Мальчик с чёрным петухом

9

Небо такое светлое и холодное – как льняная холстина.

Мартин шёл до тех пор, пока под ноги ему не придвинулся лес. Он поднял голову и увидел, что оказался в окружении елей. И тут сообразил, где можно найти два черепа.

Вот это место. Каждый о нём слышал, и каждый старался держаться от него подальше. Скотомогильник. Деревня потеряла уже бесчисленное множество голов скота, которые словно по мановению колдовской руки отбивались от стада и прямиком шли к скотомогильнику. Там была расщелина. Ровно семь метров глубиной. Животные падали туда, как будто разом лишившись всякого чувства опасности. Или даже искали её. Кто же мог сказать, а вдруг все эти овцы, козы, бычки и тёлки издыхали там, внизу, с ощущением полного довольства и блаженства? По крайней мере, ходили такие разговоры. Мартин, однако, не знал никого, кто бы побывал там, внизу. Не знал и того, в какую сторону ему направиться, но оказался тем не менее на верном пути и уже чувствовал, что расщелина где-то близко. В лесу вдруг погасли все звуки. Надо было приходить сюда со своими.

Петух забеспокоился. Завозился под рубахой у Мартина. Тот извлёк птицу и посадил её на плечо. Но и здесь петух вёл себя нервозно.

– Что это с тобой? – спросил его Мартин.

Петух встопорщил перья и нахохлился.

Мартин понял.

– Но я должен, так надо, – сказал он петуху и шёл дальше, прижимаясь ближе к кустам и глядя под ноги, ища места, где снежный покров был нарушен следами скота. Эти следы не перекрещивались вдоль и поперёк, как обычно бывает, а шли как по линеечке в одну сторону, и мальчик направился по этому следу.

Наконец он очутился на краю расщелины. Поначалу даже не мог осмелиться, но потом вытянул шею и заглянул вниз, в пропасть. Вид её оказался не настолько страшным, как он ожидал. Он был скорее странным. Снег, перемешанный со старой листвой, а посреди листвы кости животных.

Пока Мартин разглядывал, петух оттолкнулся от его плеча и отлетел на несколько метров. Мартин из-за толчка потерял равновесие и чуть не сорвался вниз.

– Что это с тобой? – опять спросил мальчик.

Петух прыгал вокруг и ронял перья, они оставались лежать на снежном покрове. Наверное, он испугался.

Мартин протянул к нему руку, но петух отпрыгнул в сторону.

– Но мне придётся туда спуститься, – сказал мальчик. Петух стоял поодаль. – Ничего страшного не будет, – успокаивал птицу Мартин, хотя сердце у него сжалось. – Мне всего лишь надо оттуда кое-что достать. Это важно.

Он стал высматривать более пологое место. Наконец выбрал спуск у дерева, корни которого свисали с обрыва, – за них можно было держаться. Мартин рассчитывал спуститься, повиснув на руках и перебираясь всё ниже, но обрыв этого не позволил. Уже с первой попытки он поскользнулся и немного скатился сидя. Дальше любой его шаг был шагом в пустоту. Его охватила паника, потому что скольжение ощущалось не как падение под действием силы тяжести, а так, будто какая-то совсем другая сила стягивала его за ноги вниз. А сама пропасть как будто радовалась и ликовала, что заглатывает его. А что, если и впрямь земля под ним разверзнется и поглотит его?

Ещё в тот момент, как он оступился, у Мартина потемнело перед глазами. Но после очередного кувырка и после ветки, которая расцарапала ему щёку, он наконец приземлился на дно расщелины.

В ушах у Мартина звенело. Может, оттого, что он ударился головой. Но болела не голова, а всё тело равномерно. Что-то тёплое побежало по его щеке. Кровь от раны.

Он медленно осмотрелся. Всюду были рассыпаны кости. В большинстве голые. Клочки шерсти. Гнилое мясо. Но главным образом скелеты, черепа.

Мартин поднялся с земли. Звон у него в ушах никак не утихал и пронизывал его насквозь. Всё здесь казалось ему странным и порождало непривычные ощущения. Или это из-за падения? Он выпрямился и тут же снова поскользнулся. Кости у него под ногами загремели и захрустели, и ещё он удивился, откуда в нём эта печаль, которая распространялась, словно ядовитый пар. И знавал ли он раньше такую печаль? Не хочет ли это ущелье отравить его? Выберется ли он отсюда когда-нибудь? Да и хочет ли он отсюда когда-нибудь выбраться? Он чувствовал жалость к погибшим животным. Ему захотелось скорбеть вместе с ними. Было бы хорошо захоронить их достойно.

В деревне всегда говорили, что скотину нечего жалеть. Но ведь дети играют и ласкаются с кошками. Иной раз посмотришь в печальные глаза коровы и спрашиваешь себя, зачем ей такие большие глаза, если у неё нет души, в которую можно было бы заглянуть.

Пальцы Мартина скользили по костям. Ощупывали голые черепа, подыскивая два, чтоб были одинаковой породы и размера. Но для чего? Этого Мартин не помнил.

