Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900-1945

«Стояла зима. Я сразу же… вернулся в Сибирь. Ночью Томск встретил меня глубоким снегом и лютым морозом. Я пробыл тут несколько месяцев, дождавшись, пока не зацвела степь. Тогда я направился вверх по реке, нанял работников и лошадей и поднялся на Алтайские горы. Я был Одиссеем в песчаных пустынях Монголии… чужеземцем среди монголов, этого самого рыцарственного и беднейшего из народов. С плеч моих спало тяжкое бремя. Оказавшись среди этих людей, я попал в одно из древних тысячелетий, и в этих диких краях понял, что такое свобода. Взгляните-ка на эту личность… первооткрывателя, путешествующего на свой страх и риск, с горсткой людей — сибирских возчиков и монгольских верховых… Их предводитель, оторвавшийся от духовной массы, породившей его, парит в воздухе. Этот бедный наблюдатель и пилигрим обозревает разворачивающиеся перед ним ландшафты… Но за ним, сквозь лабиринт неизведанного, тянется нить, которая раз и навсегда вплетает увиденное в сеть познанного»^{19}.

Будучи предводителем, пилигримом и первооткрывателем, чужеземец обязан подтвердить свое превосходство в борьбе с человеком и природой. Об этом рассказ «Слуга», удостоенный позднее похвалы составителя одной антологии: «В рассказе "Слуга" великолепно выписана фигура ученого. Этот господин — повелитель, наделенный сильной волей, — не считаясь ни с чем, служит своему делу и своим духовным превосходством сламывает сопротивление русского работника»^{20}.

Ненависть русского слуги вспыхнула из-за записной книжки его хозяина. «У этого немца есть Бог, который делает невозможной всякую общность с Ваней, — его записная книжка. Этой книжечке, которую он носит в кармане, служит он с утра до ночи. Бог знает, что он там понаписал»^{21}. Эта записная книжка сохранилась — стопка пропитанных потом и грязью тетрадок производит сильное впечатление, давая представление о психологическом состоянии автора. «Страна простиралась предо мной как карта… Сила воли: она превозмогает смерти и болезни», — записывает он еще по пути в Томск^{22}. На будущее, после возвращения, он набрасывает «план стихотворения или эпоса» об Азии: «Социологическое, моторное и духовное в первую очередь, воздействие европеизма, выраженное в эпическом стиле… Как у Гомера!»^{23}

О грандиозных жизненных альтернативах, представших перед ним, можно судить по следующей записи: «Вопрос, подняться теперь на ступеньку к власти или окончательно отречься от всего: обрести величие вне времени… сделаться [ученым и] писателем, пользующимся колоссальным успехом, политическим мыслителем (не партизанским вождем)… а может быть, основателем религии»[6].^{24}

В этих немногих поддающихся расшифровке обрывочных фразах уже содержатся все ингредиенты, которым предстоит — пусть лишь виртуально — определять дальнейшую судьбу нашего героя: писатель, ученый, политический мыслитель, партизанский вождь, основатель новой религии — на «ступеньке к власти»… Хорошо слышны интонации Заратустры. Можно отнестись к этому просто как к проявлению индивидуальной экзальтированности, так оно и есть. Но вместе с тем эти строки позволяют прикоснуться к галлюцинаторному мирочувствию и прометеевской дерзости целого поколения.

Западный человек на Востоке

О путешествующем писателе и журналисте Альфонсе Паке, авторе вышеприведенных ранних заметок, в работе Альберта Зёргеля «Поэзия и поэты нашего времени», очередной выпуск которой «Очарованные экспрессионизмом» вышел в 1925 г., говорится: «Задолго до того, как глаза всех обратились на Восток, Паке уже обжился на Востоке и, будучи человеком Запада, понял, что "любой вопрос, от ответа на который зависит наша европейская судьба, дремлет на Востоке"»^{25}.[7]

Паке в самом деле не только снабдил главными ключевыми словами весьма заразительное течение того времени — духовно-литературную ориентацию на Восток, о которой Зёргель пишет как о неоспоримом факте («когда глаза всех обратились на Восток»), но и воплотил их во всей своей биографии. При этом ему как писателю еще предстояло пережить свой наибольший успех, ожидавший поставленные в 1924—1926 гг. «в русском стиле» Эрвином Пискатором революционные драмы «Знамена» и «Бурный поток».

Тогда еще не были известны московские дневники Паке, относившиеся к революционному 1918 году, которые десятилетия спустя будут причислены «к классическим источникам этого столь важного для мировой истории события».[8]

Тем более знаменитым сделали Паке его «Письма из Москвы», корреспонденции для газеты «Франкфуртер цайтунг» из осажденной Москвы (1918), и доклады о «духе русской революции», с которыми он выступил по возвращении в 1919 г. перед широкой публикой^{26}, а также, наконец, серия многочисленных статей и эссе, принесших ему — именно благодаря своей интонации исторического пророчества — славу признанного знатока и интерпретатора всего, что скрывалось, пробуждая смутные надежды и тревоги, за железным занавесом с таинственной надписью «большевизм».

Эта тема уже больше не отпускала его. Он принял участие в кампаниях по поддержке голодающей, борющейся за выживание Советской России, в 1923 г. вошел в число членов-основателей «Общества друзей новой России». В серии статей и эссе («Рим или Москва»), в футуристическом романе о революции («Пророчества») и в драмах о революции («Знамена» и «Бурный поток») он постоянно возвращался к опыту и творческим импульсам, полученным в России.

Если добавить сюда еще ранние путевые заметки и корреспонденции Паке из Азии, прочие его беллетристические и эссеистические работы и, наконец, неопубликованный (и, что характерно, неудачный) роман-аллегорию «От ноября до ноября», написанный в начале 1930-х гг. на основе стокгольмских и московских заметок[9], — то высвечиваются непрерывные раздумья о России и «Востоке», которые по времени и по тематике вписывались в гораздо более широкое подспудное течение в немецком обществе эпохи мировых войн.

Дитя мира посредине

Можно, конечно, спросить, способен ли этот эмоциональный гражданин мира, религиозный диссидент, давнишний друг Советской России и стойкий противник нацизма дать правдивую картину настроений в отношении России, распространенных среди немецкой общественности в указанный период с 1900 по 1933 г. С другой стороны, стилизованный портрет Паке как гуманиста-отщепенца и белой вороны^{27} едва ли согласуется с тем фактом, что его становление и взгляды в целом отвечали основным направлениям германской мировой политики, ключевые мотивы и важнейшие аспекты содержания которой он сформулировал и осмыслил с присущим ему своеобразием^{28}.

Приземистый молодой человек с большими широко раскрытыми глазами и чертами немецкого простака — Simplicius Simplicissimus, сын «добропорядочных мелкобуржуазных деловых людей», проделавший путь от простого ученика до ученого специалиста по проблемам государства, путешествующего исследователя, писателя и поэта, газетного корреспондента и атташе посольства по особым поручениям, в жизни олицетворял еще и поиски немецкой перспективы, которая сулила бы Германии обретение мировой значимости и могущества как великой державы. Он постоянно очаровывался стратегически выбранными объектами своего внимания, прежде всего странами и культурами Ближнего и Дальнего «Востока», в чужом искал свое, а в своем чужое, и никогда не упускал случая извлечь отсюда универсальные идеи о человечестве и линии национальных судеб, так что его никак не назовешь нетипичным.

Наоборот, можно было бы даже сказать, что абсолютность немецкой воли стать великой мировой державой в романтически-универсалистской версии, которую представлял Паке, проступала тем явственнее, что этот подчеркнутый универсализм был как раз указанием на тотальность такого устремления. Жажда сопричастности, деятельного участия, доходящая до страсти к творению в самых грандиозных масштабах, являлась коренной и типичной для того времени чертой характера этого человека. Об этом свидетельствуют уже его ранние, дальние путешествия, в которых, забегая вперед, нащупывая предстоящий путь, исследуя, он двигался по силовым линиям немецкой мировой политики. «Я ощущал безмерную силу молодости, гордящейся высоким служением, воспринимал себя как растение, как ветвь растущей радостной Германии, находясь посредине — между духом и природой»^{29}.

Паке — дитя мира посередине его — сочетал в своих текстах деловитость с поэтичностью, геополитику с религией, философию с экономикой. Он почти в чистом виде воплощал кичливую уверенность в том, что расцвет рейха, если тот станет великой мировой державой, пойдет на пользу всему миру и что Германия должна выполнить некую миссию среди других народов. Космополитическое начало было у него окрашено имперски, имперское — космополитически, причем и то, и другое органически коренилось и в национальном, и в региональном.

Если он называл себя «франком» и вместе с тем «рейнцем», то это было только более точное определение его «немецкоести» и «европейства». «От Кёльна на северо-запад я повсюду встречаю свой собственный, несколько грубоватый русоволосый тип, напоминающий о связях германцев и кельтов»^{30}. Паке оценивал по «происхождению», «физиогномике» и «типажу» всех людей, которые попадались ему на пути, с любопытством разглядывал и расспрашивал их. Каждая такая характеристика имела для него важное значение. Физическое и ментальное, историческое, мифологическое и социальное сплетались в ней почти естественным образом. Он ощущал себя «человеком, которому до мельчайших подробностей открылись пространственные отношения народов и самых мелких групп людей», и все в нем восставало против того, чтобы «называть себя на американский манер selfmademan»: «Я просто прямое продолжение моих отцов и матерей и не более того, просто кусочек жизни немецких провинций, откуда я родом»^{31}.

Во всем этом было не столько мещанское заигрывание с народничеством, сколько творческое задание и высшее предназначение. Так, Паке, именно как «франк», не признавал проведенную римлянами «проклятую границу» между Галлией и Германией, поскольку она «отделяет меня от той части моей более крупной, тысячелетней родины, которая пролегает от складок горного массива Таунуса… до солнечной Лотарингии»^{32}. Его предки — ремесленники, пекари, учителя, адвокаты и солдаты — жили по обе стороны этой границы. «Рейнская» составляющая происхождения Паке уводила его далеко вперед, она уже в зародыше содержала будущую Европу, чьей сердцевинной провинцией в свое время могла бы стать Рейнская область. Это была наступательная трансформация немецко-национального представления о «Рейне как о немецкой судьбоносной реке», возвышенного до идеи европейского империализма, естественный центр которого представляла Германия. Поэтому в 1920-х гг. Паке причислил бы себя к «рейнским поэтам». Именно в этом качестве он и попал на Восток.

Ранние исследовательские поездки

Летом 1903 г. на первые самостоятельно заработанные деньги 22-летний Паке, только что опубликовавший свои ранние стихи и рассказы и к тому же поступивший в Гейдельбергский университет для изучения философии, географии и народного хозяйства, отправился в Сибирь и Маньчжурию, не зная ни слова по-русски. «Китайско-Восточная железная дорога была только что построена, и я поехал туда, чтобы одним из первых описать ее»^{33}.

В таком решении выразилось эмоциональное мироощущение, опьянение новыми глобальными средствами коммуникации, и прежде всего железной дорогой, которая впервые сделала возможным беспересадочное сообщение на всем евразийском континенте^{34}. В одном из своих первых фельетонов Паке любовно называет «это черное чудовище» «завоевателем мира»^{35}. Кроме того, путешествие явилось актом обретения себя как личности и патриота, и в этом акте искал пищи и поддержки романтический империализм молодого человека. И действительно, куда бы он ни попадал, он легко сходился с людьми и общался с ними. Однако ту же способность он наблюдал у немцев, которых встречал в Сибири в каждом, даже весьма удаленном, гарнизоне или в поселениях первопроходцев. Всюду они производили впечатление зажиточных, энергичных людей, действовавших «среди вялой массы русского народа… как закваска в трех мерах муки»^{36}.[11]

В дешевых курьерских и почтовых поездах (билет туда и обратно от Берлина до Владивостока обошелся ему в 200 марок) Паке писал для немецких газет корреспонденции, в которых забавные колониальные анекдоты сочетались с первыми глобально-стратегическими размышлениями. Именно в Сибирь и на Тихий океан гнала его навязчивая мысль, что здесь, в самом дальнем углу Востока, еще сохранилось свободное для развития пространство и что здесь же завязывается новый узел «мировой политики». Это был канун русско-японской войны, и Паке ощущал предгрозовое напряжение во всех наблюдаемых им проявлениях жизни и быта.

Все это не умаляло энтузиазма его «географических стихотворений», в которых он пытался осмыслить «мировую физиогномику мира», напротив: «Вдали от черноземных степей России, где пестрят ветряные мельницы / И желтеют соломенные крыши изб, чьи окна сверкают на солнце; (…) / На другом краю огромного континента, на день ближе к восходу солнца, / Вырастут наши города, / Крепкие поселения, защищенные уходящими вдаль холмами, / Где над врытыми в землю пушками будут развеваться знамена Европы / (…) Якорные стоянки и причалы для торговых судов многих стран». Так писал Паке в одном из своих «гомеровских» стихотворений «Город по имени Даль»[12].^{37}

Возвратившись на родину, 22-летний студиозус сразу же сочинил докладную записку для ведомства рейхсканцлера[13]. Германия, согласно ходячей формуле того времени, должна проводить «мировую политику», и он хотел бы в ней участвовать. А два года спустя он изложил соображения, вполне аналогичные тем, что касались России, также применительно к Турции и Османской империи, совершив путешествие, приведшее его на сей раз по Дунаю в Константинополь и — по построенной Германией Анатолийской железной дороге — в Ангору (Анкару). Оттуда далее, вплоть до Сирии, путь его пролег по первому участку Багдадской железной дороги, с которой было связано столько кризисов[14].

Корреспонденции Паке полны рассуждений о новых всемирно-экономических транспортных линиях, ожесточенно конкурирующих друге другом. «Дорога будущего Гамбург-Басра», писал он, возможно, уже скоро оспорит славу Суэцкого канала и найдет себе лучших клиентов из Британской Индии. Он предвидел и строительство ответвления через Дамаск «в Мекку, которой грозили англичане», или в Иерусалим^{38}. Решающую функцию новой железнодорожной магистрали он видел в стабилизации Османской империи. Если британцы и французы построили лишь несколько тупиковых железных дорог, чтобы «пробурить со стороны Средиземного моря» Турцию, то германская Анатолийская дорога представляет собой вилку, на которую султан сможет наколоть всю страну, создав тем самым хребет своей империи. «Вилка из немецкого железа!»^{39}

В этом для Паке открывалось важное различие между германской «мировой политикой» и британским или французским «империализмом». Там, где западные соперники оперировали капиталом и оружием, чтобы завоевывать и эксплуатировать, немцы действуют с помощью людей и техники, чтобы развивать и строить. Предпосылкой превращения Германии в мировую державу является прежде всего изобилие деловых и энергичных людей: шестьдесят миллионов на родине, двадцать миллионов вне ее, во всем мире. «Куда девать такое богатство? Мы не знаем»^{40}.

США, по его словам, давно обеспечили себе влияние в Южной Америке; Великобритания, Россия и Япония заново делят Азию; Франция строит свою североафриканскую империю. «А где же немцы?»^{41} Им следует искать поле для собственной деятельности, и найти его можно, по мнению Паке, не на замкнутом Западе или тропическом Юге, а только на бескрайних просторах Востока.

Стратегии ассимиляции

Уже в корреспонденции из Турции просматриваются наметки стратегии, которую Паке подробно излагает в последующие годы, путешествуя по России, Китаю и Монголии. В обеих восточных империях он видел, что господствующие государственная власть и государственная нация явно не справляются с задачей развития материальных ресурсов и человеческого потенциала собственной страны. В Турции, как и в России, на всем протяжении железной дороги он встречал немцев за работой: так, например, сотрудники «Культурной службы» под руководством немецких аграриев обучали анатолийских крестьян интенсивному земледелию и животноводству, обеспечив на всем древнем плоскогорье «небывалый расцвет»^{42}.

Его имперская стратегия этим не ограничивалась, она шла дальше, ее охват был шире, чем у простой политики экономического внедрения. Можно назвать это империализмом культурно-экономической ассимиляции или замещения. Вместо захвата «пустых» колониальных пространств, создания военных баз в Африке или на заморских территориях Германский рейх должен был сосредоточиться на завоевании древних, консервативных крупных государств типа Габсбургской и Османской, Российской и, желательно, Китайской империй, наполняя их тела новой жизнью и новой динамикой.

О том, на какие высоты романтических планов жизни и фантастических мировых проектов заводили молодого Паке такие идеи, свидетельствуют оба его следующих больших путешествия через Сибирь в Монголию и Китай. Полугодовую поездку, начатую в феврале 1908 г. сразу после завершения диссертации^{43} и явно ставшую исполнением давно откладываемой мечты снова побывать в краях, знакомых по ранним исследовательским поездкам, Паке — Уже ставший к тому времени антиимпериалистом левого толка — описал через два десятилетия в том процитированном выше автобиографическом наброске в стиле ницшевского Заратустры, где он, юный «Одиссей в пустынях Монголии», разыгрывал свои будущие роли поэта и путешественника по миру, ученого, политического мыслителя, партизанского вождя и даже основателя религии — «на ступеньке к власти».

Азия после коренных перемен

Результатом поездки 1908 г. стали две книги — «Политико-географическое исследование»^{44} Сибири и Монголии и сборник написанных легким пером корреспонденции под названием «Азиатские распри»^{45}. В этих книгах старые и новые власти Азии представали уже не как объекты, но как растущие субъекты и участники мировой политической игры: «В Азии снова творится настоящая история… Европейские семена дают всходы… Восток отплачивает Западу за его алчность!.. Европа наслаждается своими воздушными полетами, блаженствует в блеске своих машин, но терпит неудачу перед проблемами… своих людских масс. А Восток действует свободно и по-человечески безыдейно, руководствуясь единственной, всеподчиняющей, самой плодотворной из всех идей: властной идеей отечества и расы… Вавилонский столп ученой литературы о тех странах продолжает расти, но он уже зашатался: пробуждающийся Китай рушит все башни!.. Америка, эта карикатура Европы… держится в стороне, поскольку в Азии становится жарко; мы чуем исходящий оттуда запах пота и крови и вспаханной земли…»^{46}

Это заклинание насчет крови, пота и земли было почти неприкрытым требованием к Германскому рейху, чтобы и он, в свою очередь, творил «настоящую историю». Уже вскоре Маньчжурия станет театром второй войны между Россией и Японией, «окончательной борьбы за территорию между морем и озером Байкал», т. е. за всю русскую Сибирь^{47}. Германия пока не собиралась становиться на чью-либо сторону в этих конфликтах: «Мы должны открыть Азию, как Америка начала открывать Европу»^{48}.

Но Азия, по мысли Паке, начинается уже в Сибири. «Роком русских стало то, что они в своем фантастическом продвижении на восток, основывая города и прокладывая дороги в фактически безлюдных до сих пор местах… как магнитом притянули к себе китайский элемент», не будучи способными его ассимилировать^{49}. Китайские рабочие или торговцы, пишет он, торгуют честно и недорого, они быстро усваивают русский язык, и для немецких коммерсантов и предпринимателей это идеальная рабочая сила^{50}. А в немцах Паке увидел — острее, чем когда-либо, — прирожденных колонизаторов Сибири: «Среди немцев, как мне кажется, я встречаю больше хороших знатоков этой страны, чем среди русских»^{51}.

В поисках «ли»

На Дальнем Востоке во время третьей поездки Паке в Россию и Азию снова сгустились тучи войны, а панорама систематической внутренней колонизации Сибири русскими засверкала перед ним еще более яркими красками. Как и в 1903 г., он проехал весь путь от Берлина до Владивостока и Харбина. Но на сей раз он впервые увидел подлинную Россию, прикоснувшуюся к нему своей чувственной данностью: «Снова пахнет юфтью и пыльными мешками, лошадьми, заношенной одеждой». Сразу после Вирбаллена[15], оживленной пограничной станции между Восточной Пруссией и Россией, пошла «жизнь на широкую ногу»^{52}. Тяжеловесные поезда и широкие вагоны сибирского экспресса напоминали путешественнику по миру видавшие виды океанские пароходы, выплывающие «в географическую нирвану, Сибирь, этот Тихий океан царя»^{53}.

Впечатление вялости и инертности, однако, оказалось обманчивым. Ибо везде на своем пути Паке видел города, растущие не по дням, а по часам, совсем как в Америке. Действительно, пишет он, из прироста мирового населения «за последние пятнадцать лет только на всю Россию» пришлось «не менее тридцати миллионов, а из них на Сибирь — возможно, миллионов пять»^{54}. Перед Владивостоком он отмечает «с удивлением, как эта земля всего за несколько лет приобрела русский характер»^{55}.

В конце концов поездка снова переросла в путешествие в Срединную империю, привлекавшую его еще больше. В Китае, как Паке объяснял одному петербургскому другу, он хотел «найти “ли”» — «благозвучное слово, означающее благородство, красоту, меру, врожденную учтивость и церемонность»^{56}. В культе предков, конфуцианских законах, в учении Лао-Цзы о дао, но прежде всего в упорной силе самоутверждения китайских гильдий он нашел то, что искал: жизнеспособные остатки той духовной связи, которая, как он полагал, в «древнекитайском» обществе некогда охватывала носителей государственного авторитета и различные сословия и классы, поколения и национальности, даже живых и мертвых: возможно, что и в будущем она сможет все это снова охватить.

