однако Вы поспешили уехать на следующее утро, и при этом вели себя как граф де Шароле, поскольку создавалось впечатление, что Вы боитесь, что король захватит Вас, если Вы останетесь еще хоть на минуту; такое поведение показалось очень странным Его Величеству, который никогда не думал о подобном и был поражен тем, что Вы могли внушить ему такие опасения, когда он почитал Вас больше, чем любого другого человека в этом мире".

И снова герцог прервал канцлера. Несколько обеспокоенный, он громко сказал: "Я хочу, чтобы все знали, что я никогда никому не давал обещаний, не пытаясь выполнить свою клятву в меру своих возможностей". Затем рассмеявшись герцог добавил: "Я никогда не нарушал своего слова — разве что в отношении дам". Он сказал, что покинул Эден средь бела дня и без малейшей спешки, просто потому, что у него были срочные дела в другом месте и он точно знал, что граф Уорик не приедет.

Яростно осудив поведение герцога Бретани, канцлер вновь напал на графа де Шароле, которого он обвинил в том, что тот объединился с Франциском II, "и сделал из упомянутого Морвилье такое огромное дело, такое преступное, что ничего, что можно сказать в этой связи, чтобы опозорить и очернить принца, он не сказал". Взбешенный граф де Шароле попытался остановить его, но канцлер грозно указал пальцем в его сторону и воскликнул: "Месье де Шароле, я пришел поговорить не с вами, а с Монсеньором, вашим отцом!" Карл попросил герцога позволить ему ответить на выдвинутые против него обвинения, Филипп спокойно сказал: "Я ответил за тебя, как мне кажется, ведь отец должен отвечать за сына. Однако, если ты так сильно переживаешь по этому поводу, подумайте об этом сегодня, а завтра выскажи все, что хочешь".

На самом деле только через два дня, в четверг 30 ноября, граф де Шароле, преклонив колено на черной бархатной подушке, гневно заявил, что ничего не знает о миссии Рувиля. Он арестовал бастарда только из-за его подозрительного поведения и никогда не пытался оклеветать короля. Его союз с герцогом Бретани был невинной дружбой двух сеньоров, поклявшихся быть братьями по оружию. Король Франции, заявил он тоном оскорбленной добродетели, должен был желать, чтобы между принцами царило такое взаимопонимание, ибо тогда ему не пришлось бы искать иностранных союзов. Что касается его пенсии, то, поскольку он никогда не просил о ней и не нуждался в ней, для него является вполне приемлемым, что король отказался от ее выплаты. Наконец, хотя Людовик XI публично объявил, что считает графа де Шароле врагом и встал на защиту его противника, графа де Невер, Карл торжественно подтвердил, что никогда не будет враждовать с королем Франции, и умолял отца не верить ни одному из несправедливо выдвинутых против него обвинений.

На следующий день, в пятницу 9 ноября, аудиенция наконец-то закончилась. Настроение герцога несколько изменилось, и теперь его внимание было сосредоточено на северо-востоке. Когда один из бургундских придворных с гордостью перечислил все владения своего господина за пределами королевства Франция, воинственный канцлер отрывисто заметил, что он может быть господином этих территорий, но не королем. Однако герцог выступил вперед и жестко сказал: "Я хочу, чтобы все знали, что, если бы я захотел, я бы стал королем". После этого он высказал свои собственные претензии: во время переговоров о выкупе городов на Сомме король дал понять Филиппу, что тот сохранит эти владения до своей смерти; но как только деньги были выплачены и расписка выдана, герцог был лишен всех полномочий; и хотя он неукоснительно соблюдал все пункты Аррасского договора, его племянник не следовал его статьям до конца. Затем он заявил, что надеется, что король не подумает ничего плохого ни о нем, ни о его сыне. Поскольку Людовик XI направил к нему трех послов, сам он должен был отвечать через трех представителей. Наконец, всем подали вино и пряности, что означало окончание церемонии.

Когда посольство вернулось в Ножан-ле-Руа, архиепископ Нарбонский передал Людовику личное послание такого рода, которое король не скоро должен был забыть. Из тех, кто оставил отчет об этой аудиенции, только молодой Филипп де Коммин отметил горькую отповедь, которая последовала, когда посланники покинули зал; и именно он отметил для потомков открытую угрозу, которую граф де Шароле высказал в адрес своего сюзерена.

52

Только итальянские государства, которые в своем соперничестве были вовлечены в бесконечную борьбу и постоянно заключали и перекраивали свои хрупкие союзы, использовали тогда систему постоянных посольств, которая в последующие века должна была стать наиболее яркой чертой международной дипломатии. В первые годы своего правления Людовик XI не имел возможности ощутить преимущества этой новой политики. В 1464 году Франческо Сфорца предложил ему назначить постоянного представителя при французском дворе; но Людовик, который прекрасно знал, что Анжуйский и Орлеанский дома, оба враги миланского герцога, расценят такое соглашение как смертельное оскорбление, поспешил сказать Малетте: "Я хочу, чтобы ты написал своему господину и объяснил ему, что во Франции обычай не такой, как в Италии. Здесь наличие посла-резидента — это не знак дружбы, а проявление недоверия. В Италии, конечно, все наоборот. Скажи своему господину, что сейчас нет необходимости отправлять еще одного посла. Если что-то случится, пусть он пришлет Мануэля [Эммануэля ди Якоппо] или того, кого пожелает, но пусть его посольства приезжают и уезжают, и пусть они не остаются здесь постоянно".

Однако Людовик вынужден был держать миланских послов при французском дворе в течение двадцати лет: по сути, они были профессиональными государственными деятелями, как и он сам, и ему нравилось оттачивать свой ум общением с их гибким интеллектом. Однако, если Людовик не мог принять постоянное посольство при своем дворе, он не видел причин не делегировать его. Поэтому он сообщил Малетте, что решил отдать приказ сеньору де Гокуру остаться в Милане, "чтобы все знали о союзе Дома Франции" и Франческо Сфорца. Получив это известие, герцог Милана в смятении попросил своего посла позаботиться о том, чтобы "король отказался от этой идеи". "Мы не желаем, чтобы она была осуществлена, ибо это было бы позором для Папы, венецианцев и других…". Сами итальянцы с опаской относились к своим новым дипломатическим приемам, когда речь заходила об их использовании за пределами полуострова.

53

Джованни Пьетро Панигарола, представитель старинной миланской семьи — дом Панигарола сохранился до сих пор — отправился во Францию в 1464 году, чтобы уладить некоторые личные дела. Он был хорошо знаком с герцогом, которому, очевидно, оказывал определенные услуги, бывал при дворе и неоднократно беседовал с французским королем. Должность, которую Малетта оставил ему в середине марта, стала чрезвычайно опасной — миланский посол теперь мог ожидать чего угодно, если попадет в руки герцога Иоанна Калабрийского, — и требовала столько же мужества и силы, сколько и умения. Согласно тому, что Малетта написал своему господину, Панигарола был "молодым, умным и энергичным" человеком, который имел некоторый дипломатический опыт и чей характер идеально подошел бы королю. Джованни Пьетро принял свою миссию с энтузиазмом: "Я останусь здесь, даже если потеряю свою жизнь", — сказал он дону Альберико. В Сомюре он вскоре столкнулся с враждебностью анжуйцев: "Когда они видят меня, — отмечал он, — они ведут себя так, словно у них перед глазами враг рода человеческого".

54

Он провел несколько дней в тюрьме после того, как навлек на себя гнев Дофина в 1456 году, но с тех пор Людовик признал в нем доблестного и верного капитана.

55

"Когда мы прибыли…, Его Величество немедленно повел меня на бастионы, где были готовы к стрельбе бомбарды и другие артиллерийские орудия. По правде говоря, для тех, кто не видел все своими глазами, в это трудно поверить: в бою человек менее важен, чем военные машины. Король, который следит за всем, с восхитительным умом исправляет ошибки, которые были допущены при организации осады, и меняет, например, местоположение бомбард…". Отметив, какое впечатление произвел на него Людовик, Жан-Пьер, указал на то, что "он был воспитан в разгар войны".

Затем они продвинулись к другой крепости, которая сразу же сдалась. "Когда король сделал все необходимые приготовления, назначил губернатора и разместил гарнизон, он отправился в церковь, чтобы возблагодарить Всемогущего Бога. Вечером мы вернулись в Монлюсон, и на протяжении всего пути Его Величество раздавал приказы своим войскам, причем с величайшей тщательностью". Наконец, в заключение Панигарола отметил: "Его люди способны на самую тяжелую работу, качество, которое ему очень помогает".

56

Граф де Шароле и Франциск II договорились встретиться во главе своих армий 24 июня в Сен-Дени, недалеко от Парижа.

57

В тот же день Карл де Шароле получил три срочных послания от герцога Беррийского, призывавших его к быстрому продвижению вперед, чтобы бретонцы и бургундцы, объединившись, могли легче разбить войска короля — войска, "которые он имел досуг собрать", пренебрежительно добавил граф де Шароле в письме к своему отцу. Что касается того, почему сами бретонцы не двинулись с места, то причину подсказывает анекдот — неправдивый, без сомнения, но имеющий неоспоримую символическую ценность — в котором герцог Бретани находится в Шатодене днем 16 июня: Портной герцога, который имел привычку говорить со своим хозяином с большой фамильярностью, сказал, примеряя платье: "Монсеньёр, это Вша вина, что Монсеньёр герцог Беррийский не является сегодня королем Франции". " Почему ты так думаешь?" — спросил герцог. "Мой господин, несомненно, что сегодня король нападет на бургундское войско, и, если бы Вы этого хотели, Вы были бы там со своим войском, и король был бы побежден навсегда, так что мой господин стал бы королем". Что бы ни думали такие опытные капитаны, как де Лоэак, де Бюэль или де Дюнуа, герцоги Беррийский и Бретонский предпочли оставить боевые действия графу де Шароле.

58

Людовик, вероятно, не знал, что Жан де Монтобан тайно примирился с герцогом Бретани.

59

На самом деле, граф де Сен-Поль получил разрешение продвигаться к Монлери только в качестве оборонительной меры: было решено, что если королевская армия продолжит наступление, он отступит к Лонжюмо, где бургундцы, занятые строительством лагеря для обоза и артиллерии, заняли укрепленную позицию на вершине холма. Когда ночью де Сен-Поль сообщил в Лонжюмо, что его разведчики обнаружили передовые части королевской армии менее чем в четырех милях от Монлери, граф де Шароле немедленно отдал ему приказ отступить. Но граф де Сен-Поль, понимая всю важность роли, которую ему предстояло сыграть, заявил, что не отступит, "даже если умрет". Поэтому он приказал своим людям двигаться вниз с холма и из деревни занять позицию на северной части равнины, к востоку от дороги Париж-Орлеан, чтобы оставить достаточно места для остальной части армии. Нет никаких сведений о том, что граф де Шароле думал о храбрости графа де Сен-Поль. С наступлением утра он послал Антуана, Великого Бастарда Бургундского, помочь графу с арьергардом, и тот, "поспорив с самим собой, идти ему или нет, в конце концов, отправился вслед за остальными…".

60

Антуан де Ролен, из-за которого граф де Шароле поссорился с своим отцом в 1457 году.

61

Отсутствие пехотинцев также было препятствием для атаки. Лучники и пехотинцы с тесаками и свинцовыми булавами должны были после первой атаки рыцарей броситься в бой, чтобы добить врагов, сброшенных с коней.

62

По поводу разгрома войск де Сен-Поля и отрядов графа дю Мэна Коммин оставил саркастический комментарий, ставший теперь знаменитым: "На стороне короля один государственный деятель бежал без оглядки до Люзиньяна, а на стороне графа [де Шароле] — другой государственный деятель до Кенуа-ле-Конте [в Эно]: эти двое не собирались грызть друг друга!"

63

Четверть века спустя, во время написания своих мемуаров, Коммин очень хорошо помнит лошадь, на которой он ехал в тот день: "Он был очень изможден, мой старый конь. Случайно он сунул морду в ведро с вином. Я дал ему напиться. И никогда позже я не видел его таким бодрым".

64

Тысячи парижан также вышли из столицы с намерением захватить богатых пленников или набить свои карманы добычей; а жители деревень к югу от Сены, вооружившись самодельным оружием, рыскали по лесам и копнам в полях в поисках бургундцев. В тот день или накануне сеньор де Муи отправился в Пон-Сен-Максанс, на Уазе, с гарнизоном Компьеня, и сумел вернуть мост, захваченный бургундцами, так что те, кто решил пройти через Сен-Клу, попали в их руки. Точно так же французы захватили мост через Сену в Марли.

Все бургундцы, бежавшие с поля боя в сторону Сены, были взяты в плен. Согласно парижскому хронисту Жану де Мопуэну, несколько тысяч пленников (что, конечно, является преувеличением) и более двухсот богато снаряженных лошадей были приведены в столицу в тот же вечер. Тех, кто не мог гарантировать за себя выкуп, связывали, прежде чем бросить в воду. По словам Панигаролы, более 700 пленных были утоплены или казнены иным способом. Деньги, посуда, драгоценности и другие ценности (включая походную часовню графа де Шароле, "вещь большой ценности"), найденные на поле боя или вырванные у беглецов, составили несколько тысяч экю добычи.

65

Коммин, который не отличался особой экспансивностью, отметил: "Я искренне верю, насколько мне известно, что если бы не король, все бы сбежали". Что касается Жан-Пьера Панигаролы, то он писал своему господину, одному из величайших военачальников того времени: "Можно утверждать, что Его Величество вел себя с такой же храбростью, какую приписывают Александру или Цезарю".

66

Людовик постоянно трудился над тем, чтобы развалить коалицию мятежных принцев, создавая врагов за их спинами и играя в игру предложений и контрпредложений, чтобы их разобщить. Он обещал деньги и войска жителям Льежа, если они решат взяться за оружие против герцога Бургундского. Он даже подумывал использовать агента короля Ферранте при английском дворе, чтобы убедить графа Уорика совершить нападение на Нидерланды. Чтобы уладить дела с анжуйцами, которые тоже не прочь были пойти на хитрость, он использовал короля Рене, который проповедовал мир для обеих сторон, чтобы попытаться заключить сепаратное соглашение с герцогом Иоанном Калабрийским. Он также убеждал герцога Миланского заставить Ферранте послать флот против Марселя, порта принадлежавшего королю Рене, что заставило бы отца и сына отказаться от мятежа и защищать Прованс. Людовику сообщили, что если он начнет войну против короля Ферранте и Франческо Сфорца, герцог Иоанн обязуется убедить остальных принцев подчиниться. Несколько королевских советников призывали короля отказаться от миланского герцога, поскольку, по их мнению, миланский союз был одной из главных причин недовольства принцев; но Людовик заявил, что никогда не откажется от Франческо Сфорца, в котором "он нашел больше любви и верности, чем во многих сеньорах своего королевства…". Что касается "предложений" других принцев, то "эти господа, — сказал он Панигароле, — требуют контроля над доходами королевства, армией и церковными благами, и я предпочел бы скорее умереть, чем согласиться на них…".

67

Когда принцы еще находились в Этампе, Шарль де Мелён отправил тайное послание одному из своих дальних родственников, человеку по имени Павиот, который в то время был магистром двора герцога Беррийского, предупредив его, что он жаждет потрудиться для умиротворения королевства. Отчаянно пытаясь казаться добродетельным, хотя на самом деле он пытался добиться расположения Карла Беррийского, он написал Павиоту, что "не желает никакого другого блага, кроме своей рубашки, и что его единственное стремление — стать монахом, чтобы примирить короля и его брата — и что после короля он готов сделать для монсеньёра Беррийского все, что будет ему приятно и полезно". Если Коммин категоричен в утверждении, что Мелён оказывал своему государю "хорошую службу весь тот год", то представляется несомненным, что в день битвы при Монлери он препятствовал атаке, которая должна была начаться из Парижа, что он тайно поддерживал связь с принцами, и что, следовательно, у короля были прекрасные основания подозревать его в измене. Коммин редко ошибается, однако он не является непогрешимым. Тот факт, что он приложил столько усилий, чтобы защитить верность Мелёна — и он делал это неоднократно — кажется, выдает его более позднюю тайную неприязнь к человеку, который должен был первым извлечь выгоду из падения Мелёна, Антуану де Шабанну, графу де Даммартен, который, благодаря благосклонности и аудиенции у короля, должен был стать соперником Филиппа де Коммина.

68

После того как герцог Иоанн Калабрийский и маршал Бургундии (10 августа), герцог Бурбонский, Немурский и графа д'Арманьяк (12 августа) присоединились к бургундцам и бретонцам, их объединенная армия — вероятно, от 30.000 до 40.000 человек — стала медленно продвигаться вниз по правому берегу Сены, останавливаясь то тут, то там на несколько дней. Несмотря на старую вражду их домов, граф де Шароле и герцог Иоанн Калабрийский вскоре стали неразлучными боевыми товарищами. Вооруженные с ног до головы, они скакали галопом вдоль колонны войск, отдавая приказы, в то время как герцоги Беррийский и Бретонский ехали на кротких невысоких лошадках и носили только очень легкие бригандины, которые, как говорили, были сшиты только из атласа с золотыми заклепками. Когда принцы достигли богатых земель Бри, там остались отряды графа д'Арманьяка и герцога Немурского, которые могли дать волю своей жажде грабежа в этой провинции, а также в Шампани, в то время как остальная часть армии продолжала двигаться на запад к Парижу.

