Марлен Дитрих. Последние секреты

8. Старость — это кораблекрушение

Никто не испытал на себе верность этих слов генерала де Голля больше, чем Марлен Дитрих. Эта фантастическая красота (я уже говорила, что она еще в свои семьдесят шесть выглядела ослепительно), эта женщина, столь фотогеничная и роскошная и в обыденной жизни (чем не могла похвастаться ни одна из актрис, даже если они были кинозвездами), эта воплощенная мечта позабыла, что тоже создана из плоти и крови и не готова к невзгодам закатной поры, хотя и переносила ее муки с большей выдержкой, нежели большинство смертных. Вот почему когда она наконец это поняла, то принялась часто повторять в разговорах со мной: «Я ведь женщина, я знала мужчин, знала любовь, но я хочу, чтобы от меня в этом мире осталась только моя легенда». Она больше не смотрелась в зеркало. Хотя она всегда открещивалась от мифа, созданного Штернбергом, или, по крайней мере, так утверждала под конец жизни, ей, разумеется, было ясно, что даже фильмы невысокого художественного качества облагораживало одно ее участие в них. И вот, подобно настоящей фее, она творила из своего участия сказку. А всякая сказка требует вымысла, вот почему во всем, что ей приходилось говорить или писать, часто находили противоречия. Указывать ей на эти противоречия смысла никакого не имело — она попросту отмахивалась. Я же могу полагаться лишь на то, что видела и слышала сама, при этом никогда не исключая определенных неточностей. Я имею в виду неточности в правдивости или достоверности всего того, что Марлен могла доверить как мне, так и еще кому-то, прежде всего своей дочери Марии. Могу сказать, что, по-моему, ее физические недомогания и первые признаки слабости начались с несчастного случая, произошедшего в Германии, в Висбадене, где она в 1960 году выступала с концертом. До этого момента она оставалась невероятно молодой, без труда задирала ногу очень высоко в окружении дюжины девиц кордебалета, которые как раз старались не слишком усердствовать с поднятием ног вверх в пляске. Да и зачем так усердствовать? Разве любое зрелище не есть частично оптическая иллюзия? Она села верхом на стул в смокинге и цилиндре «шапокляк», в той же позе и том же костюме, которые принесли ей славу после выхода фильма «Марокко», и спела «One for my baby». Выходя co сцены после исполнения этой песни, она, по-видимому, направилась за кулисы, и тут ее ослепил луч прожектора. Увы, она не рассчитала точного расстояния, оступилась и упала со сцены. Пол под ней провалился. Она сильно ушибла плечо.

Берт Бахарах был ее спутником в мире музыки и, вероятней всего, в жизни также; во всяком случае, она всегда говорила о нем со страстью и восхищением. Вечером ее стали мучить боли. Ночью она не могла заснуть, и, едва рассвело, они поехали в больницу. Рентген показал перелом плечевой кости, к которому она поначалу отнеслась легкомысленно, однако состояние все ухудшалось. Марлен упрямо твердила, что нет нужды накладывать гипс, а хватит простого бинта, с чем не соглашался Бахарах, который был всецело озабочен случившимся. Но как можно спорить с «самой» Дитрих, — как сама она всегда называла Грету Гарбо: «„сама“ Гарбо». Прошло время; ей пришлось пережить и другие падения, причиной которым были хрупкость костей, ее небрежное отношение к себе и… алкоголь! В январе 1980 года она снова упала, и гораздо страшнее. В клинику мы ехали вместе. Но это был уже ее последний выход на сцену, больше она с постели не вставала. И это я, а вовсе не Мария, хоть она и приписывает это себе в своей книжке, — я попыталась сделать так, чтобы Марлен Дитрих пила поменьше виски, сперва разбавляя его водой на треть, а потом уже и наполовину: я смешивала виски с водой, переливая скотч в бутылки из-под итальянской минералки, потому что они были из непрозрачного стекла. Она ничего не замечала. В клинике врач, отведя меня в сторонку, сказал так: «Я только что разговаривал с ее дочерью, и она многое успела мне рассказать о своей матери. Она уже перенесла две операции, после которых никогда не восстановится. А сейчас у нее еще два перелома». Потом мы с ним вышли из его кабинета, и Марлен он сказал: «Все должно срастись само по себе. Вам надо оставаться в постели и лежать не шевелясь столько недель, сколько это будет необходимо…»

Подумать только — потрясающие ноги Марлен, так прекрасно ей послужившие, принесшие и честь, и славу, и репутацию большого таланта, не способны больше держать ее тело… Кто это замечал? Еще с 1970-х годов, с первого падения в Австралии, Марлен прихрамывала. Обувь она могла носить только с выравнивающими походку супинаторами, которые делали по особому заказу. Она боялась рисковать, боялась потерять равновесие; на улице, на сцене… По условиям контракта пол на тех сценах, где ей предстояло выступать, должен был быть отполирован до блеска. И она ни разу не возразила, во всяком случае при людях. Как истая немка, привыкшая подчиняться порядку, она выполняла все предписания врача. В постели лежала не двигаясь. И не жалуясь. Но совсем иначе дело обернулось, когда наступил период реабилитации! Она доверилась заботам кинезитерапевта. Тот прописал ей сапоги, чтобы заставить ее ходить. Но ее больше не держали ноги. Каждый шаг доводил ее почти до обморочного состояния. Она плакала, но не говорила ни слова. Потом Марлен отказалась от такого неэффективного и садистского лечения. Тогда она и решила, что никогда больше не будет ходить. И ни разу не нарушила зарока.