В благородном чиновнике и философе Ку Хунмине, авторе современного конфуцианского катехизиса, он быстро нашел главного свидетеля, подтвердившего его идеи: «И то, с какой озабоченностью он говорил об Англии, которая своими наглыми действиями толкает и Германию на тяжелый путь военных приготовлений, стало для меня достопамятным свидетельством того, что он именно от немецкого духа ожидает великого синтеза культур»^{57}.

Охваченный «гордостью от высокого служения», Паке набрасывает кажущуюся довольно абсурдной программу преобразования немецкой колонии Циндао в «место самоосмысления, духовной работы, мышления»^{58}, а также проект создания «масштабно задуманной… китайской службы в Министерстве иностранных дел». Во главе пекинского посольства, по его словам, следует «поставить человека, основательно знающего Китай, государственного мужа и ученого вместе»^{59}.

Это идеализированное представление о мировой миссии нашло свое крайнее выражение в проекте специального инструмента германской политики: всемирного ордена «посланников» (Sendlingen) — прототипом которых явно был он сам: «Купе в поезде, каюта на пароходе… пусть станут монастырской кельей, а каждое путешествие за границы отечества — посланничеством, совершаемым в послушании внутреннему голосу. Наше бегство от мира будет направлено вперед, в одиночество, в сторону искушений и к величию космополитизма. Это время для нового ордена странствующих учеников… одухотворение земли германской сущностью»^{60}.

Антизападные чувства западного человека

В «одухотворении земли германской сущностью» на долю Германии выпадала задача воспринять древние и новые идеи Востока и сплавить их с наследием Запада в «великом синтезе, культур». Политическая и идеологическая враждебность Паке к западным государствам и обществам коренилась как раз в прямом сродстве и соперничестве с ними. В этом он отличается, по крайней мере на первый взгляд, от представителей немецкого культурпессимизма и антимодернизма тех лет.

С другой стороны, Паке казался энтузиастом не только современной промышленности, перешагивающих границы коммуникаций и крупных достижений мировой экономики, но прежде всего городов. «Я постоянно ощущал притяжение городов… Все города как бы стремятся к невозможному. Они трагичны… Они неистощимые, труднодостижимые порождения поколений, как и я сам… Каждый город был некогда дерзанием… полным мужественной готовности даже ко злу, полным мужественной готовности возводить в самостоятельную категорию любую функцию человека… Для меня города важнее, чем государства, в них больше вечного. Сам я иногда кажусь себе неким городом»^{61}.

Этот и подобные ему пассажи выдают автора и инициатора-практика, во многом опережавшего свой век. Но в таком всемирном охвате всегда присутствовала привязанность к почве. Все чересчур чужое, несоизмеримое немедленно «втягивалось и усваивалось» на романтически-буржуазный или романтически-имперский лад. Так, гигантские перспективы освоения новых пространств всегда содержали реминисценции просвещенного абсолютизма либо фаустовски-гётевского натур- или культур-идеализма. А в описаниях городов всегда чувствовалось нечто от посадского Средневековья с ренессансным налетом. Да и разработанная Паке после мировой войны вполне авангардистская идея «Европы городов» была скорее копией позднесредневековых городских союзов и тенденциозно игнорировала настоящие мировые метрополии. Города, по его мнению, должны быть уже сложившимися, не перешагнувшими за свои границы, они должны демонстрировать историческую «индивидуальность» в ее немецком понимании.

Лондон — первая мировая метрополия, куда попал 15-летний Паке, став учеником в мануфактурной лавке своего дяди на Оксфорд-стрит, — поначалу пробудил у него живой интерес. «Но я… уже вскоре затерялся в портовых территориях, парках, музеях колоссального города». Вместо того чтобы расширять радиус своих ознакомительных прогулок, он сидел «вечерами с шести до девяти… в библиотеке Гилдхолла и читал старые комплекты журнала “Дойче рундшау” с их замысловатыми, на редкость увлекательными спорами “за” и “против” Ницше»^{62}.

В 1904 г. Паке — студент в Америке, менее чем через полгода после своего первого большого путешествия на Дальний Восток. Нью-Йорк поначалу привел его в восхищение, сменившееся впоследствии страхом. В одной из первых своих больших городских поэм («Атлантический город») он уитменовским стихом славит «поток жизни», вольно изливающийся здесь, — и все же видит (как позднее увидел Бертольт Брехт), что великий город овеян «дыханием погибели»^{63}.

И наконец, он посетил всемирную выставку в Сент-Луисе, которая и была подлинной целью его поездки. Оттуда «проехал через несколько штатов до Денвера, писал для газет штата Миссисипи и набрал несколько ящиков книг для социального института Вильгельма Мертона во Франкфурте»^{64}, В отличие от путешествий в страны Востока, никаких путевых очерков, посвященных этому раннему визиту в Америку, Паке не опубликовал. Но в его первом и единственном романе «Дружище Флеминг», в котором прослеживаются отчетливые автобиофафические детали, герой-немец решает возвратиться из Америки на родину. Предложение американского шефа героя финансировать его учебу в университете «ничего не давало ему», поскольку любое учение за океаном было бы «трудным и поверхностным». Ибо он ощущал «в себе силу и призвание стать не инструментом какого-нибудь крупного предприятия, нацеленного на извлечение прибыли, а исследователем земли»^{65}.

В итоге Флеминг (как и сам Паке) изучает в немецких университетах «государственные», т. е. общественно-политические науки, следуя «изречению Наполеона, что политика — это судьба». В этом предмете он надеется «еще сделать открытия и наметить основы более высокого строя». А кроме того, он «одновременно приобретал тут прекрасное снаряжение для далекого похода, представлявшегося ему во снах наяву»^{66}. При этом Флеминг (как и Паке) попадает в мир идей «социально-политических работ физика Эрнста Аббе, чье отношение к рабочим в его знаменитых оптических мастерских привело его прямиком к главным вопросам государственности»[16]. Вечерами же он просиживает в кружке, где «по-обывательски ограниченные кандидаты на сдачу государственного экзамена» спорят «с фанатичными евреями из России»^{67}. И все же это нечто совершенно иное, непохожее на плоский, жесткий, громкий и бездуховный мир Америки.

Гибнущий Париж

Действие романа протекает, вообще говоря, в Париже, куда Флеминг приезжает вслед за скульпторшей Бертой, которая из-за него покончила с собой, потому что он не смог полюбить и возжелать ее. Там он попадает под влияние профессора Фраконнара, «смелого, страстного, человека с макиавеллистским характером», лидера антиклерикально-антимилитаристского массового движения с синдикалистскими чертами, выдвигавшего лозунг «социальной войны».

Такой поворот романа тоже был вполне автобиографичным. В октябре 1909 г. Паке (по следам умершей подруги, которая была старше него, писательницы Детты Цилькен) отправился в Париж и там угодил в гущу «беспорядков в связи с делом Феррера», потрясших всю Европу, но в Париже принявших особо бурные формы. Фигура профессора Фраконнара, очевидно, выписана с оглядкой на Гюстава Эрве, издателя газеты «Социальная война»[17].

Фраконнар «рассчитывал прежде всего на человеческий динамит большого города: на огромную армию безработных, десперадос, преступников». Он собирал «парижских апашей, беженцев из всех стран, русских революционеров, испанских и итальянских анархистов, армянских фанатиков», чтобы из этого материала «создать что-то вроде иностранного легиона, пусть и не признающего никаких уставов, но зато наводящего ужас»^{68}. В конце романа Флеминга, которому поручили организовать немецкое подразделение, убивают его товарищи, как только он собирается сбежать в Германию. На него падает подозрение в том, что он провокатор и полицейский шпик.

Эти выстрелы становятся сигналом, порождающим фантасмагорический мировой конфликт. «Со всей Франции, со всего мира в Париж стекались бузотеры… Они приезжали, чтобы набрать искры из большого горящего костра и разжечь восстание угнетенных в других странах»^{69}. Франции угрожает война с соседними державами, заметившими всю безысходность ее положения. Именно об этом и мечтал Фраконнар — о «мятеже во время мобилизации». Против него выступает клерикально-милитаристское контрдвижение, цель которого «образовать могущественный орден имени Девы Жанны д'Арк, орден во спасение Франции». Правые и левые сражаются за душу масс, «бледных, опустившихся и исполненных ненависти людей, наводнивших улицы»^{70}.

Париж в этом написанном в 1910 г. романе предстает еще в классическом духе — как столица социальной революции XIX в., пришедшая между тем к полному вырождению. Под поверхностью «классичности», богемно-артистичного духа этой столицы Запада кипят мрачные страсти, прорвавшиеся наружу в только что отшумевшем деле Дрейфуса (которое также включено в фон романа). Если Америка показана жестокой и поверхностной, то Франция — яркой и обветшалой.

Дружище Флеминг — чистый немецкий простец (подобный Гансу Касторпу из романа Томаса Манна «Волшебная гора») — отправился в это болото только ради того, чтобы выстрадать там смерть «на русский манер» — намек на французско-русский альянс против Германии, который проявил себя как союз внутренне расколотых, пришедших в упадок империалистических стран. Так что нарастающая классовая и гражданская война также подгоняла к началу мировой войны, а она — и это было пророческой линией в романе — несла в своем лоне то ли социальную революцию, то ли еще никому не ведомую реакцию.

Европейское «срединное царство»

Позитивный образ, противостоящий разорванному, упадочному миру Запада и его российским террористическим отражениям (их реальным прообразом послужила, видимо, «партия социалистов-революционеров» Бориса Савинкова, проводившая политику террористических актов), Паке нарисовал в опубликованной в начале 1914 г. статье «Идея императора»^{71}. В ней он провел смелую диагональ от дантовского «видения исполненного Богом мирового царства» к китайской идее императора, которая в своем глубоком конфуцианском воплощении является, по его словам, «образцом еще в большей мере, чем изысканный образ европейской [идеи императора]» и во всяком случае ближе к Германии, чем «колумбовская республиканская империя Америки»^{72}. Поэтому Паке допускал, что республиканизм, только что пришедший к власти в Китае, представляет собой лишь короткую интермедию перед основанием новой, обладающей большей жизненной силой империи — по образцу Японии, которая, в свою очередь, восприняла китайскую идею императора и «укрепила ее, придав ей всепревышающее и воодушевляющее величие»^{73}.

А почему не испробовать ее и в Европе? Возможно, для простых людей во всех обществах существует «глубинная потребность в доверии к миропорядку», универсальным выражением которого является «представление о материнской сущности страны и отцовской сущности императора»^{74}. Лишь «упразднение титула римского императора» в 1806 г, развязало бешеную конкуренцию европейских империализмов, ввергнувшую Европу в анархическое, разорительное и «развращающее» состояние, и выбраться из него «можно будет… только с помощью будущих войн или масштабного территориального переустройства»^{75}.

Образ обновленной европейской вселенской монархии, который Паке набросал, поглядывая на Китай и Японию, содержал все черты новоевропейской консервативной утопии и — добавим, забегая вперед, — через пять лет послужил для него одним из мостов к идеям и практикам большевистской революции. Обновленная европейская имперская власть, считал Паке, должна взять на себя «формирование наднационального права», а также задачу «прокладывания путей между нуждой бедных и полезными ископаемыми, которые сокрыты в недрах еще недоступных частей земли». В ее задачи входили бы также «урегулирование миграции и расселения, ликвидация вредной монополии частных лиц на землю и средства производства» и «повышение общего уровня масс посредством просвещения, не отстающего от стремительного роста населения»^{76}. А поскольку китайская императорская власть «правила коммунистически упорядоченной империей», то и русские мыслители вроде Леонтьева уже давно считали, что «абсолютизм скорее сочетается с социализмом, чем с буржуазным либерализмом»^{77}.

В таких рамках могла бы образоваться новая аристократия — из синтеза традиционной родовой знати и «аристократии подлинных народных вождей». Из их среды можно было бы, наконец, избрать платоновского монарха и философа — должность, для которой германский кайзер представлялся первым, но не единственным возможным кандидатом, тем более что Вильгельму II, осторожно высказывает свое недовольство Паке, «к сожалению, многого не хватает для воплощения идеи императора»^{78}.

Но Германия казалась Паке европейским «срединным царством», предопределенным природой и историей. Если ее соседи считали объединенную Европу реализуемой только посредством уничтожения империи, то Германия, полагал Паке, ищет «осуществления европейской идеи на пути согласия с соседними славянскими народами и с Францией». Путь к осуществлению Европы ведет поэтому через лидирующую — или разрушенную — Германию. «Цена немецкой победы, однако, имела бы всемирное значение: союз с Англией и Францией на все времена и желанное расширение на восток. Группа славянских государств под властью габсбургского властителя, свободный доступ к Передней Азии: вот путь, предначертанный для величайшей империи»^{79}.

Необычайная экзальтированность проектов переустройства жизни и мира, составленных молодым Паке, на свой лад отражала переход от «пресыщенной», сосредоточенной на Европе политики равновесия, проводившейся Бисмарком, к далеко идущей «мировой политике» вильгельмовской эры, зримым символом и мнимым средством власти которой служило строительство военно-морского флота.

Немецкая мечта о море была связана не только с далекими завоевательными целями, но и с неслыханной, еще неопределенной метаморфозой самой немецкой нации — с ее превращением во «всемирный народ» par excellence. Вильгельм II с лирическим энтузиазмом говорил об «ударе океанских волн», которые «мощно… бьют во врата нашего народа, вынуждая его занять свое место в мире, подобающее великому народу, одним словом, принуждая его к мировой политике»^{80}. Шифром необходимости выхода из «тесноты», в которой Германии приходилось пребывать как центральноевропейской державе, стала мечта о «заокеанье» (Ubersee). Страсть Паке к трансконтинентальным железным дорогам непосредственно дополняла эти морские фантазии; так, в широких русских паровозах ему виделись сухопутные корабли, плывущие в Сибирь — «Тихий океан царя»^{81}.

Немецкие мечты о мировой державе оказались не лишенными оснований. Пропорции, в которых сдвинулось соотношение сил между главными державами эпохи, были головокружительными — пусть и обманчивыми. Так, Германская империя между 1871 и 1914 гг. зарегистрировала взрывной рост своей «народной силы» с 41 до 68 млн. чел. (т. е. на 60%), тогда как население Англии, да и Франции, перед мировой войной едва ли преодолело отметку в 40 млн. чел. Одновременно за короткий период 1896—1912 гг. почти удвоился национальный доход Германии. В добыче угля, в металлообработке, но прежде всего в новейших, технически самых прогрессивных отраслях промышленности, таких, как химическая и электротехническая или автомобилестроительная, немцы, как и американцы, явно опережали британцев и французов. И хотя британский торговый флот все еще составлял треть мирового тоннажа, доля Британии в мировой торговле упала до 14%, почти сравнявшись с тоннажем торгового флота Германской империи и США^{82}.

И тем не менее лондонский Сити создал и поддерживал — благодаря золотому стандарту и его привязке к британскому фунту стерлингов — действующую мировую валютную систему. Выдающееся властное положение страна занимала еще и как кредитор и экспортер капитала (подобно Франции, кстати). Вместе с тем для расширения конъюнктуры и развития структуры во всех промышленно развитых странах (за исключением США) жизненно важное значение имели глобальные поставки сырья. А в центре торговых потоков все еще находилась Великобритания.

Однако колоссальное ускорение процесса глобализации в этот период, которое можно сравнить разве что с концом XX столетия, было связано не только с ростом и интенсификацией производства, торговли и транспорта. Главным двигателем мировой гонки за «освоение» огромных мировых регионов стала конкуренция имперских государств сама по себе. Важнейшими техническими средствами этой конкуренции служили именно воспетые Паке железные дороги и пароходные линии, ставшие исходным пунктом основания новых горнодобывающих бассейнов, промышленных центров и торговых городов. К тому же новые глобальные расстояния физически и психологически сокращались благодаря средствам массовой коммуникации (телеграфу, телефону, кино и фотографии).

Вот почему необходимость поддержания промышленной и торговой экспансии военными интервенциями и политическими союзами нельзя считать просто навязчивой идеей «милитаристского» руководящего слоя Германской империи. Германия вступила в фазу действительной «мировой политики» и «мировой экономики», не имея для этого никаких инструментов кроме традиционного представления о балансе сил по образцу модели европейской пентархии[18] XVIII и XIX вв. Конечно, и тогда была «мыслима структура мировой торговли, в которой многие находились в лучшем положении и убытки несли лишь немногие… Но эта альтернатива лежала за пределами современного сознания»^{83}.

Так, динамизация всемирно-экономического развития в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, всегда вызывала в качестве ответа проекты неомеркантилистской изоляции — т. е. создания защищенных военными средствами, максимально автаркических и территориально объединенных зон крупного хозяйства, доступ к которым конкуренты получали лишь ценой политических уступок. Даже страна, обладающая столь мощными внутренними ресурсами и рынками, как Соединенные Штаты, в войне с испанской колониальной державой считала необходимым закрепить и расширить военными средствами свои карибскую и тихоокеанскую сферы власти. Британский министр по делам колоний Джозеф Чемберлен выразил поэтому лишь общее мнение, заявив в 1897 г.: «Мне кажется, что время движется в сторону сосредоточения всей власти в руках крупных империй»^{84}.

Англия как соперник и образец

В начале XX в. в центр мирового соперничества и межгосударственных сопоставлений выдвинулась, с немецкой точки зрения, прежде всего Англия. Эта страна, по территории, природным ресурсам и численности населения значительно уступавшая Германии, сумела сохранить империю, охватывавшую всю планету. Более того: маленькая Великобритания была первой и единственной «мировой державой» в истории, которая почти в точности соответствовала этому понятию. Если притязания вильгельмовского рейха впоследствии производили впечатление совершенно авантюристических, то Англия на основе куда более ограниченного исходного базиса сохранила позицию реальной (пусть и относительной) глобальной гегемонии, которая и явилась подлинным образцом.

Именно эта, ставшая анахронической, позиция мирового (рыночного) гегемона пробуждала ожесточенное недовольство — и не только в быстро развивавшейся кайзеровской империи. Ключевое словосочетание «война за английское наследство», предложенное Максом Ленцем в 1900 г. в его программном эссе «Великие державы», обошло весь мир^{85}. Ганс Дельбрюк сравнил протестное движение против Британской империи с восстанием народов в 1813 г. против наполеоновской гегемонии. Эти соображения сочетались со стратегиями адмирала Тирпица, полагавшего, что в конфликте с Англией у Германского рейха не будет недостатка в союзниках, поскольку, бросая вызов английскому превосходству на море, рейх будет сражаться за дело всех народов и государств, стремящихся к самостоятельности^{86}.

Вообще говоря, Германский рейх, выдвигая требование пересмотра прежнего мирового баланса сил, но забывая при этом о собственных колониальных амбициях в Африке и южных морях, любовался собой в роли защитника свободы народов. Во всяком случае, тост Вильгельма II в 1898 г. в Дамаске за «300 миллионов магометан», которых он уверял, «что германский кайзер во все времена будет их другом», содержал представление о том, что «молодая» империя в соперничестве со «старыми» великими державами — Великобританией, Францией и Россией — сможет рассчитывать на целый мир друзей и союзников.

Позорная неудача значительной для Британии армии, сражавшейся против кучки воинов-«африканеров» в джунглях в бурской войне (1899—1902), и скандальные поражения царской армии в войне против несравненно более мелких, но более подвижных воинских частей «молодой» японской империи (1904—1905) в самом деле как будто бы указывали на фундаментальные сдвиги в старом миропорядке. На фоне такого соотношения сил считалось, что в форме «сухой войны» (Дельбрюк) — т. е. гражданской и военной гонки вооружений, в которой Германия благодаря своей более высокоразвитой технике и организационной культуре будет постоянно наращивать силу, — можно будет постепенно вытеснить Англию, согнать ее с гегемонистскои позиции и установить по-новому сбалансированную систему мировых государств, которая предоставит «молодым» державам (и прежде всего, разумеется, рейху) большее пространство действий.

Смена ориентиров

Изменившаяся всемирно-политическая ситуация сопровождалась формированием новых внутриполитических группировок в империи и сменой их внешнеполитических ориентации. Отдельные буржуазные национал-либералы, свободомыслящие или «национал-социалисты» Наумана перед лицом обострившейся конкуренции империй и соперничества в строительстве военных флотов с Англией начали пересматривать свои традиционно англофильские и антироссийские позиции. Так, молодой наследник концерна «АЭГ» Вальтер Ратенау в еженедельнике «Цукунфт», издаваемом Максимилианом Харденом, в статье, опубликованной в июльском номере 1898 г. под заголовком «Трансатлантические предупредительные сигналы», обратил внимание на учащающиеся «англо-американские признания в дружбе»: «Готовится новый двусторонний союз, союз на море; и свободными за столом в этой игре двух пар (partie carrée[19]) остаются углы».

Оба эти свободных угла занимали, на взгляд Ратенау, Германия и Россия, «германцы» и «славяне», совместно наследовавшие «романским народам» (читай, Франции). Российской империи Ратенау приписал при этом чуть ли не больше атрибутов молодой развивающейся державы, чем прусско-немецкому рейху: «Между тем на востоке вырастает молодой колосс, чьи ноги попирают половину Азии и Европы, а грудь и голова защищены неодолимым палладием православной веры. Все мы знаем, что борьба России с Англией за гегемонию в мире станет грандиозным зрелищем нашей и грядущей эпох». Что касается Германии, то он торжественно заключает: «Но нам все знамения указывают на Восток и Восход»^{87}.