69

В пятницу 30 августа король приказал вынести Орифламму, священный символ французской монархии, из аббатства Сен-Дени. Подержав его перед алтарем церкви Сен-Катрин-дю-Валь, "долго и хорошо помолившись", он вернулся в свой Турнельский Отель, а его капеллан нес перед ним Орифламму. В тот день парижане получили и материальное ободрение. На продажу прибыли две партии угрей, а со стен артиллерия открыла такой точный огонь по врагу, что бургундцы были вынуждены оставить предместье Гранж-о-Мерсье. В воскресенье 1 сентября отряд из 400 арбалетчиков и пикинеров из Анжу вошел в город и сразу же поучаствовал в стычке, чтобы показать свою храбрость. Несколько дней спустя, во время перемирия, около 2.000 бретонцев и бургундцев, одетых в свои лучшие одежды, "с большой помпой явились к Парижу до рва за Сент-Антуан-де-Шам". Многие люди вышли из столицы, чтобы увидеть их и поговорить с ними, хотя король запретил это делать. Людовик был так недоволен этой опасной встречей, что приказал своим капитанам выстрелить из пушек в качестве предупреждения; "и когда упомянутые парижане вернулись в город, он приказал записать имена нескольких из них".

70

К перемирию было несколько прелюдий. Дважды пушки повреждали резиденцию графа Шароле в Конфлане, убив трубача, который поднимался по лестнице, чтобы принести блюдо с мясом своему господину. Без приказа короля, граф дю Мэн позаботился о том, чтобы герцог Беррийский получил для себя два мюида красного вина, четыре полубочонка кларета и целый воз капусты и редиски. Кроме того, Людовик принял Эдмунда Бофорта, графа Сомерсета (брата Генри, друга графа де Шароле и фаворита королевы Маргариты, убитого в 1464 году), который нашел убежище при бургундском дворе и теперь командовал бургундской армией. Людовик и он "долго беседовали" в Бастилии Сент-Антуана. "Потом ему предложили вина, и он ушел от короля, который, поскольку шел дождь, подарил ему свой плащ, сшитый из черного бархата".

71

Два месяца спустя он сообщил миланскому послу, что если бы он не вернулся в Париж, то мог бы потерять свою столицу, поскольку граф дю Мэн тайно оставил открытыми одни из городских ворот, чтобы впустить бургундцев.

72

Накануне вечером Жан Ла Балю, епископ Эврё, возвращавшийся с бог знает какого ночного развлечения, попал в засаду, устроенную для него на улице Барре-дю-Бек группой вооруженных людей. Слуги епископа спасались бегством, а сам Жан Ла Балю, раненный мечом в голову и руку, был обязан жизнью только быстроте своего мула, который, оторвавшись от преследователей, благополучно доставил его в монастырь Нотр-Дам, где епископ тогда проживал. Нападавшие так и не были найдены. Однако Шарля де Мелёна подозревали в том, что он сам организовал нападение в надежде избавиться от соперника. Он и епископ вели беспощадную борьбу за расположение Жанны де Блуа, жены королевского офицера. По свидетельству одного из врагов, Мелён, "еще один Сарданапал", также умел ценить прелести женщин и дочерей буржуа, и "оказал королю не больше услуг, чем если бы он был в бане, которая для него была земным раем".

73

Утром в пятницу, 11 октября, граф де Шароле, получивший от отца конвой с золотом, торжественно осмотрел свою армию, чтобы выдать жалование своим войскам. Король Франции воспользовался этой возможностью, чтобы оказать честь своему новому другу. После того, как он с несколькими спутниками отправился в Конфлан, где остановился граф де Шароле, он вместе с графом де Сен-Полем отправился на парад бургундской армии. В тот день сеньор де Хейнин находился рядом с Людовиком. "Я видел, как король приехал на маленькой серой лошадке, одетый в черную мантию, без видимых доспехов, — писал он, — с ним было очень мало людей […] Двигаясь вдоль строя, он расспрашивал де Сен-Поля, интересовался, чей был этот штандарт, чей — тот, чья та рота. Он продолжал задавать вопросы своему спутнику, пока не дошел до места, где находился граф де Шароле…". После смотра Людовик долго беседовал с графом де Сен-Полем, герцогом Иоанном и графом де Шароле — беседа, которая, по большей части, вращалась вокруг дел герцога Иоанна. На следующий день, в субботу 12 октября, граф де Сен-Поль присягнул на верность королю, который вручил ему меч коннетабля Франции и "поцеловал его в уста".

74

В богато украшенной витражами Сент-Шапель граф д'Арманьяк и герцог Немурский поклялись на Евангелии служить королю Франции вопреки всему — особенно его брату Карлу — отказаться от всех своих прежних союзов и сообщать королю обо всех нелояльных действиях, совершенных против него. В ответ Людовик простил им их мятеж и с радостью пообещал защитить их от репрессий со стороны тех, кто был их сообщниками. Когда герцог Иоанн Калабрийский, со свойственным ему высокомерием, вновь потребовал, чтобы ресурсы Франции были направлены на то, чтобы посадить Анжуйский дом на трон Неаполя, Людовик отрывисто предложил ему представить его дело в Парижский Парламент или, если он предпочитает, в Совет тридцати шести, который его союзники основали "для блага королевства…".

Урок, который Людовик преподал сыну короля Рене, принял форму совершенно естественной маленькой драмы. Когда государь беседовал с миланскими посланниками в комнате, переполненной сеньорами, он вдруг увидел вошедшего герцога Иоанна и сразу же поманил его к себе. Указывая на Панигаролу и Боллате, он провокационным тоном заметил, что анжуйцы и миланцы замешаны в одном деле, и что между герцогом Иоанном и герцогом Милана должен быть заключен мир.

Герцог Иоанн дрогнувшим голосом ответил, что если дома Сфорца и Анжу когда-то были союзниками, то "теперь они настолько далеки друг от друга, что нет никакой надежды на примирение между ними — и в этом виноват герцог Миланский!"

Затем Людовик напомнил своему кузену, что в 1454 году, пока он и Сфорца нападали на венецианцев, король Рене неожиданно вернулся во Францию. Миланские послы поспешили добавить, что если герцог Милана испытывает какую-либо вражду к Анжуйскому дому, то ответственность за это лежит на герцоге Иоанне и его отце. Людовик еще подлили масла в огонь, указав на то, что герцог Миланский обладал самым приятным характером. Несмотря на печальные обстоятельства прошлого, он мог заверить своего кузена, что Франческо Сфорца с радостью одолжит ему 10.000 дукатов, если они ему понадобятся. Он чувствовал себя вправе говорить так, потому что в королевстве Франция он был в некотором роде представителем Сфорца, и то, что он обещал от его имени, можно было считать сделанным! Наконец, говоря о герцоге Иоанне, Людовик снова заметил, что он был "несколько странным и возвышенным".

Сделав над собой усилие, герцог заявил, что он из герцогства Лотарингия, которое не подчиняется ни Папе, ни императору, ни королю, и что, будучи его единственным господином, он не имеет начальника, которого можно бояться. После этого на помощь королю пришел кардинал Жан Жуффруа, объяснивший, что "то, что он говорил о герцогстве Лотарингия, было неверно, поскольку на самом деле он владел им от короны". Герцог Иоанн, чей гнев все возрастал, выдвинул свою версию фактов и заявил, что единственная причина, по которой Папа утвердил Ферранте королем Неаполя, заключается в том, что король Франции подтолкнул его к этому. Но с помощью кардинала Людовику не составило труда доказать, что утверждения герцога были полностью ложными.

Затем герцог Иоанн набросился на кардинала, заявив, что ему незачем вмешиваться в это дело, и что в Римской курии у него репутация человека, который пытается всех обмануть. На это обвинение Жан Жуффруа ответил, что он не обманщик, и что если бы в этой жестокой войне король последовал его совету, а не позволил бы себе поддаться на обманные слова принцев, то последние вскоре покинули бы поле боя и вернулись домой.

Герцог Иоанн решительно протестовал против этих инсинуаций: принцы никогда бы так не поступили; никто из них не хотел, чтобы их считали лжесвидетелями, и все теперь были полны решимости довести предприятие до конца!

Людовик мудро заметил, что если кто-то из них будет признан виновным Советом тридцати шести, герцог вполне может оказаться среди них, и даже в числе первых, по причинам, которые ему хорошо известны. Оставалось надеяться, что Бог поможет Совету тридцати шести, добавил кардинал с благочестием; в конце концов, когда афиняне основали Совет Тридцати, это учреждение принесло больше смятения, чем когда-либо знало государство.

Разгневанный, герцог Иоанн "спросил кардинала, правда ли, что, когда тот жил в Брюгге, он прославился плотскими грехами, которые он совершил". На этот вопрос "король и те, кто стоял рядом с ним, начали смеяться".

К концу этой жаркой ссоры, которая "продолжалась около двух часов", Людовик решил перейти к делу. Он сообщил своему кузену, что сделает все возможное для примирения анжуйцев и герцога Миланского. Хотя он был полон решимости помочь герцогу Иоанну против Ферранте, "время, усилия и мастерство, которые герцог потратил на то, чтобы заставить своего государя разорвать союз с герцогом Миланским, оказались напрасными, ибо он скорее умрет, чем разорвет его". В конце концов, заключил он, Франческо Сфорца служил ему гораздо лучше, чем Анжуйский дом.

Герцог иронично поблагодарил короля за предложение, но заявил, что не желает дружбы герцога Миланского, по вине которого он был лишен дохода, который обычно должен был получать от Неаполитанского королевства — убыток, который он оценил в миллион золотых и за который он возлагает прямую ответственность на враждебность Сфорца. Не рассердившись, Людовик ответил, что не думает, что Сфорца имеет к этому какое-то отношение. Просто добрые люди Неаполитанского королевства проснулись и стали смотреть на свою ситуацию совсем не так, как ее видел герцог. На самом деле его кузен потерял Неаполитанское королевство потому, что после победы при Сарно в 1460 году, последовал плохому совету принца Таранто и тем самым упустил все свои шансы.

Герцог Иоанн ответил, что если бы король присутствовал там, все было бы совсем по-другому.

Людовик рассмеялся. По его словам, он был благодарен Богу за то, что теперь у него появился новый источник развлечений!

Оставив шутливый тон, чтобы говорить как государственный деятель, он потратил несколько минут на умиротворение герцога, а затем объявил, что готов выполнить сделанные им предложения. Затем он обратился к своему казначею и попросил его отсчитать герцогу 3.000 экю, а одному из своих секретарей приказал немедленно составить договоры дарения королевских земель.

Но королю все еще было что сказать, что-то связанное с той несгибаемой убежденностью, которая позволила ему победоносно встретить столько опасностей. Первый президент Парламента, объявил он герцогу, заявил, что эти королевские земли не могут быть юридически отделены от короны. Никто никогда не брал ничего, что по праву принадлежало короне, и не отдавал обратно. "А теперь, — весело заключил Людовик, — пусть герцог проявит свою добрую волю, ведь он получил то, о чем просил!"

Очевидно, несколько потрясенный, герцог Иоанн заявил, что у него есть 5.000 швейцарцев и 500 копий, кавалерии чтобы предоставить их в распоряжение короля. Но Людовик холодно ответил, что швейцарские кантоны уже на его стороне и что, кроме того, дружеские узы связывают их с герцогом Милана. "Его Величество, решив положить конец дискуссии, затем извинился за то, что было сказано против герцога Иоанна, и, процитировав слова евангелиста, сказал: Я открыто говорил миру".

Когда герцог удалился, Людовик, указав на двух анжуйских сеньоров, которые находились в зале, сказал миланским послам, что это все политические советники, которыми располагает герцог, и что в данной ситуации сам герцог "не в состоянии причинить королю никакого вреда или даже попытаться причинить ему вред". Оглядевшись по сторонам, Панигарола заметил присутствие нескольких сторонников анжуйцев, которые "казалось, упивались его словами".

75

В среду 30 октября, около десяти часов утра, в особенно мрачную погоду, король Франции под дождем и в сильный ветер покинул Париж, чтобы отправиться в замок Буа-де-Венсен, где его ждали собравшиеся принцы. Людовик планировал взять с собой только своих придворных и усиленный отряд гвардии, но его подданные в столице и слышать об этом не хотели. "Жители Парижа остаются в добром союзе, любви и почтении к королю, а король в большой любви к ним, к смятению всех бретонцев, всех бургундцев и их союзников"; и они не собирались позволять своему государю рисковать жизнью, отправляясь в руки своих врагов.

Поэтому Анри де Ливре и четыре эшевена тайно собрали 22.000 человек парижского ополчения, 10.000 из которых были назначены для охраны стен. И когда король отправился по дороге в Венсенский лес, его сопровождала гвардия из 200 жандармов и 300 лучников, за которыми на расстоянии следовали 12.000 солдат, принадлежавших к ополчению, "лучше всех экипированных, самых молодых и самых сильных". Когда Людовик проходил через ворота замка, эти войска заняли позиции вокруг Венсенского леса, чтобы напомнить принцам, что король Франции не испытывает недостатка в защитниках.

Около одиннадцати часов, в присутствии великих баронов, собравшихся в большом зале, молодой Карл Французский принес оммаж своему брату за герцогство Нормандия. После церемонии Карл, находившийся в крайне нервном состоянии, заикаясь, сказал королю, что война сделала его очень несчастным… что он не должен забывать, как молод он был и как жестоко обошелся с ним его королевский брат… что он очень благодарен за предложенную ему долю королевства и что он всегда будет преданно служить своему государю.

Людовик отрывисто ответил, что если Карл будет вести себя правильно, король будет обращаться с ним так, как заслуживает обращения хороший брат.

Вместо того чтобы пообедать вместе (они боялись, что их отравят), король и каждый из великих баронов удалились, чтобы поесть отдельно. После обеда они снова встретились, и около десяти часов вечера, после импровизированной церемонии прощания, король Франции отправился в Париж, за ним следовали его верные солдаты, простоявшие под дождем десять часов.

76

Панигарола прекрасно понимал, чем чревато для короля настаивание на том, чтобы сделать все самому. Стремясь изучить французские военные методы, он вместе со своим другом миланским рыцарем наблюдал за приготовлениями на фронте, когда "вражеский снаряд прошел очень близко от меня и сильно напугал меня…". Его друг рассмеялся, "потому что он был дальше от пролета ядра, чем я. Мы решили не подходить ближе".

77

Днем 16 января, узнав, что эмиссары из Руана вернулись, Людовик решил, что неплохо было бы напомнить им о величии короны. Послы вошли в комнату, стены которой были увешаны богатыми шелковыми тканями. "В окружении советников, сеньоров и высших магистратов" король сидел "на стуле, установленном на платформе, затянутой золотой тканью […] над которой возвышался золотой балдахин". Посланники, "стоя на коленях на полу с непокрытой головой, смиренно заявили […] что город наделил их всеми полномочиями признать Его Величество своим законным суверенным государем […] и просить его проявить к жителем свою благорасположенность".

"Король утешил их, призвал их оставаться в хорошем настроении и сказал им, что он будет жить и умрет вместе с ними. Затем канцлер, преклонив колени у ног Его Величества, чин за чином принимал присягу послов". "И, — продолжает Панигарола в своем докладе своему господину, — если бы Ваше Высочество услышали, как король жонглирует статьями и оговорками [тонкости юридической церемонии], вы бы приняли его не только за юриста, но и за одного из тех императоров, которые устанавливают и вводят законы…"

78

В Онфлёре произошла небольшая сцена разочарования, когда Франциск и Карл начали осознавать, насколько глупо они поступили. Обсуждение вопроса об апанаже ни к чему не привело; Карл был так напуган, что думал только о побеге; что касается Франциска II, то теперь, когда его гнев на Карла угас и сменился страхом перед королем, он начал задаваться вопросом, какой демон побудил его ввязаться в такую передрягу. Наконец, нервы Карла сдали, и, сев на корабль, который один из его слуг приготовил для этой цели, он послал Франциску весть, что собирается искать убежища у графа де Шароле. Когда корабль был готов к отплытию, Франциск уговорил Карла на последнюю беседу. Карл неохотно согласился, и оба герцога так увлеченно дискутировали, что не заметили, как море отступило, оставив корабль на мели до следующего прилива. Затем, похоже, пришло известие, что король Франции, чьи поначалу немногочисленные посланники вскоре превратились в сплошной поток, идет на Онфлёр, чтобы захватить их. В панике Карл и Франциск немедленно вскочили на коней, чтобы укрыться в Кане.

79

Однако его поклонение Богу не простиралось до того, чтобы заставить его уважать Его земных слуг. Давая Панигароле совет передать герцогу Милана дипломатическую депешу, он заявил, что "считает необходимым, чтобы в этот проект были включены некоторые священники, монахи или прелаты, потому что без них, кажется, никогда не может быть вероломства или обмана среди сеньоров, так же как ни один мошеннический акт не возможен без их вмешательства".

80

В декабре 1466 года король писал жителям Лиона: "Нас предупредили, что по случаю того, что из нашего королевства подобает привозить и вывозить золотые и шелковые ткани, ежегодно из него вытягивается сумма от 4.000 до 5.000 золотых экю или около того, что наносит большой ущерб нам и общественному делу. И по той причине, что мы были предупреждены о том, что было бы очень возможно и легко ввести искусство изготовления упомянутых золотых и шелковых тканей в нашем королевстве, и особенно в нашем городе Лионе, в котором с помощью некоторых лиц это искусство, как сказано, уже осуществляется, мы, для того, чтобы устранить большую утрату золота и серебра, которая ежегодно производится в нашем королевстве из-за упомянутых золотых и шелковых тканей и вещей, которые от них зависят, и учитывая большое благо, которое может произойти от упомянутого общественного дела, и особенно для нашего упомянутого города Лиона и всей окружающей страны […] Мы приказали, чтобы искусство изготовления золотых и шелковых тканей было поставлено во главу угла и практиковалось в упомянутом городе Лионе, и по этой причине пригласить сюда мужчин и женщин, опытных в этом искусстве. И нам советуют, учитывая, что это почетное и честное дело, которым могут законно заниматься мужчины и женщины всех состояний, что 10.000 человек, как из упомянутого города, так и из окрестностей, и как церковники, так и дворяне, верующие женщины и другие, которые в настоящее время бездельничают, будут иметь там честное и прибыльное занятие. Но это дело нельзя запустить без каких-либо затрат. По этой причине […] мы приказали и уполномочили нашей жалованной грамотой вложить в упомянутом городе Лионе на год, который начнется в первый день следующего января (1467), сумму в 2.000 турских ливров, которая будет использована для оплаты и заработной платы, которую будет уместно выдать упомянутым рабочим и работницам…". Однако жители Лиона не были готовы, как их государь, к принятию новых методов, и через несколько лет Людовику пришлось принять различные меры, чтобы спасти свой эксперимент.