Он замер. Кажется, расщелина начала двигаться вокруг него. И зачем он здесь очутился? Что-то всё ещё стекало по его щекам. Но уже не кровь, а вместо неё слёзы. Мартин охватывал черепа ладонями так, будто это были его потерянные братья. Он плакал и при этом чувствовал, что того и гляди потеряет рассудок. И уже видел, как потом через пару лет здесь найдут его голые кости посреди останков скота. И кто-нибудь спросит, что же здесь произошло и для чего этой расщелине понадобились все эти мёртвые. Сейчас он приляжет к ним и останется тут навсегда. Так бы и случилось, если бы не петух, потому что петух не отпускал его.

– Мартин! – услышал он его зов. Это петух впервые с ним заговорил.

А у Мартина уже глаза закрылись, но голову он поднимал ещё легко.

– Вернись ко мне, Мартин. Иди за мной, я поведу тебя.

Мальчик кивнул, но веки у него были тяжёлые, он не мог их поднять и ничего не видел.

– Ладно, управимся, – заверил петух. И объяснил Мартину, как из его верхней одежонки связать торбу и уложить туда черепа, чтобы освободить руки для лазания.

Мартин подчинился голосу петуха, он был такой мягкий и благозвучный, а вместе с тем проникновенный и неотвратимый, как будто сам Господь Бог дал ему свой голос взаймы. Голос наполнил Мартина так, будто все эти годы он только и ждал его звучания. Какое же это блаженство – оказаться однажды всего лишь мальчиком, который подчиняется словам какого-то другого существа.

И вот петух выводит его из этого моря костей наружу, указывает ему путь к склону, говорит ему, за какой корень ухватиться, на какой камень опереться, и ребёнок выбирается наконец наружу из скорбной расщелины и в изнеможении опускается на колени перед петухом.

Откуда-то он твёрдо знает, что никому нельзя рассказывать про то, что петух говорил с ним. Ведь все подумают, что это, вестимо, был голос чёрта, но Мартин-то знает, что с чёртом петух имеет так же мало общего, как и он сам.

Мартин предельно измучен. На обратном пути домой его рвёт несколько раз. Он горячий и весь трясётся. Но не бросает ни добытые из расщелины черепа, ни бесценного петуха на своём плече. Только медленно бредёт к деревне, и в дороге его застаёт темнота.

При переходе во тьму все предметы становятся серыми. Но черепа улавливают остаточный свет и, кажется, начинают светиться. Тихий, бормочущий голос петуха указывает мальчику дорогу и подгоняет его всё дальше к дому. Слёзы текут по лицу Мартина. Ему так хочется, чтобы в конце пути через лес кто-нибудь стоял с фонарём, ждал его и посветил ему на дорогу.

– Я есть твой свет, – говорит петух.

Тут Мартин закрыл глаза и вслепую ставил ступни одну перед другой. Шаг за шагом. Шёл по глине, по камням, по листьям. Слышал хруст улиточных панцирей, на которые он наступал. Слышал крик неясыти, хрюканье дикой свиньи. А ведьминских голосов не слышал. И голосов живых мертвецов тоже. Петух, его надёжный проводник, вёл его сквозь все страхи и суеверия, и Мартин их не замечал, не колебался и держал два черепа – один справа, другой слева. А когда они с петухом пришли в деревню, темнота царила уже смертная.

Шаги на входе в деревню, его собственные шаги по деревенской дороге звучали уже привычно и знакомо, стократ тут всё было исхожено и избегано. И Мартин открыл глаза.

Свет виднелся лишь в нескольких домишках. В его собственной хижине на горке свет не горел никогда, там нечему было гореть. Чаще всего он засыпал уже с наступлением сумерек и тонул в своей дневной усталости. А когда случалось ему не спать, он пытался считать звёзды. Этому петух его научил. Правда, в то время петух ещё не умел говорить. Но как же тогда он его научил?

– В твоей жизни есть необъяснимое для того, чтобы ты с его помощью пришёл к объяснимому, – говорил петух.

Мартин этого не понимал, но догадывался, что это как-то связано с черепами. А может быть, и с тем чёрным рыцарем.

Но вот он наконец вошёл в трактир. Там сидели всё те же мужчины, что и всегда. А Франциски уже не было. Вечерами она здесь не работала. Вечерами она помогала по дому, чтобы в трактире при её виде никому не пришла в голову какая-нибудь дурная мысль.

Пламя свечей затрепетало, когда в дверь ввалился Мартин. Что за вид был у него! Мальчик в лихорадочном жару, с двумя черепами в руках и с петухом на плече.

Мужчины встрепенулись и вытаращили глаза. Один из них даже обмочился. Но так и остался сидеть в своей луже, чтобы никто не заметил, а немного позже нарочно опрокинул на себя выпивку. Мартин заморгал и сразу затосковал по своему одиночеству в лесу, настолько там было лучше, чем здесь. Он осторожно выставил на стол два черепа, и в мужчинах зашевелились некоторые соображения.