Такую позицию занимали не все, но она намечала некоторую тенденцию и не была лишена известной убедительности. Она довольно точно обрисовывает рамки, в которых пребывал и молодой Альфонс Паке со своими путешествиями, исследованиями и текстами. Она была уже весьма далека от традиционной политики баланса сил в духе Бисмарка и, не противореча, смело дополняла вильгельмовскую политику опоры на военный флот с ее ориентацией на «заокеанье». Ибо только на континенте и на неопределенном близком или дальнем востоке рейх мог обрести базис, на основе которого он смог бы противостоять складывающейся коалиции западных колониальных и морских держав.

В противоположность этому традиционно дружелюбно настроенные к России прусские консерваторы стали под знаменем покровительственной пошлины на зерно во главе жесткой, не боящейся конфронтации политики по отношению к России — они в качестве ответного хода уже продемонстрировали умеренную готовность поддержать непопулярное строительство военного флота^{88}. К их лидерам примкнул целый ряд идеологов из прибалтийских немцев, которые после начала кампании за русификацию 1880-1890-х гг. переселились в Германию. Место центральной фигуры этой новой русофобской тенденции закрепилось за историком Теодором Шиманом, в ретроспективе его личность иногда приобретает сверхъестественные масштабы инициатора немецких исследований Восточной Европы в духе вражды к России^{89}.

Русофобия и русофилия

Шиману действительно в 1902 г. по прямой рекомендации кайзера было доверено создание в Берлине первой ординарной кафедры по восточноевропейской истории и страноведению. Но главными сферами его деятельности остались тем не менее чтение лекций в Прусской военной академии и сотрудничество с официозной газетой «Кройццайтунг», в которой он был постоянным колумнистом. Он поддерживал тесные связи с влиятельными чиновниками и генералами и был постоянным собеседником сменявшихся рейхсканцлеров, но прежде всего самого кайзера. Что же касается его научной продуктивности и репутации как преподавателя высшей школы, то здесь особо похвастаться ему нечем^{90}.

Русофобия Шимана сочетала в себе элементы типичного немецко-балтийского, остзейского высокомерия и вопиющего преувеличения властных амбиций России при одновременной недооценке потенциалов ее развития. Экспансионизм царской империи представлялся ему прежде всего компенсацией ее социальной и национальной гетерогенности во внутренней сфере. Германский же рейх в интересах самосохранения противостоял этой экспансии, поддерживая Австрию и Турцию, и, помимо этого, своим экономическим и культурным влиянием разлагающе действовал на нерусские народы Российской империи. При этом деловые качества балтийских и российских немцев, подчеркивал Шиман, постоянно кололи глаза немногим деловитым русским, так что борьба против «пангерманизма» стала единодушным боевым кличем чиновничьего и офицерского корпусов, помещиков и буржуазии в царской России, которая к тому же снова выдвинула лозунг «панславизма».

Сила этой проективной аргументации Шимана заключалась в том, что она затрагивала реальную ситуацию. В самом деле, в глазах значительной части русского общества новая прусско-германская кайзеровская империя все больше приобретала характер главного потенциального противника, в то время как якобы непреодолимые противоречия между Россией и Великобританией (возникшие самое позднее после проигранной войны против Японии в 1905 г.) существенно сгладились после разграничения сфер интересов в Азии. Самым же эффективным публицистическим оружием Шиману служили цитаты из российской националистической и либеральной прессы, в которых снова зазвучал призыв к «решающей битве славянства и германства»^{91}.

Слабость же его позиции состояла в том, что попытка направить немецкую политику в русло агрессивной конфронтации с Россией неминуемо приводила к реалистическому предложению компромисса и союза с Англией. Это означало, что Шиман плыл против мощного течения германской политики. Он был достаточно последователен и после начала войны подверг резкой критике политику имперского руководства, coram publico[20] потребовав от него достижения германско-британского примирения. Вызванный этим скандал повлек за собой смещение Шимана осенью 1914 г. с должности журналиста, пишущего передовицы в близкой к правительству «Кройц-цайтунг», и замену его на Отто Гётча, его бывшего ученика, превратившегося в заклятого противника своего наставника. Шиман состоял в этой должности с 1901 по 1914 г., Гётч сохранял ее с 1914 по 1924 г. Эта замена была по праву воспринята как зримая веха в эволюции германской политики^{92}.

«Общество по изучению Восточной Европы»

Отто Гётч сумел уловить и использовать в своих целях вновь пробудившийся интерес немцев к России, вызванный революционными потрясениями 1905 г. и авторитарными реформами «железного канцлера» Столыпина. Издание «Журнала восточноевропейской истории» (с 1911 г.) и привлечение к постоянному сотрудничеству русских, украинских, польских и чешских исследователей в этой области — прежде всего результат его неутомимой деятельности^{93}.

В 1912 г. в официальную исследовательскую поездку в Киев, Москву и Петербург отправились 108 высокопоставленных немецких чиновников. Возглавили группу экономист Макс Зеринг и ученый-агроном Отто Аухаген. По материалам, полученным в ходе поездки, был издан солидный сборник «Культура и народное хозяйство России». В том же году по инициативе Зеринга, Аухагена и Гётча было создано «Германское общество по изучению России», в задачу которого входило «поощрение накопления знаний о России в Германии при сохранении абсолютно неполитического характера»^{94}.

А в довоенном 1913 г. вышла целая серия других объемистых работ о России. Сюда относятся, к примеру, двухтомный труд Томаша Масарика «Россия и Европа»^{95}, посвященный истории духовного мира России, или эмоциональные путевые заметки Фритьофа Нансена «Сибирь — земля будущего»^{96}— обе работы были впервые опубликованы на немецком языке. Еще большее впечатление на политическую общественность произвел богатый материалами очерк самого Отто Гётча «Россия. Введение, написанное на основе ее истории с 1905 по 1912 г.», встреченный многочисленными критическими откликами и столь же многочисленными одобрительными отзывами.

Гётч сознательно перевел свое изложение в сферу фундаментальной истории, завершив свою книгу вопросом: «Почему бы российской государственности… не воспользоваться энергией капитализма, конституционной идеи и западноевропейской духовной культуры и таким образом почерпнуть из них новые силы для успешного преодоления столь часто поминаемого здесь разрыва между притязаниями мировой державы и степенью зрелости ее народного хозяйства и культуры?»^{97}

Будучи этатистом-консерватором, Гётч, возводя царистское государство в ранг центральной реформаторской инстанции, приблизил реформированную под эгидой Столыпина Россию к Европе и прежде всего к кайзеровской Германии. Но разве поражение в русско-японской войне и потрясения 1905 г. не разрушили ореола непобедимости царской империи? Согласно идее, проводимой в книге Гётча, Россия не была ни неодолимой, ни нереформируемой. Но из всех соперников Германской империи она являлась единственной страной, с которой скорее всего можно договориться, ставя перед собой цель сломить гегемонию Великобритании на мировых рынках и на море и отвоевать для Германской империи «место под солнцем».

Дебют России как молодой «культурной нации»

Все эти дискуссии и рассуждения развертывались на фоне запоздалого, но тем более впечатляющего выхода русской литературы, искусства и музыки на европейскую сцену. К тому же благодаря коренным изменениям и драматическим процессам, идущим в России, пробудившийся интерес к русской литературе возрос просто скачкообразно.

Теперь уже этот интерес относился не «только» и даже не в первую очередь к ее художественному содержанию или развлекательным достоинствам, но к сформулированной в ней жизненной философии и религиозному или социальному пророчеству. Из-за могучей персоны русского Гомера — эпического писателя и аристократа в крестьянской рубахе — Льва Толстого вынырнула более современная, более мрачная и неисчерпаемо многозначная фигура Достоевского, которого после его смерти многие в Германии поставили рядом с Ницше. В качестве третьего к этому союзу приобщили молодого пролетария-самоучку Горького, чьи натуралистические «босяцкие» новеллы и экзистенциалистские театральные пьесы (вроде «На дне») произвели фурор на рубеже веков^{98}.

Россия, прославившаяся своей богатой литературой и великолепной музыкой, многообразной живописью, классическим и современным ballets russes[21] или авангардистскими театральными постановками, неожиданно показала себя «культурной нацией» первого ранга, чья духовная аристократия блистала тем ярче, чем жестче она контролировалась и подавлялась царской бюрократией и полицией. Как это вообще часто бывает, оборотной стороной столь ожесточенной критики «царского деспотизма» явилось представление мира «униженных и оскорбленных» (и уж подавно бунтовщиков и борцов против деспотии) в преувеличенно выгодном моральном свете.

На рубеже веков новый миф о России изображал русский народ необразованным, глубоко верующим, близким к природе, многообразно одаренным, но жестоко обиженным, колеблющимся между преступлением и покаянием, бунтом и прощением, а его великих писателей и художников представителями «истинной России», расцвет которой еще впереди. Социал-демократические критики уже за десять лет до мировой войны неодобрительно отзывались о настоящем «культе русских» в немецкой прессе, посвященной искусству и литературе^{99}.

Райнер Мария Рильке, объездивший вместе с Лу Андреас-Саломе эту Россию мечты, восславивший страну, «которая граничит с Богом», и ее людей, «прирожденных художников», выделялся на этом фоне только пылкостью своих оценок^{100}. Томас Манн в повести «Тонио Крёгер» (1905) впервые заговорил о «святой русской литературе». Эрнст Барлах в путевых заметках (1906) изобразил архаичного «русского человека», однако эта архаика облагорожена страданиями и лишениями и близка к глубинам бытия. Кристиан Моргенштерн воспел русских арестантов после разгрома революции[22] как передовых борцов и мучеников грядущего человечества. Такие художники, как Макс Бекман или Эрих Хеккель, перелагали карамазовские сюжеты Достоевского в духе немецкого экспрессионизма — тогда вообще поговаривали, что в немецком искусстве и литературе поворот от натурализма и импрессионизма к экспрессионизму начиная с 1910 г. был поворотом от Запада к Востоку. Но и большинство остальных немецких писателей и художников довоенной эпохи свидетельствовали, что чтение русской литературы, в частности знакомство с Достоевским, стало для них, по словам Дёблина, «эпохальным событием»^{101}.

Культурпессимизм и истерия от взлета

Образ германской кайзеровской империи, внешне столь оптимистической и самоуверенной, в ее не желающей кончаться «грюндерской эпохе» действительно представлял обманчивый контраст с настроениями хотя и не уникального, но все же весьма специфического немецкого «культурпессимизма».

В романе «Человек без свойств» Роберт Музиль, оглядываясь в прошлое, попытался передать своеобразное мироощущение, которое определяло сущность этого «человека без свойств»: сознание экспоненциально растущей сложности, взаимозависимости и взаимообусловленности всех современных форм существования на фоне ускорения всех технических и социально-экономических процессов: «Штука эта держит нас в своих руках. Едешь в ней днем и ночью, да еще делаешь при этом всякую всячину — бреешься, ешь, любишь, читаешь книжки, (…) и страшновато тут только, что стены едут, а ты этого не замечаешь, и выбрасывают вперед свои рельсы, как длинные, изгибающиеся щупальца, а ты не знаешь — куда»^{102}.

Ульрих, герой романа, раздираемый противоречием между неопределенной широтой своих желаний и чувством пассивного «проживания» в качестве «человека без свойств», как и многие его сверстники, поначалу искал выход в «страстной памяти о героике барства, насилия и гонора»: «Он предавался великолепному пессимизму; ему казалось, что раз ремесло солдата есть такое острое и раскаленное орудие, то этим орудием надо сечь и резать мир ему же на благо»^{103}. Потом он (как и сам Музиль) обратился к инженерному делу и философии. Но все попытки догнать свое время и пойти с ним в ногу ничего не изменили в его неспособности любить это время; «давно уже на всем, что он делал и испытывал, лежала печать неприязни, тень бессилия и одиночества, универсальная неприязнь, к которой он не находил дополнения в какой-то приязни»^{104}.

Разумеется, действие романа Музиля разыгрывается в fin de siècle европейской культуры вообще и гибнущей «Какании» в частности, в которой «тоже существовал темп, но темп не слишком большой», но где как раз и «не было честолюбия мировой экономики и мирового господства»^{105}. Германский рейх представлял поэтому прямую противоположность этой «Какании», на которую, надо заметить, он влиял как ближайший сосед и союзник (в романе его олицетворяет Арнхайм, т. е. Ратенау). Если в королевско-кайзеровской империи Франца-Иосифа речь, таким образом, идет о противоречии между абстрактной потенциальностью современной жизни и тайно контролирующей и тормозящей все жизненные проявления бюрократией, то в кайзеровской империи Вильгельма — о лихорадочной динамике реального развития, которое пусть и искажалось в силу прусско-начальнических анахронизмов, но все же в большей мере ускорялось, чем тормозилось. Именно поэтому люди в Германии на рубеже веков еще сильнее, чем в Австрии и других странах Европы, реагировали на все эти разломы рефлексом глубочайшего пессимизма и того атавистического «недовольства культурой», о котором позднее будет говорить Фрейд^{106}.

Пожалуй, можно сказать, что вся короткая история второй германской кайзеровской империи несла на себе печать своего рода истерии от взлета, — как будто это сомнительное политическое образование способно было самоутверждаться только на пути постоянно ускорявшегося промышленного, финансового, демографического и военного роста. И тогда феномен немецкого «культурпессимизма» можно было бы описывать как выражение сопутствовавших этому бешеному взлету коллективной ипохондрии и головокружения[23].

Однако нельзя недооценивать и роли неуверенности в общедоступности материальных основ жизни, роли социальной несправедливости и культурных перекосов, которые стали следствием излета Германии к статусу мировой державы. Демографический изрыв, связанный с начальным этапом экономической глобализации и сопутствующими ей кризисами и спадами производства, принес широким пролетарским и мелкобуржуазным слоям нужду и обнищание. Быстрая урбанизация — протекавшая в Германии быстрее, интенсивнее и шире, чем где-либо в мире, — означала полную утрату корней и разрыв с традиционными жизненными связями. Прусско-немецкая кайзеровская империя, насильственно сколоченная из разнородных частей, во многих отношениях опиралась на грубое попрание основ регионализма и федерализма, глубоко укорененных в сознании немцев, что порождало ожесточение, о котором задним числом едва ли можно составить какое-то представление. То же относится и к расколам и дискриминации в конфессиональной сфере.

С другой стороны, молодая кайзеровская империя именно благодаря унаследованным привилегиям земель и княжеских домов (гарантированным бундесратом — второй палатой парламента наряду с избираемым рейхстагом) и благодаря дуализму государственных структур империи и Пруссии была решительно ограничена в области общегосударственных компетенций и источников налоговых поступлений и постоянно жила не по средствам[24]. При этом внешним репрезентантом и опорой ее целостности служила военно-бюрократическая аристократическая каста, которая не только материально тормозила и дискриминировала политическую и общественную эмансипацию бюргерства как главного социально-экономического слоя, но и сумела привить выходцам из этого бюргерства глубоко засевший комплекс неполноценности — в результате чего бюргерские дети доходили до абсурда в усвоении аристократического кодекса чести и демонстрировали в своем поведении больше «милитаризма», чем сами военные.

Ожидания и видения мировой войны

В 1914 г., когда началась война, все это внутреннее и внешнее напряжение разрядилось, породив чувство облегчения и освобождения, которое впоследствии представлялось необъяснимым и парадоксальным даже тем, кто выразил его в самой красноречивой форме. Многое говорит даже в пользу того, что европейские правительства, и в особенности правительство Германской империи, после обмена первыми ультиматумами и проведения мобилизаций «перед лицом массовых ура-патриотических демонстраций… не могли не следовать курсом на конфронтацию»^{107}.

Все вполне обоснованные сомнения в мифе о «всеобщем воодушевлении в связи с началом войны»^{108} не могут затушевать подлинность сообщений таких внушающих доверие свидетелей, как Стефан Цвейг, который в 1940 г., уже находясь в эмифации и наблюдая разгоравшуюся Вторую мировую войну, признавался, что даже для него, пацифиста, «в этом первом движении масс было нечто величественное, нечто захватывающее и даже соблазнительное, чему лишь с трудом можно было не поддаться». Ибо «каждый в отдельности переживал возвеличивание собственного “я”, он уже больше не был изолированным человеком, как раньше, он был растворен в массе, он был народ, и его личность — личность, которую обычно не замечали, — обрела значимость»^{109}. Это печальное воспоминание об уже скрыто революционных, нацеленных на перемены желаниях и энергиях, которые вливались в первую из мировых войн и питали ее.

Ведь еще за несколько лет до начала войны имелась масса свидетельств, в которых грядущая бойня народов описывалась как сочетание эсхатологического ужаса и трансцендентного спасения, самое известное из них содержится в стихотворении Георга Гейма «Война» (1911): «Пробудился тот, что непробудно спал. / Пробудясь, оставил сводчатый подвал. (…) Пепеля поляны на версту вокруг, / На Гоморру серу шлет из щедрых рук»[25].

Такое представление вовсе не было единичным. Густав Зак, который (как и Гейм) записался в первые дни добровольцем и чья короткая поэтическая судьба вскоре оборвалась под ураганным огнем в окопах, призывал великую войну чуть ли не в гимническом стиле. То, что у Гейма явилось библейским Страшным судом мира за отпадение от Бога («Гоморра»), у Зака превратилось в ожидание коллективного очищения и самовозвеличивания: « о, если бы была война! (…) Народ против народа, страна против страны — звезда, где только бушующее грозовое поле, сумерки человечества, ликующее истребление — но, не явится ли Высшее…»

Для Иоганнеса Бехера, не ставшего по слабости здоровья королевско-баварским юнкером, мировая война оказалась чуть ли не самоцелью, в ней он видел побег из тесноты перенаселенной современности и насильственный прорыв в нечто неизведанно новое: «О пусть пожар вспучит наши головы! / Шуршат зарницами желтоватые горизонты. (…) / Мы вслушиваемся в дикие трубные возгласы грома / и призываем великую войну. (…) / Хлещет по нервам! Мир узок стал невыносимо. / Вперед, пробьемся же сквозь чащу и невзгод толпу!»^{110}

Крайне экспрессивным художническим свидетельством этих довоенных настроений являются «Апокалиптические ландшафты» Людвига Майднера, которые он писал во многих вариантах между 1911 и 1913 гг. Их «провидческую силу»^{111} хвалили не зря. Полотна Майднера прежде всего показывают, как образ «большого города» — символ Вавилона современности — все более властно заявлял о себе и выдвигался в центр всех проективных страхов и ожиданий. На этих картинах город изображен как чудовище, монстр, несущий в своем теле войну, сулящую ему гибель. Электрическое освещение и безумная суета города действуют подобно гибельной космической энергии: «Он [город] уже потрескивает на моем теле. Кожу жжет его хихиканье. Слышу гром его вулканических извержений, эхом отдающийся в затылке. Дома надвигаются. Взрывами из окон наружу вырываются катастрофы. Беззвучно рушатся лестницы в подъездах. Под развалинами хохочут люди»^{112}.

Такие рисунки, как «Бомбардировка города» или «Волнующаяся толпа» (оба созданы в 1913 г.), с потрясающей конкретностью предуказывают реальность грядущей войны и массовых мобилизаций. Вместе с тем образ войны сливается с образом революции. Полотно Майднера «Революция (битва на баррикадах)» (1912) внешне напоминает цитату из картины Делакруа «Свобода на баррикадах». На картине изображен революционер (сам художник), однако не в образе героя-освободителя, а в виде мученика, похожего на Христа, за его спиной бушует хаос битвы, которая кажется лишь фрагментом более крупной панорамы войны[26].

Однако мы были бы далеки от истины, предположив, что картины или стихотворения несут предостережения пацифистов или, наоборот, провидческие излияния патриотов в воинственном угаре. Напротив, они возвещают об уже невыносимом напряжении между тем этапом развития, который открыл людям совершенно новые горизонты и поставил их в радикально изменившиеся условия жизни, и чувством отдельного человека, что он отдан на произвол этих катастрофических перемен и не в состоянии справляться с ними, — а если и справляется, то лишь как член абсолютно нового вида национального и социального коллектива, сплоченного в горниле войны и революции.

Если Первая мировая война началась с того, что Германская империя объявила войну царской России, то не из-за особой «враждебности к России» со стороны немцев и не из-за неразрешимых конфликтов между обеими империями, но на основании стратегических расчетов, касавшихся баланса сил великих держав в целом. Вместе с тем кайзеровское правительство могло нанести свой «освободительный удар», только утверждая, что оно таким образом предотвратило нападение России, поддерживаемое Францией и Англией или даже инспирируемое ими. Противодействие якобы необузданным экспансионистским планам царской России использовалось не только как средство, с помощью которого рассчитывали приковать к Германскому рейху Австро-Венгрию, где опасались распада дунайской монархии. Оно, как надеялись, служило еще и действенным аргументом для нейтрализации пропаганды союзников по Антанте в среде европейской общественности. Объединение демократических держав Франции и Великобритании с «варварской деспотией» царизма продемонстрировало бы лицемерие их выпадов против «милитаризма» и «автократии» вильгельмовского кайзеровского рейха.