81

Графу также были предоставлены все полномочия для ведения дел с графом де Шароле, которого он встретил в Булони. Но у обоих были слишком высокомерные характеры, чтобы ужиться друг с другом, и вскоре они отказались от переговоров.

82

Хотя Нидерланды были лучшими клиентами Англии, англичане так и не простили Филиппу Доброму того, что он бросил их в 1435 году ради заключения мира с Францией, а затем запретил ввоз тканей из Англии; кроме того, они знали, что граф де Шароле дал убежище герцогам Сомерсету и Эксетеру, двум ланкастерским беженцам.

83

Изгнанная королева, которая жила лишь надеждой на месть, поселилась со своим сыном и жалким маленьким двором в отцовском герцогстве Бар, а несчастный Генрих VI, который был схвачен в 1465 году во время скитаний по северу Англии, почти без сопровождения, теперь томился в лондонском Тауэре.

84

В январе 1467 года Людовик уже рассматривал возможность примирения Уорика и Дома Ланкастеров. В первых числах месяца он отправился в паломничество со своим кузеном герцогом Иоанном Калабрийским. Когда они остановились перекусить, Людовик завел совершенно безобидный разговор об охоте, его любимом занятии. Затем, позабавившись тем, что вызвал гнев своего собеседника, восхваляя достоинства маршала Бургундии, большого врага герцога, он неожиданно перевел разговор на Ричарда Невилла, графа Уорика, "первого лорда короля Англии". В то время как он источал похвалы в адрес "Делателя королей", герцог Иоанн резко прервал короля, заявив, что Уорик был никем иным, как предателем самого низкого пошиба! Герцог не терпел, когда о графе говорили что-то хорошее, так как тот всю жизнь обманывал людей! Он был злейшим врагом Анжуйского дома; именно он способствовал низвержению короля Генриха и изгнанию сестры герцога, Маргариты, королевы Англии. "Лучше бы король, — продолжал герцог в гневе, — помог своей кузине вернуть королевство, чем оказывать благосклонность таким, как Уорик!" После этого он разразился яростной диатрибой против тысячи и одной подлости графа.

Невозмутимый, Людовик ответил, что граф Уорик дал ему веские основания для похвалы, что было не со всеми, даже с некоторыми из его родственников, поскольку тот, по крайней мере, всегда показывал себя верным другом французской короны. В то время как король Генрих, зять герцога Иоанна, развязал несколько войн против французского королевства, Уорик выступал против английской агрессии. Уже по одной этой причине Уорик стоил того, чтобы укреплять с ним дружбу. Однако, когда король продолжил восхвалять графа, герцог снова прервал его, сказав, что раз король так любит Уорика, тем более он должен восстановить сестру герцога на английском троне, так как с Уориком и Ланкастрами на его стороне он может рассчитывать на дружбу Англии больше, чем когда-либо!

Людовик сразу же взялся за эту тему. С горькой иронией он спросил, каких доказательств дружбы ему следует ожидать от королевы Маргариты и ее народа: будут ли они действовать так же, как во время Войны за общественное благо, поддерживая его врагов? Или они предложат ему сына Маргариты, маленького принца Эдуарда, который в тринадцать лет уже говорил только об отрубании голов и войне, как будто судьба всех была в его руках, как будто он был богом битв или свободно владел королевством Англия? И даже если им будут взяты определенные обязательства, насколько они будут выполнены?

В порыве гнева герцог заявил, что если принц Эдуард по его просьбе даст слово, а затем нарушит его, то он, герцог Иоанн, лично вырвет его глаза! "В течение всего обеда, в тоне, граничащем с шуткой, двое мужчин продолжали обмениваться колкими репликами. Помимо удовольствия, которое он получал, изводя своего импульсивного кузена, Людовик XI выяснял у герцога его отношение к возможному союзу между Уориком и ланкастерцами".

85

Только английский аналитик Уильям Вустерский и французский хронист Жан де Ваврен помнят содержание этого проекта соглашения, но нет причин сомневаться в его точности. Чтобы пощадить чувства англичан, перемирие было представлено как арбитражный договор, по которому Папа должен был в течение четырех лет решить, кто является законным владельцем герцогств Гиень и Нормандия; но всем было ясно, что Папу можно легко склонить к тому, чтобы продлить его раздумья на столетие.

86

Жак д'Арманьяк, герцог Немурский, был настолько впечатлен демонстрацией силы короля при захвате Нормандии, что решил отправиться в паломничество в Иерусалим. Вместо этого, в обмен на помилование, он согласился признаться в измене во время Войны за общественное благо. Ему незачем было что-то скрывать, ведь он прекрасно знал, что сеньор де Брезон, один из его приближенных, продал королю все его секреты. После этого очаровательный, но слишком слабый Жак поспешил вернуться в свою крепость Карла, практически неприступный замок, расположенный на скалистом отроге. Однако он не мог не устроить новый заговор. Как только брат Людовика Карл вступил с ним в тайную связь, он пообещал, что если не сможет сделать ничего другого, то будет "топтать перед ним землю, как бык". Летом 1467 года герцог Немурский, получил поразительные новости. Через бретонца, сеньора де Вилларе, Карл и Франциск II сообщили ему, что новый герцог Бургундский готов предоставить в их распоряжение свою армию, чтобы избавиться от Людовика XI. По словам бретонца, Карл сказал, что "когда придет время распределять добычу, герцог может взять то, что ему нравится, а остальное раздать". Обрадованный, Жак д'Арманьяк призвал де Вилларе к немедленным действиям, поскольку астрологи сказали ему, что тот, кто первым выйдет с войсками в поле, станет победителем. Однако Жак по-прежнему так боялся короля, что договорился о встрече с бретонским агентом на деревенской мельнице и, попросив его передать герцогу это пожелание, сказал в конце разговора с ним: "Если со мной случится несчастье и мне придется бежать, я надеюсь, что он зарезервирует для меня в своих владениях маленький уголок, где я смогу спрятаться". Когда де Вилларе вернулся в Бретань, он стал чувствовать себя настолько тревожно, что отправился к королю Франции, чтобы рассказать ему всю эту историю.

87

Вот как легат, приглашенный Людовиком XI для достижения мира, описал герцога за некоторое время до этого. Тот же легат так испугался Карла, что пытался завоевать расположение врагов короля, пока король не понял это и не отправил его обратно в Италию.

88

В 1464 году, после убийства канцлера Савойи Джакомо ди Вальперга, близкого друга Людовика, и погружения герцогства в сильные беспорядки, Филипп де Брессе был арестован королевским офицером на пути во Францию, хотя ему и был предоставлен безопасный проезд. Однако в конце Войны за общественное благо король не только освободил его, но и решив, что завоевал его преданность, назначил его губернатором Гиени и доверил ему командование сотней копий. Но, как и его братьев, Филиппа неудержимо влекло военное великолепие бургундского двора, поэтому он снова перебежал из лагеря короля к герцогу Карлу, который сделал его членом Ордена Золотого Руна.

89

Гораздо позже Коммин отметил: "По правде говоря, я считаю, что он оставил бы их там, если бы не вернулся".

90

Король в сопровождении графа де Сен-Поль и его войск провел ночь на 27 октября в укрепленном фермерском доме, расположенном в четверти мили от разрушенных стен, а герцог расположился у самых ворот города. Около полуночи, когда в пригороде прозвучал сигнал тревоги, Людовик был внезапно разбужен ото сна. Он немедленно послал за графом де Сен-Полем, вскочил на его лошадь и поскакал под проливным дождем к покоям герцога, которого нашел на улице, занятого расспросами своих людей и отдачей приказов, в то время как вокруг, бургундцы, охваченные паникой, кричали, что враг настигает их. Не было человека храбрее герцога Карла; но он стоял ошеломленный под дождем, не в силах ни думать, ни принимать решения: "По правде говоря, — отмечает Коммин, — в то время, о котором я говорю, он не выглядел так уверенно, как многим хотелось бы, потому что там присутствовал король".

Не теряя ни секунды, Людовик взял ситуацию в свои руки. "Он приказал Монсеньёру коннетаблю: Бери всех людей какие у тебя под рукой, и отправляйся в такое-то и такое-то место, ибо, если они [враги] нападают, то они сделают это оттуда. Тем кто слышал его слова, и видел его лик, казалось, что это государь великой добродетели и великого смысла, и что в другие времена он неоднократно бывал в таких делах". Однако вскоре оказалось, что это была ложная тревога, и Людовик вернулся в свои апартаменты. Но без сомнения, он почувствовал облегчение, ведь если бы льежцы действительно атаковали и добились бы хоть малейшего успеха, герцог Бургундский не преминул бы обвинить в этом короля. В тот день, когда они приблизились к Льежу, у ворот были замечены люди в королевских ливреях по французскими знаменами, кричавшие "Vive le roi!" Не сомневаясь в том, что лучше быть в пределах досягаемости на случай дальнейших недоразумений, король на следующее утро переехал в скромное жилище на окраине, недалеко от дома герцога Карла. Сотня лучников из его шотландской гвардии и некоторые жандармы графа де Сен-Поля были размещены в соседней деревне. Однако Людовик не сразу понял, что снова вызвал подозрения Карла. Герцог опасался, что король может войти в город, чтобы помочь его защитникам, или что он может бежать, прежде чем Льеж будет взят, или даже что он может попытаться что-то сделать против него теперь, когда он разместился в двух шагах от его покоев. Поэтому Карл Бургундский разместил 300 латников, "цвет своей армии", в огромном сарае между королевскими и герцогскими апартаментами, и Людовик мог видеть, что через отверстия, проделанные в стенах здания, они наблюдают за ним.

За исключением нескольких безобидных стычек, все было спокойно в течение дня и ночи пятницы 28 октября; однако ни король, ни герцог не собирались разоружаться. На следующий день большинство мужчин, женщин и детей бежали из Льежа через восточные ворота в поисках убежища в Германии или в дебрях Арденн. Погода резко испортилась, начался ледяной дождь. Многие горожане умерли от холода, голода и истощения. Другие были убиты местными дворянами, третьи попали в плен или утонули в реке Мез. Вечером Карл Бургундский приказал своим людям, включая 300 солдат, которых он разместил в амбаре, снять доспехи, чтобы они могли отдохнуть перед штурмом. Герцог сам подал пример, но король, похоже, так и не снял свою бригандину.

Незадолго до десяти часов вечера король был разбужен шумом и звуками битвы, когда группа вооруженных людей попыталась ворваться в его дом. У дверей и окон его шотландцы доблестно сопротивлялись незваным гостям, с которыми они вели рукопашный бой. Вскоре темноту развеял огонь факелов. Раздались крики "Бургундия! "Бургундия!", "Да здравствует король!" и "Убить!" Однако шотландцы успели занять свои места, чтобы использовать свои луки, и в ночи на нападавших обрушился ливень стрел. Через несколько минут король оказался снаружи в свете факелов. Шотландцам удалось обратить нападавших в бегство с помощью королевских стрелков, на земле вокруг лежали убитые и раненые, а 300 бургундцев, размещенных в амбаре, разбегались во все стороны. Окруженный своей охраной, Людовик отправился к герцогу Карлу. Его апартаменты также подверглись нападению. Нападавшие проникли в кухню и добрались до лестницы прежде, чем герцогские лучники смогли их отразить.

Оказалось, что два отряда из примерно 700 льежцев, нацепивших бургундские знаки отличия, предприняли эту самоубийственную атаку в надежде убить или захватить герцога и короля. Если бы некоторые из них не совершили ошибку, просунув свои пики через отверстия в сарае, и не убили одного или двух слуг в небольшом здании по соседству, тревога не была бы поднята. Они были очень близко к успеху!

91

Когда король объявил о подписании договора, эта новость вызвала взрыв радости в Париже, Амьене и других городах. Начали звонить церковные колокола, священники проводили процессии и пели Te Deum. На улицах зажигали костры, а зажиточные люди выставляли столы со снедью, за которыми их соседи могли досыта есть и пить. Однако вскоре после этого по королевству поползли слухи о том, что Людовик XI был заключен в тюрьму или даже убит. В панике некоторые из его пикардийских капитанов явились в Совет тридцати шести в Париже, чтобы спросить, что им делать. Под председательством графов де Фуа и де Дюнуа Совет, заседавший дважды в день, делал все возможное, чтобы правительство продолжало нормально функционировать. В столице даже поговаривали, что брат короля снова разжигает смуту, и эти новости, дополненные сообщением о морской экспедиции, организованной англичанами, только усилили общую тревогу. К счастью, английский флот вскоре убрался в своих порты, и, если у него и была такая возможность, брат Людовика, очевидно, не счел нужным ею воспользоваться.

В городе Орийак, где у герцога Немурского было несколько сторонников, один торговец отличился тем, что кричал на улицах: "Идите и проведайте своего короля! Он мертв или в плену!" Сам герцог Немурский, узнав, что король находится в плену у бургундцев, послал гонцов в Перон, чтобы получить свою долю добычи. По возвращении, когда ему сказали, что король, теперь свободен и возвращается во Францию, Жак д'Арманьяк воскликнул: "Что это такое? Неужели дьявол сохранил ему жизнь? Неужели мы никогда не увидим конца нашим бедам?"

92

В субботу 19 ноября королевские глашатаи обнародовали на площадях столицы мир, подписанный королем и герцогом Бургундским. В тот же день было провозглашено, что никто не должен говорить ничего "в укор этому господину [Карлу Бургундскому], будь то устно, письменно, знаками, картинами, рондо, балладами, виршами, клеветническими пасквилями, шансон де жест или иным образом". Еще 19 числа королевские комиссары взяли на себя ответственность собрать всех "сорокопутов, соек, сов в клетках или содержащихся иным образом" в Париже и доставить их к королю, который записал имена их владельцев и слова, которым этих птиц научили говорить (например, "Вор! Мерзавец! Сын шлюхи! Бей его! Перретта, налей мне выпить!").

93

Использование клеток не было новшеством. Поскольку в то время побеги случались довольно часто, важных заключенных в качестве меры безопасности помещали на ночь в железные клетки. Филипп де Коммин, который сам был подвергнут такому режиму заключения в течение пяти месяцев после смерти Людовика, говорит о своем пребывании в тюрьме с горечью, но без жалоб на эту практику.

94

В его кампании против графа д'Арманьяка Людовику помогал его друг граф Уорик — по крайней мере, согласно истории, детали которой кажутся очень убедительными, рассказанной через много лет после смерти короля англичанином по имени Джон Бун, в то время находившимся в заключении во Франции. В конце 1468 года Эдуард IV поручил этому грубому авантюристу из Дартмута доставить послание графу д'Арманьяку с предложением поддержать англичан при вторжении в Гиень. Однако, как только Джон Бун получил письма, которые ему было поручено доставить, он рассказал о своей миссии графу Уорику. Когда герольд графа сообщил королю о заговоре против него, Людовик попросил Буна продолжить путешествие как ни в чем не бывало, но при этом лично информировать его о результатах своей миссии.

Весной 1469 года Людовик однажды вечером узнал, что человек Уорика только что прибыл в Амбуаз. Подозрительный, как это было в его привычке, король попросил своего придворного Жана де Дайона, очень проницательного сеньора дю Люд (которого в письмах он называл "Жан Ловкач"), занять его место. Одетый в малиновый бархат, с надвинутой на глаза черной шляпой, дю Люд сидел на скамье в маленькой спальне, освещенной единственной свечой. Король же находился в соседней комнате. Когда Бун вошел в спальню, он сказал, что граф д'Арманьяк отказался взять письма или даже поговорить с человеком, который их принес. На следующий вечер, убедившись, что этот человек действительно тот, за кого себя выдает, Людовик принял Джона Буна в той же комнате. Взяв его привычно под руку, он попросил его повторить свой рассказ под предлогом того, что накануне он был слегка болен и не помнит подробностей. Когда англичанин закончил, король сказал ему: "Я запрещаю тебе на всю жизнь рассказать хоть одной живой душе, что ты ездил к графу д'Арманьяку. Теперь же ты должен оказать мне одну услугу". Эта услуга заключалась в том, что Бун должен был притвориться, что еще не навещал графа д'Арманьяка, а прибыл из Англии прямо в Амбуаз с письмами Эдуарда IV. На следующий вечер, все в той же комнате, король принял Джона Буна в присутствии господина дю Люд, Таннеги дю Шателя и еще двух своих приближенных. Когда последние заняли свои места, король пригласил англичанина сесть на скамью рядом с ним: "Вот рыцари, которым я доверяю больше всего на свете", — прошептал он ему на ухо. Затем он сказал вслух: "Это человек, который привез письма. Я хочу, чтобы он сделал с них копию, а затем запечатал их и передал графу д'Арманьяку". Вполголоса он сказал Буну, что должен отлучиться на некоторое время и таким образом польстил Буну, внушив ему, что только они двое знают секрет.

Однако на следующий день, когда король вошел в галерею замка Амбуаз, где он особенно любил гулять, он нашел Джона Буна за беседой с придворным, который его привел. Спросив, в чем дело, он узнал, что англичанин очень недоволен, потому что понял, что его разыграли: он прекрасно знает лицо и голос государя, сказал он, и человек в черной шляпе, который принял его в первый вечер, не был королем. Людовик одарил Буна своей самой любезной улыбкой: он был в восторге, сказал он, что посланник его кузена, графа Уорика*, оказался достаточно умен, чтобы разгадать его маленькую уловку. На самом деле у него были некоторые сомнения относительно личности Джона Буна, поэтому во время первой беседы он попросил сеньора дю Люд сыграть его роль, а сам остался в соседней комнате. Окончательно успокоенный льстивым доброжелательством короля и золотыми монетами, которые, к счастью, пополнили его кошелек, англичанин покинул Амбуаз под предлогом, что ему нужно ехать к графу д'Арманьяку.

