Мальчик с чёрным петухом

7

С ночи на утро началась весна. Поскольку погода здесь, наверху, делает что хочет, никто, даже из самых старых жителей деревни, не может предсказать, во что это выльется. Всегда остаётся упование, что вот-вот всё станет лучше. Но почти всегда оказывается, что стало ещё хуже. Жестокие морозы опрокидываются в снежную бурю, а снег смешивается с дождём. По водостокам низвергаются потоки. Луга утопают в воде, а земля превращается в грязную жижу.

Так и казалось, что плохую погоду принесли балаганщики. Мартин никогда ещё не видел балаганщиков. На площадке перед церковью они установили свой фургон и привязали осла. И сделали оповещение. Мужчина, две женщины и белокурый мальчик. Мужчина был изранен и перевязан – видать, побывал на войне. Вид у них у всех был измученный, как будто они ехали через бедствие и кровь и им пришлось давать представление для самой Смерти. Только мальчик был ничего. Казался целым и невредимым.

Ожидалось, что они будут что-то изображать, но Мартин не догадывался, что именно. Может, представят Марию и Иосифа, может, трёх священных королейволхвов или пасхальную сцену. Мартин давно уже не был на богослужении. Праздники для него ничем не отличались от будней.

Вечером деревенские собрались у дверей церкви, где обыкновенная тележка служила сценой. Дождь поливал лица актёров и зрителей. Поначалу они произносили какие-то неповоротливые тексты, потом выступил мальчик. Маленький и крепкий, в белокурых локонах и угрюмый. Под носом у него висела сопля. Но всё это мгновенно забылось, как только он запел, потому что от его голоса по спине Мартина пробежали мурашки и закружилась голова. Настолько это было красиво. Мальчик пел так, будто бежал по солнечному лучу в небо.

Но когда мальчик спел и сошёл со своей маленькой сцены, он стал таким же обыкновенным, как все другие дети, кошки и собаки. Он курил и пил подогретый шнапс. Был, наверное, даже младше Мартина.

В нём кипела злобная энергия, совершенно незнакомая Мартину и тем интересная. Постоянно можно было ждать от него какой-нибудь подлой каверзы.

«Должно быть, это зависит от еды», – подумал Мартин.

Ведь к дурным мыслям приходишь, только когда в костях много силы. А у здешних откуда ей взяться?

Тут если день прожил, то уже и рад. Ни у кого здесь нет такой силы, как у этого мальчика. Маленькие не делают пакостей. И Мартин всё дивился на пришлого мальчика. Полного такой устрашающей живости.

Мартин задумался: может, в других местах где-то есть другие люди, похожие на этого мальчика, и не увидит ли он однажды те места, где есть жизнь, потому что здесь-то, в деревне, как ему казалось, была одна только смерть.

Деревня маленькая, и теперь Мартин куда ни шёл, везде натыкался на этого чужого мальчика, как будто тот его подстерегал; как будто им суждено было встретиться, следуя тем самым какому-то древнему закону.

У колодца этот балаганный мальчик бросил в воду ядовитые ягоды, выстрелил из рогатки в петуха и попал ему в шею. Петух свалился с плеча Мартина, а мальчишка засмеялся.

Дороги так развезло, что башмаки увязали в грязи, увязнувший падал на четвереньки, теряя равновесие, а с ним и всякое мужество.

Однажды утром вол увяз в грязи по брюхо и не смог выбраться. Время от времени кто-нибудь из детей, проходя мимо, кормил вола пучком сена.

Мартин тонул в грязи лишь по щиколотку, потому что он мало весил. Вот уже несколько дней на его одежде не было сухого клочка. Петух болел, и Мартин носил его под рубашкой.

И тут он снова встретил чужого мальчика. Тот сидел на каменной ограде и с отвращением смотрел на грязь. Завидев Мартина, он крикнул приказным тоном:

– Эй, ты! Поди сюда!

Мартину не хотелось, но он подошёл ближе.

– Перенеси меня! – потребовал мальчик.

– Это почему? – спросил Мартин.

– А то я промочу ноги, – объяснил тот.

Мартин сильно удивился, что у кого-то вообще есть выбор – промочить ноги или нет. Мартину даже в голову не пришло, что у него тоже есть возможность отказать мальчику. И он повернулся к нему спиной, подставив плечи, чтобы перенести его. Мальчик спрыгнул ему на закорки и крепко вцепился в него. Мартин пошатнулся: мальчишка был куда тяжелее, чем казался с виду; или это Мартин оказался слабее, чем ожидал от себя. Мальчишка вцепился в него железной хваткой. Мартин застонал. Неужто он водрузил себе на спину самого чёрта? А люди-то всегда считали нечистой силой его петуха – и только потому, что с виду был чёрный. А этот чужой мальчик ведь не иначе как ангел, потому что ангельского вида и поёт ангельским голосом.

Не впервые Мартин озадачился вопросом, откуда людям знать, как выглядят ангелы и какими голосами они поют. И однажды спросил об этом художника.