Решающей в ожесточенной антирусской пропаганде начала войны была, однако, внутриполитическая функция. Для нового большинства в рейхстаге, сдвинувшегося после выборов 1912 г. далеко влево, и прежде всего для СДПГ (Социал-демократической партии Германии) как второй по количеству депутатов партии, «оборонительная война» против России представляла собой единственно возможный легитимный мостик, позволявший проголосовать за военные кредиты и принять активное участие в военных усилиях рейха. При этом энергичная многословная агитация социал-демократов против царизма как «кровавого гнезда европейской реакции, врага всяческого прогресса и культуры, смертельного врага демократии и свободы» прикрывалась не только почтенной традицией от Маркса и Энгельса до Бебеля. Она ссылалась и на резолюции международного социалистического конгресса 1912 г. в Базеле. На нем царизм — с учетом последней балканской войны — в который раз, вполне в духе риторики XIX столетия, клеймился как «враг демократии», «приближение гибели которого весь Интернационал должен рассматривать как одну из самых благородных своих задач»^{113}.

Лишь ссылкой на эти якобы единодушные и однозначные высказывания общеевропейских и даже французских и российских социал-демократов руководство СДП Г в августе 1914 г. могло оправдать объявление войны рейхом «союзникам царизма» — Франции и Англии. При этом ее собственная агитация против «московитов» и «царистского деспотизма» была во многом устаревшей и двусмысленной, почти лицемерной. Ибо и социал-демократы уже давно встали на рельсы активной германской «мировой политики». Все более широкие партийные и профсоюзные круги усваивали аргумент, согласно которому «рабочие места и благосостояние могут быть обеспечены лишь благодаря защите от “экономического удушения” и “изоляции от мирового рынка”, осуществляемых Антантой: под этой защитой подразумевались возможность свободной торговли и “открытая дверь” — или владение колониями»^{114}. Этот постепенный политический поворот нашел зримое выражение в осторожном одобрении колониальной политики и в поддержке сильно выросшего оборонного бюджета на 1913 год.

Соответственно социал-демократические формулировки целей войны носили двусмысленный характер. Так, официально заявлялось^{115}, что лишь в том случае, если удастся помешать «Франции и Англии предотвращать свержение царизма», будет расчищен путь к желаемому взаимопониманию между «тремя культурными державами» — Англией, Францией и Германией. В переводе на общепонятный язык это означало, что социал-демократическое руководство на Западе выступало за «мир с сохранением статус-кво», однако, как позднее сетовал Шейдеман, «не нашло по ту сторону Ла-Манша или Вогезов руки, готовой ответить на рукопожатие»^{116}. И наоборот, в отношении Востока провозглашалась цель «освобождения наций… от московитов»^{117}, дабы сразу создать пространство для политических маневров и крупномасштабных военных действий.

Мировая война как пропагандистская война

Первая мировая война по праву считается первой «пропагандистской войной» современности. Однако эта формула оказывается слишком узкой там, где речь идет о мировоззренческих трансформациях внутри страны. Действительно, именно в Германии все пропагандистские акции официальных органов за короткое время были превзойдены потоком спонтанных выражений лояльности, разнообразных по характеру и уровню. Более продолжительное воздействие, чем все вспышки спонтанной или организованной пропаганды ненависти и лирических военных эмоций, оказывали при этом бесчисленные статьи и перепечатки речей поэтов и философов, в которых, по словам Томаса Манна, говорилось об «истолковании, прославлении, углублении» великой схватки народов^{118}.

Этим высказываниям не откажешь в искренности. «Бурным приливным потокам»^{119} немецкой литературы времен Первой мировой войны было присуще нечто даже чересчур искреннее. Речь шла об оригинальной духовной продукции и, во всяком случае, скорее о потоке призывов и постулатов, идущем снизу вверх, чем об управляемой пропаганде сверху вниз. По своей сути эта литература была также не столько популистской и агитационной, сколько серьезной и исповедальной, В ней, строго говоря, формулировалась идеология, или, если воспользоваться понятием, ставшим всеобщим достоянием с рубежа веков, — мировоззрение. Мировая война явилась мощным генератором «немецкого мировоззрения», т. е. утверждения «немецкой сущности», категорически несовместимой с мировоззрением и сущностью врагов и отличной от них^{120}.

Но едва ли по-другому обстояли дела у военных противников Германии. Подробное исследование, вероятно, показало бы, что и представление «Запада» о себе самом как культурно-политическом единстве сформировалось лишь в британской, французской и американской литературе этих лет, посвященной мировой войне. До 1914 г. никому бы в голову не пришло утверждать, что Французская республика, королевство Великобритания и Соединенные Штаты Америки разделяют общие «западные» принципы и ценности, значимые для всего остального мира и подходящие для переноса их туда.

Официальная царская Россия, напротив, едва ли рассматривалась как серьезный идеологический противник Германии, поскольку не представляла никакой «идеи», которую можно было бы сделать универсальной. Тем удобней было апеллировать по этому поводу к страдавшему под деспотическим гнетом русскому народу как внутреннему антиподу царизма, народу, который в лице своих великих писателей и провидцев представлял «русскую идею» всечеловеческого значения, являвшуюся столь же радикальной антитезой к формализму и индивидуализму западных стран и в данном случае подходящую для позитивного использования в целях немецкой миссии. Нечто подобное высказывалось и о нерусских народностях, томившихся в «царской тюрьме народов», по отношению к которым Германский рейх старался выступить как освободитель.

В западных демократиях проводить такое категориальное разделение народа и правительства было невозможно. Так, один американский автор — уже из перспективы 1933 г. — расценивал Первую мировую войну как глубокий и абсолютно реальный «конфликт… двух духовных и культурных миров»: Германии и Запада^{121}.

«Призвание немцев»

Начавшаяся мировая война оказывала свое собственное влияние. Пропаганда, проводившаяся германским правительством и представлявшая рейх жертвой коварного нападения со стороны завистливых соседей, сводилась лишь к радикализации распространенного взгляда, согласно которому Германия «окружена врагами» и вынуждена защищаться «против целого мира врагов». Во многих отношениях это соответствовало действительности. Германия после объявления ей войны Британией в самом деле была окружена, а в качестве военных целей ее главные противники уже вскоре начали выдвигать ни больше ни меньше, как радикальное урезание ее потенциала и ее связей, а то и повторный развал самой Германской империи^{122}.

Тем самым поднимался вопрос о более глубоких причинах конфликта. «Почему народы ненавидят нас?» — вопрошал Магнус Хиршфельд в одном из своих «военно-психологических размышлений». Этот психолог и сексолог нашел на удивление простой ответ: «Зависть, и только, — вот корень этой войны»^{123}. Да и Томасу Манну в его «Рассуждениях аполитичного» не давала покоя проблема «немецкого одиночества между Востоком и Западом, возмутительности поведения Германии в глазах всего мира, антипатии, ненависти, которую она была вынуждена переносить и против которой была вынуждена защищаться»^{124}. Ответ он нашел в характеристике, данной Достоевским Германии как «протестующей империи», которая на протяжении 2 000 лет никогда не желала примириться и объединиться с миром Западной Европы, где господствовал «Рим». Но настанет час, писал Достоевский в 1877 г., когда Германия, как и Россия, скажет миру «свое собственное слово», предъявит «свой резко сформулированный собственный идеал к позитивной замене разрушенной ей древнеримской идеи», чтобы самой «повести человечество»^{125}.[27]

Этот исторический час пробил, как полагал Томас Манн, с началом Первой мировой войны. Сам он ощущал, что призван на «службу мысли с оружием», чтобы защитить находящуюся в опасности «немецкую сущность» от всех нападок ее противников и еще четче сформулировать ее. Подобно ему, почти все известные и уважаемые деятели немецкой культуры и науки рвались на эту добровольную «службу мысли с оружием». Под мягким патронажем соответствующих инстанций эти деятели вступали в небольшие клубы и крупные объединения, вроде «Немецкого общества 1914 года» или «Союза немецких художников и ученых», единственная цель которых состояла в националистических заклинаниях.

Герман Люббе в своих ранних исследованиях по политической философии в Германии в целом снял налет смехотворности с этой «метафизики германства» и комплекса «идей 1914 года»^{126}. Все-таки ими были увлечены многие лучшие умы. А главная беда состояла не в топорных шовинистических глупостях, но в софистическом самозванстве — притязании на роль спасителей человечества^{127}.

Для Рудольфа Эйкена, лауреата Нобелевской премии за 1908 г., этого пророка философского неоидеализма, собравшего вокруг себя целую мировую общину единомышленников, война стала «испытанием германской сокровенной сущности перед лицом всего мира». Если призвание Германии заключалось в спасении духовной культуры в мире, где господствует техническая цивилизация, то немцы оказывались «душой человечества» и было очевидно, «что уничтожение немецкого характера приведет к тому, что всемирная история лишится своего глубочайшего смысла»^{128}.

Философ Пауль Наторп провозгласил мировую войну обетованием близящегося «дня немцев», которому суждено стать днем «не только Германии, но и всего человечества»^{129}. Он заклинал своих читателей и слушателей не отвечать на клеветническую вражескую пропаганду той же монетой и призвал возвышать самих себя, вместо того чтобы унижать противника^{130}. Главным адресатом Наторпа было свободное немецкое молодежное движение, которое организовало в 1913 г. на горе Хоэн-Майсснер собрание своих членов, посвятив его столетию «битвы народов» под Лейпцигом. Там еще поминали мир в Европе, но войну, если уж она будет развязана, называли «прорывом молодости». Наторп (близкий друг и единомышленник Паке) мог поэтому с полной серьезностью возвестить и после войны: «Так, немцы хотели бы завоевать весь мир, но не для себя, а для человечества; не для того, чтобы получить что-нибудь для себя, но чтобы принести себя в дар человечеству»^{131}.

Люббе указал на то, что враждебность достигает высшей точки именно тогда, «когда один из противников утверждает свою собственную позицию как всеобщую в противоположность частично справедливой у других». Война, по его мнению, расширяется тогда «до призвания осуществить свою национальную сущность в историческом или всемирно-историческом масштабе». Речь в действительности идет не о морализации политики, а о политизации морали, — в результате чего падают «те препоны, за пределами которых политика обретает тотальный характер»^{132}.

Отход от Запада

Все задачи, которые немцы ставили перед собой в отношении человечества, формулировались почти исключительно в полемике с западными военными противниками и с цивилизацией и демократией, представителями которых те являлись. Прагматический универсализм демократических идей, и вправду действовавший разлагающе на традиционно-иерархические государственные и общественные формы различных стран, необходимо было превзойти неким германским контруниверсализмом, который воспринимал себя в идеалистической и эссенциалистской манере как противоположный полюс и масштаб и должен был в равной мере производить охранительное и освобождающее действие. Германия в очередной раз измыслила себя в гипертрофированно многозначном смысле как европейскую «срединную империю».

Но это нарциссическое самовозвеличивание стало также решающей причиной того, почему Германия оказалась плохо подготовленной к эффективной военной пропаганде внутри страны и значительно уступала в этом отношении своим противникам. Военные цели западных держав, по крайней мере их официальные идейно-политические цели, можно было легко и доступно сформулировать: демократия и конституционализм; равенство прав и возможностей для всех вне зависимости от класса, религии или национальной принадлежности; свобода печати и информации;свобода мировой торговли и свобода морей, а также прочих путей коммуникации. В противоположность им вильгельмовский рейх с его «личным руководством» кайзера и милитаризмом, похвалявшимся «победными днями под Седаном», предоставлял достаточно оснований для обвинения его в стремлении к мировому господству и в абсолютизме правления, даже если это вряд ли соответствовало политической и социальной действительности. Правда, действенность союзнической пропаганды в Германии была сильно ограничена — по крайней мере, в первые годы войны, — но среди других народов Габсбургской империи и в нейтральных государствах ситуация складывалась иначе.

«Германская идея» о развитии потенциалов той или иной нации как выражении ее индивидуального «народного духа» имела усиленный пропагандистский эффект не только среди нерусских народностей царской империи от Финляндии и Украины до Грузии, но и среди народов арабского мира и Передней Азии (Египет, Сирия, Иран, Афганистан, Индия), находившихся под пятой Великобритании или ощущавших угрозу захвата с ее стороны. Ирландцы и фламандцы, известные личности в нейтральных странах — например, шведский исследователь и первооткрыватель Свен Хедин (в котором Паке с восхищением видел свой идеал[28]) — весьма сочувственно относились к «немецкому делу» в мировой войне. Особая тема — заигрывание немецкой политики и пропаганды с «еврейством» и сионизмом в Польше и России, а также в США^{133}.

Но как бы то ни было, надежды немцев на всеобщее восстание народов против британской всемирной гегемонии и царского деспотизма и на приток союзников из Европы и других стран не оправдались. В конце концов войну Германскому рейху объявили 27 стран, а союзники его отпадали один за другим. Макс Шелер в 1917 г., давая ситуации абсурдное нарциссически-диалектическое толкование, с горечью предположил, что в «ненависти к немцам» «человечество» впервые познало себя как политический субъект: «Первым всеобщим переживанием человечества как целого было переживание всеобщей ненависти» — к Германии^{134}.

В самом деле, союзническую пропаганду против «прусского милитаризма» и «варварства» вильгельмовской империи трудно было превзойти в грубости. И здесь действовала диалектика универсальности и тотальности. Если во Франции провозглашенная «борьба цивилизации против варварства» (Анри Бергсон) еще несла в себе оборонительные черты зеркального отражения германского противопоставления «культура versus цивилизация», то именно британское правительство открыло ящик Пандоры современной наступательной пропагандистской войны, которая велась всеми средствами, чтобы заклеймить немцев как «гуннов» и лишить их права называться людьми^{135}.

Как реакция на эти обвинения и притязания немецкое самовозвеличивание устремлялось ко все большим высотам. Пропаганда со стороны военных противников отныне объявлялась явным свидетельством их морального вырождения и полной неспособности хотя бы понять превосходство германской культуры. «Мы понимаем все народы; но никто не понимает нас — и никто понять нас не сможет»^{136}, — провозгласил Вернер Зомбарт. И это была даже не жалоба, но лишь еще одно указание на то, что Германия в духовном и культурном отношении на голову выше своих противников и недосягаема для них.

«Идеи 1914 года»

Противопоставление «немецкой сущности» и «немецкого мировоззрения», с одной стороны, и принципов и идей западных противников, с другой, приобрело в конце концов в комплексе «идей 1914 года» крайне изощренные формы, которые распространились на все области общественной и государственной жизни.

Понятие «идеи 1914 года» (автором его был сочувственно относившийся к немцам шведский специалист по международному праву Рудольф Челлен^{137}) поначалу выдвигалось как прямая антитеза «идеям 1789 года». Демократически-республиканским принципам «свободы, равенства, братства» противопоставлялись немецкие идеи «долга, порядка, справедливости». На этой основе можно было образовывать огромное и все более систематизированное множество парных понятий-антитез такого рода. Западное учение о социальном договоре оперировало антиномиями «государства» и «общества», немецкое мышление пользовалось понятием «сообщество» (Gemeinschaft), которое якобы снимало это противоречие, по мнению Пауля Наторпа. Либеральному концепту господства «закона» немцы (в лице Эйкена) противопоставляли свое глубоко прочувствованное понимание «долга», опиравшееся не на формальное «право», а на живую «нравственность». Если западное мышление упорно держалось за понятие «индивид», то с немецкой стороны ему противопоставлялась «личность» и тем самым — образ общества, где «все за одного и один за всех, притом каждый остается всецело самим собой». Англосаксонские общества провозглашали в качестве высшей и главной цели «счастье» индивида, а в действительности, как утверждал Вернер Зомбарт, примитивный «идеал комфорта» — для немецкой же сущности было характерно «делать дело ради него самого». Это изречение, приписываемое Рихарду Вагнеру, считалось глубочайшим выражением немецкого «идеализма» в противоположность «прагматизму» и «утилитаризму» англосаксов.

Выдвинув плакатную формулу «торговцы против героев», Зомбарт актуализировал эти антитезы, рассматривая их в квазиреволюционной перспективе освободительной войны против завоевывавшего весь мир британского империализма свободной торговли и его социальных идей. Он утверждал, что Германия — последняя дамба на пути «волны коммерциализма», идущей от Британии и угрожающей затопить мир, причем не столько капиталом и товарами, сколько всеразлагающим духом маммонизма. Немцы — единственный народ, сохранивший добродетели героизма и бескорыстия. «Могучий лемех» войны, снова выворачивающий «плодородную почву из глубин» души, показывает, что немцы — «молодой народ». Здесь Зомбарт в позитивном ключе использует западную инвективу — обвинение в «варварстве», поскольку в нем «инстинктивно правильно выражена глубочайшая противоположность». В самом деле, теперь следует повести решительную борьбу между упаднической «западноевропейской цивилизацией» и здоровым «немецким варварством»^{138}.

Этому соответствовало и противопоставление западной «цивилизации» и немецкой «культуры», стоявшее у Томаса Манна (как и у многих других авторов) в центре его «Рассуждений аполитичного». И для Томаса Манна «воля к власти и земному величию», а также «солдатское» — являлись атрибутами, которые безусловно отвечали понятию немецкой «культуры», тогда как «врагом Германии в самом духовном, самом инстинктивном, самом ядовитом и убийственном смысле» был «''пацифистский”, “добродетельный”, “республиканский” фразёр-буржуа»^{139}.

При противопоставлении «буржуа» и «бюргера» сразу же возникала возможность для целого ряда других антитез. Если западный буржуа был интернациональным, то бюргер, по Т. Манну, — «космополитичным, ибо он — немец, немец более, чем князья и “народ”: этот человек географической, социальной и душевной “середины” всегда был и остается носителем немецкой духовности, человечности и антиполитики»^{140}, а немецкое бюргерство в целом представляет своего рода «среднее сословие мира». Если «буржуазный» капитализм и империализм Запада разрывает мир и отдельные народы на антагонистические классы, силы, группировки и осуществляет необузданную эксплуатацию внутри страны и за ее пределами, историческая задача «бюргерской» Германии состоит в том, чтобы с помощью ее высокой социальной ментальности и органичной экономической системы привести мир в порядок и создать для него справедливое управление.

Социализм как немецкая идея будущего

Идеализированный образ скрытого, органического порядка, в противоположность формальному, безликому «равенству» западного общества, иерархически членящегося в соответствии с рангом и ценностью личности и основанного не на анархии интересов и приватных целей, а на общности нравственного воления, все чаще обозначался в немецкой литературе о мировой войне словом «социализм». Наторп говорил о таком социализме, что он заложен «в крови немцев не меньше, чем милитаризм»^{141}. Понятия нации и социализма при этом в значительной мере сливаются.

Дня специалиста по политэкономии Иоганна Пленге социализм означал систему организованного и политизированного общественного хозяйства. Капиталистические экономические силы, освобожденные от оков в результате революции 1789 г., сами стремились к организованному объединению. Именно это, согласно Пленге, происходило в ходе «немецкой революции 1914 г.», которая благодаря этому встала в один ряд с великими революциями человечества. Война даже отвечала сущности этой революции, опиравшейся на солдатскую дисциплину и организацию всего общества. И только война могла в конечном счете создать в мировом масштабе пространство, необходимое для развития новых форм производства. Она стала решающей битвой между немецким социализмом и западным капитализмом^{142}.

В программном произведении Фридриха Наумана «Срединная Европа» все эти способы аргументации приобрели уже характер объективного, научно бесспорного описания. Согласно ему впервые «в Северной и Центральной Германии исторически утвердился нормальный тип среднего образованного человека», а вместе с ним -«основная форма второго периода капиталистического человечества: рабочий механизм на базе массы, воспитанной в школе». В отличие от этого, как показал Зомбарт, «капиталист-предприниматель» первого, раннекапиталистического периода появился в Италии, Франции, Голландии и Великобритании и создал «свою мировую столицу в Лондоне». Оттуда, рассуждает Науман, западный частный капитализм угрожает теперь «идущему ему на смену типу капитализма, новой, более обезличенной массовой форме… рабочего человечества», оплот которого он создал, помимо Нью-Йорка, прежде всего в Берлине. Если спросить, «почему мы, немцы, и особенно мы, имперские немцы, столь непопулярны в остальном мире», то ответ укажет на следующую глубинную причину: «поскольку мы нашли такой способ труда, которому ни один европейский народ не может подражать ни на короткий, ни на длительный период». Этот новый способ труда, созданный организованным капитализмом, Науман назвал «немецким социализмом»^{143}.

С этим утверждением более или менее согласились почти все авторы программных немецких работ времен войны, будь то приверженцы социал-демократических, либеральных или консервативных воззрений. Во всяком случае такое единодушие является более примечательным, чем различия. Леволиберальный социолог и депутат рейхстага Шульце-Геверниц, например, считал доказанным, что война «дала мощный толчок к созданию общегерманской экономики». Эдгар Яффе, социал-реформатор и издатель авторитетного журнала «Архив социологии и социальной политики» (в сотрудничестве с Вернером Зомбартом и Максом Вебером), констатировал, что «милитаризация экономической жизни» в Германии, ведущей войну, носит «явственные черты государственного социализма» и означает возврат к немецкой традиции «твердого и планового порядка в хозяйственной жизни». Даже такие архиконсервативные ученые, как статистик Георг фон Майр, пришли к выводу, что при «жесткой консолидации» народного хозяйства во время войны «частный индивидуализм, свободный от государственного влияния», лишился своего оправдания^{144}.