Когда он вернулся ко двору в августе, Людовик, который к тому времени покинул Амбуаз, чтобы присоединиться к своему брату, отправил его с пакетом сфальсифицированных бумаг — якобы ответом графа д'Арманьяка Эдуарду, — которые Бун должен был передать английскому королю, когда тот потребует. Во время охоты в окрестностях Ниора Людовик заметил англичанина и воскликнул: "Ты приехал, Джон Бун?", но больше ничего не сказал. Однако на следующий вечер, во время ужина, король вызвал к себе Буна и приказал сеньору де Краону распаковать пакет с подделками, заметив: "Вы можете подтвердить, что письма были у вас еще до того, как я их увидел!" Через несколько дней, отправившись в путь после беседы с братом, король снова вызвал англичанина, чтобы сказать ему, чего он от него ждет. Он должен был сказать, что после доставки писем короля Эдуарда графу д'Арманьяку его отправили в Бордо, пока граф совещался с герцогом Немурским — "который еще хуже, чем Арманьяк", — добавил Людовик. А когда он вернулся в Лектур, где проживал граф д'Арманьяк, Бун получил от него письма к королю Англии, которому граф обещал предоставить 15.000 человек, чтобы помочь ему завоевать Гиень.

Нервничая, Бун пробормотал, что не знает, справится ли он с ролью, которую доверяет ему король. "О, продолжайте без страха", — весело ответил Людовик. После этого он послал за Гийомом де Серизе, одним из своих советников, чтобы тот записал показания Джона Буна; затем он созвал собрание сеньоров и знатных людей, чтобы ознакомить их с историей англичанина, письмами Эдуарда IV и "ответом" графа д'Арманьяка. Чуть позже король предупредил Буна, что если граф д'Арманьяк поклянется, что не писал никаких писем королю Англии, то он, конечно, должен предложить встретиться с ним в поединке. Бун растерялся и ответил, что у него на это не хватит смелости. На самом деле у Людовика было более чем достаточно доказательств измены графа д'Арманьяка; но, как и на войне, он любил иметь в своем распоряжении больше сил, чем ему действительно было нужно, и ему определенно нравилось затягивать этот фарс дольше, чем это было необходимо.

Король предложил Буну щедрую пенсию, а также сосватал ему в жены богатую даму из Нанта. Однако англичанин, видимо, не смог устоять перед искушением ввязаться в дальнейшие интриги. Семь лет спустя он признался в заговоре, "при поддержке герцога Бургундского", с целью отравления королевского наследника (Карла, родившегося в 1470 году) и был приговорен к обезглавливанию. Однако ему все же заменили смерть на ослепление; и когда пришло время экзекуции, палач сделал это так (предположительно по приказу короля), что спустя годы Бун все еще мог видеть, "особенно когда погода была ясной". Несмотря на ужасные обвинения в его адрес, Людовик не мог не проявить великодушие к плуту, который его забавлял. Король отдал Буна на попечение его жены, которой он продолжал выплачивать пенсию, назначенную им Джону.

*Фактически, очень дальний "кузен". Оба они были потомками Людовика Святого, Уорик — через свою бабушку, Джоану, внебрачную дочь (но позже узаконенную) Джона Гонта, сына Эдуарда III, мать которого, Изабелла, была дочерью короля Филиппа Красивого.

95

Более подробную информацию можно найти в книге Р. М. Kendall Warwick, le faiseur de rois, Fayard, 1981.

97

Уже тот факт, что Эдуард IV женился на Елизавете Вудвилл "по любви", вызвал скандал среди их современников. Средневековая этика существовала в мире, который уже имел с ней мало общего: к тому времени политический цинизм стал нормой, но он все еще вступал в противоречие с приличиями.

98

Людовик подготовил почву для этого, отправив к бургундскому двору своего конюшего чтобы выразить свое искреннее желание урегулировать конфликт и попросить прислать с этой целью бургундское посольство. Вернувшись к королю, конюший отправил герцогу меморандум, который, судя по всему, был продиктован самим Людовиком, в котором вперемешку с лестью и грустными замечаниями о прошлом было напоминание о сепаратном мире, который герцоги Гиени и Бретани подписали в 1468 году, и предупреждение герцогу, что король прекрасно осведомлен об их интригах против него. Но что делает этот документ особенно интересным, так это комментарии, добавленные к нему на полях самим Карлом Бургундским.

"Во-первых, — писал конюший, — когда я вернулся, то обнаружил, что мой господин [то есть Людовик XI] намерен сделать для Вас, Монсеньёр, все, что будет возможно с его стороны, и с самой доброй волей, которую можно представить". Этот отрывок, Карл прокомментировал такими словами: "Без реституции городов [Амьена и Сен-Кантена] ничего хорошего не получится".

"Во-вторых, — продолжает автор, — я заверил моего господина, что Вы предпочитаете его дружбу, тем кто обманул Вас [то есть герцоги Гиени и Бретани], чем мой господин был доволен больше, чем когда-либо прежде. Он сказал мне, что хорошо знает, что Вы надежны и что если, Вы даете кому-то слово, то никогда не отступают от него, и добавил, что не желает ничего другого для себя, ибо хорошо знает, что во всех остальных нет верности, и они не достойны доверия, ни с Вашей, ни с его стороны. Он также сказал, что и Вы, и он не поступили бы так немудро, если раньше начали бы осознавать эти вещи, ибо тогда у Вас не было бы тех неприятностей, которые мы оба пережили". Герцог прокомментировал: "Вы уверили своего господина в истине. Ничего не зависит от простой веры, ибо события покажут это, и тот, кто мудр, не останется в убытке".

"В-третьих, он [король] послал бы к Вам Монсеньёра дю Бушажа [отправленного в Гиень 18 августа], если бы не известие, которое прислал ему Монсеньёр Гиеньский и которое он посылает Вам". Герцог: "Мелочь не отвлекает от того, чего очень хочется".

"В-четвертых, герцог [Бретани] и Монсеньёр де Лекен [Оде д'Эди] сообщили моему господину, что этот герцог посылает к вам Понсе [де Ривьера], отчасти по поводу женитьбы моего господина [герцога Гиеньского], а также чтобы предложить себя Вам, объявив, что он соберет свои силы к дню Святого Михаила [29 сентября]; но герцог [Бретани] также сообщает моему господину, что он посылает в Бургундию только для того, чтобы развлечь Вас, как это у него принято; и что мой господин не должен опасаться, что герцог хочет предпринять что-либо против него". Комментарий Карла Бургундского: "Слова этого пункта ничего не значат, ибо дело все покажет и пусть гуси пока пасутся".

"В-пятых, мой господин знает о поездках Годе и метра Итье Маршана [посланники герцога Гиеньского] к бургундскому двору и обо всем, что они сделали". Герцог: "Если вы знаете все это и многое другое, вам следовало бы это предусмотреть".

99

После смерти Людовика эти обвинения снова стали циркулировать при европейских дворах. Однако сейчас уже четко доказано, что король стал жертвой политической пропаганды своих врагов, которые часто принимали желаемое за реальность. Позже Людовик сам призвал герцога Бретани привлечь двух обвиняемых к ответственности; но хотя они закончили свои дни в герцогских тюрьмах, Франциску II, который, должно быть, был готов использовать против них все, что попадет под руку, так и не удалось доказать их вину. За год до смерти здоровье Карла уже начало ухудшаться; приступы лихорадки, сопровождавшиеся обильным потоотделением, свидетельствовали о туберкулезе. Однако вскоре вторая болезнь усугубила первую, в конечном итоге унесшую его жизнь. В последние недели жизни брат короля потерял волосы, ногти и зубы — симптомы, которые, наряду с "испорченной кровью", за полгода до его собственной смерти, были у Колетты де Шамб, его любовницы, указывают на то, что, как и она, он был поражен венерическим заболеванием.

100

Коммин начал готовиться к этой смене лагеря по крайней мере с начала лета 1471 года. Герцог Бургундский поручил ему миссию в Бретани и Испании — миссию, которую он должен был выполнить под предлогом паломничества в Сантьяго-де-Компостела, — он организовал получение инструкций, которые должны были привести его к королю Франции. Он отправился в Тур, где положил 6.000 ливров на хранение Жану де Боме, городскому торговцу, который также был финансовым агентом короля. Вероятно, у него была тайная встреча с Людовиком XI, во время которой он согласился поступить к нему на службу. Чтобы предотвратить любые подозрения, которые могли возникнуть у герцога Бургундского, по возвращении с миссии к герцогу королевский посланник отправил последнему меморандум (см. примечание 2), в котором он, среди прочего, отметил, что, вопреки тому, что ему сообщили, Филипп де Коммин не посещал короля — что герцог прокомментировал следующим образом: "Коммина видели в Орлеане, так что по этому случаю он, должно быть, отправился к французскому двору". Однако, насколько нам известно, этот инцидент не доставил Коммину никаких неприятностей. В 1472 году, когда началась война, Людовик приказал конфисковать деньги Коммина, с одной стороны, чтобы отвести от него подозрения, а с другой — чтобы более ощутимо обязать его не нарушать своих обязательств. Впоследствии эта сумма сеньору д'Аржантону, разумеется, была возвращена.

101

Брат короля, бывший герцог Беррийский.

102

Людовик сам был ответственен за некоторые трудности, которые поставили под угрозу франко-миланский альянс. Когда летом 1466 года он порвал с королем Арагона, чтобы помочь Анжуйскому дому в Каталонии, он неоднократно призывал Галеаццо-Марию Сфорца поддержать анжуйцев. Однако в то же время король Неаполя Ферранте, племянник и союзник Хуана II Арагонского, напомнил герцогу, что это противоречит статьям Лиги Италии. Спустя некоторое время, при новых политических переменах, Людовик снова поставил Сфорца в безвыходное положение. Побудив его к войне с Савойей, когда казалось, что военные действия с Бургундией вот-вот начнутся, но добившись соглашения с герцогом Карлом, он поспешил попросить Галеаццо-Марию отказаться от этого предприятия. Опасаясь, что его союз с Францией в конечном итоге полностью изолирует его от остальной Италии, так как Венеция и Неаполь были в союзе с Бургундией, герцог Миланский интриговал с герцогиней Иоландой Савойской, чтобы иметь возможность вести переговоры с Карлом Бургундским, и, по-видимому, даже пытался установить контакт с герцогом Гиеньским. Он держал рядом с собой Чикко Симонетту, главного министра своего отца; но либо тот был не в состоянии противостоять политике своего господина, либо, будучи искусным слугой старался выполнить все его желания позволяя втянуть себя в интриги. В любом случае, оказавшись между зачастую неуклюжими уловками Сфорца и растущим презрением, которое они вызывали у Людовика, миланский посол оказался в особенно щекотливом положении.

Во второй половине 1472 года миланский герцог почувствовал, что его положение настолько опасно, что, чтобы доказать свою верность, предложил королю Франции 50.000 дукатов при условии, что в течение трех лет тот не будет просить о дальнейшей помощи и, чтобы не навлечь на себя гнев Ферранте, не будет использовать эти деньги для проведения военной кампании против короля Арагона. Людовик охотно принял это предложение и принял оба из условий Сфорца, но попросил, чтобы деньги были доставлены не к нему, а в Лион, город, для которого он их предназначал — для оплаты войск, которые собирал Филипп де Брессе, прежде чем вести их в Руссильон. Герцог же вопреки просьбе короля поручил Кристоферо да Боллате, который отправлялся во Францию вместо Сфорца де Беттини, привезти дукаты непосредственно королю. 2 ноября, когда Кристоферо собирался покинуть Лион, он внезапно столкнулся с посланником Филиппа де Брессе, злейшего противника герцога Миланского, который потребовал, чтобы он передал деньги его господину или вернулся в Лион, иначе "он будет разрублен на куски по дороге!" (Длинное письмо, адресованное королем Филиппу, свидетельствует, что последний действительно был уполномочен получить эти деньги в Лионе). Кристоферо укрылся со своими дукатами в Фурсе, небольшом городке в 12-и милях к северу от Лиона, который вскоре был окружен войсками Филиппа. Это было началом того, что можно назвать "Делом пойманного посла". Несмотря на трагичность своего положения и смертельную опасность, в которой он находился, один посреди жестоких врагов, с одним лишь изворотливым умом и преданностью герцогу, Кристоферо, однако, смог ежедневно отправлять сообщения к своему господину, протесты французскому двору и письма Лионетто де Росси, директору отделения банка Лоренцо Медичи в Лионе и агенту Людовика. Население города очень заботилось о Кристоферо; его никак не притесняли, и ему не пришлось страдать ни от чего, кроме угроз, "в нестерпимых выражениях", одного из оруженосцев Филиппа. Без сомнения, при содействии Лионетто де Росси, друга короля, ему удалось — с непревзойденным мастерством, как он сам сообщил герцогу Милана, — тайно вернуть дукаты в Лион. Наконец, Людовик послал двух человек сопровождать его в этот город, куда он прибыл вечером 26 ноября. Вскоре после этого 50.000 дукатов были должным образом переданы представителям короля, а затем выплачены Филиппу де Брессе. Добравшись наконец до двора, Кристоферо позаботился о том, чтобы отправить герцогу подробный список непредвиденных расходов, которые ему пришлось понести, чтобы, с риском для жизни, сохранить доверенные ему деньги.

103

Когда группа парижских врачей и хирургов сообщила королю, что появилась уникальная возможность изучить на живом человеке желчные камни, "от которых многие люди жестоко страдают", Людовик сразу же вспомнил о господине дю Бушаже, "который был очень болен этой болезнью", и разрешил врачам провести эксперимент, который они хотели осуществить. Этим заболеванием страдал один лучник, приговоренный к смерти. Поэтому ему был предоставлен выбор между повешением, результат которого не оставлял сомнений, и операцией, которая, хотя и была рискованной, все же давала ему некоторый шанс на выживание. Лучник выбрал последний вариант. Ему был сделан разрез, "обнаружен и изучен очаг болезни", а затем, после удаления камней, пациент был благополучно зашит. По приказу короля об этом лучнике очень хорошо заботились, так что он полностью излечился за две недели и получил помилование и денежное вознаграждение. История не сообщает, способствовала ли эта операция, возможно, первая в своем роде, проведенная во Франции, выздоровлению сеньора дю Бушажа или нет, но факт остается фактом: он восстановил свое здоровье и пережил своего государя на много лет.

104

Он уже дал это имя своему первому сыну, который родился в декабре 1466 года и умер через несколько часов после рождения.

105

Все его главные замки носили его имя: Sigismundsburg, Sigismundseek, Sigismundsfreud, Sigismundskron, Sigismundslust, Sigismundsfried.

106

Так назвал его бургундский хронист Молине.

107

Людовик и все преданные ему люди ненавидели коннетабля за интриги, которые он затевал в мирное время, а также за то, как он лавировал во время войны. "А герцог Бургундский, — сообщает Коммин, — ненавидел его еще больше, и у него были для этого более веские причины, ибо мне доподлинно известно о причинах с обеих сторон. Герцог не забыл, что упомянутый коннетабль был причиной взятия Амьена и Сен-Кантена, и ему казалось, что он был причиной и истинным инициатором этой войны между королем и ним, ибо во время перемирия он говорил самые лучшие слова о мире, но, как только начинались споры, он становился его главным врагом или хотел заставить его выдать замуж свою дочь [за сына короля]".

Во время переговоров, которые проходили между Францией и Бургундией в 1473 и начале 1474 года, обе стороны имели претензии к графу де Сен-Полю; и "таким образом, начали практиковаться в способах победы над упомянутым коннетаблем", люди короля сообщали бургундцам, которых он имел в качестве врагов, об обвинениях, которые они должны были выдвинуть против него, и каждая из двух сторон сообщала другой о своих интригах. В конце 1473 года, почувствовав опасность, граф де Сен-Поль вторгся со своими войсками в Сен-Кантен и заставил королевский гарнизон эвакуироваться из города. Он думал, что заполучил пешку, которую можно использовать для натравливания короля и герцога Бургундского друг на друга. Затем он отправил Людовику XI очень любезное письмо, в котором предупредил его, что взял Сен-Кантен только для того, чтобы обеспечить своим войскам лучшее жилье, и что он ни в коем случае не должен сомневаться в его верности. Скрывая свое недовольство, король посылал ему послание за посланием, но коннетабль довольствовался тем, что умножал свои заверения в верности. В то же время король призвал герцога Карла объединить с ним усилия против графа де Сен-Поля, который делал и Бургундии заманчивые предложения. Однако, несмотря на подозрения, которые его действия вызвали в обоих лагерях, переговоры продолжались. Неаполитанскому послу герцог Бургундский с гордостью объяснил — хотя это был конец апреля 1474 года и Петер фон Хагенбах находился в тюрьме в Брайзахе, — что "король Франции и коннетабль соперничают друг с другом за его расположение, первый предлагает ему Сен-Кантен и голову де Сен-Поля, второй — Сен-Кантен и свои ценные услуги". Он готов принять любое из этих двух предложений, которое поступит первым, — добавил герцог, заявив, что не доверяет ни одной из партий. "Король не сдержал ни одного из своих обещаний, а что касается коннетабля, то он является человеком, который не может принять ни одного сюзерена и не заботится ни о чем, кроме своих собственных интересов…".

