Марлен Дитрих. Последние секреты

2. Марлен Дитрих — штрихи к портрету

Если вам повезло сблизиться со священным чудовищем, в какой из сфер бытия — не имеет значения, а тем паче долго жить рядом с ним, — не стоит забывать, как часто происходит, что общаться вам предстоит не с той глыбой творческого материала, что досталась гениальному человеку от высших сил, а по большей части со сложной личностью, состоящей из штрихов и черточек, сведенных воедино ради повседневной жизни, как бывает у всех нас…

Что и говорить, Марлен Дитрих тоже отнюдь не была исключением из этого правила. Как бы ни было велико снедавшее ее желание сохранить и приумножить легенду о самой себе (каковую в душе публики породила ее необыкновенная личность — и ни чуда, ни случая в этом нет), это не мешало ей быть настоящей пруссачкой. Не будем забывать, что она и от нацистов не бежала. Просто уехала из Германии в 1930 году, чтобы разрекламировать в Америке прокат «Голубого ангела». Мой муж, Ален Боске, говаривал обо мне и о Марлен: «Как истые американки, они понимали друг друга безо всякой истеричности, на скромных, но точных основах, на равных».

Вот превосходное определение сути работы с Марлен Дитрих… и со мной тоже! С Марлен бесполезны всякие «если бы да кабы»; она хоть и жила в той реальности, которую сама для себя создала, да эта реальность все же была напрочь лишена мечтаний и иллюзий. Она держалась строго, дисциплинированно, с чисто немецкой волей, в полном соответствии с тем, как мы представляем себе этот народ, в котором встречаются, впрочем, и оригиналы, и создания взбалмошные. Но от стереотипов никуда не уйдешь. Уж она-то была пруссачкой до мозга костей. Так, она казалась мне фанатичкой аккуратности, что, конечно, свойственно не только жителям Пруссии, и все-таки она ежемесячно делала то, что другие предпринимают раз в год: весенняя уборка, например, у нее проходила раз в месяц! Ее шкафы являли настоящий образец порядка: каждая вещь на своем месте, то есть там, куда решила ее поместить сама Марлен. Полы были вымыты так чисто, что хотелось просто разложить на них продукты, чтобы потом их съесть. Огромные зеленые растения в гостиной размещались у большой застекленной двери, сквозь которую сияло солнце. Их листья раз в неделю мыли пивом, землю посыпали питательными удобрениями. В большинстве случаев Марлен была неуступчивой. Ален Боске замечал: «Воля стала для нее второй натурой, и эта воля была такой неистовой и не допускавшей никаких возражений, что мне никогда не приходилось встречать ничего похожего… С каждым днем она все упорней отказывалась видеться с теми, кто знавал ее в юности и в пору ее блеска. От ворот поворот получили лучшие друзья. Самое большее, что она им позволяла, — это звонить ей, но о свидании и речи быть не могло… Мы шли к настоящей и бескомпромиссной дружбе… Каждый поцелуй был словно поцелуй прокаженного, и каждая ласка напоминала о последнем вздохе…»

Я была практически единственной, кто видел ее все эти пятнадцать лет, за вычетом тех дней, когда мы ссорились. Об этом я еще расскажу. Неумолимая, лишенная сострадания ко всем, начиная с самой себя, она без всякого сюсюканья и романтизма, ничего не боясь, словно скальпелем препарировала великих звезд своего времени, утверждая, что в жизни ей пришлось иметь дело с людьми, не имевшими ни обаяния, ни оригинальности. О Гэри Купере она сказала: «Не был он ни умен, ни образован. Ничего в нем не было, одна сплошная суетность». О других, таких знаменитостях, как Мирна Лой и Вероника Лэйк: «Они были дамы воспитанные и банальные. Ни одна из них не похожа была на те роли, которые им всегда доставались. Тайна была сыграна, а не пережита». Она создала собственный мир, раз и навсегда определив его границы. Другие могли выходить за них. Она — нет. Так, вначале, когда она еще только приступила к написанию своих мемуаров, она послала Марго Лион, жившей в Париже, страницы, в которых говорилось о ее берлинских театральных работах еще до того, как ее открыл фон Штернберг. Марлен и Марго однажды вместе выступали на сцене. Увы, Марго плохо восприняла это! Она не согласилась с тем, как излагала события Дитрих. И — оп-ля! Да пусть убирается к черту эта Марго Лион. Больше у них никогда не было никаких отношений. Марлен не переставая злословила насчет Греты Гарбо. Ее привело в восторг суждение моего мужа: «Гарбо — это потеря, а вы, Марлен, — это миф».