«Система Ратенау»

На деле в представления о «немецком социализме» вплеталось множество теоретических, политических и общественных традиций: понятие «замкнутого торгового государства» Фихте, идеи «национальной системы политической экономии» Фридриха Листа, концепция социального государства Бисмарка, корпоративизм «христианского социалиста» Штёккера и продолжение его разработки единомышленниками Фридриха Наумана из «Национально-социального союза», традиции «научного социализма» со времен Маркса и Энгельса, идеи государственной экономики «катедер-соииалистов» типа Люйо (Людвига Йозефа) Брентано и обновленные в ходе войны требования социализации, звучавшие со стороны немецкой социал-демократии. Сюда добавились идеи организованного капитализма, высказанные Вальтером Ратенау в его довоенных работах и теперь, в период его деятельности на руководящих постах, претворенные в систему военного хозяйства.

В остальном Германский рейх действительно выпал из мирового порядка и мировой экономики, определявшихся западными державами. «После поражения на Марне необходимо было задействовать промышленную мобилизацию на необозримый период ведения войны… То, что поначалу мыслилось как экстренная мера на переходный период, с начала 1915 г. приобрело всеобщий масштаб». И в ходе строительства организованной военной экономики промышленные рабочие могли «утверждать свое место в системе распределения… частично даже расширять его, поскольку обеспечение рабочей силой стало теперь главным узким местом в сфере производства вооружения»^{145}.

Благодаря организованному Вальтером Ратенау «отделу военных сырьевых материалов» (KRA), который за один год превратился в самостоятельный департамент с широкими полномочиями и дозрел до уровня «военных обществ», ведущих дела с привлечением собственного капитала, Германскому рейху удалось существенно ослабить последствия союзнической блокады; однако это касалось лишь военной сферы и не затрагивало снабжение гражданского населения. Пресса союзников перед лицом военных успехов Германии даже создавала преувеличенные представления о масштабах действия «системы Ратенау». Так, в октябре 1915 г. одна американская газета назвала организацию военной экономики, осуществленную Ратенау, «одной из величайших идей современной эпохи» и высказала опасение, что благодаря этой организации Германский рейх после войны станет экономической сверхдержавой^{146}. Часто говорилось о влиянии этой модели на Ленина и его концепцию форсированного прямого перехода от государственно организованного «военного капитализма» к «военному коммунизму». Доля истины в этом есть, несмотря на то что Ленин иронически отмежевывался от позднейших претензий Ратенау на авторство[29].

Оценку, которую сам Ратенау давал своей системе, не так легко превзойти. Так, в декабре 1915 г., выступая с докладом «Немецкое общество в 1914 году» перед аудиторией, состоявшей из промышленников, военных и государственных служащих, он заявил: «Я расскажу вам об одной сфере нашего руководства военной экономикой, которая не имеет прецедентов в истории, окажет огромное влияние на течение войны и ее успехи и, надо полагать, сохранит свое влияние в будущем. Это экономическое событие, приближающееся по методам к социализму и коммунизму, но не в том смысле, который придавали ему и подчеркивали радикальные теории»^{147}. Напротив, продолжал Ратенау, речь идет об органическом сочетании «государственного социализма» и «экономического самоуправления». Созданный по его, Ратенау, инициативе сырьевой отдел составит поэтому и в мирные времена «ядро экономического генерального штаба»^{148}.

Разумеется, и справа, и слева слышались протестующие голоса. Но когда катедер-социалист Люйо Брентано под конец войны утверждал, что «это вовсе не социализм, но карикатура на него, которая идет на пользу только дельцам, наживающимся на войне», или когда социолог Эмиль Ледерер ставил диагноз не «огосударствления экономики», а «капитализирования государства» — это была все-таки еще и реакция разочарованных сторонников военного социализма^{149}. Если под «социализмом» понимать не политический постулат о социальной справедливости, а понятие, описывающее «организованное общее хозяйство», то едва ли можно отрицать, что немецкая модель военной экономики функционировала как единый хозяйственный механизм в значительно большей степени, чем экономики противников Германии^{150}.[30]

Альфонс Паке не принадлежал к тем людям, которые поддерживали мировую войну или горячо приветствовали ее начало. Еще в феврале 1914 г. он предлагал весьма амбициозный проект «Большой выставки мировой экономики и транспорта во Франкфурте-на-Майне», выражавшей «мироощущение современного человека» и призывавшей сосредоточиться на «земле как объекте исследования, которым управляет человек». Центр этого управления мог бы разместиться в каком-либо «Дворце мира» или «Дворце международного права»^{151}.

Передовая статья Паке на первой полосе газеты «Франкфуртер цайтунг» от 9 августа 1914 г. была, однако, пропитана довольно мрачным фаталистическим настроением, не лишенным торжественности. В статье говорилось, что в Германии, как и в странах-противниках, люди стекаются в церкви, «делая первый шаг на пути в жестокую эпоху и открыто признаваясь в своей слепоте». И здесь, и там под громовые раскаты органной музыки они поют «Господи, помилуй!». «Бог ответит им. И в этом таится нечто ужасающее и величественное, внятное всем людям»^{152}.

Это представление о грядущем Божьем суде вырастало из интерпретации войны, которую Паке развивал в дальнейшей серии статей. Согласно его трактовке, «вокруг нас, немцев, ядра Европы и ядра охваченных новой волей народов мира, сомкнулось прочное кольцо ненависти и нацеленного на нас оружия»^{153}. Соседи Германии с самого начала ложно истолковывали рост ее могущества и теперь подло напали на нее. А потому, заключал Паке, война может закончиться только «разрушением Германии или ее верховенством». Компромисс представлялся ему едва ли возможным: «Кроваво-красным карандашом мы готовы начертить новую карту мира»^{154}. При этом победа «вознесет наш Германский срединный рейх, эту ведущую и уравновешивающую державу, на вершину европейского союза, куда на равных правах войдут славянские и романские народы»^{155}.

Европейская империя германской нации подаст пример «для решения величайшего вопроса, беспокоящего человечество в этом столетии, вопроса о возможном чудовищном злоупотреблении расовыми различиями и религиозными принципами»^{156}. Германия вынашивает «в своем лоне нового человека». Отсюда диалектически выводилось некое утешение: «Возможно, именно идея управления землей и есть та идея, что придает космический смысл веку мировой экономики, в который мы вступили не за праздничным веселым застольем и не обнявшись по-братски друг с другом, а в огне кровавых сражений»^{157}.

«На восток!»

Сразу после начала войны 33-летний Альфонс Паке, как и многие журналисты и писатели, предложил свои услуги для работы в сфере официальной печати и пропаганды. Он стал сотрудником заместителя командующего 18-м армейским корпусом во Франкфурте. Отдел IIIb, к которому его прикомандировали, был подразделением, информировавшим «сектор политики» разведотдела Генерального штаба и отвечавшим под руководством Дойтельмозера и Надольного за получение разведывательной информации и проведение диверсионных операций во вражеских странах. Задачи перед Паке поначалу ставились скромные: ему надлежало просматривать и анализировать вражескую прессу, а также вести пропагандистскую деятельность среди французских военнопленных и привлекать их к сотрудничеству[31].

Паке принял участие в дебатах о целях войны, опубликовав в 1915 г. статью «На восток!»^{158}, написанную по возвращении из военных командировок в Польшу и в район «Обер Ост», корреспонденции о которых он печатал главным образом в газете «Франкфуртер цайтунг»^{159}. Название статьи было программным. На востоке Европы вот-вот предстоит перекройка географической карты; Россия как государство будет расколота: «Россия — каменоломня, из камней которой со временем будет построен большой сухопутный мост, связывающий Центральную Европу с Востоком. И из камней этого карьера следует также выстроить стену, которая навсегда отделит нас от московитской пустыни»^{160}.

Столпами этой предполагаемой конструкции были Центральная Европа, которая в этой войне явилась «подлинной Европой», и озаренный мистическим светом Восток, «страна утренней зари», под которой Паке понимал и Ближний и Дальний Восток, «широкую матушку Азию с ее религиозными ландшафтами», «колыбель человеческого духа»^{161}. Такой взгляд еще раз напоминает о том, что предыдущие поездки Паке в Россию лишь en passant[32] касались этой страны и ее людей и что Петербург и Москва были для него всегда лишь промежуточными этапами на пути в Сибирь и в «матушку Азию». Разумеется, неповоротливая Россия благодаря своей надежной и разветвленной сети железных дорог сильно сокращала расстояния, отделяющие Европу от Азии, да и вообще до войны она продемонстрировала колоссальный рост своих природных жизненных сил.

Но этот образ России представлялся ему теперь более дифференцированным и с более четкими контурами. «Русский народ в своей совокупности», поучает он читателя, состоит из «более чем тридцати больших и малых национальностей». И среди этих народностей империи великороссы «с их консервативным сознанием, восточным раболепием и самоотверженной преданностью царю и церкви… являются главными носителями идеи абсолютистского государства и его военного могущества»^{162}. Они «сделались укротителями всех нерусских народностей, входящих в Россию», превосходящих их живостью ума, большей хозяйственной активностью и более высокой культурой, и в конце концов стали знаменосцами духовно убогого панславизма, представляющего собой единственный военный вызов западному европейству, и прежде всего Германии и тем немцам, которые, «будучи самоотверженными служителями русской государственной идеи… продолжали старинную работу по немецкой колонизации»^{163}.

Это довольно длинный перечень прегрешений. Надо сказать, Паке наверняка был уверен в том, что русский народ, убедившись в тщетности завоевательных планов царизма, в конечном счете призовет свое правительство к ответу, как уже случилось в 1905 г.; что «крайне взбудораженные национальные силы России» вскоре попытаются «стряхнуть с себя старые цепи и взять в свои руки устроение собственной судьбы»^{164}. Все же такая перспектива революционизирования царской империи в первую очередь касалась опять-таки нерусских народностей.

Но на спекулятивных ожиданиях военный автор Паке не останавливался. Более того, поскольку царизм развязал теперь войну, Паке не исключал стратегического урезания Российской империи, что в значительной мере соответствовало требованиям Пауля Рорбаха, главного поборника национально-революционного расчленения России, или требованиям российско-еврейско-немецкого социалиста Парвуса-Гельфанда. Культурная граница, являвшаяся, по мнению Паке, также ахиллесовой пятой Российской империи, проходила от Петербурга через Смоленск до края Черноморского бассейна, а оттуда до подножия Кавказа. В этих областях жили те народы, которые сильнее всего противились русификации: финны, балтийские (остзейские) немцы, поляки, украинцы, евреи, грузины и др. Но как только «силой немецкого оружия русское иго будет сломлено», для этих гигантских регионов откроется возможность полноценного государственного строительства.

Для всех народностей, населяющих эти области, знают они о том или нет, «Германия с ее научно-техническими, социальными и чисто духовными достижениями» представляет собой «Землю обетованную прямо за порогом». Вот почему лучшим решением будет устройство промежуточной федеративной империи по образцу габсбургского государства и в непосредственном примыкании к нему. Такая империя найдет в Германии соседа и защитника, «который мог бы… благодаря расширившимся и оживленным связям с Востоком приобрести для себя бесценные духовные и экономические богатства»^{165}.

Эта промежуточная империя могла бы стать царством толерантности, более того, «ойкуменой» и тем самым — местом рождения «нового европейства», а также бастионом против оставшегося, оттесненного жесткими таможенными ограничениями на евразийскую равнину «русского государства». Царизм, по мнению Паке, натравливал всех друг на друга: финнов на шведов, остзейских немцев на латышей, поляков на русинов и украинцев — и «не в последнюю очередь при помощи неслыханного угнетения евреев» боролся «со всеми проникавшими в эти приграничные районы западными влияниями» и отгораживался от них. А евреи, загнанные царизмом в гигантское гетто, «несмотря на их нищету, являются как бы добровольными представителями немецкой культуры». Более того: «В их страстном стремлении к образованию, в их восприимчивости ко всем проявлениям западного прогресса и не в последнюю очередь благодаря их языку еврейское население является естественным союзником немцев»^{166}.

Сионизм — военная цель немцев

Представление о евреях как естественных союзниках Германии не было у Паке порождено соображениями, связанными с военной тактикой. Более того, он еще до войны выступил в роли горячего поборника сионистских целей и всех форм эмансипации евреев. В конце своей поездки по анатолийской и багдадской железной дороге в 1905 г. он совершил весьма рискованное путешествие на верблюдах через Таврский хребет в Сирию, «чтобы повидать Иерусалим… мистический город, антипод Лондона!»^{167} Тогда в Дамаске его свалил приступ лихорадки. Но в 1913 г. он наконец-то смог собственными глазами увидеть священный город и живо изобразить в серии журнальных очерков еврейских иммигрантов в Палестину, а также многообразные формы иудаизма и мечтательный «христианский сионизм» — все, что предстало перед его взором на этом клочке земли.

Эти путевые заметки, написанные в возвышенном тоне живейшего сочувствия, он переиздал в 1915 г. в книге под названием «В Палестине», дополненной статьями, в которых Паке полемизировал с религиозно-философскими идеями Мартина Бубера об объединении христианства и иудаизма. Значение евреев для всех неевреев он видел в том, «что некий народ стал как бы функцией ожидания всем человечеством предстоящего духовного откровения»^{168}.

В работах Паке, относящихся к военному периоду, отсюда выросла стратегическая максима, согласно которой Германский рейх должен сделаться глобальным покровителем и патроном сионизма.

Ибо после завоевания Польши и Курляндии «нечто вроде ответственности за судьбу большой части еврейства было возложено на немецкий народ»^{169}. После того как восточноевропейские евреи будут освобождены из-под ига царизма, угнетавшего их и одновременно запрещавшего им спасаться бегством, значительная часть их настроится на эмиграцию. Многие обратят свой взгляд на англосаксонский мир, не вполне представляя себе «опасности английских и американских городов, их эксплуататорских систем, пропасти между поколениями, чужеродной, материализирующей, поверхностной системы школьного образования». Евреи как народ Книги потеряется там, поскольку «призрак антиеврейства» поднимался и на Западе^{170}.

Поэтому, полагал Паке, лучшей альтернативой явилась бы организованная эмиграция евреев Восточной Европы в Палестину, которая «в широком смысле» охватывает «всю азиатскую часть Турции». Турецкий народ признает в евреях восточных людей, которые, будучи европейцами, одновременно являются носителями практических знаний. А потому немецкая администрация на Востоке также не будет препятствовать сионистской пропаганде агитировать за свое дело «на трех языках еврейского народа — иврите, идише и немецком»^{171}. Но Германия должна сделать больше: когда благодаря устройству школ по немецкому образцу, а возможно и основанию высшей школы, способности евреев из Восточной Европы разовьются, «эти мальчики образуют группу людей — носителей новой восточной сущности» —инженеров, земледельцев или ученых. Они смогут, считал Паке, «стать новым народом на новой родине»^{172}.

Все это относилось к той обширной мировой политике, важнейшие границы которой сам Паке обозначил в своих поездках и которую считал главной законной целью рейха в войне: «Гарантированная доля будущей организации всей земли есть предварительное условие счастливого будущего немцев. Наши великие трудовые задачи охватывают страны Восточной Европы также, как и Переднюю Азию, и самый Дальний Восток»^{173}.

О чем писала пресса того времени

Направление жизни и мыслей Паке со всем присущим ему идеализмом не было чем-то исключительным для политического и интеллектуального ландшафта вильгельмовского рейха. Начиная ^с 1910 г. он более или менее регулярно сотрудничал с либеральной газетой «Франкфуртер цайтунг», а также с целым рядом других газет и журналов: «Пройсише ярбюхер» (главный редактор Дельбрюк), издаваемым Теодором Хойсом журналом «Мерц» или «Нойе рундшау» — журналом издательства «С. Фишер-Ферлаг». Центральными политико-мировоззренческими вопросами того времени были «национально-социальные» идеи, представленные, скажем, в журнале Фридриха Наумана «Хильфе». Это издание по своей направленности было близко и журналу «Дойче политик», издававшемуся Эрнстом Йекхом и Паулем Рорбахом, выходцами из круга Наумана.

Наумана, Йекха и Рорбаха — подобно Паке — всегда притягивал Ближний и Дальний Восток, воображаемая «страна утренней зари» или «матушка Азия» — колыбель человечества и древних мировых религий. Обзор немецкой литературы того времени о путешествиях показывает, что интеллектуальные и художественные интересы этого периода промышленного подъема до и после рубежа веков во многом были сосредоточены вообще на Востоке, Дальнем Востоке, в которых видели источники духовного обновления в обстановке «бездушной» технической цивилизации^{174}. Во всем этом присутствовало нечто от ницшевского «Заратустры», да и от киплинговского «Кима» и героико-экзистенциальных «поисков пределов». Вместе с тем речь шла об особой немецко-протестантской всемирной миссии, где в качестве воображаемой духовной столицы фигурировал Иерусалим, который — наполовину в сотрудничестве, наполовину в соперничестве с еврейским сионизмом — развивался, становясь центром ближневосточной миссии^{175}. В этом смысле можно даже говорить о собственном христианском сионизме протестантского толка, предвестниками которого были швабские пиетисты, эти «тамплиеры» XIX в., чью колонию в Палестине посетил Паке^{176}.

Исходная идея Наумана о «национальном социализме на христианской основе» в конечном счете нашла конкретное воплощение в постулате «социальной империи». Но в этот комплекс входили и вопросы «земельной реформы» или вообще «реформы жизни». Здесь национально-социальные доктрины Наумана смыкались с учениями «катедер-социалистов» типа Люйо Брентано, мюнхенский семинар которого посещал Паке в 1904-1905 гг. после возвращения из Америки. К этому же мировоззренческому полю следует отнести и его активное сотрудничество с «Немецким рабочим союзом», чей образцовый поселок Хеллерау под Дрезденом мыслился как «зеленый холм модерна», соперничающий с вагнеровским Байрейтом. В Хеллерау и поселился Паке в 1910 г., после женитьбы на художнице Генриетте Штайнхаузен. С 1912 г. он участвовал и во встречах «рабочих дома Нюланд», целью которых был «синтез империализма и культуры, промышленности и искусства»^{177}.

Здесь снова налицо перекличка с тем «свободно-немецким» молодежным движением, что собралось в 1913 г. на Хоэн-Майсснере для принесения клятвы, смысл которой можно толковать по-разному. Главным наставником и пропагандистом этого движения был йенский издатель Ойген Дидерикс, издававший журнал «Тат», а также произведения Толстого и «Русскую духовную историю» Т. Г. Масарика, написанную по предложению самого Дидерикса. В его издательстве в 1919 г. увидели свет и «Письма из Москвы» Паке. В этом кругу вечно «молодых движений» были распространены смутные представления о «новой реформации» и «органическом социализме, исповедующем аристократический принцип, т. е. господство лучших», как писал Дидерикс. Здесь говорили и о «всечеловечестве», которое может вырасти только на почве германо-славянского синтеза^{178}.

Разумеется, всю эту разношерстную массу переходных групп и течений можно отнести к маргинальным явлениям в истории вильгельмовской Германии, а их тексты расценить просто как пасторальные, профессорские или литературные ухищрения для приукрашивания неприкрытой германской «воли к мировой власти». Но они были способны примыкать к позициям как консерваторов, так и неолибералов, как либералов, так и социал-демократов, и в этом-то и заключалось их значение. К примеру, «национал-социалы» и «молодежные движения» в вильгельмовскую эру сформировали блок публицистов, чье влияние не имело прямого отражения в политической расстановке партий рейха и тем не, менее было заметным. Они, вероятно, образовали даже идеальный центр или точку соприкосновения расходящихся политических и социальных сил и тенденций, которые Бетман-Гольвег с самого начала своего канцлерства пытался объединить, проводя свою всякий раз по-новому импровизированную «политику диагонали».

«Срединная Европа» как обращение к Востоку

Война расширялась и приобретала характер мировой, и в Германии, как и в других воюющих странах, происходила эскалация все более масштабных целей войны. Главные всемирно-политические цели Германской империи были твердо зафиксированы уже давно: это прямая или косвенная гегемония в «Срединной Европе» (а благодаря союзной Турции — и в ряде регионов «Среднего Востока») плюс колониальные приобретения в «Средней Африке», а также на «Дальнем Востоке». Но главное состояло в том, что проект «Срединной Европы» из расплывчатого и скорее оборонительного лозунга превратился теперь в обусловленную войной и решающую для войны материальную необходимость для осуществления наступательных планов. На еще более глубоком уровне значение этого проекта, однако, заключалось в континентальном развороте Германского рейха на восток, что соответствовало все более радикально обозначавшемуся противостоянию с Западом.