Через несколько дней, в начале мая 1474 года, французский и бургундский посланники заключили соглашение, по которому граф де Сен-Поль, объявленный врагом обоих государей, должен был быть предан смерти в течение восьми дней первым, кто его схватит, или передан другому для казни. Людовик не замедлил дорого заплатить за это сотрудничество: он обязался снабжать герцога войсками и передать ему, помимо Сен-Кантена, все земли и владения, которые коннетабль имел в пределах его королевства. Однако де Сен-Полю, который теперь осознавал грозившую ему опасность и продолжал делать предложения обеим сторонам, удалось убедить короля, который, подозревал, что герцог Карл готовится предать своего государя, и склонить графа на свою сторону. В результате Людовик отправил краткое послание своим уполномоченным и добился аннулирования соглашения против графа де Сен-Поля. "И если мы правильно воспринимаем действия короля, — замечает Коммин, — то его поступок имел большой смысл, ибо я полагаю, что упомянутый коннетабль был бы принят герцогом Бургундским, получив от него Сен-Кантен, какие бы обещания сам ни давал".

Две недели спустя, 14 мая, Людовик имел беседу с графом де Сен-Полем в деревне Фарнье, между Нуайоном и Амом, опорным пунктом коннетабля. Полный опасений, граф принял все меры предосторожности, чтобы обеспечить свою безопасность. На дамбе, перегораживающей болотистый ручей, было установлено не одно, а два заграждения на расстоянии около двенадцати футов друг от друга. Король заставил де Сен-Поля ждать довольно долго. Затем, заблаговременно отправив Коммина для принесения извинений, он вошел в деревню в сопровождении своих главных офицеров, шотландской гвардии и около 600 латников, под командованием злейшего врага коннетабля, Антуана де Шабанна, графа де Даммартен, Великого магистра королевского двора.

За вторым заграждением находился коннетабль, сидя на лошади в окружении полудюжины сторонников, а за дамбой стоял отряд численностью около 300 человек. Сопровождавшие графа де Сен-Поля не носили доспехов, но и Коммин, и Кристоферо да Боллате могли видеть, что шелковая мантия коннетабля скрывает кирасу. Вместе с некоторыми своими советниками король подошел к первому заграждению. Громким голосом, "из-за расстояния между ними", Луи де Люксембург, который склонился в глубоком почтении, но не сходя с места, сказал государю: "Сир, я пришел к Вам, чтобы показать всем, что я не бургундец и никогда им не был, как Вам внушили, но Ваш слуга и добрый француз, которым я всегда буду с Вашего позволения; и я хочу довести до Вашего сведения, что истинные бургундцы — это те, кто обвинил меня в том, что я не такой, как все". Людовик с легкостью ответил: "Мой брат [то есть "свояк", поскольку граф был женат на Марии Савойской, свояченице Людовика], я всегда считал Вас верным и поэтому проявил доброжелательность. Давай забудем о прошлом и перейдем к другому, более важному, как для Вас, так и для меня". После этого король, а вскоре и граф, дали знак своим советникам удалиться, а их секретари составили охранные грамоты и обещания дружбы. Затем коннетабль приказал открыть ворота со своей стороны и подошел к воротам Людовика. Все еще верхом на лошадях, они обнялись и, обменявшись грамотами, составленными их секретарями, начали беседовать "в очень интимной и дружеской манере" в течение более получаса. Стоявший в стороне Коммин, не преминул заметить: "Людовик увидел, что коннетабль внезапно вышел из себя. Он поспешно попросил открыть королевские ворота и поспешил встать рядом с государем. Он громко извинялся за то, что взял с собой вооруженных людей и принял столько мер предосторожности, объяснив это близостью к бургундской территории, и, кроме того, боязнью, что страшный старый живодер де Даммартен может попытаться что-то предпринять против него. Он смиренно предложил королю пройтись с ним немного, но тот заявил, что это не к чему, добавив, что прекрасно знает, что коннетабль является верным подданным. Поэтому Людовик вернулся один к своим приближенным, чьи мрачные взгляды и раздраженный ропот выдавали их недовольство. Им надоело высокомерие де Сен-Поля, и король с удовольствием дал им понять, что встреча с коннетаблем только усилила его антипатию к графу".

"В тот день он [граф де Сен-Поль] был в большой опасности", — лаконично заметил Филипп де Коммин. Через несколько дней коннетабль, одетый по этому случаю очень просто, встретился с королем и графом де Даммартен. Под проливным дождем Людовик приказал двум врагам примириться. После этого, он больше никогда не видел коннетабля Франции.

108

Летом 1472 года король Арагона Хуан II окончательно подавил восстание в провинции Каталония — восстание, которое было обречено на поражение с момента смерти герцога Иоанна Калабрийского в декабре 1471 года. На рассвете 1 февраля 1473 года король Хуан II появился перед Перпиньяном с небольшой армией; население города поспешило открыть перед ним ворота, а французский гарнизон под командованием Антуана, сеньора дю Ло, был вынужден искать убежища в цитадели. Людовик XI немедленно отправил подкрепления и припасы на юг, и еще до конца апреля ему сообщили, что его войска осадили Перпиньян. Однако штурмы города французами не увенчались успехом, а сам дю Ло вскоре попал в плен; жара, болезни и недостаток продовольствия подорвали моральный дух осаждающих и проредили их ряды, так что к середине июля французская армия была вынуждена отступить. Было подписано перемирие, которое должно было истечь 1 октября и во время которого должны были состояться мирные переговоры.

Однако Людовик остался равнодушен к угрозам, с помощью которых герцог Бургундский надеялся отговорить его от продолжения войны с Арагоном. 28 июня он написал Антуану де Шабанну: "Монсеньёр Великий магистр, два герольда Бургундии, то есть Золотая измена и Люксембург, прибыли сообщить мне, то есть: Золотая измена призвать меня к заключению перемирия с королем Арагона, а Люксембург — отправиться к упомянутому королю Хуану Арагонскому, чтобы сообщить ему об этом. Я ответил им, что, со своей стороны, я хотел бы соблюдать перемирие, если король Арагона его соблюдет, но что это он нарушил его и отнял у меня места, и, если он хочет вернуть их мне, я готов соблюдать перемирие. И по этому поводу я велю отвести упомянутого Люксембурга к губернатору Дофине и поручаю ему держать его у себя, пока его не затребуют обратно; и, в это время, герцог Бургундский будет считать, что его герольд выполняет самую лучшую миссию в мире".

Герцог Карл в это время был занят в Германии, овладевая герцогством Гельдерн, поэтому Людовик воспользовался этим, чтобы как можно быстрее уладить свои дела в Руссильоне. Чтобы обеспечить удовлетворительные условия, он выбрал своим представителем отца де Рокаберти, арагонца, "который пользовался большим авторитетом у Хуана II" и который в то время был пленником короля. Согласившись обменять его на Антуана дю Ло, Людовик пригласил де Рокаберти отобедать за своим столом и переночевать в королевской прихожей; он польстил его амбициям и, несмотря на неодобрительный ропот своих советников, отправил его с французским делегатом на переговоры с королем Хуаном*. В середине сентября 1472 года он достиг соглашения, которое дало ему время передохнуть: нейтральный Руссильон будет управляться самим де Рокаберти, а если в течение года король Арагона не вернет 300.000 экю, которые он задолжал с 1462 года за выкуп провинции, французы смогут вновь ее занять. Весной следующего года, встречаясь с арагонскими посланниками, прибывшими узнать о мерах, которые Франция предпримет против Руссильона по истечении годичной отсрочки, король Людовик блестяще разыграл комедию обмана.

Великолепное посольство Хуана II, прибывшее в Париж в марте (1474), уже задержалось в своей миссии из-за "ошибки", допущенной королем Людовиком в формулировке их охранных грамот. Послы сразу же объявили, что прибыли подтвердить договор, просить о продлении срока выплаты долга и предложить дочь принца Фердинанда в жены дофину Карлу. Людовику не составило труда догадаться, что погашение никогда не будет произведено, что старый хитрец Хуанн II просто пытается отсрочить военные приготовления Франции, пока некоторые посланники продлевают свой путь, чтобы обратиться за помощью к союзникам Хуана ― Бретани, Бургундии и Англии. Пока король задерживал послов в Париже, он продолжал наращивание сил на руссильонской границе. 9 апреля из Санлиса Людовик написал Таннеги дю Шателю, находившемуся в Дофине и готовившемуся к подкреплению растущей французской армии в Нарбоне, что двое людей, которых он отправил в Париж, чтобы "выяснить" истинные цели посланников, сообщили, что те "не принесли никаких стоящих новостей, и их намерение ― лишь отвлечь меня словами, пока зерно [в Руссильоне] не будет собрано". "Поэтому я должен играть роль мэтра Людовика [то есть старого хитреца], а вы ― метра Жана [то есть простака], и, вместо того чтобы они нас обманывали, мы покажем себя умнее их. Что касается меня, то я буду развлекать их здесь до первой недели мая, а вы тем временем отправляйтесь [в Руссильон], как только сможете". С переброской войск для участия в экспедиции "у вас будет достаточно людей, чтобы сжечь урожай и опустошить всю деревню". Это был первый раз, когда Людовик приказал применить столь суровую тактику. В отношениях с Руссильоном, который не затрагивала его коронационная клятва ― он был частично французским по языку, полностью французским по географии и когда-то принадлежал королевству, ― он был не совсем в своей стихии; и теперь он жертвовал всем ради плетения своей паутины.

Через пять дней после письма Таннеги дю Шателю Людовик вызвал арагонских послов в деревню близ Санлиса, где, наконец, должен был дать им аудиенцию. Он намеревался сделать эту аудиенцию впечатляющей церемонией, и сам руководил приготовлениями. Стоя между своими принцами и прелатами, с одной стороны, и капитанами и советниками — с другой, он серьезно выслушал вступительную речь графа Хуана-Рамона де Кардона-и-де-Прадес. По его словам, он был рад приветствовать посланников Хуана II при условии, что они не приехали замышлять что-то против него или его интересов. На протесты де Прадеса о том, что у короля Арагона нет другого желания, кроме как жить в мире с Францией, он ответил, что король Арагона уже нарушил некоторые статьи договора, но тем не менее, он согласился назначить представителей для переговоров с ними. Скоро он сам будет в Париже, где с радостью примет их, добавил он приветливо. Для этой церемонии Людовик надел ожерелье Ордена Святого Михаила, и, одетый в шелка и атлас, он был в "более роскошном костюме, чем когда-либо за последние десять лет", отмечает Боллате, который считал, что король таким образом "выглядел на десять лет моложе".

В столице король предложил арагонским послам всевозможные приемы и развлечения, включая смотр парижского ополчения. Однако посланники стали волноваться, повторяя, что если соглашение не будет достигнуто, то они вынуждены будут уехать. Граф де Прадес заболел, но это была уловка, сказал Людовик Боллате, предлог, чтобы покинуть Париж. В конце концов, однако, король отпустил послов. В связи с этим он со злорадством писал Таннеги дю Шателю и другим капитанам, находившимся тогда на границе с Руссильоном: "Я продержал каталонских послов здесь все время, которое обещал Вам, и даже дольше; был вторник [5 мая], когда они уехали". Под охраной почетного, но строгого эскорта посланники медленно поехали по дороге, которая должна была привести их домой. Король, приказавший хорошо с ними обращаться, но задержать их в Лионе и Монпелье, позаботился о том, чтобы они прибыли в Арагон не раньше августа. К этому времени его войска уже были заняты уничтожением урожая в Руссильоне, чтобы уморить Перпиньян голодом.

*Такое случалось нередко, поскольку многие королевские советники, как и миланский посол, считали, что Людовик действует вопреки здравому смыслу. По их мнению, де Рокаберти взял на себя обязательства перед королем только для того, чтобы обмануть его, как только он вновь обретет свободу. По словам Боллате, он был "очень искусным придворным, умевшим вставлять мудрые замечания в любой разговор; но его хитрая внешность, а также шрамы, которыми было отмечено его лицо", говорили о том, что лучше ему не доверять.

109

Опора йоркистов Джон, лорд Говард, стал одним из главных советников Эдуарда IV, а Томас, лорд Стэнли, умело лавировавший во время Войны Роз, теперь был стюардом королевского двора.

110

После подписания Солеврского договора герцог Бургундский со своей армией направился на юг, чтобы вторгнуться в Лотарингию. Атаковав и захватив Водемон и Эпиналь, 24 октября он осадил Нанси, столицу герцогства, куда Карл триумфально въехал двумя годами ранее, но которую молодой герцог Рене II в итоге отвоевал. Однако Людовик отправлял сообщение за сообщением с требованием передать ему коннетабля и получал в ответ различные отговорки. Пока он был занят осадой Нанси — действие, которое явно нарушало Солеврский договор, включавший и Рене II Лотарингского, — герцога Бургундского одолевали всевозможные заботы. Королевские войска в Шампани представляли угрозу для его собственной армии, что еще более усугублялось его отказом выдать графа де Сен-Поля, как он обязался это сделать. С одной стороны, его честь была скомпрометирована, с другой стороны, коннетабль имел при себе охранную грамоту. Однако Карл придумал способ, который позволил бы ему выйти из затруднительного положения, в которое он себя поставил, и, возможно, даже лишить Людовика удовольствия отомстить коннетаблю. Эта мера заключалась в двух декларациях, адресованных королю Франции: во-первых, он сообщил, что слишком неопределенный способ, который решал вопрос о собственности графа де Сен-Поля в их общем договоре, больше его не удовлетворяет и что отныне он требует все его владения; во-вторых заявив, что, мирно пересекая Лотарингию, как это было разрешено Солеврским договором (Эпиналь и Водемон попали в его руки, очевидно, случайно), он находился перед Нанси, когда несколько солдат, внезапно совершили вылазку из города, и таким образом герцог Лотарингский, очевидно, потерял защиту, которую ему давало включение в договор, и тогда в ответ на этот акт насилия он посчитал себя вправе осадить столицу Лотарингии. Людовик ответил на это двумя документами (оба датированы 12 ноября), которыми он сорвал планы Карла Бургундского. С одной стороны, он временно принял объяснения, данные ему герцогом в оправдание осады Нанси, а с другой — предоставил ему выбор между владением всеми землями коннетабля и правом удержать завоеванные им города в Лотарингии. Герцог поспешил выбрать второй вариант и, таким образом, был вынужден взять на себя новые обязательства перед королем в отношении графа де Сен-Поль. Поэтому он приказал взять коннетабля под арест в Монсе, доставить его в Перон и передать представителям короля, 26 ноября. Судя по всему, он надеялся захватить Нанси до этого срока и таким образом не быть обязанным отдавать пленника королю. Однако городу удалось продержаться до этого дня, и граф де Сен-Поль был должным образом передан французам. Услышав эту новость, Людовик очень метко заметил, что "его кузен Бургундский поступил с коннетаблем, как поступают с лисой: как мудрый человек, он оставил себе шкуру, а ему оставил только мясо, которая мало что стоит".

111

Среди них была герцогская корона и великолепный меч, инкрустированные драгоценными камнями; Ле-Санси, огромный бриллиант герцога; две большие жемчужины, "каждая размером с грецкий орех"; и пять рубинов, "самых красивых в мире".

112

Верный сторонник Рене, неаполитанец Жан Косса, сенешаль Прованса, хорошо знавший короля Франции, сумел найти нужные слова, чтобы оправдать своего господина: "Сир, — объявил он, как только оказался в присутствии короля, — не удивляйтесь, что мой господин, король, Ваш дядя, предложил сделать герцога Бургундского своим наследником, ибо ему посоветовали это сделать его слуги, и особенно я, поскольку Вы, сын его сестры и его родной племянник, причинили ему столь великую обиду, отобрав у него замки Анжер и Бар, и так плохо обошлись с ним в других его делах. Мы хотели заключить эту сделку с упомянутым герцогом, чтобы Вы услышав эти новости, захотели поступить с нами правильно и узнали, что у короля, моего господина, — Вашего дяди, никогда не было желания выполнить эту сделку до конца". Людовик, умевший ценить хорошего слугу, проявил снисходительность к дерзости, которую проявил Косса, защищая таким образом своего господина, и поэтому приветствовал его слова "очень хорошо и очень мудро".

113

Нежелание канцлера и некоторых членов Парламента осудить герцога Немурского, несмотря на его очевидную вину, свидетельствует об огромном престиже, которым все еще пользовались высокородные особы во Франции Людовика XI, а также о беспокойстве и страхе, которые внушала революционная личность короля. Со своей стороны, Людовик уволил трех членов Парламента, которые проявили наибольшую непокорность в действиях против герцога Немурского. Когда их коллеги попытались выступить в их защиту, король ответил: "Я думал, что, поскольку вы подданные короны и обязаны ей своей верностью, вы не одобрите, если кто-то заключит столь выгодную сделку с моей совестью".

114

Хотя уже давно было известно, что Жан-Пьер Панигарола, посол миланского герцога к герцогу Карлу, отправил своему господину подробный отчет о битве при Муртене — оба они ссылались на этот документ в более поздних сообщениях. Этот отчет, хранившийся в миланских архивах без подписи и даты, был обнаружен только в 1892 году П. Гинзони, который опубликовал его в Archivo Storico Lombardo, 2nd series, I, Milan, 1892. Написанный 25 июня в Сен-Клоде, во Франш-Конте, у подножия гор Юры, он является лучшим рассказом очевидца о сражении. Живой и личный рассказ, он тем более интересен, что его автор принадлежит к лагерю герцога Бургундского:

"После того, как из города Орб я сообщил Вашему Высочеству о поражении, нанесенном швейцарцами этому господину [герцогу Бургундскому] и его армии в прошлую субботу, 22 числа сего месяца, я отправился в Жун, во Франш-Конте, где узнал, что упомянутый господин накануне вечером выехал из Женевы, чтобы отправиться в Жекс к мадам [Иоланде, герцогине Савойской, которая, покинув герцога в Лозанне, остановилась в Жексе]. Я скакал ночью и днем до Сен-Клода, и здесь, у подножия горы, в пяти лье от Жекса, услышав, что упомянутый господин должен прибыть сюда в этот самый день, я остановился — что был бы вынужден сделать в любом случае, поскольку мои лошади не могли двигаться дальше из-за большого расстояния, которое они преодолели. Здесь я встретил Монсеньёра [Антуана], Бастарда [Бургундского, единокровного брата герцога Карла], который прибыл в Жекс. Он сказал, что является вашим должником, потому что лошадь, которую вы ему подарили, спасла ему жизнь — без этой лошади он никогда бы не смог выбраться из той опасной ситуации, в которой я сам его видел, окруженного швейцарцами. Это, конечно, было чудо, но он приписывает свое спасение выносливости коня…

Чтобы Ваше Высочество могли быть полностью информированы об этом поражении, которое я, конечно, в состоянии описать, так как я был в центре всего, я объясню, как это произошло — теперь, когда я снова могу дышать немного свободнее, потому что в тот день я был так напуган тем, что меня преследовали швейцарцы, что этой ночью мое сердце и душа все еще трепетали во мне, и чем больше я думаю об опасности, которой я тогда подвергся, тем более непостижимым кажется мне, что я ее избежал.