«Норма, дорогая, как пишется французское слово exagéré[1], вы ведь все знаете…»

Как же я далека была от того, чтобы все знать! И потом, откуда мне, американке, владеть французским языком? Но орфографию этого слова я знала. Думаю, и Марлен тоже. Не хотела ли она всего лишь позабавиться, застав меня врасплох? Она добилась освобождения из концлагеря своего друга Макса Кольпе, подняв на ноги всех в Ассоциации по гуманитарным вопросам, где участвовала и сама. Именно Кольпе, чья настоящая фамилия была Кольпевич, она доверила перевод своих мемуаров на немецкий. И при этом, ничуть не смущаясь, обвиняла его в том, что он пишет и говорит «на немецком как у Гитлера», — это в ее устах значило примерно то же самое, что и «кухонная латынь»! Кому ж не известно, что немецкий язык Гитлера от утонченности был весьма далек.

Марлен не питала иллюзий относительно литературной ценности своей книги! Она говорила: «Эта книга — ничего серьезного; это — так, шмик-шмок. Я не писатель; я делаю это ради денег». А вот с издательницей-американкой отношения у нее складывались бурно. Она написала ей оскорбительное письмо по поводу книги о Билли Уайлдере, изданной этой дамою, — сам великий режиссер припечатал ее как «дерьмецо». Но это касалось только книги! А издателя Мадемуазель Дитрих не сменила…

Проходят годы, и мне вспоминаются и иные стороны характера Марлен Дитрих, те черточки, которые обыкновенно не слишком интересуют журналистов, зато высвечивают ее лучше, чем долгое изучение личности. Например, мало кто знает, что каждый год она с нетерпением ждала передач о теннисных матчах из Уимблдона и Ролан-Гарроса. Она следила за соревнованиями с восторгом поистине благоговейным, это не преувеличение! И даже однажды написала великому чемпиону Бьорну Боргу письмо, в котором выражала восхищение его непобедимостью; ответа оно не удостоилось, что ее очень расстроило. Она раздобыла адрес и телефон еще одного знаменитого американского спортсмена и задала ему вопрос, по меньшей мере оригинальный: как он ухитряется так долго держаться, не сделав пипи и кое-чего еще? Насчет «пипи» она ответ получила: по-видимому, дело тут в обильном потоотделении…

Любила ли она смотреть старые кинокартины? Свои — да. Другие оставляли ее равнодушной. Этим она напоминала мне героиню Глории Свенсон из «Бульвара заходящего солнца», любившую только фильмы со своим участием. Зато ее очень волновали популярные певцы. Ее суждения всегда были в высшей степени профессиональны. Кстати, во всем, что касалось сценического или экранного ремесла, она была всегда очень строга — это очень наглядно в том фильме, который сделал о ней Максимилиан Шелл; в ее работе или исполнении не было ничего случайного, тем паче никакой импровизации. Забавляясь, нельзя вырасти в Марлен Дитрих; тут нужен труд постоянный и упорный. Ее всегда радовали детские хоры. Она все смотрела только по телевизору: я, конечно, имею в виду ее последние годы. Когда она мало-помалу начала терять зрение, по-видимому, из-за катаракты, то вообразила, что у нее плохие телевизоры. Их ей меняли дважды или трижды. А вот позвать на помощь офтальмолога — куда там!

Однажды она призналась мне, что не может заснуть без снотворного с тех пор, как в 1957 году бросила курить. Это было результатом пари, заключенного с Ноэлом Коуардом. Четыре года и она, и он прожили в настоящем аду. Она больше не могла спать. Потом до нее дошло, что она больше не курит, а он-то продолжает курить! Тогда он сделал ей странное предложение. Почему бы ей не поступить по его примеру — вырвать у себя все зубы? Тогда они смогли бы наконец жить вместе, где-нибудь в деревне. Что это было-то, английский юмор? Однако зубы у Марлен были еще превосходные, и ничто не могло убедить ее расстаться с ними по доброй воле…

В другой раз она принимала у себя подругу, Хильдегард Неф, имя которой, хоть и не такое известное, как у Марлен, вписано в историю немецкой песни, не говоря уж о кино, где она состоялась как настоящая звезда. И вот анекдот, прекрасно иллюстрирующий как характер Марлен, так и ее систему работы. Хильди — так называли Хильдегард — однажды явилась к Марлен вся в слезах; она только что пережила полный «швах» в Голливуде и теперь раздумывала, как бы ей вернуться в Германию, не ударив в грязь лицом. Тогда Марлен велела ей выбрать что-нибудь получше из своих знаменитых платьев, воспользовавшись тем умением «подать себя», какое свойственно большим звездам. И посоветовала Хильдегард Неф преподнести себя так, будто она пережила там триумф. «В Германии они никакой разницы не почувствуют и примут вас с распростертыми объятиями». Предсказание Дитрих полностью сбылось. Уж она-то знала, как встать на ноги после жизненной оплеухи: попросту ее не заметив.

Обожатели Марлен Дитрих знают, что, несмотря на сложную и бурную интимную жизнь, в которой партнершами бывали и женщины тоже, она была супругой Рудольфа Зибера, отца Марии, и всю жизнь так и прожила за ним замужем. Они не только не развелись, но и поддерживали нежные и дружеские отношения до самой смерти Зибера в 1976-м… Кстати, у меня есть много конвертов, оставшихся от ее писем, на обороте которых ее рукой написана ее фамилия: Зибер. Так она подписывалась, чтобы оставаться неузнанной. Но ведь, в конце концов, это и есть ее законное имя!