В дискуссиях на тему, каким образом можно сформировать германскую «Срединную Европу» между складывавшимся англо-американским блоком и оттесненной в свои «естественные границы» Российской империей, вскоре обнаружилось — несмотря на все различия — согласие по ряду фундаментальных пунктов. Так, считалось, что германский федералистский принцип допускает безграничное расширение, да и вообще все были убеждены, что возможности «германского культуртрегерства» практически беспредельны. «Срединная Европа в своем ядре будет немецкой, и, само собой, ей потребуется немецкий язык в качестве мирового языка и языка общения», — полагал, к примеру, Фридрих Науман. Вот почему он требовал от немцев, чтобы свой взгляд, направленный сугубо на запад, они обращали все больше на восток и лучше знакомились с «развивающимися малыми культурами Востока», «чтобы благодаря усвоению всех основ просвещения с помощью специалистов и персонала там вырабатывался тип среднеевропейского человека, носителя выросшей вокруг германства многообразной сильной и содержательной культуры»^{179}.

Это означало возврат с моря на землю, на континент. Так, территориальные аннексии и перспективы образования континентальной державы тем больше выдвигались на передний план, чем дальше и полнее происходило отдаление от «заокеанья», т. е. от Америки — этого символа мирового рынка и мировой экономики, к которому начали привыкать лишь с началом вильгельмовской эры. Немецкая «мечта о море» подошла к концу, так и не начавшись. И если уж нельзя стать Левиафаном, то тем более надо стараться быть Бегемотом[33]. Флот крупных боевых кораблей, вокруг строительства которого так много было сломано копий в довоенной политике, не приносил никакой пользы в военном отношении, а после обмена ударами в проливе Скагеррак в мае 1916 г. и вовсе оказался не способным ни к каким решающим сражениям. Лишь подводные лодки, число которых стремительно возрастало, вели в одиночку ожесточенную войну на просторах Атлантики. Слова кайзера о том, что будущее Германии, дескать, лежит на воде, уже давно звучали как насмешка — даже если этого не хотели замечать.

Поворот Германии в этой войне на восток континента означал также сдвиг в политических, экономических и культурных акцентах. Вопреки некоторым надеждам, мировая война не понизила, скажем, удельного веса Пруссии в имперском союзе, а даже повысила его. Военные и экономические связи с Австро-Венгрией довершили остальное. С «Востока» — включая Турцию — следовало получать отсутствующее сырье, необходимое для военных целей. Через Швецию и Финляндию налаживалась разносторонняя контрабандная торговля с военным противником Россией, в отношении которой вскоре возникло множество далекоидущих планов.

«Принципиально новая ориентация»

В августе 1915 г. Вальтер Ратенау в меморандуме, представленном Главнокомандующему Восточным фронтом Людендорфу[34] (с которым он состоял в регулярной переписке), предложил «принципиально новую ориентацию германской политики», ведущую в итоге к полной перегруппировке европейских держав. В такой перегруппировке он видел «конечное политическое значение» войны. При этом Ратенау твердо исходил из того, что в отношениях с Австрией назревают серьезные конфликты, а следовательно, на длительный период номинальный паритет обеих империй поддерживать не удастся. Однако еще опасней, на его взгляд, было то, что Англия стремится «завоевать нас желательно подешевле, но при необходимости и подороже», например, предлагая заключить соглашение по флоту, приобрести Бельгию или даже заполучить Кале, т. е. часть французского побережья Ла-Манша. Этому искушению Германии при любых обстоятельствах не следует поддаваться. Англия остается постоянной угрозой, и ее интересы, полагал Ратенау, будут и впредь противоположны интересам Германии.

Совершенно иная ситуация складывалась на востоке. «Россия нуждается в опоре на финансово могущественную державу, а Франция ею уже не является, что же касается Англии, то нельзя допускать, чтобы она ею стала; России нужна защита от Англии. Мы можем финансировать Россию… Россия — наш будущий рынок сбыта; Ближний Восток не в состоянии заменить ее, как бы нас ни убеждали в противном. У нас нет антироссийских интересов; защита нашего Восточного фронта дает нам военное превосходство на континенте и независимость от Австрии»^{180}. Однако царь не согласится (не сможет согласиться) на сепаратный мир. Решающим здесь должен стать прорыв на западе и принуждение Франции к сепаратному миру.

В этом случае германские армии будут в состоянии вступить в Петербург или даже Москву и «занять большую часть собственно России», причем не для длительной оккупации, а для того, чтобы вынудить Россию вступить с Германией в долговременный союз. Период немецкой оккупации создаст для этого предпосылки как в силовом, так и в моральном отношении, ибо «у России имеются национальные пристрастия, но нет чувства национальной чести… Россия любит всех своих завоевателей, подобно тому, как русская крестьянка жаждет, чтобы ее били». Доведенная до точки кипения официальная ненависть к Германии быстро уляжется: «Дисциплина и сдержанность немецкого солдата, справедливость и неподкупность немецкой администрации очень быстро войдут в поговорки; Россия подготавливается к этому. Если будет заключен более или менее сносный мир, то выиграет и политика…»^{181} Опираясь на этот базис, Германия в конце концов сможет довести войну с Англией до завершения, пусть и не победоносного, но, во всяком случае, приемлемого. «Мир окажется перед лицом свершившихся фактов»: Германия займет место финансового источника, главного поставщика товаров и защитника восстановленной Российской империи^{182}.

Эти ультраимпериалистические, но в отношении России вовсе не враждебные рассуждения были бы непонятными, если не учитывать планов создания атлантического контрлагеря, в которых хиреющая Британская мировая империя и восходящая Америка мыслили о слиянии (как о «двойном союзе морских держав») аналогично тому, что виделось Ратенау в отношении Германии с ее поворотом в сторону Российской империи. Именно потому, что Ратенау не верил ни в полезность, ни в реальность территориальных аннексий, он все дальше прочерчивал направления германской гегемонистской политики, определяемой экономическими и культурными целями.

Если же Германская империя выйдет из войны ослабленной или побежденной, а Россия попадет в лагерь победителей, то перспективы откроются в полном смысле слова угнетающие. Либо Россия будет охвачена англо-американским блоком и окажется у него под пятой, подобно тому как это с немецкой стороны предусматривал Ратенау, либо сама превратится, как ожидал он двадцать лет назад, в «новую Америку» Востока. Тогда реальностью станет определяемый Россией и Америкой дуалистический мировой порядок, который так часто расписывали в XIX столетии, а Германия, как и вся Европа, разоренная войной и зажатая с флангов, будет отброшена в группу второразрядных стран. Ничего кроме ужаса оба варианта не навевали.

В «стране Обер Ост»

Меморандумы Ратенау не случайно были адресованы Людендорфу, который в это время был близок к тому, чтобы на завоеванных территориях Польши, Литвы и Белоруссии создать свое собственное «королевство» или «Индию» — образцовое военное государство для демонстрации «цивилизационной работы немцев на Востоке». В большей степени, чем в центральных областях Польши, которые — как «генерал-губернаторство Варшавское» — были поставлены под начало собственного военного губернатора, этот план приобрел реальные очертания в созданном в конце 1915 г. административном регионе верховного главнокомандования Восточного фронта («Обер Ост»), охватывавшем лесные, малозаселенные и этнически пестрые области Восточной Польши, Курляндии и Литвы.

В этом честолюбиво задуманном предприятии имелся собственный отдел прессы и пропаганды, неустанно расписывавший картину «страны Обер Ост>^{183}как панораму народов в духе Гердера: «Впервые за долгие, долгие годы Вышнее Провидение вложило судьбу этих стран в руки их народов. Германская администрация считает это началом новой эры в истории региона “Обер Ост”… Если на этой земле из ужасов войны вырастет лучшее, более счастливое будущее, в котором народы будут избавлены от тупого бремени чужеземного господства, то они при всей любви к собственному племени не могут не научиться любить и понимать друг друга. Они узнают, кто является их наибольшим общим врагом, и это поможет им преодолеть взаимные противоречия… на благо их самих и на благо израненной и кровоточащей Европы»^{184}.

Не случайно в штабе отдела печати «Обер Ост», теперь уже под эгидой Гинденбурга и Людендорфа, а затем генерала Гофмана, собралась блестящая когорта немецких и еврейских литераторов и художников, в основном либерального и левого толка. Среди них были, к примеру, Арнольд Цвейг, Рихард Демель и Герберт Ойленбург, тогда еще никому не известный молодой филолог Виктор Клемперер, художник-график Герман Штрук и живописец Карл Шмит-Ротлуф. Если верить забавным воспоминаниям Сэмми Гронемана («Хавдала[35], или вечерняя зоря»), отдел печати «Обер Ост» был, «возможно, самым невоенным подразделением всей армии»^{185}.

Гронеман ярко, с большой долей иронии изображает довольно конъюнктурную симпатию кайзеровской Германии к угнетенным евреям Восточной Европы: «В первые же военные годы царили настоящий восторг и воодушевление по поводу открытия восточноевропейских евреев как хранителей немецких традиций и языка. Раздавались восторженные гимны в честь их верности, а целый ряд немецких литераторов, причем не только евреев, в глубокомысленных трактатах доказывали, что восточноевропейские евреи, вообще говоря, это подлинные, настоящие немцы, носители немецкой культуры, якобы сохранявшие с неслыханным упорством и привязанностью свои германские народные корни на протяжении столетий славянского ига. В кайзеровской ставке был благосклонно принят роскошно переплетенный и великолепно оформленный меморандум на эту тему. Кайзер Вильгельм, повинуясь первоначальному порыву, хотел немедленно освободить всех военнопленных — восточноевропейских евреев, но, по счастью, этому опрометчивому решению можно было еще воспрепятствовать — иначе оно стоило бы жизни тысячам солдат из российских евреев… Короче — создавалось впечатление, что кайзер Вильгельм собрал свое войско с единственной целью — спасти своих горячо любимых восточноевропейских евреев»^{186}.

Несмотря на саркастический тон, Гронеман этой главой поставил ностальгический памятник немецкой и еврейской «культурной миссии» на Востоке. Возьмем, к примеру, раздел «Мой главный труд». В заголовке имеется в виду «тот удивительный лексикон, который приобрел определенную известность в некоторых научных кругах как филологический курьез под названием “Семиязычный словарь”». Гронеман редактировал его, «однако на титульном листе в качестве издателя значится Верховный главнокомандующий “Ост”»^{187}.

Столь же явственно проявляется эта ностальгия в романах Арнольда Цвейга «Спор об унтере Грише»[36] и «Возведение на королевский престол», написанных в конце 1920-х — середине 1930-х гг. и восходящих к опыту, приобретенному в «Обер Ост» во время русской революции и Брестского мира. Кроме генерала Шлиффенцана (прототипом которого послужил Людендорф), а также целой клики германских чиновников и военных, в них выведены почти исключительно добрые люди всех национальностей, которые составляют заговор праведников для спасения подозреваемого в шпионаже унтера Гриши, дезертира из русской армии, скрывающегося в лесах. Старинный прусский дух права и порядка, еврейский интеллектуализм гуманистической направленности и российский братский социализм образуют в повествовании Цвейга своеобразный идеальный симбиоз.

Многие старые, да и некоторые новые исследования (например, недавно вышедшая работа Веяса Габриеля Люлевичуса «Военная страна на Востоке») описывали военную утопию Людендорфа «Обер Ост» как прямую предшественницу и прообраз гитлеровской колониальной политики в отношении восточных регионов во время Второй мировой войны^{188}. Выросшая на весьма «пестрой» основе убежденность в том, что только «немецкая культурная деятельность» может превратить якобы неосвоенные или заброшенные земли и «мешанину народов», проживающих на них, в нечто полезное и образцовое, как это происходило в прошлые столетия (в эпоху средневековой германской колонизации восточных земель и господства Немецкого ордена), явно обозначает линию мировоззренческой и практической связи. Тем не менее надо считать, что химера географического, лингвистического и этнологического освоения военно-административной единицы «Обер Ост» носила совершенно иные черты в сравнении с национал-социалистической политикой порабощения и истребления, которая поэтому едва ли нуждалась в столь фальшивой и тем не менее принимавшейся всерьез лирике, воспевавшей цивилизационную миссию и сочинявшейся работниками отдела печати для читателей внутри Германии и в самом регионе «Обер Ост».

Кроме того, тот факт, что еврейские журналисты, ученые, писатели и художники сыграли известную роль (из-за которой они стали объектами нападок, но которую нельзя отрицать) в «стране Обер Ост», не был случайностью административного или биографического характера. Концепции Гитлера или Гиммлера относительно предназначенного для германизации «восточного пространства» и тем более евреев изначально не нуждались в возложении на еврейских деятелей культуры функции «посредников». Здесь, как и во всем прочем, истребительный антисемитизм нацистского режима служил лишь радикальным проявлением всеобъемлющей и тоталитарной концепции истории, культуры и общества. Немецкая политика в Первую мировую войну была от этого еще крайне далека — даже в солнечной стране Эриха Людендорфа, в «стране Обер Ост».

Германская политика революционизирования России, политика, династическая бесцеремонность и радикализм которой выдавали «секулярную взрывчатую силу немецких притязаний на власть»^{189}, выходила далеко за пределы всех территориальных аннексионистских планов. Уже в первых указаниях имперского руководства по поводу стратегии войны, обобщенных в «Сентябрьской программе» Бетман-Гольвега, центральное значение придавалось — помимо чисто военных операций — «разложению вражеской страны изнутри»^{190}.

Роль Паке в этой игре не была чем-то из ряда вон выходящим. Почти все работавшие за границей корреспонденты немецких газет — причем именно либеральных и демократических изданий вроде «Франкфуртер цайтунг» или «Берлинер тагеблатт», еще пользовавшихся доверием в нейтральных странах, — в той или иной форме привлекались в качестве посредников и информаторов посольств или других учреждений и служб^{191}. При этом речь шла не столько о должностных обязанностях, сколько о естественном переплетении задач и интересов.

Вместе с тем полуреальную, полувоображаемую немецкую политику по организации мировой революции в период мировой войны не следует переоценивать. В значительной степени она была порождена нуждами Германии, находившейся в изоляции, и носила скорее черты торопливой импровизации, чем продуманного плана по «захвату мирового господства». Рудольф Надольный, руководивший с начала войны «сектором политики» в отделе IIIb Генерального штаба, упомянул впоследствии в своих мемуарах среди «операций за границей» 1914—1915 гг. «освободительные движения в Финляндии, в Ирландии, в Грузии и Марокко, движение Сенуссии [в Ливии. — Г. К.], освободительные движения в Аравии и угрозу Индии»^{192}. О ранних попытках разложения России рассеянный мемуарист просто забыл.

Действительно, львиную долю немецких денег и энергии, предназначенных для проведения подрывных акций, поначалу поглощали различные операции по дестабилизации Британской империи и французских колоний, тогда как на революционизирование российской империи отводились гораздо более ограниченные средства[37].^{193} Однако затеянные востоковедом Максом фон Оппенхаймом и его разведывательным отделом «Восток» акции по дестабилизации ближневосточного пространства от Марокко через Египет, Судан и Эфиопию вплоть до Ирака, Афганистана и Индии были не более, чем частными эффектными операциями. Надольный с непревзойденным лаконизмом констатирует, что «объявлением священной войны мы мало чего добились», ибо «мусульманские народы едва ли обратили на это внимание, хотя она и пропагандировалась Турцией, т. е. султаном»^{194}.

Некоторые из этих акций, например афганская миссия полковника фон Нидермайера и его близкого друга-соперника фон Хентига, цель которой состояла в революционизировании индийского субконтинента, могли бы послужить материалом для литературных эпопей. В своем же практическом значении они далеко отстали от контрмер британцев, например арабской миссии полковника Т. Э. Лоуренса^{195}. То же относилось к операциям по спасению или возможному расширению колоний в «германской Восточной Африке» и на «немецком Юго-Западе», проводимым под руководством майора фон Леттов-Форбека, столь же героическим, сколь и безрезультатным^{196}.

Едва ли более успешными, однако, были до весны 1917 г. и попытки организации подрывной деятельности в отношении царской империи, к тому же они постоянно перечеркивались усилиями по заключению сепаратного мира с Петербургом. Но в конце концов победила позиция младшего статс-секретаря,и в дальнейшем статс-секретаря Министерства иностранных дел Циммермана, который уже осенью 1914 г. в одном меморандуме указал, что сепаратный мир с Россией вряд ли будет чем-то большим, чем простое перемирие, а куплен он должен быть за счет ближайших союзников. Но, полагал Циммерман, для «войны до победного конца» против Англии, чего однозначно требовало «национальное чувство», без поддержки Австрии и Турции не обойтись. Поскольку мировую войну явно не удастся закончить одним махом, необходимо, по его мнению, на Западе (после контрудара на Марне) перейти к удержанию фронта. Тем энергичнее нужно форсировать решение в отношении Востока. Ибо там, как считал Циммерман, комбинированная политика войны и революционизирования могла бы привести к значительным успехам^{197}.

В том, что немецкое кайзеровское правительство ради стратегии «разложения» царской империи было готово поддерживать даже таких радикальных противников монархической системы и любого гражданского строя, как большевики и прочие революционные социалисты, безусловно проявился макиавеллизм величайшего размаха. Но расчет на новую российскую революцию сам по себе не содержал ничего «неслыханного», скорее напротив. Ведь события 1905—1906 гг. были еще свежи в памяти, причем именно в их связи с внешним поражением и внутренними беспорядками^{198}. С тех пор призрак второй, еще более радикальной революции уже не покидал территории России. Он играл определенную роль в озабоченных разъяснениях царя и его кабинета министров по поводу войны и мира и молчаливо учитывался в соображениях германского имперского руководства до войны, но уже в противоположном смысле. Так, Бетман-Гольвег в 1913 г. писал, что для того, чтобы спокойно спать, зная о соотношении сил у враждующих сторон, необходимо «уж очень сильно уповать на Господа Бога и рассчитывать на российскую революцию в качестве союзника»^{199}.

Бетман и Рицлер

На примере личности Бетман-Гольвега и его ближайшего сотрудника и «референта по ведению политической войны» Курта Рицлера[38] можно продемонстрировать, насколько мало проект революционизирования России определялся образами «друг» или «враг» и культурным притяжением или отталкиванием.

Царская империя представлялась Бетману тяжеловесным полуцивилизованным колоссом, по отношению к которому он, несмотря на свои усилия по модифицированной реанимации бисмарков-ской политики равновесия, чувствовал уже не старопрусское сродство, но скорее нефанатичную антипатию. В апреле 1913 г., выступая в рейхстаге по поводу законопроекта по военному бюджету, он констатировал, что «с нашим российским соседом мы вообще не в состоянии соперничать в области гонки вооружений», и уж подавно с тех пор, когда «поразительное развитие экономики этой гигантской империи, обладающей неисчерпаемыми природными богатствами», еще раз скачкообразно повысило ее военные _мобилизационные возможности. Это прозвучало столь же двусмысленно, как его якобы успокоительное заявление: «О каких-то непосредственных противоречиях в интересах между нами и Россией мне неизвестно. Германия и Россия могут работать над своим укреплением в экономическом и культурном отношениях, не вмешиваясь вдела друг друга. Славяно-германские противоречия не приведут к войне»^{200}.

По-другому и все же очень похоже обстояло дело у его молодого помощника Рицдера, объехавшего Россию в первый раз в 1906 г. (возможно, под влиянием Паке, с которым он перед этим зимой посещал семинар Люйо Брентано в Мюнхене^{201}). Рицлера сразу же покорили бесконечные просторы этой страны с ее нераскрытыми человеческими и материальными возможностями. Вполне в духе времени он вдохновлялся Достоевским, когда работал над своими политико-философскими исследованиями под характерным названием «Необходимость невозможного», где сформулировал принципиальный отказ от западноевропейской идеи государства. Интегристскую народническую идеологию Достоевского он транспонировал в псевдорелигиозную легитимацию современного империализма. Так, он писал: «Согласно этой идее… каждый народ стремится бесконечно расти, расширяться, господствовать и подчинять, стремится ко все большей консолидации и освоению все больших пространств, становясь целостной системой все более высокого ранга, пока вся Вселенная под его господством не станет чем-то органическим»^{202}.

На этом пути Россия представляла в глазах Рицлера и образец для Германии, и ее противоположность. У империи на востоке имелось «больше оснований, чем у всех остальных народов современности, верить в свою вечность», писал он в своем главном труде (опубликованном под псевдонимом) «Основы мировой политики в настоящее время», увидевшем свет накануне войны^{203}. Даже в 1917 г. Рицлер все еще приписывал содрогавшемуся от революционных конвульсий колоссу «величие» и «глубину», в противоположность «англо-американскому миру фразерства»[39]. Зимой 1914— 1915 гг. он ради сепаратного мира и союза с Россией был даже готов бросить Австрию и Турцию в котел переговоров в качестве «ликвидационной массы». «Рицлер — как и Гётч и в отличие от Шимана — видел российское единство (за исключением некоторых окраинных областей) глубоко и прочно укорененным в истории»^{204}. Более того, в случае поражения Германии Рицлер считал присоединение к России неизбежным; его даже не пугало временное подчинение Германии в качестве вассала России, если только это поможет избежать угрозы «американизации Европы»[40].