Этот мальчик их сильно нервировал, потому что он такой странный и своенравный и к тому же – не хотелось бы в этом признаваться, но – храбрый, а то даже и умный. Занятный, в общем. Но заниматься им мало кому охота. Большинство старается жить в мире со своими ошибками.

Можно было бы дать Мартину что-нибудь съесть или выпить, но об этом опять же никто не подумал. Петух вёл себя тихо, чтобы никому и не выдать, что он умеет говорить. Мужчины, впрочем, уже давно забыли, о чём ругались и спорили днём: что, мол, пусть Мартин предъявит доказательства, был ли Уле-Бродяга убит или просто упал и ударился, раз уж он заявил, что знает это. А Мартин не может взять в толк, что к вечеру мужики, кажется, уже потеряли связь с тем, что было днём, и потребовалось некоторое время, пока все дошли до того пункта, на котором тогда остановились.

И где же теперь череп Уле-Бродяги? Надо же на него глянуть для сравнения.

Но никто больше не знает точно, где он.

Они немного поискали вокруг себя, а у лихорадящего мальчика всё это время перед глазами вспыхивали и взрывались звёзды.

Кто последним держал этот череп в руках?

Что за ерунда тут у вас происходит.

Ну и нечего было сюда приходить, если тебе не нравится.

А чего это от Заттлера так воняет мочой?

Заткнись.

Твои крысята тоже всё тощее день ото дня.

Так, пацан. Давай показывай.

Два почти одинаковых черепа Мартин – каждый по отдельности – завернул в тряпку. Один череп он столкнул с края стола. Потом взял кружку и ударил ею по второму черепу. Мужчины замерли, не дыша. Проклятье, откуда в этом тощем мальчишке столько силы? И что за отвратительное дело – бить человека по голове. Тут же каждый вспомнил про свои собственные дела, когда он сам неоднократно бил чем ни попадя по чему-нибудь, совсем для этого не предназначенному. Например, кочергой по спине ребёнка. Или собаку поленом. Никуда не годится, когда такой паренёк постоянно напоминает тебе о вещах, которые ты уже давно уладил с Господом Богом в тайной беседе с глазу на глаз. А потом откуда ни возьмись является этот мальчишка с тем же самым, как будто он – совесть их всех.

Мартин выпростал черепа из тряпок, и всё оказалось так, как он этого и ожидал. Один череп треснул. Во втором был пролом. Такой же, как в голове Уле-Бродяги.

Ну и что теперь с этим делать? Идти, что ли, искать убийцу Уле-Бродяги, тогда как по сути никого не заботит, то ли он умер, то ли убит, то ли продолжает и дальше бродяжничать. Когда идёт война и гибнут куда более приличные люди, а Уле-Бродяга хоть так, хоть эдак нашёл бы свой конец в каком-нибудь горном ущелье, пьяный, как всегда, и бездомный, потому что женой он так никогда и не обзавёлся, как раз из-за своих зубов.

Кроме того, этот показательный эксперимент с черепами отвлекает внимание от решающего вопроса. Можно ли хоронить череп отдельно от тела и надо ли…

Но тут мальчик вдруг упал, лежал на полу и трясся всем телом.

Потому что жар у него. Мальчик корчился в судорогах. Это всем было знакомо по старой Лени, которая постоянно где-нибудь падает и корчится в судорогах, трясётся, выгибается, и пена изо рта идёт. Про неё-то всем известно, что корчи у неё пророческие. Если Лени упала в припадке, значит, явится чёрный всадник. Тот рыцарь, что похищает детей.

А вот с этим приступом у мальчика что они должны делать? Что хотел им сказать своим припадком этот мальчишка? Один предположил, что надо, может быть, поднять его с грязного пола, который скотина Зайдель вряд ли подметает чаще, чем раз в год. Но никто так и не бросился первым поднимать мальчишку, а когда один всё-таки сделал некоторое движение по направлению к полу, чёрный петух вдруг вскочил на грудь мальца, угрожающе растопырил свои облезлые крылья и зашипел.

– Не трогайте его! – фыркнул петух. Очень даже отчётливо они это услышали.

Тут распахнулась дверь, свеча погасла, мужчины даже вскрикнули в испуге тонкими голосами. Но сразу же этого устыдились. На пороге стоял художник, осматриваясь по сторонам. Он тут же вник в положение дел, заметил свечение, заметил тьму по углам и в душах мужчин. Запомнил идиотические выражения их лиц. Полумёртвое дитя с грозным петухом на груди. Что же это за богооставленная деревня такая, в которой ему досталось расписывать церковь.

Он присел возле Мартина, петух подпустил его, потому что не знал за художником зла. От этого художник сразу затосковал, потому что и сам бы он хотел иметь такого друга и верного спутника, как этот петух. У него была когда-то собака, но сбежала.

Мартин в лихорадке закатил глаза. Художник поднял его, петух так и остался неподвижно сидеть на мальчике, который ничего почти не весил. «Мой мольберт тяжелее», – подумал художник. Он вынес больного из трактира, мужчины в недоумении остались где были. Они не знали, правильно ли поступил пришлый художник; вообще не знали, что нужно, что можно и чего нельзя.