Она призналась мне, что у смертного одра мужа (он скончался незадолго до того, как я встретила Марлен в 1977-м), ей хотелось только одного — сказать ему, как он всегда был ей нужен. Также и он взглядами дал ей понять, что она тоже была ему очень нужна. В спальне было много людей, и ни он, ни она не смогли свободно высказать все, что хотели. Они всегда могли рассчитывать друг на друга, — а в нашей суетной жизни, особенно в среде сошедших на землю звезд, это само по себе столь редко встречается, что уже потому заслуживает внимания. Марлен Дитрих была абсолютно откровенна со своим мужем. Когда же он умер в Лос-Анджелесе, она была в Париже. Мария не позволила ей приехать, чтобы газеты не превратили это печальное событие в трагифарс. Даже в самые интимные моменты Марлен Дитрих не имела права на личную жизнь. Должно быть, именно в таких случаях говорят самим себе: будь тверда и умна как никто другой, чтобы с улыбкой на устах вынести все удары судьбы?

Совсем недавно, разбирая для работы над этой книгой бумаги и особенно письма, написанные экзальтированным почерком Марлен, я подумала: а что, если показать их графологу, скрыв, что автор — одна из величайших звезд за всю историю зрелищных искусств? И вот его заключение:

«Мы имеем дело с характером живым, но чудовищно несдержанным в повседневном поведении. Почерк говорит о бойцовских качествах, чувстве долга, настойчивости, выдержке, задоре, воображении, экзальтации, очень часто на грани иллюзий. Этой личности — женщине — необходима большая свобода действий; она чувствует себя обязанной верховодить и проявлять смелость там, где надо принимать решения; впрочем, принимать их ей нелегко, однако, решившись, она берет на себя ответственность, не выказывая слабости. У нее ясный ум, питающийся еще и критическим духом. Несмотря на живость души, она задается вопросами и полна сомнений, ибо ей трудно принять реальность такой, какая она есть, и она отвергает те посредственности и банальности, какими полна повседневная жизнь. Эта повседневность может нервировать ее так сильно, что ей случается утомлять других и проявлять эгоизм по отношению к ним; даже невольно бывать агрессивной, строить отношения по методу борьбы и сопротивления, поскольку это доминирующая черта в ее характере. Возможно, поэтому в самые простые минуты ей не удается включить задний ход, и она вмешивается в происходящее, а тут подлинные чувства отступают перед потребностью выразить себя. Характер очень эмоциональный. Всегда стремится играть главную роль и умеет создавать поле деятельности, достаточно обширное, чтобы она могла проявиться в полную меру. Ее воинственный дух, ее стремление к свободе действий наверняка сподвигнут ее к выбору таких родов деятельности, где очень важна публичная сторона. Предпочтения этой дамы проистекают исключительно из ее личной чувствительности. Если ее вытеснили из публичной деятельности, то явно против ее желания. Если бы ей был дан выбор, она предпочла бы размышление, внутреннее бытие, воображение скорее, чем внешнее проявление, способное превратить ее в звезду, чего она вовсе не желает. Стоит ей оказаться в центре внимания, как она нарочно усиливает качества своей натуры, вплоть до проявлений насилия. Но она способна и на уступчивость, сопереживание, чувство компании и сообщничества. Не стоит полагать, что в эпицентре событий, определяющих ее жизнь, она сама. Главной опасностью для нее является то, что она склонна слушать того, кто высказывается последним. Ведь она испытывает трудности в принятии решения самостоятельно, в одиночку. Другая опасность — предубеждения, и тут она испытывает необходимость в общении с людьми, чтобы действовать самой. Она энергична, конкретна, вне зависимости от настроения, что ей кажется, то для нее и есть. Судит о дереве по плодам его. Вот почему эмоциональность создает для нее проблему, сознает она это сама или нет. Ей трудно выразить все богатства своей души, но она приспосабливается, по крайней мере старается, чтобы ее поведение казалось таким. Кроме того, ее чувствительность, как и порывы сердца, проявляется после размышлений; таким образом, окружающим кажется, что она часто ведет с ними искусную игру, то есть является блистательным существом без души, ловко умеющим схватить суть ситуации, играть словами, мыслями и понятиями, не придавая значения человеческой стороне дела. Первый ее порыв — понравиться. Соблазнительность, шарм, внешний блеск — все это вошло у нее в автоматизм. Но живет она сердцем; никакое общение, никакая симпатия не могут установиться, если желание сблизиться или ощущение сердечного тепла не исходит от собеседников. Суровая, строгая и серьезная манера общения — не более чем видимость, форма стыдливости, инстинкта самосохранения, к ней ее вынуждает сильное чувство собственной уязвимости. Вследствие этого она рискует остаться в одиночестве, чего сама вовсе не хотела бы и что может довести ее до чувства изоляции и фрустрации».

Должна сказать, что в этом портрете я узнала «мою» Марлен!