Но именно из-за глубокого восхищения он (подобно Бетману) видел в Российской империи гнетущий кошмар для Германии и в декабре 1914 г. задумался о том, каким образом можно внутренне ослабить этот колосс (поскольку военными средствами победить его невозможно) и привести в состояние морального коллапса[41]. «Наша неудача в подготовке российской революции», — записал он в дневнике 11 января 1915 г., непосредственно перед первыми переговорами с Парвусом-Гельфандом в Берлине^{205}. 20 января он изложил рейхсканцлеру собственные, цинично звучащие «предложения по организации в России мятежей при участии польских евреев в соответствии с их процентной долей»^{206}.[42]

Тема революционизирования России его уже не оставляла, хотя не вполне ясно, что же Рицлер «в дальнейшем конкретно сделал в рамках порученной ему задачи и каковы были границы его ответственности»^{207}. В записи от 4 июня в его дневнике снова значится: «Работа над российской революцией… Единственная возможность благополучно выйти из этой ситуации — развал России»^{208}. Но все еще присутствует противоположная перспектива: «Ликвидация Австрии, провести совместно с Россией». За этим стояло сильное опасение, что германские «жесты по освобождению» Польши вызовут «народную войну», которая станет «величайшим событием для России» и «запечатлеет нас в русском сознании как заклятого врага»[43].

Эти метания, как и все усилия по революционизированию России, диктовались глубоким страхом перед тем, что царская империя именно в ходе мировой войны сможет всецело раскрыть свой людской и ресурсный потенциал, при том что положение на Западном фронте Германии все более ухудшалось. Тогда будут не только упущены все шансы на победу, но и отрезаны пути к такой констелляции, которая (при любом исходе войны) рассматривалась Рицлером как единственно допустимая, чтобы воспрепятствовать «американизации Европы»: к тесной связи с Россией, по возможности, разумеется, на немецких условиях.

Стратегии «разложения»

Германская политика «революционизирования» или «разложения» России имела двойную цель: развал многонациональной империи с помощью движений за независимость — от Финляндии до Украины и Кавказа, а также расшатывание центрального аппарата царской власти с помощью радикальных социалистов-пацифистов в армии, в промышленных районах и столицах. Среди применяемых мероприятий — покушения и акты саботажа, партизанские действия и сепаратистские акции, забастовки и демонстрации, главными же средствами этих мероприятий являлись пропагандистские брошюры и листовки, динамитные шашки и револьверы, деньги и товары.

Граф фон Брокдорф-Ранцау, чье копенгагенское посольство — так же как стокгольмское (посол Люциус фон Штёдтен), бернское (посол фон Ромберг) и стамбульское (посол Вангенхайм) — отвечало в первую очередь за контакты с русскими оппозиционерами и революционерами, наметил политику, которую следовало проводить в отношении царского дома, в своей докладной записке, поданной 6 декабря 1915 г. рейхсканцлеру (а значит, и кайзеру), — в поистине революционном тоне, беспощадном к российской династии: «Этот слабый и неискренний правитель, чей трон шатается… взвалил на свои плечи ужасную вину перед историей и лишился права на пощаду с нашей стороны», — писал Брокдорф. А поскольку в борьбе, которую ведет Англия во главе враждебного лагеря, на карту поставлено существование Германии вообще, оправданы любые самые радикальные меры. «Победа и как приз — первое место в мире — будут нашими, если удастся своевременно революционизировать Россию и тем самым взорвать коалицию»^{209}.

Вместе с тем такая «крупномасштабная» германская восточная политика была также вполне закономерным следствием реальной ситуации, в которой находилась сотрясаемая центробежными силами и внутренними переворотами Российская империя, обусловленной тесной переплетенностью ее политики с политикой обеих других, столь же одряхлевших, многонациональных империй — Османской и Габсбургской. В самом деле, три восточные империи оказались втянутыми в неразрешимый, почти интимный конфликт друг с другом, и каждая из них была обречена (хотя бы из инстинкта самосохранения) воздействовать разлагающим образом на противоборствующий имперский союз. Таков был один из взрывоопасных источников, питавших мировую войну, все более выходившую из берегов^{210}.

Положение усугублялось еще и тем, что наступление немецких войск летом 1915 г. и реорганизация оккупированных областей на Восточном фронте сделали невозможным возвращение их царской империи. Так, движения за независимость наций и народностей Центральной и Восточной Европы порождали все больше новых ферментов разложения российского имперского союза — разложения, переходящего границы фронтов, причем здесь даже не было нужды в поддержке со стороны немецких оккупационных властей, которые взирали на эти акции скорее с недоверием или даже пытались подавлять их, особенно в районах, предназначенных для «германизации», — в Восточной Польше и Прибалтике^{211}.

Едва ли более умеренной и чуть ли не более макиавеллистской, чем политика революционизирования России, стала бы, кстати, и противоположная схема, которую время от времени взвешивал уже Бисмарк с намерением разрубить узел «стесненного положения» Германской империи и которую и теперь готовы были предпочесть многие немецкие политики, государственные служащие, военные, промышленники и публицисты (от Отто Гётча, Вальтера Ратенау и Гуго Стиннеса до адмирала Тирпица или того же Рицлера): речь шла о большой компромиссной сделке с Россией за счет Габсбургской империи и Турции. В случае такого renversement des alliances[44] победа Германии в мировой войне или, по крайней мере, разгром Франции и аншлюс Австрии почти гарантировались. При этом Российская империя также смогла бы основательно оздоровиться и все более укреплять свое положение как имперской державы. Тогда сложилась бы ситуация, которая будет иметь место в 1939 г. при заключении пакта Молотова—Риббентропа: германо-российский кондоминиум над всей Восточной Европой и Ближним Востоком, а также открытое или тайное объединение сил обеих держав против западных союзников. Какой бы логичной ни казалась всякий раз эта схема, она всегда оставалась в той же мере гипотетичной.

Разыгрывание еврейской карты

Наряду с поляками (с известными ограничениями), а также финнами, грузинами и украинцами, чье освобождение из-под царского ига находилось в центре всех немецких восточных стратегий еще до появления работ Пауля Рорбаха, евреи также рассматривались в качестве фактора активного «разложения» Российской империи. В первых выкладках военных и работников Министерства иностранных дел в августе 1914 г. они еще не играли никакой роли. Но Макс Боденхаймер, один из учредителей и многолетний председатель Сионистской организации в Германии, сразу после начала войны основал «Германский комитет для освобождения российских евреев». И уже в своих первых заявлениях он подчеркивал «совпадение немецких и еврейских интересов в мировой войне»^{212}.

В Министерстве иностранных дел факт основания этого комитета после первых обсуждений был воспринят с осторожным энтузиазмом, причем создается впечатление, что существенную роль здесь сыграли представления, заимствованные из антисемитской демонологии. Так, советник миссии Притвиц докладывал: «Четкую организацию сионистов можно сравнить с орденом иезуитов… Поэтому вместе с сионистской организацией нам в руки попадает для разведывательной службы и нашей агитационной деятельности за рубежом инструмент, ценность которого невозможно переоценить. Особенно это относится к территории Российской империи»^{213}.

Разумеется, о «совпадении» интересов можно было вести речь лишь с оговорками. Немецкие военные и дипломаты надеялись, что смогут вовлечь евреев Польши, Литвы и Украины в разведывательную деятельность и подрывные действия в тылу российских войск или даже подвигнуть их к восстанию: «Евреи России! Поднимайтесь! Беритесь за оружие!.. Присылайте ваших доверенных людей к германским и австро-венгерским командующим!» Это слова из первого чернового наброска листовки Генерального штаба. Против них убедительно возразил берлинский Комитет освобождения: об агитации за вооруженное восстание и речи быть не может, поскольку непременным следствием станут кровавые погромы и репрессии. Поэтому во встречном проекте комитета лишь в самой общей форме содержался призыв к борьбе против «правительства России и его преступного, трусливого и жестокого чиновничества», но при этом приводился целый перечень конкретных прав и возможностей, которые должны были быть обеспечены евреям в случае победы немцев, — местное самоуправление, начальные школы с преподаванием на идише, а также доступ к высшему образованию^{214}.

В конце августа 1914 г. в качестве компромисса было распространено подписанное Верховным главнокомандованием германских и австрийских армий воззвание, написанное на идише, в котором говорилось: «Наши знамена принесут вам право и свободу, равные гражданские права, свободу вероисповедания, свободу трудиться без помех во всех отраслях хозяйственной и культурной жизни, не изменяя вашему духу!.. Мы придем к вам как друзья, прочь варварское чужое правительство!.. Ваш святой долг теперь — объединить все силы и совместно действовать ради освобождения»^{215}.

Текст, распространявшийся на идише с ивритской графикой, произвел на адресатов ожидаемое впечатление. Репрессии со стороны российской военной администрации в прифронтовых районах уже стали невыносимыми. В начале войны, надо сказать, среди российских евреев существовала (хоть и с долей скепсиса) надежда на то, что благодаря демонстративной лояльности можно будет наконец обрести полное гражданское равноправие. Но уже в ноябре 1914 г. Симон Дубнов писал: «Патриотический подъем первых дней войны улетучился и уступил место отчаянию, которое граничит чуть ли не с дружелюбным отношением к немцам»^{216}.

Берлинскому комитету, в котором доминировали немецкие сионисты и российские сионисты-эмигранты, важно было в качестве примера впервые реализовать на завоеванных территориях некоторые свои представления о «национальной автономии» и подвигнуть еврейское население в целом на роль «посредников» между германскими оккупационными властями и остальными народностями. Такие представления о наступательной немецко-еврейской культурной миссии достигли кульминации в концепциях, сформулированных Боденхаймером.

На случай широкомасштабного оттеснения России он предусматривал создание между Балтийским и Черным морями «государства народностей», которое должно было объединить 8 млн. поляков, 6 млн. евреев, 6 млн. украинцев, 4 млн. белорусов, 3 млн. литовцев и латышей, а также 1,8 млн. немцев. Это государственное образование монархически управлялось бы немецким князем, а его целостность поддерживалась бы единой администрацией и армией, официальным языком которых стал бы немецкий. Каждой национальной группе под этой крышей гарантировалось бы «самое свободное развитие ее национального своеобразия и самостоятельности в рамках своего народного духа», например путем «образования национальных курий» в рамках коммунальных и административных органов самоуправления, а также создания органа высшей законодательной власти, составленного из представителей всех народностей.

Такое «многонациональное государство» в Центральной и Восточной Европе (своего рода «Габсбургская империя II») из-за вековой вражды с Россией вынуждено будет заключить тесный союз с Германской империей, став, помимо Дунайской монархии, третьим элементом в далеко выступающем на восток блоке центрально-европейских государств, где динамичным центром силы, разумеется, станет Германия. Евреи этих восточных областей сделаются, считал Боденхаймер, естественными агентами и опорой долговременного политического, хозяйственного и культурного проникновения, причем не только благодаря своей численности и расселению по всей территории, но и потому, что они «по своему языку и культуре ближе всего стоят к немецкому духу»^{217}.

Это предложение, острие которого было направлено против стремления к восстановлению независимого польского государства, предполагало взамен в качестве географического и культурного исходного базиса еврейскую «черту оседлости» в Российской империи. Хотя данная концепция, как вскоре выяснилось, ничем не подкреплялась, она прекрасно встраивалась в различные крупные империалистические концепции того времени — подобно уже обрисованным представлениям Альфонса Паке, во многом соответствовавшим взглядам Боденхаймера.

Попытки враждебного поглощения

В качестве третьего направления действий, помимо зондирования возможностей сепаратного мира и проектов революционизирования Российской империи, обсуждались разнообразные планы и предложения, как с помощью влиятельных личностей и оплачиваемых агентов проникнуть посредством подкупа в прессу российских столиц и таким образом завоевать круги придворной и высшей знати, а также части консервативной и буржуазной оппозиции и настроить их в пользу смены союзников — с участием правящего царя или без него.

Подобные контакты осуществлялись преимущественно через Скандинавские страны, игравшие центральную роль в нарушении союзнической экономической и информационной блокады. Поскольку с началом войны все германские посольства во вражеских столицах были закрыты, а их персонал выдворен, в нейтральных европейских странах под различным прикрытием появились агентства печати и телеграфные агентства, частично для снабжения международной прессы сообщениями из Германии и распространения германской точки зрения, частично для добывания во всем мире информации для германского правительства и прессы.

Так, Фриц Макс Кахен, коллега Альфонса Паке в Копенгагене, работал не только на «Франкфуртер цайтунг», но и на информационное агентство под названием «Ойропапресс», действовавшее из Швейцарии и Голландии. Одновременно он находился «в контакте с агентством “Трансоцеан”, которое обеспечивало для правительства трансокеанскую радиосвязь с заграницей», прежде всего с Америкой. Важную роль играли также контакты с социал-демократической прессой нейтральных стран, которая сохраняла свои связи с партиями во всех воюющих странах, а в Дании при содействии немецких социал-демократов время от времени помогала в достижении далекоидущих целей^{218}.

Попытки через подставных лиц внедриться в столичную прессу с помощью денег имели место и во Франции. Но особенно в США немецкие корпункты (небезуспешно) пускали вход финансовые и родственные связи, чтобы переманить на свою сторону либеральную прессу Восточного побережья, в первую очередь «Нью-Йорк тайме». Однако хранящиеся в архиве Министерства иностранных дел секретные документы под рубрикой «Российская пресса» указывают на такую интенсивность соответствующих контактов, которой, пожалуй, еще никогда не наблюдалось в западных странах. Позднейшие авантюры Паке в Москве и Стокгольме разыгрывались в основном в этой серой зоне.

Фамилии, всплывающие в соответствующих текстах, принадлежат либо русско-остзейско-немецкому дворянству, образовавшему сеть династических и аристократических связей между обеими странами, либо немецко-российским промышленникам и банкирам, все еще действовавшим в России или сохранявшим там личные или коммерческие контакты. Наконец, еще одна линия связи отмечена фамилиями еврейских коммерсантов, политиков или журналистов, которые из-за своей ориентации также считались пронемецкими элементами.

Так, например, 31 июля 1915 г. в служебной записке Министерства иностранных дел было отмечено, что некий господин фон Бюрен от имени своих петербургских друзей распространил предложение приобрести в ходе преобразования крупнейшей газеты страны «Русское слово» в акционерное общество половину акций за полтора миллиона рублей и передоверить их какому-нибудь человеку с прогерманскими тенденциями^{219}. В заметке от 16 января 1916 г. обращается внимание на то, что «акции крупной российской газеты “Новое время” перешли в руки еврейского консорциума», во главе которого стоит банкир Дмитрий Рубинштейн. «Рубинштейн, весьма умный человек, хотя довольно беспардонный», говорится в заметке, является доверенным лицом целого ряда представителей высшей аристократии и поддерживает тесные отношения с генерал-адьютантом царя. «Рубинштейн через доверенных лиц зондировал почву в Стокгольме, не интересуется ли Германия получением возможности влиять на российскую прессу» и опередить в этом прессу Антанты^{220}.

24 января 1916 г. посол Люциус в донесении рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу предлагает сделать наконец решительный шаг «для взятия под контроль российской прессы». Через живущего в Стокгольме, а ранее действовавшего в Петербурге банкира Бокельмана, пишет Люциус, следует постараться «подобраться к быстро разбогатевшему Рубинштейну, который… приобрел солидную долю акций “Нового времени”». Другой частью, по его словам, владеет Русско-Азиатский банк[45]. Обе группы «сходятся пока только в том, что нападки на евреев следует прекратить». Таким образом, можно «создать газетный трест, в который в качестве основных газет вошли бы “Новое время” и “Русское слово”». Следует ожидать, указывает Люциус, «что тенденция этого треста будет ориентированной на заключение мира»^{221}.

Параллельно усилиям Министерства иностранных дел группа немецких представителей тяжелой индустрии из окружения Гуго Стиннеса, действовавшая под прикрытием командования военно-морского флота во главе с Тирпицем, предпринимала попытки при помощи жившего в Стокгольме секретаря бывшего российского премьер-министра Витте, Иосифа Колышко, прощупать возможности заключения сепаратного мира и, в свою очередь, внедриться в российскую прессу. Целью зондирования, проводимого «мальчиком Стиннесом»[46], если верна предостерегающая заметка статс-секретаря фон Ягова, было «a tout prix»[47] добиться «союза с Россией», чтобы, используя корыстные экспансионистские интересы промышленников, вовлечь рейх «в непреодолимые противоречия в отношениях с Англией (Бельгия)» и таким образом «добиться finis Britanniae[48]»^{222}.

В декабре 1916 г. Колышко доложил, что его близкий друг стал министром в новом правительстве Штюрмера. «Обработку» основателя «Русского слова», короля прессы Ивана Сытина, он хочет лично взять на себя. Половина необходимых средств (из полумиллиона), по словам Колышко, была уже переведена в Россию. Характерно в этом сообщении, насколько антисемитская неприязнь у обеих сторон совпала с ненавистью к либеральным, ориентированным на Запад думским кругам, — например, докладывал Стиннес, все его русские связники едины во мнении, «что царь воспользуется первым удобным случаем, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное ему евреем Милюковым»[49]. Колышко, в свою очередь, допускал, что дружба «военной партии, ставшей более воинственной, с одержимыми войной евреями кадетами», вскоре «закончится колоссальным еврейским погромом»^{223}. Фантазии такого рода, то в форме озабоченности, то в форме пожеланий, пронизывают многие тексты военного периода, и не только (как это было позднее с Паке) в год революции — 1917-й.

Проект Гельфанда

Заговорщицкая таинственность и спекулятивный характер проектов, гулявших в высших светских кругах, вероятно, выставляли те проекты, которые связывались с именем Парвуса-Гельфанда и ведущими соратниками Ленина, в несколько менее экзотическом и авантюристическом свете, в особенности потому, что они в социальном и культурном отношениях нередко пребывали на совершенно аналогичном уровне и частично даже пересекались. Эта линия действий оказалась в конечном счете решающей в двойной революции 1917 года.

Вплоть до сегодняшнего дня фигура революционера и миллионера Александра Гельфанда с его организацией по поддержке и финансированию революции в России окутана аурой чего-то экстравагантного и экзотического — и совершенно напрасно. Парвус никогда не был «агентом» германского правительства, как не был и простым дельцом. Он с одинаковым блеском играл роль члена и теоретика немецкой и российской социал-демократии и одного из вождей Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов в 1905—1906 гг. Уже тогда он приобрел «Русскую газету» и за короткое время превратил ее в массовое революционное социалистическое издание^{224}.

Свои взгляды во время мировой войны Парвус открыто изложил в 1914 г. в серии публичных выступлений и статей. С помощью финансировавшегося им в 1915 г. из собственных средств и государственных дотаций журнала «Глоке»[50] и опираясь на основанное им издательство «Ферлаг фюр зоциальвиссеншафтен» («Издательство литературы по социальным наукам»), он стремился пропагандировать, распространять и теоретически углублять свою стратагему. В результате он стал инициатором создания собственного крыла германской социал-демократии, куда вошли известные политики и публицисты — Конрад Хэниш, Пауль Ленш, Эдуард Давид, Эрнст Хайльман и Генрих Кунов; в основном это были бывшие левые, которые теперь, как и Парвус, пропагандировали цели германского империализма как средства и инструмента антикапиталистической «мировой революции»^{225}.

То же самое Парвус планировал и в рамках российской социал-демократии. В созданный и финансируемый им «Институт по исследованию социальных последствий войны» он стремился привлечь сотрудников из известных российских и скандинавских социалистов. Его упорные усилия завязать политическое сотрудничество с представителями различных промежуточных фракций российской социал-демократии — петроградскими «межрайонцами», парижской группой Троцкого, объединившейся вокруг журнала «Наше слово», недовольными меньшевиками (Урицким и Зурабовым) или «младотурками» ленинской фракции (Бухариным, Пятницким, Раковским) — можно рассматривать как попытку создать вокруг себя российскую партийную группировку или занять позицию посредника между главными фракциями^{226}.

Меморандум Гельфанда, адресованный правительству рейха 9 марта 1915 г., был выдержан в уверенном стиле предложения о сотрудничестве. Себя он представил в нем как одного из исторических вождей российской революции 1905—1906 гг. и как посредника для связи с социал-демократическими партиями Центральной и Восточной Европы, действующего вовсе не в интересах германского военного руководства, а в общих идейных интересах социал-демократии. Его сценарий содержал план акций по развязыванию мировой революции, главная задача которых состояла в разрушении «цитадели политической реакции в Европе» — царизма — с помощью «двойственного союза прусских штыков и кулаков российского пролетариата»^{227}.

Там же Парвус интерпретировал загадочную личность лидера большевиков Владимира Ленина как ключевую фигуру революционного антивоенного движения в России, чью непримиримую политику он надеялся удержать «на средней линии в смысле… энергичных действий против абсолютизма». По его замыслу, «съезд российских социал-демократических вождей в Швейцарии или в любой другой нейтральной стране» мог бы, наконец, окончательно скрепить единство всероссийской социал-демократии и уже хотя бы этим «оказать огромное влияние на общественное мнение во Франции и Англии».