В пятницу 21-го числа противник перешел через мост […] и расположился в деревне в полумиле от него, в местности, настолько полной болот, лесов и густых изгородей с переплетенными ветвями, что его войска не могли быть там атакованы. Вооруженный с ног до головы, господин герцог провел день со всем своим войском [за исключением тех своих людей, которые остались в осадном лагере] на прекрасном открытом месте над своим лагерем, где он разместил свои эскадроны и баталии. Услышав о появлении врага, он решил пойти и посмотреть, где тот расположился. Я тоже пошел, осмотрел лагерь и врага, который вступал лишь в редкие стычки и, не выходя из леса изредка стрелял. Основывая свое суждение на размере лагеря, который нельзя было четко разглядеть от того, что он находился внизу, упомянутый господин решил, что там было всего несколько отрядов, которые прибыли, чтобы ободрить швейцарцев, осажденных в Муртене, и побудить его светлость снять осаду и собрать свои силы, а не давать ему сражение, поскольку их было недостаточно.

С этим мнением он отправился к своей армии, а затем попросил Бастарда, монсеньора де Клесси, Антуана д'Орлье, монсеньора де Нефшатель, [Франческо] Тройло [одного из главных итальянских капитанов герцога] и некоторых других, к которым он пригласил меня присоединиться, оставить своих лошадей, чтобы посоветоваться, что делать. После изложения дела его светлостью было решено оставить на плато, где мы находились, 2.000 пехотинцев и 300 копий, а поблизости расположить несколько кавалеристов для наблюдения. Остальная часть армии была возвращена в лагерь, чтобы отдохнуть, ведь люди провели весь день верхом, не расставаясь с оружием.

После ужина мы еще раз встретились с упомянутым господином, чтобы обсудить, не следует ли полностью снять осаду, перегруппировать все силы и пойти и сбить врага с позиций. На этом военном совете [то есть на том, который состоялся после того, как Карл отправился на разведку противника] каждый мог высказать свое мнение, и я имел большое удовольствие сказать, как представитель Вашего Высочества, то, что казалось мне наилучшим, а именно, что хорошо было оставить большой отряд на плато, но не следует забывать, что явное желание не сражаться может стать ловушкой для врага, и что, поскольку он находился так близко (в миле от нашей армии), следовало ожидать, что он может атаковать в любой час, пытаясь застать врасплох наши войска, когда они не были готовы к бою — и он действительно это сделал, воспользовавшись возможностью подойти [незамеченным] под прикрытием леса. Поэтому я предложил, чтобы еще до рассвета вся армия в боевом порядке заняла позицию на плато для ожидания противника и даже провела там ночь, если потребуется. Все собравшиеся обсудили мое замечание, и упомянутый господин оставил решение до ужина.

После ужина упомянутый господин решил подождать до следующего дня, будучи твердо уверенным, как я уже объяснял выше, что враг пришел только для демонстрации. В ту ночь чуть позже полуночи начался дождь, а на следующий день [суббота 22 июня] дождь продолжался почти до полудня. Утром, увидев, что враг не напал ночью, упомянутый господин не только пришел к выводу, что его взгляд на ситуацию был правильным, но и стал придерживаться его как абсолютной истины, не желая менять свое мнение о том, что враг не нападет. Он еще больше утвердился в своем мнении, когда услышал, что швейцарцы разряжают свои пушки, что они сделали, потому что из-за дождя порох намок и медленно горел, но они перезарядили свое оружие, что и доказало дальнейшее. С полуночи швейцарцы продвигались через лес в нашу сторону, шаг за шагом, не показываясь и не производя никакого шума. Но чем больше упомянутый господин получал сообщений о передвижениях врага, тем меньше он им верил. Он был готов биться об заклад, что враг не нападет, говоря, что эти сообщения предназначены для того, чтобы убедить его снять осаду, чего он никогда не сделает, и что авторы этих сообщений — французские агенты и так далее.

Однако Бастард и остальные теперь посылали ему так много сообщений, предупреждая о приближении врага, что он начал отдавать им должное и приказал всем своим людям быть готовыми к бою. Было уже около полудня. В этот момент дождь прекратился. Тут же из леса над плато вышел авангард баталии швейцарцев, вооруженных длинными, острыми пиками, все пешие, с арбалетчиками впереди. Затем [справа от бургундцев], ниже, со стороны равнины, появилась вторая баталия, менее многочисленная, чем первая. Между ними шли около 400 кавалеристов, которые, немного продвинувшись вперед, остановились, чтобы подождать баталии пехоты, которые несли много знамен. Как только швейцарцы вышли из леса, наши пушки и лучники начали обстрел, но швейцарцы, выстроившись в плотную фалангу, продолжали наступать шаг за шагом. По моему мнению — и это также мнение других — эти две баталии, которые, согласно тому, что было сказано впоследствии, составляли авангард [на самом деле, первая появившаяся фаланга с ее "многими знаменами" была не чем иным, как "баталией", или центром, швейцарской армии], могли насчитывать от 8.000 до 10.000 человек, самое большее — 12.000.

О появлении врага было немедленно доложено упомянутому господину, который подал сигнал "К оружию!" и сам начал вооружаться. Я подошел к его светлости и [призвал его] без промедления сесть в седло, чтобы посмотреть, что следует делать, так как тех, кто находился выше на плато, было не более 200 копий и около 1.000 пехотинцев. Затем он приказал всем идти на плато, а мастер Маттео [де Кларичи, врач герцога] и я остались при нем, чтобы помочь ему вооружиться, но никак не удавалось убедить его, что враги уже близко, и он напрасно медлил, что когда мы добрались до плато, наши войска уже отступали. Швейцарцы, видя, что наши войска подходят лишь понемногу и с трудом формируют фронт, и видя, что [слева от бургундцев], со стороны города, Франческо Тройло уже собрал около 3.000 человек на небольшом холме, начали стрелять из своих аркебуз с расстояния, более чем в три раза превышающем дальность полета стрелы; поэтому бургундские пехотинцы побежали, осознав, что их так мало перед лицом такой опасности. Заняв позицию за небольшой изгородью, некоторое количество бургундских латников [конных] на некоторое время сдержали наступление противника. Но швейцарцы, у которых не было шлемов [они носили только стальные колпаки], бросились на всадников, защищая руками лица от их копий. Швейцарская кавалерия немедленно ринулась в атаку, а когда бургундские пехотинцы обратились в бегство, то и латники повернулись спиной к врагу. Увидев это, прибывшие на плато отряды, у которых, в любом случае, не было желания сражаться, также развернулись и побежали. Так, вся бургундская армия была расчленена за меньшее время, чем требуется для произнесения Miserere, и это без того, чтобы большинство бургундцев сражались или даже показывались врагу. Если бы бургундцы собрались на плато и удерживали свои позиции, потребовалось бы не менее трех дней, что бы они позволили себя истребить. Короче говоря, застигнутая врасплох, армия была разбита и разгромлена. Никогда я не видел упомянутого господина таким растерянным, таким неспособным принять решение, как в тот момент, когда он вооружился и приготовился к сражению. Поскольку он обычно быстро и мудро мыслит, я приписываю это состояние воле Божьей или превратности судьбы. Если бы враг напал накануне, когда армия расположилась на плато в боевом порядке, то последовало бы жестокое зрелище, настолько ужасной была бы резня с обеих сторон.

Швейцарцы, защищавшие Муртен, предприняли вылазку, которая была отбита. Однако, увидев, что все войска герцога обратились в бегство, в том числе и осаждающие город, они вышли снова. На этот раз они застали бургундцев врасплох, совершив маневр, отличавшийся грозной эффективностью: они добежали до моста, расположенного в лиге от них [на западе, на дороге к озеру], через который нужно было пройти [чтобы спастись], и захватили его после кровопролитного боя, ибо каждый бургундец знал, что если этот путь будет отрезан, то он потеряет все шансы на спасение. Именно с этого места швейцарцы бросились в погоню. Когда я покинул поле боя, враг уже начал резню в бургундском лагере. Все пехотинцы оказались в ловушке — иначе и быть не могло — как и лучники: я видел, как многие из них сбросили свои стальные шлемы, легли прямо на землю и осенили себя крестным знамением. Что касается пехоты и тех, кто отвечал за снабжение лагеря, то они оставили на поле боя около 10.000 тел; погибло также много всадников, но пока о них рассказывают разные истории, в частности о том, кто нес штандарт упомянутого герцога, который, как говорили, погиб — и через два-три дня мы в этом убедились. Вся артиллерия была потеряна, так что во время этого поражения и предыдущего [при Грансоне] враг захватил почти двести орудий — достаточно, чтобы совершить великие дела. Что касается флагов, палаток, повозок, денег и одежды, то о них говорить бесполезно, ибо, будучи застигнутым врасплох, как я уже сказал, и не желая верить, что враг так близко, каждый имел достаточно забот, чтобы беспокоиться только о своей жизни. Короче говоря, все попало в руки врага, и не меньшая честь для швейцарцев — приобрести такую репутацию за счет этого господина, который имел обыкновение противостоять королям и императорам и разрушать великие города. Что его светлость решит теперь делать, я сообщу Вам, когда с ним увижусь. Я знаю, что его шлем, богато инкрустированный драгоценными камнями, и другие ценные вещи находятся в безопасности. Некоторые из ее сундуков с деньгами были утеряны. Без всякого сомнения, это поражение превосходит предыдущее, и это вскоре выяснилось, по потерям как в материальной части, так и в пеших воинах — потери в конных латниках по сравнению с этим незначительны.

Через два часа после битвы я оказался с двумя швейцарцами, пленниками двух моих друзей, которые казались благородными людьми. Они клялись, что во всей Швейцарии не осталось ни одного человека, которых не пошел сражаться, готовый отдать жизнь за спасение своей страны. Два швейцарца сказали, что их армия насчитывает 30.000 пехотинцев и 1.600 кавалеристов, включая самого герцога Рене Лотарингского и не менее 300 человек герцога [Сигизмунду] Австрийского, и что все они намерены во что бы то ни стало сразиться с нами. Дон Федериго [принц Таранто, младший сын Ферранте Неаполитанского] покинул бургундский лагерь накануне, то есть 21 числа, чтобы отправиться к мадам [Иоланде, герцогине Савойской] перед отплытием в Ниццу, чтобы добраться до Рима, и он взял с собой всех своих людей. Епископ Себенсио, [нунций] при Папе, в тот же день уехал в Бургундию. [За несколько дней до этого произошел другой, не менее предусмотрительный отъезд: Энтони Вудвилла, графа Риверса, брата королевы Елизаветы Английской, которого герцог Бургундский презрительно назвал трусом]. [Что касается иностранных послов], то остались только я и протонотарий, [доктор де] Лусена, эмиссар короля Кастилии, который прибыл просить этого господина [герцога Бургундского] отправить посланника к королю Франции, чтобы отговорить Его Величество от поддержки короля Португалии. Лусена, который в своем бегстве оказался рядом со мной, был дважды ранен мечом в голову, а его лошадь тоже была ранена. Я боюсь, что его убили, что касается меня, то я дал своему коню шпор, и по милости Божьей был избавлен от гибели. Но я никогда не забуду ту огромную опасность, в которой я оказался.

115

Поскольку Муртен от Лиона отделяли 175 миль, скорость, с которой эта новость достигла короля, говорит о поразительной эффективности его почтовой службы. Людовик любил говорить: "Я дам очень много тому, кто первым принесет мне хорошую новость". За то, что они быстро доставили это сообщение королю, Коммин и Имбер де Батарни получили от него по 200 серебряных марок.

116

Именно Филиппу де Коммину Людовик поручил выяснить, чего хочет миланский посол, и только после получения от него нескольких докладов король, оставшись один в своем кабинете, принял посла в сопровождении господина д'Аржантона. Когда Пьетрасанта сообщил королю, что его господин желает возобновить союз с Францией, Людовик сказал ему сухим тоном: "Герцог Миланский обманул меня в прошлом и нанес мне серьезный ущерб, который он предложил исправить через посланника, прибывшего в Лион некоторое время назад. Какая у меня может быть уверенность в том, что он сдержит свое обещание и выплатит деньги, которые он должен мне в качестве компенсации за тот вред, который он причинил мне, вступив в связь с моим врагом?"

117

Вскоре после того, как король вырвался из лап Карла в Пероне и Льеже, Шателлен впервые сообщил о любопытных приступах отчаяния, которым иногда подвергался герцог. Возможно, уже тогда в него закралось темное желание смерти.

118

За несколько дней до этого Людовик получил известие, что Галеаццо-Мария Сфорца был убит в Милане на следующий день после Рождества в церкви Святого Стефана — церкви, которую герцог очень любил посещать, чтобы поглазеть на хорошеньких девушек. Как и все остальные, король не был слишком опечален смертью слабого и распутного герцога — его жена, герцогиня Бонна, свояченица Людовика, написала римскому прелату, чтобы узнать, есть ли надежда, что ее муж мог чудесным образом попасть в чистилище. Именно в письме к горожанам Пуатье король сделал свой первый комментарий на эту тему: "Мы уже несколько дней знаем, — писал он, — об отвратительной и жестокой смерти нашего покойного свояка герцога Миланского" — но эта фраза была не более чем реакция одного государя на убийство другого.

Однако 12 января Людовик написал тем же горожанам Пуатье: "Мы приказываем и прямо предписываем вам, чтобы вы, не ожидая и не откладывая, устроили общую процессию, как вы привыкли устраивать торжественные празднества по случаю добрых и приятных вестей, которые принесли нам гонцы о смерти герцога Миланского и герцога Бургундского, наших бывших врагов". Исчезновение в течение двух недель этих двух герцогов, один из которых предал интересы королевства Франции, а другой долгое время стремился к его гибели, было слишком сильным символом, чтобы не поразить воображение Людовика.

119

Сеньории, составлявшие Бургундское государство, были либо французскими фьефами, либо территориями, номинально находившимися под сюзеренитетом императора. Даже первые представляли различные виды владения. Бургундское герцогство было апанажем и должно было отойти к короне, если герцог умирал, не имея наследников мужского пола (хотя впоследствии этот аргумент был игнорирован, Мария смогла унаследовать герцогство: см. De Ridder, Les Droits de Charles Quint au duché de Bourgogne, Travaux… de Louvain, III, 1890). Графства Артуа и Фландрия, были подвассальны королю Франции, как и Бретань, и были подчинены юрисдикции Парижского Парламента. Пикардия, купленная Людовиком XI в 1463 году, была отторгнута у него договорами в Конфлане (1465) и Пероне (1468). За основные имперские владения — графство Бургундия (Франш-Конте), Люксембург, Эно, Брабант, Голландия и Зеландия — герцог Карл никогда не приносил оммаж и не добивался имперской инвеституры. Границы фьефов не соответствовали языковым границам. Так, имперский Франш-Конте и большая часть Эно были франкоязычными, в то время как крупные города Фландрии — Гент, Брюгге, Ипр — были населены фламандцами.

120

Рассказ Коммина об этом показательном моменте спустя дюжину лет выдает несомненную заботу о благоразумии, но также и определенную пристрастность. Игнорируя опасности, связанные с браком Дофина с Марией, и вполне реальную возможность того, что политика дружбы и примирения могла бы просто позволить бургундскому государству восстановить свои силы, Коммин, тем не менее, скромно излагает свою версию. "Я ни в коем случае не собираюсь обвинять нашего короля, говоря, что он ошибся в этом вопросе, ибо другие, кто знал и понимал его лучше меня, могли быть (и некоторые были) того же мнения, что и он". "Однако ум нашего короля был столь обширен, что ни я, ни другие из его окружения не сумели бы с такой ясностью предвидеть результаты его действий, как он сам". Но Коммин по-прежнему убежден в правильности своего взгляда на вещи, поэтому он приходит к выводу, что Бог, чтобы наказать недостойный мир, хотел помешать королю добиться полной и мирной ассимиляции бургундских территорий.

Когда сеньор д'Аржантон готовился к отъезду в Пуатье, к нему пришел Жан Дайон, сеньор дю Люд. О нем Коммин говорит, что "в некоторых отношениях король к нему очень благоволил, но это был человек, весьма озабоченный своей личной выгодой и всегда спокойно злоупотреблявший доверием людей, хотя сам при этом был очень легковерным и его частенько обманывали; он воспитывался в детстве вместе с королем, умел ему угождать и был очень обходительным".

"Итак, — сказал ему дю Люд насмешливым тоном, — Вы уезжаете в тот момент, когда только и нужно заниматься своими делами? Ведь королю в руки плывет такая добыча, что он сможет наградить и озолотить всех, кого любит. А я вот думаю стать губернатором Фландрии и озолотиться с головы до ног!" И громко рассмеялся. "Мне же было не до смеха, ибо я боялся, не подсказаны ли эти слова королем, и потому сказал, что буду рад, если это сбудется, и что надеюсь на то, что король меня не забудет, и уехал".