– Парень, – сказал художник. – За такие вопросы ты можешь угодить на костёр.

– Но ведь если ангелы – образы, сотканные из света, то они Божьи творения и являют собой только любовь? – допытывался Мартин, уверенный, что художнику можно задавать такие вопросы. Он вообще был единственным, с кем Мартин мог говорить.

– Это образ любви. А разве у тебя нет своего образа любви?

Мартин не понял.

– Мать, например? – подсказал художник. Мальчик не выказал никакой реакции. – Братья-сёстры?

Но воспоминания о братьях и сёстрах он затаил глубоко в себе, спрятал под замок, чтобы невзначай не вспомнить о топоре, который отец всаживал в малышей.

Художник жевал кусок хлеба, пока Мартин искал в своих мыслях какой-нибудь ангельский образ.

– Франци, – тихо сказал он наконец.

Художник улыбнулся, взял лоскут старого холста и несколькими штрихами изобразил на нём сияющие черты лица Мартина. Этот лоскут он ещё долго будет носить при себе. Даже тогда, когда перестанет странствовать вместе с Мартином. Даже тогда он, глядя на эту холстинку, будет думать, что это его лучший рисунок и что никогда ни раньше, ни потом перед ним не стояло дитя человеческое в такой чистоте и непорочности. И он носил его в карманах своих дырявых штанов, пока его самого не унесла чума и пока он не разложился вместе с другими. Разложился и кусок холста, личинки высосали его нити и превратились после этого в такой вид бабочек, какого доселе никто не видел и какой после них уже не повторился. И когда спустя многие годы в картинной галерее была выставлена картина художника, изображающая мальчика с его петухом, всего в нескольких метрах от этой картины, в историческом музее на витрине с бабочками была пришпилена рядом с такими же мёртвыми сородичами по виду такая вот бабочка, отведавшая искусства, вскормленная им и знавшая про мальчика.

– Да, – согласился художник, даже не предвидевший всё это, иначе бы он давно бросил это занятие, непосильное человеку. – Франци хороша. Отныне все твои ангелы будут походить на Франци.

Такой ответ не устроил Мартина. Но ему нравилось, что художник придал Матери Божьей на алтарной росписи черты лица Франци. Чёткий подбородок, вздёрнутый нос и полные губы. Мартин сказал, что такие черты не подходят для Девы Марии. Но художник засмеялся и ответил, что эта деревня не заслуживает ничего другого; пусть им останется алтарная роспись, которая будет бесить их до конца дней.

– За что им такое? – спросил Мартин.

– За тебя, – сказал художник. Его собственные ангелы давно уже все носили черты лица Мартина.

Он мрачно выдавил на палитру краски и быстро заполнил пустые места алтарной росписи гогочущими демонами, бедолагами и самодовольными зеваками.

Обо всём этом Мартин думал, пока нёс на закорках балаганного мальчишку по дорожной грязи. Тот вдавил ему пятки в рёбра так, что они хрустнули. Петух беспокойно вертелся под рубахой Мартина.

Теперь Мартин погружался в грязь уже по колено. Мальчишка был тяжёлый как свинец. Он вцеплялся в волосы Мартина и ёрзал у него на спине. А сам при этом вопил, плевался и пел. Мартин стонал под его гнётом.

А дорога уже давно перестала быть дорогой, она превратилась в болото. Внезапно Мартин оступился, ухнул в яму, его безумный седок в испуге отцепился и шлёпнулся в грязь, которая тут же залепила ему рот, мальчишка захлебнулся. И утонул.

Мартин растерянно сидел в грязи и смотрел на то место, где жижа сомкнулась над головой мальчишки. Он мог бы теперь просто уйти, и никто бы его ни о чём не спросил. А если бы кто и спросил, никто бы ему не поверил.

Но Мартин принялся искать. Он шарил руками в жидкой грязи, наткнулся на что-то твёрдое. Должно быть, голова мальчишки, и он с силой потянул её вверх. Но там что-то податливо оторвалось, чавкнуло, и голова легко выскочила на поверхность жижи.

«Боже правый, – пронеслось в мыслях у Мартина, – я оторвал ему голову».

Но нет, теперь он увидел, что держит в руках голый череп. Кости без плоти, забитые грязью глазницы, выпирающие вперёд зубы.

«Э, да я тебя знаю», – подумал Мартин. Он поморгал, опомнился и снова погрузил руки в жижу в поисках нахала. На сей раз зацепил его, вытащил, сам опрокинулся вместе с ним навзничь, потом принялся выгребать слякоть у него изо рта и выдавливать её из ноздрей. И наконец тот сделал судорожный вдох, тут же принялся скулить, но Мартин больше не интересовался этим мелким демоном. Он оставил его сидеть в грязи, прихватил с собой череп и ушёл, странным образом злорадствуя, пока тот продолжал вопить. У Мартина было такое чувство, будто он держит в руках часть своего будущего. Хотя он не мог бы сказать, откуда бралось это чувство.