В ее квартире на авеню Монтень было что-то вроде международной аптеки. В самом деле, она покупала свои драгоценные таблетки оптом или просила ей отовсюду привозить, чтобы потом раздавать друзьям — смотря у кого какая болезнь. Посылала амфетамин Роми Шнайдер, которую очень любила. С отличавшей ее остроумной изобретательностью, со своим вкусом к интригам и мелким безобидным мошенничествам (эти слова очень точно выражают обаяние ее характера в те годы, когда все еще было хорошо), она попросила меня отнести Роми экземпляр мемуаров, а внутрь упрятала упаковку с лекарствами; книга была вся выпотрошена изнутри и походила на шкатулку, а о том, что в ней лежало, не подозревал вообще никто, что уж говорить о спутнике жизни несчастной Роми…

По утрам она пила чай без сахара. Ей приносили все необходимое для утреннего туалета — а она уже знает все забавные новости, кто с кем ушел, кто о ком что сказал… Марлен меняла белье и дожидалась меня с видом, достойным императрицы в изгнании, по-прежнему свысока взиравшей на тот мир, в котором она когда-то царствовала. Она ненавидела срезанные цветы, но каждый день получала их со всего света… как и я — ведь они всегда доставались мне.

Она обожала Пиаф и ненавидела Гарбо. Существует ее фотография, где она — свидетель на бракосочетании Пиаф и Жака Пиля, в свое время певца очень известного, и Марлен там бесспорно выглядит символом красоты, изящества и дружбы. О дружбе она говорила вот что: «Смысл этого слова понимают очень немногие. Понимал Хэмингуэй, понимал и Флеминг. И еще Оппенгеймер, да что там, всех не перечислишь. Дружба очень близка к материнской любви. К братской любви, к вечной любви. Любви чистой, о которой мечтаешь, которую всегда желаешь, и это не амуры всякие любовью прикинулись, нет, это чувство чистое, ничего не требующее и при этом высшей пробы. Дружба объединяет больше людей, чем любовь. Она свята и драгоценна. Она объединяет солдат, идущих в бой, цементирует силы для борьбы, она воспламеняет нас, даже когда наши цели неясны. Для меня дружба — самое драгоценное из всего, что есть на свете хорошего. Кто отрекается от дружбы, обнаруживает, что он отвержен, забыт, навсегда удален из круга друзей. Вот как это просто. Те друзья, что обманывают вас, — они, осмелюсь сказать, обречены на смерть, и вечно они будут спрашивать самих себя, отчего их голос так и не в силах обрести своего эха. Я презираю их; это отбросы из отбросов. Как только вы получили благословение дружбой, пожалуйста, извольте свято повиноваться ее законам. Какими бы ни были условия, надо послушаться. Безмолвно ли, или словами, но чтить правила дружбы необходимо всегда».

Она изъяснялась решительно и безапелляционно, но при этом весьма легко было указать ей, что она бывает и не права. Да бывала ли она, впрочем, не права? Еще с 30-х годов люди провозгласили ее божеством, и такие суждения не сильно изменила и новая форма сотворения кумиров, какую изобрел кинематограф. В ее возрасте, обремененная славой, уставшая от известности, она имела право желать оставить в душах свой след; однако ее творческий путь актрисы значил в этом меньше, чем сама ее личность. Такова она, судьба звезд. Ночью на небе появляется одна из них. А утром не ищите ее больше — она исчезла. Но случается и так, что ее свет продолжает сиять сквозь века и по-прежнему осеняет своим блеском людей, уже не способных лицезреть ее. Во всем, что касается Гарбо, я ограничилась бы тем, что слышала про нее от Марлен. Гарбо тоже царствовала в темных кинозалах; более того, она царствовала в то же самое время, что и Дитрих! Думаю, Марлен просто ей завидовала. Послушать ее, так Гарбо отличалась гнусной скаредностью, подсчитывая на блюде с завтраком кусочки сахара и бросая горничной обвинение, что одного, дескать, недостает. Больше всего Марлен раздражало, что Гарбо очень рано в своей карьере вложила деньги в недвижимость. Она владела множеством домов в Лос-Анджелесе, и они приносили ей огромные доходы. В Париже Дитрих жила в съемной квартире. Разумеется, она тоже могла сделать приобретение, тоже вложить деньги; ей отсоветовали это делать… У нее ведь была та квартира в Нью-Йорке… Надо сказать, что деньги были для Марлен Дитрих запретной темой. «У меня на родине, в Германии, никогда не говорят про звонкую монету, да ее ни у кого и нет. В Голливуде никогда не говорят ни о чем другом. Поиметь, поиметь, это всегда оскорбляло мой слух. Я могла бы сколотить состояние. Разве я похожа на таких, кто только и мечтает разбогатеть?» Результат — она умерла почти в нищете. Да, старость — это кораблекрушение. Особенно когда она протекает в большой бедности.