121

122

Суждение Коммина о том, что король Людовик совершил серьезную ошибку, не выдав Марию Бургундскую замуж за Дофина, как это повторяют некоторые современные французские историки, весьма сомнительно. То, что Мария согласилась бы на такой союз и отдалась бы вместе с фламандцами под защиту короля, кажется весьма проблематичным. Любопытно, что Коммин не принимает во внимание тот факт, что Дофин уже был помолвлен с принцессой Елизаветой Английской. Правда, пять лет спустя, Людовик без колебаний расторг эту помолвку, но в 1482 году ситуация в Англии была совсем иной, чем в 1477 году. То, что король тщательно избегал публично просить ее руки от имени Дофина, похоже, означает, что, в отличие от Коммина, он полностью осознавал, что брачный союз, соединяющий его сына с Марией, или даже просто предложение такого союза, рискует втянуть его в войну с англичанами. Что касается обстоятельств в начале 1477 года, то сам Коммин утверждает, что король "был в мире с англичанами и был полон решимости всеми силами добиваться сохранения упомянутого мира в Англии". Если он хотел добиться такого результата, то вряд ли мог позволить себе нанести столь явное оскорбление старшей дочери Эдуарда IV.

123

14 февраля 1477 года сэр Джон Пастон написал из Лондона одному из своих братьев: "… вчера начался Большой Совет, на котором должны присутствовать все представители [то есть дворяне и духовенство] страны, если только у них нет какого-нибудь веского предлога уклониться; и я полагаю, что основной причиной этой встречи является обсуждение того, что следует предпринять теперь, после больших перемен, вызванных смертью герцога Бургундского, для сохранения Кале и его округа, и поддержания хороших отношений с Францией, а также с графством Фландрия впредь; поэтому я не сомневаюсь, что герцоги Кларенс и Глостер прибудут в спешке…. Сегодня я узнал, что есть все основания полагать, что лорд Гастингс отправится в Кале в большой компании […] Кажется, что весь мир дрожит…".

Раздражение, смешанное со злобой, которое испытывали англичане, когда Людовик вторгся в соседние с Кале бургундские территории, прекрасно выражено в письме, написанном 14 апреля 1477 года в том же городе Джоном Пастоном, который в то время служил под началом губернатора, лорда Гастингса: "Что же касается того, что происходит здесь, то король Франции захватил многие города, принадлежавшие герцогу Бургундскому, такие как Сен-Кантен, Абвиль и Монтрей; а теперь, наконец, он захватил Бетюн и Эден с его замком, который является одним из самых величественных замков в мире. В субботу вечером [13 апреля] французский адмирал осадил Булонь и сегодня говорят, что туда едет король, а вчера вечером говорили, что на стенах Булони появилось видение, в виде женщины, окруженной дивным светом. Люди говорят, что это Богоматерь хочет показать, что она защищает город. Боже упаси, чтобы она была француженкой! Она стоила бы 40.000 фунтов стерлингов, если бы была англичанкой".

124

Морис Гурмель, бретонский гонец, скопировал все письма, которые он перевозил между Эдуардом IV и Франциском II, доставил копии адресатам и продал оригиналы Людовику XI по 100 экю за штуку. В ответ на заверения герцога Бретани в полной преданности, Людовик отправил ему несколько таких писем с очень краткой запиской, в которой предупредил, что больше не потерпит подобных заявлений, пока герцог не разорвет все отношения с Англией, как он поклялся. Что касается испанских переговоров Эдуарда IV, то де Лусена, кастильский посланник в Англии, скопировал инструкции, данные ему королем Фердинандом, и поспешил продать оригинал королю Франции.

125

Во время краткого пребывания Генриха IV на английском троне в 1470–1471 годах Парламент подтвердил соглашение между Уориком и Маргаритой Анжуйской о том, что Кларенс унаследует корону в случае, если брак принца Эдуарда (сына Маргариты) с Анной (дочерью Уорика) останется бездетным.

126

Согласно интерполятору парижской хроники Жана де Руа, которому в целом можно доверять, и который очень подробно описывает ситуацию, после получения письма Людовика Эдуард IV немедленно отправил посланника во Францию, чтобы спросить совета у короля, какие меры ему следует предпринять в отношении Кларенса. Людовик спросил: "Вы абсолютно уверены, что мой брат, король Англии, держит герцога Кларенса в своей власти?" "Да, сир", — ответил посол. Процитировав строчку из Лукана, король сказал: "Tolle moras, saepe nocuit differe parates" (Никогда не медлите, отсрочка часто обходится очень дорого). Посол попросил разъяснений, "но больше ничего не смог добиться от короля". В феврале следующего (1478) года Парламент приговорил Кларенса к смертной казни за государственную измену. Вскоре после этого он был тайно казнен в Тауэре, утоплен (согласно представлениям современников) в бочке с мальвазией.

128

В Италии война между соперничающими лигами началась одновременно с тем, как турецкое продвижение в Средиземноморье угрожало христианству. Зная, что Людовик XI направляет все свои усилия на умиротворение Италии, Эдуард IV поручил Джону Догету, казначею Чичестерского собора, обсудить с ним, что можно сделать, и, если король пожелает, отправиться в Рим, чтобы помочь усилиям Франции. С великодушием король сообщил Догету, что, хотя он уже предложил себя в качестве посредника, он будет рад, если его царственный брат Эдуард поможет ему в этом деле. 16 марта он выбрал Луи Тустена, одного из своих секретарей, чтобы тот сопровождал Догета в Рим. Миссия Тустена заключалась не только в том, чтобы представить это новое предложение о совместном посредничестве, но и в том, чтобы, где бы он ни находился, донести до итальянских держав, "в какой любви и благосклонности объединены короли Англии и Франции", и сообщить им, что отныне "чего желает один, того желает и другой". До конца марта Догет и Тустен отправились в Италию.

Тем самым король Франции не только доказал свою преданность королю Англии, но и поставил желание последнего себе на службу. Как он и предполагал, император Фридрих III, отец Максимилиана, кипел от бессильной ярости при мысли, что не он, глава христианского мира, должен выступать посредником. Сам Максимилиан, отчаянно искавший поддержки Эдуарда IV, был сильно огорчен этой демонстрацией англо-французской дружбы и изводил Эдуарда напрасными причитаниями и предложениями продемонстрировать англо-имперскую дружбу в Италии. Год спустя внезапный интерес Эдуарда к Милану и его желание играть роль в Италии угасли, но Людовик уже извлек пользу из странного порыва своего союзника.

129

Поначалу лорд Гастингса создал некоторые трудности. Отказавшись подписать расписку в получении денег, он сказал французскому казначею: "Если хотите, положите деньги мне в рукав, но ни один документ, подтверждающий, что я был пенсионером Франции, никогда не останется во французском казначействе". Несколько раздраженный Людовик, тем не менее, приказал своим агентам не требовать расписки с Гастингса, и некоторое время спустя веселый камергер Эдуарда IV отправил в подарок собак и лошадей королю Франции и обязался сделать все, что в его силах, чтобы быть ему полезным.

130

Вместо этого Людовик отправил в Аррас господина дю Бушажа и двух других переговорщиков, чтобы посмотреть, какого результата они смогут добиться, заручившись поддержкой людей Максимилиана и создав "разногласия". В письме за письмом, отвечая на частые сообщения с этого дипломатического фронта, Людовик ободрял, советовал и предупреждал своих людей. 9 октября: "Откажитесь дальше слушать аргументы о праве женщин на наследство; пока вы будете обращать на них внимание, они не внесут разумных предложений". 29 октября (в письме к сеньору дю Бушажу, которого Людовик называет "богатым графом" в насмешку над его любовью к деньгам): "Поступайте так, как вы посчитаете нужным, и, если вы не можете совершить великих дел, не презирайте малых. И держитесь подальше от англичан". 3 ноября: "Не пренебрегайте мелочами; давайте обещания людям, которые готовы их принять, пусть они будут и невыгодны. Выясните, кто из них готов заключить разумный договор и каковы их полномочия — Максимилиан показывает, что он против мира". 8 ноября: "Избегайте поездок в город, где вас могут удивить англичане. Не берите на себя никаких обязательств, если только речь не идет о том, чтобы избежать разрыва. Не думайте, что на этом великом собрании говорят о чем-либо разумном, ибо там вдовствующая герцогиня [Маргарита Йорк], и она там только для того, чтобы причинить неприятности. Кроме того, при большом стечении народа послы ведут себя очень официально и намеренно предъявляют жесткие требования, ибо им стыдно признаться перед таким количеством людей, что это вопрос крайней необходимости... Я бы не стал связываться с герцогом Австрийским первым, если бы на это не было особой причины. Если его намерения добры, как и мои, пусть он пошлет человека или двух, а вы с сеньором де Сольес [Паламедом де Форбеном] вместе с ними ищите путь к хорошему концу, как для одной, так и для другой стороны, работайте вместе, как если бы вы четверо служили одному господину, ради мира и дружбы". 10 ноября: "Вам остается только позволить этому [бургундскому] собранию распасться самому по себе; некоторые прелаты и сеньоры прибыли в Лилль только для того, чтобы убедиться, что ничего не делается, так что не сожалейте, если они ничего не сделают. Но когда эти люди уедут, вы сможете вести переговоры, если есть желание мира, с теми, кто в Генте, или с канцлером". 13 ноября: "Люди Максимилиана никогда не выдвигают одни и те же требования дважды, но всегда представляют новые предложения. Вы прекрасно видите, что он не сдержит обещаний, поэтому доверяйте только тому, что видите. Они, без сомнения, лгут вам, а вы, в свою очередь, сами хорошо умеете лгать". 11 декабря: "Монсеньёр дю Бушаж, Вы взяли на себя слишком много хлопот; но я поражаюсь, насколько они ловкие лжецы […] Если кто-то из них готов что-то действительно сделать, я прошу Вас принять предложение, чтобы Ваши труды не пропали даром; если же ничего хорошего не выходит, отправляйтесь в свое паломничество".

В этот момент страсть Людовика к собакам еще больше усложнила эти тонкие интриги. Французы некоторое время занимали замок, принадлежавший бургундскому сеньору де Боссю, и один из них обратил внимание на качество превосходных борзых, которыми владел де Боссю, и доложил об этом королю. Боссю причислял к своим друзьям одного из главных фаворитов Максимилиана, Вольфганга фон Польхейма, который был взят в плен при Гинегате, но которого Людовик условно освободил, чтобы дать ему возможность собрать деньги на выкуп и в надежде, что он сможет убедить Максимилиана пойти на соглашение. Однако король, который теперь загорелся идеей приобретения собак де Боссю, решил получить их, одновременно увеличив благодарность, причитающуюся ему от фон Польхейма. В первом из двух писем от 13 ноября он писал дю Бушажу: "Если Польхейм не может быть полезен, по крайней мере, постарайтесь заполучить двух или трех самых красивых борзых, которые есть у сира де Боссю, и двух молодых борзых, или все, что есть хорошего; и узнайте, что у него есть […] Я знаю, что сир де Боссю не отдаст их, если не получит двух или трех сотен марок серебром; не скупитесь, потому что я все оплачу". Через месяц король снова написал: "Монсеньёр дю Бушаж, у Вас есть вся власть в отношении Польхейма; но будьте осторожны, чтобы он не обманул Вас и не всучил Вам кастрированных и не крупных борзых, а тех что заполучите, отправьте ко мне так, чтобы они не пострадали в пути". Четыре дня спустя (17 декабря) король попытался объяснить и, возможно, оправдать свою заботу о собаках де Боссю: таким образом, заявил он дю Бушажу, у него появился предлог для того, чтобы обратиться к фон Польхейму и склонить его к более благосклонному отношению к делу Франции. Однако его страстный интерес к борзым был не менее очевиден. "Я дам сиру де Боссю сто или двести марок серебром, в зависимости от того, что он мне предоставит, — написал он дю Бушажу, — и передайте сиру де Боссю, что я не хочу его борзых, не дав ему того, что он потребует". Однако в начале 1481 года де Боссю намекнул, что потребует особой компенсации за своих несравненных животных, а фон Польхейм почему-то оказался бесполезен, и переговоры вскоре были прекращены.

131

Когда, полный надежд, Максимилиан сообщил Эдуарду, что по возвращении из миссии во Францию его посланники, рассказывая об аудиенции, предоставленной им Людовиком, заявили, что в течение всей беседы король не покидал своего кресла и выглядел очень больным, Эдуард ухватился за возможность посоветовать Максимилиану добиваться длительного перемирия, в надежде, что, их противник скоро умрет.

132

Людовик упоминает о своей победе в письме, которое он написал в июне лорду Гастингса: "Мой добрый кузен, некоторые нормандские купцы, прибывшие из Англии, сообщили мне о распространившемся там слухе, что я нахожусь в Булони и собираюсь осадить Кале. Мой добрый кузен, поскольку это дело близко касается меня и моей чести, я прошу Вас любезно передать милорду моему кузену [Эдуарду IV], что я вовсе не думал о подобном и не собираюсь этого делать, не позволю тронуть даже самую маленькую деревню в Кале; и если кто-нибудь предпримет нападение на Кале, я буду защищать его в меру своих сил и возможностей. Я выехал из Плесси-дю-Парк только 26 мая, и отправляюсь осмотреть свой военный лагерь у Пон-де-л'Арк, который я еще не видел, и я приказал монсеньёру д'Эскерду [Филиппу де Кревкёру] и пикардийцам быть там в конце этого месяца. Уверяю вас, что это чистая правда, и никогда монсеньёр, мой кузен, не посчитает меня неисполнившим то, что я ему обещал". (курсив добавлен автором.) Это последнее предложение свидетельствует о том, что Людовик склонил Эдуарда IV к уступке.

133

Другой его племянник, кардинал Джулиано делла Ровере, однажды станет Папой-воином Юлием II. Что касается Джироламо Риарио делла Ровере, который приходился ему внучатым племянником, то он стал кардиналом, когда был еще очень молод.

134

Вполне правдоподобно, что Ферранте через испанскую любовницу Альфонсо V был сыном мавританского полукровки из Валенсии.

135

Принц Федериго был лучшим из неаполитанского семейства, так как, его старший брат, Альфонсо, герцог Калабрийский, был столь же жесток как отец, но к тому же еще и глуп.

136

3 октября Коммин отправил Палмье письмо, текст которого он предварительно дал миланским посланникам возможность тайно скопировать: "После Вашего отъезда в Милане произошло то, о чем Вы, несомненно, уже узнали. Необходимо, чтобы Вы как можно скорее отправились к королю Ферранте, ибо от него зависит все, и чтобы Вы узнали, каковы его намерения в отношении того, что сообщил ему принц, его сын. Среди прочего, речь шла об исключении мессира Чикко из правительства… чтобы поставить у власти тех, кто там сейчас находится. Теперь все готово. Но ни за что на свете король не потерпит, чтобы трогали флорентийцев или лично мессира Лоренцо; и если в Милане кто-нибудь задумает начать войну с Флоренцией, король намерен сделать все возможное, чтобы помочь Лоренцо и флорентийцам". Это послание сопровождалось письмом принца Таранто, написанным в том же духе.

137

Сегодня некоторые ученые считают нелепой идею о том, что глава дома Медичи рисковал, отправляясь в Неаполь. Возможно, они забыли, что едва не случилось с Людовиком XI, когда в Пероне он попал в ловушку, расставленную для него Карлом Бургундским, который был образцом добродетели по сравнению с Ферранте. Людовик лучше любого современного историка знал, в какие жестокие руки попал Лоренцо Великолепный.

138

Об этом периоде наиболее убедительно пишет Гарретт Маттингли (в книге Renaissance Diplomacy (Дипломатия эпохи Возрождения), 1955, стр. 96): "В эти сорок лет наблюдался поразительный расцвет итальянского, и особенно флорентийского, гения. Кажется вероятным, что без этого щедрого и благодатного источника, некоторые из лучших плодов итальянского Возрождения никогда бы не созрели. С другой стороны, если бы города-государства не сумели сохранить свою независимость… не исключено, что некоторые из этих плодов также не достигли бы зрелости. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что поддержание равновесия, которое тогда царило между различными государствами полуострова, помогло создать питательную среду для итальянского Возрождения".

139

Иногда он мог быть тираничным в своих требованиях. Так, в пользу епископа Авранша, своего духовника, он написал монахам аббатства Ле-Бек, которые в то время искали нового аббата: "Не будьте настолько лишены разума, чтобы приступить к избранию или назначению кого-либо другого, кроме нашего упомянутого духовника".

140

С Маргаритой Анжуйской, умершей в 1482 году, умерла последняя представительница Анжуйского дома. Эта принцесса, чья жизнь была полна страстей и несчастий, была освобождена англичанами за выкуп в 50.000 экю, уплаченный Людовиком XI, и с тех пор жила в печальном уединении благодаря пенсии, которую она получила от короля, после отказа от любых прав, которые она могла иметь на анжуйское наследство. Узнав о ее смерти, Людовик написал ее первой фрейлине: "Мадам, я посылаю своего конюха Жана де Шатодро, чтобы он привез мне всех собак, которых вы получили от покойной королевы Англии. Вы знаете, что она сделала меня своим наследником, и что собаки — это единственное, что я желаю получить от нее, а также то, что я предпочитаю иметь. Я прошу Вас, не утаивайте ни одной из них, ибо тем самым Вы доставите мне страшное неудовольствие; и если Вы знаете кого-нибудь еще, у кого есть хоть одна, скажите об этом Шатодро".

