Мальчик с чёрным петухом

2

Маленькая хижина – самая крайняя на горке, там, где застывшие поля примыкают к лесу. Если хочешь отогнать скотину пастись в лес, то как раз приходится идти мимо этой хижины. Иногда мальчишка сидел на пороге, приветливо махал и спрашивал, не нужна ли помощь. Иногда петух топтался на рукоятке точильного камня, который с годами врос в землю у порога и теперь покрылся лишайником, а мороз намертво спаял все его подвижные части. На этом точильном камне его отец сперва и навострил топор перед тем, как войти в дом и зарубить всю свою семью – всех, кроме мальчика.

Так это, по всей видимости, и началось.

Бертрам тогда поднялся на эту горку, потому что никто из семьи давно не показывался в деревне. Они были в долгах как в шелках, а ведь должникам полагалось показываться на люди, чтобы была возможность на них напуститься.

Итак, Бертрам пошёл наверх, на пригорок, чтобы напомнить семье об их общественном долге.

– Все зарублены топором, – рассказывал он потом. И радовался, что отныне и навсегда все станут смотреть ему в рот, а у него всегда будет о чём поведать.

Он в хижину, а там на него налетает этот чёрный дьявол – петух. Расцарапал ему лицо и руки. Бертрам упал на четвереньки и только тут увидел кровь.

– Всё было залито кровью. Вонь и трупы. Ад настоящий, скажу я вам, – говорил он.

– А что это было-то? – спросит кто-нибудь.

– Говорю же вам, они пролежали уже несколько дней. Уже черви в них завелись. Кишмя кишели. Бэ-э.

Он сплёвывал на пол, и его внук, поскольку уважал деда, тоже сплёвывал рядом. Дед похлопывал малыша по щеке:

– Хороший парнишка. – И поворачивался к остальным: – А эта скотина петух! Чёрт в натуральном виде. Не давал мне подняться.

– Но мальчик-то, – напоминал ему кто-нибудь.

– Да, он выжил. Один из всех. Должно быть, уже давно сошёл с ума. Вся эта кровь, эти развороченные раны, разваленное мясо, вы понимаете. Заглядываешь прямо в нутро тела. Какое уж там. Ребёнок наверняка уже свихнулся.

Но дитя не свихнулось и осталось в живых. Ему было тогда года три, и, видать, оказался он упрямым, раз выжил. Никто о нём тогда не позаботился. Да, трупы убрали. А к ребёнку никто не приблизился. Может быть, боялись петуха. От греха подальше. А может, просто поленились. Каждый подумал: почему я-то должен?

Но то, что мальчишка остался жив и был в своём уме, да, признаться, ещё и доброго нрава, это же уму непостижимо. Да и нестерпимо. Иной бы предпочёл, чтобы мальчишка не пережил все эти страсти, тогда бы людям не пришлось удивляться, гадать и стыдиться.

Довольствовался малым. Можно было мальчишке доверить скотину на целый день, а в качестве платы дать ему луковицу – и на том спасибо. Очень удобно было. Если бы ещё не этот страшный петух у него на загривке. Такой ребёнок – не дитя любви, какое там. Он сделан из голода и холода. На ночь он брал петуха с собой под одеяло, это все знали точно. И утром ребёнок будил петуха, потому что тот мог проспать восход солнца, и тогда ребёнок смеялся, а люди в деревне внизу слышали и осеняли себя крестным знамением, потому что ребёнок играет с нечистой силой и делит с ней ложе. Но скотину таки гнали на выпас мимо его хижины. И луковицу на всякий случай держали наготове.