141

Возможно, потому, что его отец был мелким королевским офицером в те времена, когда людям такого статуса часто было трудно жить в баронских владениях, Жан де Дуа с ранних лет проявил себя как верный сторонник Людовика XI. Во время кампании, которую последний предпринял в Бурбонне весной 1465 года, он оказал ценные услуги королевской артиллерии. Король не забыл его, и на следующий год в благодарность за преданность вызвал его из Кюссе, где он родился, к себе на службу в качестве камердинера. В 1477 году его ум и верность показали, что он способен склонить герцога Бурбонского к авторитету королевского правосудия. Назначенный бальи и капитаном Кюссе, Дуа фактически стал представителем Людовика в Бурбонне. Он так умело приводил в повиновение служителей правосудия и чиновников герцога Бурбонского, что король вскоре сделал его "камергером-советником", бароном де Монреаль и губернатором Оверни. В 1480 году, в результате расследований и судебных тяжб организованных де Дуа, главные офицеры герцога были вызваны в Парижский Парламент для ответа на внушительный ряд обвинений (их обвиняли, в частности, в выдаче грамот о помиловании, организации ярмарок, чеканке денег, принуждении людей к отказу от подписанных королем охранных грамот и ведении судебных процессов, касающихся имущества соборных церквей). По этому случаю король обратился к Парламенту с суровым предупреждением: "У нас нет ни малейшего желания лишать их прав во владениях, которыми пользовались покойный герцог Карл Бурбонский и наш очень дорогой и любимый брат, нынешний герцог, во время царствования нашего покойного повелителя и отца. Однако мы не желаем, чтобы нам мешали пользоваться правами на этих территориях, которыми владел наш отец на момент его смерти, равно как и не желаем, чтобы нынешний герцог пользовался дополнительными правами. Поэтому вы должны действовать именно так, и не допускайте никаких промахов. Если вы поступите иначе, мы все отменим, ибо мы решили, что дело останется в силе". Процесс длился год, по окончании которого герцогские офицеры были все же освобождены. Однако Парламент постановил, что их действия явно посягали на королевскую власть, и подтвердил принцип, согласно которому все правосудие исходит от короля. Кроме того, Людовик приказал проводить во владениях герцога специальные судебные заседания — Великие дни (Grands Jours). Парламент также выдвинул определенные обвинения против Жоффруа Эбера, ученого епископа Кутанса, близкого советника герцога Бурбонского, которого обвинили в занятиях некромантией для осуществления планов герцога. Брошенный по приговору Парламента в тюрьму, он был освобожден через пять месяцев по приказу Людовика XI. Когда архиепископ Тура осмелился протестовать против подобного обращения с прелатом, король ответил: "Что касается монсеньёра епископа Кутанса, который был арестован в Париже, передайте монсеньёру архиепископу Тура, что это было сделано по справедливости, и что если бы я не приказал его освободить, он был бы сварен в котле. Он вызывал демонов на греческом, латинском и французском языках и таким образом служил монсеньёру герцогу Бурбонскому, и он сделал для него больше, чем тот хотел бы". Нет сомнений, что демоны, о которых думал Людовик, были демонами феодализма, поскольку он сам с удовольствием консультировался с астрологами, как и герцоги Бурбонский, Бретонский и покойный герцог Немурский.

Жан де Дуа вернулся к работе с прежним рвением и на этот раз обосновался в Клермоне, в оверньских владениях герцога Бурбонского. На протяжении веков жители этого города боролись за свои права против епископа, которым в то время был брат герцога, Карл, архиепископ Лиона. Убедив их обратиться к королю с просьбой о выдаче хартии, которая возвела бы их город в ранг муниципалитета (хартия вскоре была выдана) Жан де Дуа занялся укреплением правосудия, развитием торговли и, наконец, созданием университета. Когда зимой 1480–1481 годов голод и чума поразили Клермон, он покинул двор и поспешил на помощь городу, расширяя больницы, раздавая милостыню и обеспечивая поставки пшеницы. Однако вскоре Людовик захотел иметь этого верного слугу при себе и отозвал де Дуа ко двору, где тот стал одним из его главных советников. Когда король умер, де Дуа пришлось дорого заплатить за свои прошлые заслуги. Арестованный герцогом Бурбонским, он был приговорен к показательному наказанию: лишенный всего имущества, он был изгнан из королевства после порки, отрезания уха и протыкания языка раскаленным железом. Однако Жан де Дуа прожил достаточно долго, чтобы поступить на службу к сыну Людовика XI и отличиться в кампании, предпринятой Карлом VIII в Италии. Он провел французскую артиллерию через Альпы, не потеряв ни одного орудия, и погиб во время переговоров о капитуляции небольшого городка в Неаполитанском королевстве.

142

В конце 1470-х годов для ускорения передачи сообщений Людовик XI ввел новую почтовую систему, учредив вдоль главных дорог Франции, через регулярные интервалы, конные эстафеты.

143

В конце правления Карла VII талья приносила 1.200.000 ливров в год, а общий доход казны составлял 1.800.000 ливров. Через 20 лет Людовик XI получил от своего королевства общий доход в размере 4.655.000 ливров, из которых 3.900.000 приходилось на талью, 655.000 — на эды и габель, а 100.000 — на домен.

144

Непримиримость жителей Арраса, усугубляемая поборами сеньора дю Люд и его офицеров, привела к ряду актов неповиновения, заговоров и небольших восстаний. В начале 1479 года король решил изгнать нарушителей спокойствия и учредил план колонизации города. Общая идея была не совсем новой. В предыдущем веке англичане превратили Кале в английскую колонию, а после смерти Генриха V они предприняли несколько попыток колонизации Нормандии; однако никогда еще не предпринимались такие масштабные социально-экономические меры, как те, которые спланировал Людовик. После составления общих направлений со своими финансовыми советниками, представителями купцов и рядом членов муниципалитетов, Людовик назначил комиссию, которая должна была подготовить созыв ассамблеи в Туре из представителей главных городов королевства. На этом собрании проект был обсужден, дополнен и детально проработан. Людовик позаботился о том, чтобы проконсультироваться с экспертами и заранее заручиться одобрением, если не энтузиазмом, всей французской буржуазии; но, именно он должен был позаботиться о ее реализации и разработать основные положения и оговорки, которые сделали бы ее возможной. К середине мая (1479 г.) жители Арраса начали покидать город, а к концу июня, по собственному выбору или по принуждению, большинство из них уехали. Одни нашли пристанище и помощь в других французских городах, другие искали убежища на территории Бургундии. Аррас отныне стал называться Франшиз, и, чтобы побудить новых поселенцев создать образцовый город и вложить все силы в производство сукна, их освободили от всех налогов. В июне региональные ассамблеи по всей Франции информировали представителей окрестных городов о последних деталях эксперимента короля.

  Франшиз должны были заселить 3.000 семей ремесленников и лавочников, к которым добавились несколько богатых купцов. Каждый из главных городов королевства должен был предоставить свою долю переселенцев: Орлеан — 70 глав семейств, Тур — 50, Труа — 48, Эврё — 25 и так далее. Восемь провинций Юга должны были прислать по 29 купцов и 200 рабочих. Особое внимание уделялось работникам обрабатывающей шерсть промышленности и производителям сукна. Помимо рабочих и купцов, Орлеан предоставил Франшизу двух цирюльников, трех пекарей, двух изготовителей свечей, портного, двух плотников, трех каменщиков, двух мельников и трактирщика. За счет соответствующих городов новоселам выдавались пособия, тщательно рассчитанные в зависимости от стоимости оставляемого имущества, длительности путешествия и количества членов их семей. Кроме того, им выдали двухмесячную зарплату, установленную в размере шести ливров на семью. С 5 по 14 июля в Санлисе и Мёлане, к западу от Парижа, все муниципальные контингенты переселенцев были подвергнуты смотру королевскими комиссарами. Затем они были сформированы в колонны и продолжили движение на север. На пути между Амьеном и Аррасом за их защиту от возможных нападений бургундцев, отвечал военный эскорт.

Проблема заключалась в том, что объект этой заботы, новые колонисты, упорно не хотели вести себя как предприимчивые люди, упуская выгоды и возможности и демонстрируя вопиющее пренебрежение ко всей концепции колонизации. Хотя некоторые ремесленники и купцы с радостью откликнулись на зов приключений и наживы, большинство колонистов не хотели срываться с насиженных мест и искать новую жизнь. Миланский посол сообщал из Парижа, что видел 1.500 человек, отправлявшихся во Франшиз "со слезами на глазах". Никола ди Роберти, посланник Феррары, писал, что "большая часть [колонистов] едет только потому, что их заставляют, и король сильно ожесточил сердца своих людей из-за этого". Города, конечно, воспользовались ситуацией, чтобы избавиться от менее желательных членов общества. Офицеры города Орлеана, опасаясь, что двенадцать человек из их отряда будут отклонены королевскими комиссарами в Мёлане, предложили им в качестве подарка вино и 100 золотых крон. Отказались только шестеро, но пришлось срочно искать им замену, к которой присоединились несколько жен с детьми, каким-то образом уклонившихся от сопровождения мужей. Это была жалкая кавалькада, которая медленно пробиралась через Пикардию: мужчины верхом, женщины и дети, трясущиеся в телегах, набитых соломой, а повозки, заваленные домашним скарбом и ремесленными инструментами, следовали позади. В Франшизе дома пополнялись семьями, лавки — ремесленниками. Но ничего не происходило. Город не начинал жить. Колонисты, в большинстве своем, не были заинтересованы в работе, товары для торговли не производились, люди предпочитали голодать и сетовать на свою судьбу.

Не желая признавать поражение, король Людовик созвал своих экспертов и снова ринулся в бой. Он решил, что традиционной отрасли города — производству тканей — уделялось недостаточно внимания, и приказал провести новый набор, на этот раз только из купцов и текстильщиков. Франшиз все же начал производить ткань, но в недостаточном количестве и зачастую низкого качества. В 1481 году Людовик разработал новый план. Чтобы восполнить недостаток капитала, он создал компании, каждая из которых имела капитал в 5.000 экю. Но в королевстве отказывались покупать ткань, произведенную этими компаниями, потому что она была слишком дорогой, а качество ее всегда оставляло желать лучшего. Затем король предоставил городу муниципалитет, увеличил его привилегии и льготы и постановил, что другие города Франции должны потреблять текстильную продукцию, производимую рабочими Франшиза. Каждая штука ткани опечатывалась свинцовой пломбой с буквой F. Однако эта мера вдохновила колонистов на всевозможные ухищрения, но оказалась неспособной побудить их к труду. В конце концов, Людовик неохотно позволил новым жителям Франшиза вернуться в свои прежние места проживания, а бывшему населению города разрешил вернуться в Аррас.

145

"Я забыл попросить вас купить мне плащ, — писал он одному из своих финансовых генералов, — такой же, как тот, что подарил мне епископ Валансьенский [по крайней мере, пятнадцать лет назад]. Он сказал мне, что привез его из Рима. Мне кажется, что плащ была не из бобра, а из какого-то другого меха... Он полностью закрывал плечи и спину, более того, даже лошадиный крестец... так что не было необходимости в плаще от дождя; а в жаркую погоду он был хороша, как маленький домик. Пожалуйста, постарайтесь достать для меня такой плащ и прислать его поскорее, чтобы я получил его до наступления жаркой погоды".

146

Людовик всегда стремился к расширению своих знаний в самых разных областях. Получив информацию о смерти человека, причины которой остались загадочными, он приказал провести вскрытие и тщательное изучение трупа умершего. В субботу в феврале 1480 года он приказал провести научный эксперимент иного рода. В присутствии мэра и четырех магистратов Тура, некоторых королевских чиновников и священников города "были испытаны некоторые яды, и собаку заставили поглотить их в жареной баранине и в омлете". Мэр и его заместители торжественно подписали свидетельство о смерти животного. На следующий день, в комнате, где горел огонь и где их ждал обильный ужин "на случай, если они пропустят обед", семь хирургов взялись за вскрытие этой собаки на глазах у чиновников. Впоследствии животное было захоронено на берегу Луары. Отчет королю об этом эксперименте, к сожалению, не сохранился.

147

Именно по просьбе Като, который вскоре должен был стать архиепископом Вьенны, Коммин взялся за написание своих мемуаров. Даты этого заболевания см. в Приложении III.

148

Распространенной ошибкой в то время было то, что врачи короля, очевидно, спутали апоплексию с эпилепсией. Интересно отметить, что в XX веке Нобелевская премия по медицине была присуждена за открытие средства, которое излечивало некоторые формы паралича с лихорадкой.

149

В действительности и по дате судьбы двух государей странным образом переплелись. Людовик стал королем через 140 дней после того, как Эдуард взошел на трон, и умер через 143 дня после него.

150

Гротескный популярный образ короля, живущего как злой монах в мрачном замке, который становится еще более зловещим благодаря армии жестоких прихлебателей и трупам висящим на деревьях в парке, пришел прямо из воображения сэра Вальтера Скотта (романа Квентин Дорвард) и других "исторических" романистов XIX века.

151

Тот факт, что он использовал это лекарство, может быть причиной истории, распространенной недругами после его смерти, о том, что он пил кровь младенцев.

152

Франческо ди Паола до конца жизни оставался в Ле-Плесси, где позже служил в церкви, которую Карл VIII построил для него на территории замка. Он родился в 1416 году, умер в 1507 году и был канонизирован Львом X в 1519 году.

153

После смерти Людовика XI дела Филиппа де Коммина пошли плохо. Могущественная семья де Ла Тремуй подала иск, чтобы вернуть себе обширный принципат Тальмон, который Людовик XI отдал Коммину за оказанные им услуги, и который Коммин пытался удержать не всегда щепетильными способами — не без оснований указывая Парижскому Парламенту, что он стал принцем де Тальмон не по своей воле, а по воле умершего государя. Надеясь спастись, он, естественно, стал сторонником Людовика, герцога Орлеанского, который встал во главе принцев, желавших восстановить старый феодальный режим. В результате после Безумной войны он провел пять месяцев в железной клетке в замке Лош, а затем был переведен в парижскую тюрьму. В 1489 году Парламент присудил принципат Тальмон семье де Ла Тремуй и приговорил Коммина к выплате значительных судебных издержек и ссылке в свои оставшиеся владения. Именно в течение этого и следующего года он написал первую часть своих "Мемуаров", биографию Людовика XI. В 1491 году, вернув себе расположение двора, он снова стал членом Королевского Совета. В 1494 году, после перехода через Альпы вместе с Карлом VIII, фавориты последнего избавились от Коммина и его ценных советов, отправив его умиротворять венецианцев, пока король продолжал свой путь в Неаполь. Имея мало новостей и практически никаких указаний, он беспомощно наблюдал за тем, как весной 1495 года формировалась коалиция против Франции. Присоединившись к Карлу VIII по пути домой, он принял участие в битве при Форново, которую блестяще описал в своих "Мемуарах", и, несмотря на свой низкий статус, сыграл решающую роль в достижении временного соглашения, которое позволило королю вернуться во Францию. Между 1497 и 1498 годами, когда его таланты не были использованы, он посвятил свое время завершению и пересмотру своих "Мемуаров". Когда в 1498 году на престол взошел Людовик XII, Коммин снова стал королевским советником и сопровождал нового короля в экспедиции против Генуи в 1507 году. Четыре года спустя, 18 декабря 1511 года, после "внезапного несчастного случая", он умер в Аржантоне в возрасте около 65-и лет.

154

Так, комментатор, слепо следуя за Биттманом, приводит в Коммине в качестве примера ошибки из-за упущения, причем умышленного упущения, тот факт, что мемуарист избегает упоминания о попытке бегства, которую Людовик XI воображал в ночь на 13 октября, чтобы скрыться из замка Перон — попытке, которая, вопреки версии событий Коммина, вызвала бы новый приступ гнева герцога Бургундского. Это упущение, как нам говорят, "нельзя объяснить провалом в памяти". Однако профессору Кинсеру не приходит в голову, что если бы Коммин или даже Карл Смелый знали об этой попытке побега, то такой сенсационный факт стал бы предметом страстного обсуждения при бургундском дворе, так что наблюдатели, которые в хрониках или письмах оставили нам рассказы о том, что произошло в Пероне, в свою очередь, наверняка были бы проинформированы. Очевидно, одна из причин, по которой эта возможность ускользает от профессора Кинсера, заключается в том, что он не знает или плохо знает депеши миланских послов к французскому двору, депеши, которые не были опубликованы, но которые, тем не менее, являются необходимыми документами для изучения Коммина. В качестве доказательства этой попытки побега Биттман приводит фрагмент депеши, написанной 18 октября Жан-Пьером Панигаролой (которого Людовик объявил персоной нон грата и который тогда задержался в Париже в надежде вскоре вернуть расположение короля): "…ultra che una nocte havesse vestita una veste dissimulata per fugire in quello habito, ma vedendo el designo non reuscire resto li in la terra…". ― то есть: "…однажды вечером он переоделся, под прикрытием чего намеревался бежать, но, видя, что его план не удастся, остался, в городе…". Сам отрывок ясно показывает, что Людовик отказался от своего предприятия до того, как его обнаружили, что он отказался от него после того, как понял, что его план обречен на провал. Во фрагменте того же письма, который Биттман не цитирует, Панигарола далее утверждает, что эта информация была передана ему конфиденциально "per el conte de Fois che a suo figlio che dorme in la guardacamera del Re, et de gente che de la sono venute…". ― то есть "графом де Фуа [который в то время председательствовал в Королевском Совете в Париже, который пытался помешать нормальному функционированию правительства], чей сын [его младший сын, виконт Нарбонский] спал в комнате охраны короля, и людьми, которые оттуда [из Перона] приехали [в Париж]…". (Несомненно, это были те члены королевского двора, которых Людовик не взял с собой в экспедицию, которая вскоре должна была быть предпринята против Льежа).) Короче говоря, единственными людьми, знавшими о том, что король задумал скрыться в замаскированном виде, были приближенные из его покоев, которые, как и виконт Нарбонский, видели, как он надевал одежду, призванную скрыть его личность, а затем благоразумно отказался от этого плана еще до того, как сделал малейшее движение к его осуществлению. Поэтому Кинсер прав, когда утверждает, что упущение Коммина нельзя объяснить "дефектом памяти"; но он сильно ошибается, когда утверждает, что Коммин и герцог слышали о попытке побега короля, и что эта новость стала причиной новой вспышки гнева Карла Бургундского. В действительности, это "упущение", которое комментатор представляет как преднамеренное, объясняется просто тем, что Коммин не мог сообщить о плане, о котором он не знал и который, в данном случае, так и не был реализован.