Ничто в этом проекте Гельфанда — с учетом опыта революционных потрясений последних лет в царской империи — нельзя назвать фантазиями: ни ожидание массовой политической забастовки под лозунгом «Свобода и мир» весной 1916 г.; ни основание фабричных и стачечных комитетов и местных советов в центрах военной промышленности в Петрограде, Одессе и Николаеве, на рудниках и в шахтах Донбасса или на бакинских нефтяных промыслах; ни подготовку актов саботажа (подрыв железнодорожных мостов или поджоги нефтедобывающих промыслов по образцу 1905 г.). Он предвидел процессы, которые будут иметь решающее значение: если царская армия не сможет побеждать, то через год она начнет разлагаться; воинственное шовинистическое настроение превратится в ожесточение против правительства; беспорядки в столицах и промышленных центрах будут сковывать значительные воинские контингенты, и появится возможность заразить их революционными настроениями; возникнет новое крестьянское движение, которое, как и в 1905 г., силой будет захватывать помещичьи земли; все эти движения, особенно на Украине, могут сочетаться с вопросом о независимости, да и вообще нерусские народности будут усиленно стремиться уйти от Москвы; причем Парвус настаивал на том, что в Финляндии и Грузии руководство должны возглавить не буржуазные партии, сторонники независимости, а местные социал-демократы.

Особого поощрения заслуживало, по его мнению, движение в Финляндии, которому по плечу задача обеспечения «связи российского движения с Петербургом», организации «разведывательной и транспортной службы» и создания складов оружия и взрывчатки. Аналогичную роль сыграют социалисты Болгарии и Румынии (с которыми у него были налажены хорошие связи) для революционизирования Украины и юга России. Еврейские революционеры (причем именно социалисты «Бунда», а не сионисты, от которых «ничего ожидать не приходится») могли бы оказаться полезными для агитации в Северной Америке, в братской связи с тамошними славянскими и немецкими эмигрантами. И вообще в нейтральных странах следует развернуть широкомасштабную кампанию в прессе, причем субсидии должны получать прежде всего социалистические газеты и издательства, а также российские эмигранты^{228}.

События 1917 г., прелюдией к которым послужили вспыхивавшие в 1916 г. то тут то там забастовки и беспорядки, подтвердили прогнозы Гельфанда, отличавшиеся смелым реализмом. Нереалистичным оказалось только ожидание, что этими процессами он каким-то образом сможет управлять как демиург, объединяющий все нити и фигуры.

Контакты немцев и большевиков

Парвус-Гельфанд не был первым, кто привлек внимание германских властей к большевикам. Осенью 1914 г. эстонский социалист Александр Кескюла установил контакте германским посланником в Берне фон Ромбергом и особо подчеркивал центральное значение Ленина и его фракции.

Кескюлу, как и Гельфанда, мало назвать «сомнительной» личностью. Британский историк Майкл Фатрелл в начале 1960-х гг. еще сумел отыскать его и побеседовать с ним (видимо, в США)^{229}. Как и Парвус, Кескюла принимал активное участие в революции 1905—1906 гг. и под кличкой «Киви» работал в Эстонии на большевистское подполье. В 1908 г. эмигрировал, учился в университетах Берлина и Лейпцига, а потом перебрался в Швейцарию.

В сентябре 1914 г. он представился посланнику фон Ромбергу (граф был остзейским немцем и говорил по-русски) как эстонский социалист-эмигрант, обладающий «связями с российскими революционерами», и задал вопрос, готова ли Германия подумать о «перспективах революции» в России. Ромберг не забыл об этом человеке и весной 1915 г. снабдил его немецким паспортом на имя Александра Штейна и первой денежной суммой для создания сети контактов с Россией через Скандинавию. В то время Кескюла уже не был большевиком, а действовал в соответствии с собственным скрытым тактическим замыслом. «Цель [его] была независимость Эстонии и изгнание России из Европы… Российская революция могла бы начаться лишь после военного поражения и оккупации приграничных областей, а Ленин — тот человек, который смог бы осуществить ее»^{230}.

В марте 1915 г. Кескюла подал в берлинский МИД меморандум, который был передан далее рейхсканцлеру. В нем информатор Ромберга сообщал о конференции российских революционеров «под руководством известного Ленина, причем все до одного выступали за поражение России»[51].

Это известие «произвело сильное впечатление» на революционеров в России и в эмиграции, особенно во Франции. Кроме того, Кескюла рекомендовал «усилить попытки мобилизовать евреев против России… Это вызовет ужесточение мер российского правительства против евреев, а тем самым — протесты евреев во Франции, Англии и Америке»^{231}.

Эти изрядно циничные предложения свидетельствуют о том, что Кескюла был независимым политиком, ведущим собственную игру с широким, пусть и воображаемым, радиусом действия. В начале мая 1915 г. его вызвали в Берн, и Надольный составил вместе с ним новый меморандум, посвященный исключительно Ленину.

Помимо прочего Кескюла утверждал: «Сильная сторона Ленина — его организаторские способности. Жесткая централизация. Относительно лучшая среди русских организаций. Как ни странно, у него всегда есть деньги». Личность вождя большевиков он оценивал в иронически-высокомерном и одновременно восторженном тоне просвещенного европейца: «Ленин обладает жесточайшей и беспощаднейшей энергией. Его беспардонная и беспощадная отчаянная смелость дополняет восточную дипломатию, характерную для России. Ленин настоящий московит…» Его партийная фракция превратилась в «самую радикальную оппозицию из всех национально-русских революционных организаций» и теперь «достигла того пункта, когда поражение России было бы наименьшим, а победа России над Германией — наибольшим злом»^{232}.

Кескюла в разговоре с Фатреллом называл Ленина (со смешанным чувством гордости) «моим протеже», которого «только я и выдвинул»^{233}. Это, конечно, чушь. Но и позднейшие историки приписывали Кескюле ключевую роль в ориентации германской политики революционизирования на фракцию Ленина, сводя это прежде всего к тому, что Кескюла настоятельно предостерегал немецкую сторону от контактов с меньшевиками, поскольку те «видели свою главную задачу в том, чтобы расколоть немецких социал-демократов и склонить их к позиции в пользу мира, косвенно содействуя российскому правительству»^{234}.

Таким образом, просматривается основной костяк немецко-большевистских отношений. Для германской военной политики, нацеленной на «разложение» царской империи, большевики были в конечном счете менее рискованным партнером, поскольку позиция Ленина — несмотря на ее бескомпромиссный радикализм — в германской внутренней политике усиливала позицию скорее «кайзеровских» социал-демократов большинства, чем левых независимых социал-демократов, которые начиная с 1915 г., подобно российским меньшевикам, начали выступать за всеобщий демократический мир без аннексий и контрибуций. Ничто не вызывало у Ленина в полемике большего ожесточения, чем этот «поповский лозунг», который стал опознавательным знаком «самых подлых оппортунистов» «с Каутским во главе»^{235}.

Разумеется, ленинские лозунги превращения мировой войны в «европейскую гражданскую войну» и «всех отдельных государств Европы в республиканские Соединенные Штаты Европы» звучали куда опаснее, но вместе с тем и более абстрактно. Конкретным же и практическим было недвусмысленное утверждение Ленина, «что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии, самого реакционного и варварского правительства»^{236}. Здесь можно поймать его на слове.

Как бы сурово ни осуждал он германский империализм, лицемерно ссылавшийся «на защиту родины, борьбу с царизмом, на отстаивание свободы культурного и национального развития», куда более жестко звучали у него проклятия в адрес французских буржуа и их оправдания войны: «…ибо наделе они защищают более отсталые в отношении капиталистической техники и более медленно развивающиеся страны, нанимая на свои миллиарды черносотенные банды русского царизма для наступательной войны, т. е. грабежа австрийских и немецких земель»^{237}. И когда Ленин обвиняет немецкую буржуазию (и прусских юнкеров) в том, что она «всегда была вернейшим союзником царизма» и в дальнейшем «направит все свои усилия, при всяком исходе войны, на поддержку царской монархии против революции в России»^{238}, то это только дополнительная ширма для возможного сотрудничества с германскими властями.

Беседы и договоренности

В сентябре 1915 г. Кескюла, наконец, напрямую встретился и побеседовал с Лениным. Цель этих переговоров состояла в получении «сведений об условиях, на которых российские революционеры в случае победы революции были бы готовы заключить с нами мир». Ленин от имени своего воображаемого революционного правительства обещал реализовать «предложение о мире без оглядки на Францию», если Германия откажется от аннексий и контрибуций в отношении России — что, добавил Кескюла как эстонец (с учетом защищаемого Лениным права нерусских народов на самоопределение), никоим образом не должно было бы исключить «отделения от России национальных государств, которые могли бы сыграть роль буферных». Ленин также заявил об отказе от всех российских претензий к Турции и о намерении вторгнуться в Индию (это искаженная передача ленинских слов о том, что российская революция неизбежно вызовет восстания в Британской империи, и прежде всего в Индии, которые революция будет активно поддерживать)^{239}.

Программа Ленина казалась, по крайней мере во внешнеполитическом отношении, вполне совместимой с германским военным планированием. Мы так и не узнаем, было ли Ленину известно о том, что к бывшему члену его партии Кескюле обращались с вопросами от имени германского правительства, или о том, что он информировал немцев. У него имелись серьезные основания так думать. Да и вокруг Кескюлы, его многочисленных поездок и его жизни на широкую ногу возникало множество недвусмысленных слухов^{240}. Но Ленин как будто ничего не хотел знать об этом — и, вероятно, такова была его основная позиция во всех этих вопросах.

Роль связного, кстати, играл молодой эстонский большевик Артур Зифельдт, он был частым гостем в доме Ленина и организовывал контакты с Кескюлой — или vice versa. Отсюда возникла договоренность, выгодная обеим сторонам. Кескюла поставлял деньги, получаемые им от немецких инстанций (вплоть до 1917 г. это составило около четверти миллиона золотых марок^{241})[52], либо Зифельдту для партийных групп в Швейцарии, либо секретарю стокгольмской большевистской организации Богровскому (который, надо заметить, часть денег присваивал). Возможно, какие-то средства получали и другие российские социалисты — противники войны. Этими вливаниями финансировалась — помимо партийных типографий и изданий — прежде всего дорогостоящая система курьерской связи с Россией, которая проходила через Финляндию^{242}.

Контакты с финскими подпольными группами, которым и так уже основательно помогали германские службы, поддерживали и Кескюла как эстонский социалист, и действовавшие в Скандинавии большевики. В то время финское освободительное движение еще не раскололось на «красных» и «белых». Стокгольмский клуб «Пеликан», где бывал и Альфонс Паке, «основанное в начале войны товарищество финнов, шведов и немцев», действовал как своего рода расчетная (клиринговая) палата*. Благодаря этому Кескюла мог знакомиться с поступавшими из России сообщениями о внутреннем положении и о планировавшихся акциях подпольных революционных групп и передавать их германским инстанциям^{243}.

Более важные маршруты связи между германскими властями и группой Ленина пролегали, однако, через Парвуса-Гельфанда,

Во фрагменте из неопубликованного романа Паке «От ноября до ноября» говорится, что стокгольмский клуб «Пеликан» объединял финских борцов за независимость, которые в гражданской войне 1918 г. влились в ядро «белых», с финскими социалистами, позднее принадлежавшими к ядру «красных», а также шведскими «активистами», которые в войне с Россией хотели выступать на стороне Германии, чтобы создать романтическую Северную империю — с включением Финляндии и Прибалтийских стран. Кроме того, в этой среде вращались прибалтийские борцы за независимость, буржуазные или социалистические (как Кескюла), стремившиеся оторвать свои страны от царской империи. Ну и, конечно, немецкие дипломаты, корреспонденты и агенты, работавшие на «разложение» Российской империи. Российская революция, и прежде всего большевистский переворот, привела затем к внезапному распаду этого разнородного объединения (см.: Paquet A. Von November bis November: Ms. Bl. 75 ff.). а также ряд других личностей, которые ничего не знали друг о друге (это тщательно обеспечивалось). Тем не менее бросаются в глаза некоторые совпадения по времени встреч и по их участникам. Так, личная встреча Парвуса с Лениным в сентябре 1915 г. состоялась незадолго до разговора с Кескюлой. Да и Парвус встречал Ленина в обществе Зифельдта, который, весьма вероятно, организовывал встречи и, по крайней мере, прикрывал их. Ленин, увидев своего старого соратника, заметно удивился, но не проявил недовольства и вошел с ним в квартиру. О том, что он после короткого спора отослал «Парвуса с поджатым хвостом», мы узнаем только из относившегося к советским временам отчета Зифельдта, который цитирует Ленина; сам он не присутствовал при этом^{244}.

О горячих спорах во время встреч можно узнать из рассказа самого Парвуса — с той оговоркой, что у него в 1918 г., в свою очередь, были серьезные основания для камуфляжа^{245}. А с кем Ленин не спорил? Да и без того обоим было ясно, что всякое прямое финансирование и любой открытый контакт принесли бы результат, обратный желаемому. Слишком сильно Парвус был ославлен в западной и российской прессе как «германский агент». И через два месяца после их встречи Ленин уже атаковал «г-на Парвуса» и его «Колокол», этот «орган ренегатства и грязного лакейства»^{246}.

Но в октябре 1915 г., сразу после разговора с Лениным в Цюрихе, Парвус совместно с агентом берлинского Генерального штаба, коммерсантом Георгом Скларцем, основал свою копенгагенскую торговую импортно-экспортную контору для торговли с Россией в обход союзнической блокады — при непосредственном сотрудничестве с близким доверенным лицом Ленина и его представителем Яковом Фюрстенбергом-Ганецким, который переехал для этого из Швейцарии в Копенгаген и в качестве управляющего занялся оперативными делами^{247}. В октябре 1915 г. солидный копенгагенский нотариус составил учредительный акт об основании «Торгово-экспортной компании A/S». Присутствовали д-р философии Александр Гельфанд, проживающий в Копенгагене, директор Георг Скларц, проживающий в Берлине, а также коммерсант Яков Фюрстенберг, проживающий в Копенгагене. На учредительский капитал подписались Гельфанд и Скларц — каждый по 40 000 крон; оба господина обязались продать каждый акций на сумму 10 000 крон из своей доли «в случае, если господин Фюрстенберг пожелает приобрести эти акции». Наблюдательный совет фирмы состоял из Гельфанда, Скларца и Фюрстенберга. Первый выступал в качестве председателя, последний — как управляющий.

Через широкомасштабные и крайне прибыльные трансакции этой торговой конторы, — а не посредством прямого перевода денег из секретного фонда германского имперского правительства, — видимо, и осуществлялась основная часть конспиративных связей и финансирования ленинцев вплоть до захвата ими власти в октябре-ноябре 1917 года.

Осенью 1916 г. Альфонс Паке, уже 35-летний, прибыл в Стокгольм в качестве корреспондента «Франкфуртер цайтунг». В те годы это был «важнейший пост для подслушивания и наблюдения за всем, что касается положения в России»^{248}. В фельетоне, написанном в конце 1917 г., он назвал свою тамошнюю работу — на фоне революционных потрясений в Российской империи — деятельностью, имеющей мировое значение. 150 млн. читателей во всей Центральной Европе каждый день ждали его сообщений и корреспонденции. Паке писал про себя, что он, без сомнения, «поставщик новостей из России самый надежный… Как правило, и самый оперативный, хотя я и работаю как филолог». Ежедневно он прочитывал десять российских газет, и у него не хватало духа выбрасывать их, ибо «в этих мрачных кипах бумаги, в этих пергаментах» сохранялась «судьба колоссальной страны», перед которой он — «со всеми своими знаниями, интуицией и горестями» — стоял как перед матовым стеклом.

Время от времени его приглашал на завтрак посол, чтобы прощупать, не появились ли новые контакты. Но тщетно: «У меня ничего нет». Он сознательно держится подальше от болтунов, похвалявшихся своими выдуманными заданиями, и от авторов слухов, изобретавших «маленькие сенсации вроде мятежей и восстаний». А тот, кому всего этого мало, пусть потерпит «до того момента, пока мне не вздумается пригласить в свою провонявшую гуталином каморку посланцев, уполномоченных на тайные контакты»^{249}.

В этих словах слышалось тихое торжество, они намекали на те тайные встречи, которые состоялись незадолго до того, в декабре 1917 г., в его стокгольмской квартире. Там представители пришедшего к власти большевистского режима — Вацлав Воровский и Карл Радек — впервые вели переговоры с уполномоченным германского правительства Куртом Рицлером о процедуре заключения перемирия.

Контакты с Раде ком и Воровским завязались у Паке много раньше. В день Вознесения (17 мая) он — явно под впечатлением от стремительного развития событий в России — начал вести «Политический дневник». Этот дневник начинался с воспоминаний о беседах, которые Паке в начале мая имел в Копенгагене и Стокгольме с «молодым социалистом Карлом Собельсоном-Радеком», оставленным там после секретной переброски ленинской группы из Швейцарии через Германию и Скандинавию в Петроград в качестве временного представителя^{250}.

Радека, по-видимому, он знал, например, как редактора газеты «Бремер бюргерцайтунг» и как одного из самых неоднозначных представителей левого крыла СДПГ. К тому же в 1909 г. Радек в журнале СДПГ «Нойе цайт» опубликовал рецензию на путевые заметки Паке о путешествии по Сибири и Китаю^{251}. Во время своей второй встречи в день Вознесения 1917 г. в Стокгольме они сразу заспорили и о «ли», которое Паке искал — и решил, что нашел, — в Китае, и о вероятности или невероятности революции в Германии.

Эти споры велись в стиле дружеского пикирования, о котором можно составить представление по записи в заново начатом дневнике Паке о том, как он заявил Собельсону-Радеку, что «является — благодаря своему аристократическому духовному труду — убежденным буржуа, с примесью европейского империализма»^{252}. Так было положено начало долгой и довольно странной дружбе.

«Евреи! Всюду евреи!»

В начале лета 1917 г. в Стокгольме собрались делегаты международной социалистической конференции, цель которой состояла в зондировании возможностей заключения мира «снизу», но она так и не состоялась. В это же время в Петрограде обострились противоречия между Временным правительством и Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. Во всех этих событиях для Паке — о чем свидетельствует его дневник — на первый план выдвинулось явление, которое постоянно занимало его на протяжении всей войны. Это «еврейский вопрос».

19 июня после чтения реакционной российской прессы (которая мгновенно облеклась в тогу либерализма) он констатировал, что та все острее разжигает ненависть к «немцам, евреям, другим инородцам». Но прежде всего она «ополчилась против большевиков, что сводится к походу против евреев, игравших поразительную роль в российском социализме, и предвещает — ни больше, ни меньше — всемирный погром»^{253}. Псевдонимы ведущих фигур в Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов и в социалистических партиях Паке записывал и отдельно, указывая в длинном списке их настоящие, еврейские фамилии.

Перспективы конференции, с делегатами которой Паке беседовал каждый день, рисовались ему в мрачных красках (несмотря на сдержанную симпатию), хотя бы потому, что она стала бы «почти чисто еврейским собранием». Не только среди самих делегатов, но и среди попутчиков, сочувствующих и журналистов, составивших «обоз» конференции, были «в основном евреи». В разговорах с делегатами Независимой социал-демократической партии Германии Гаазе, Бернштейном и Каутским или с коллегами Паке Самуэлем Зенгером («Нойе рундшау») и Артуром Голичером («Берлинер тагеблатт») речь сразу заходила о «компрометирующе большой доле евреев, участвовавших в обсуждении вопросов европейского мира»^{254}.

На довод Голичера, что перед лицом стравливания народов Европы ничего не остается, как добиваться «сознательной интернационализации евреев», Паке возразил, что проблема интернационализации уже, пожалуй, закрыта — благодаря сионизму и созданию «еврейского Ватикана» в Иерусалиме. Политически усиленный еврейский интернационализм, напротив, создаст угрозу для ассимилированных евреев, которые, вероятно, снова будут поставлены в рамки правового режима для иностранцев. «Такие страны, как, в частности, Англия, отвергнут претензии разветвленной международной группы, обладающей колоссальными связями и средствами принуждения»^{255}.

Создается впечатление, что Паке какое-то время был буквально одержим этим вопросом. Просматривая свежие немецкие журналы по искусству и культуре, он также констатировал: «Евреи, всюду евреи!» Со всех концов Европы поступали тревожные сообщения: эксцессы в Лидсе, антиеврейские настроения во Франции, а в Германии травля военного ведомства (якобы находящегося под контролем еврейских поставщиков), которое распределяло скудные рационы, и «подсчет евреев» в армии — все эти признаки свидетельствовали, как он опасался, о том, что ярость народов Европы из-за войны когда-нибудь обратится на евреев. Сам он, кажется, тоже не остался безучастным и фиксировал свои противоречивые ощущения: евреи представляли тип людей, который он больше всего презирал, но с которым, как правило, мог найти общий язык^{256}.

Паке, однако, по-прежнему придерживался мнения, что еврейство будет «для немцев естественным союзником»^{257}. Вплоть до весны 1918 г. он вел в Стокгольме и Копенгагене с представителями еврейских организаций откровенные беседы о Палестине, которая в 1917 г. была завоевана британцами, и о независимой Украине как будущей «родине для евреев». Постоянным его собеседником был главный стокгольмский раввин д-р Маркус Эренпрайс, с которым он подружился и который, как предполагал Паке, являлся «скорее как бы тайным министром еврейской нации в ее широко разветвленных политических делах, чем раввином»[53].^{258}

Обострение войны против Запада

В то время как перспектива «второй революции» в России благодаря радикализации советов рабочих и солдатских депутатов и движения за землю и мир приобрела отчетливые очертания, в очередной раз чрезвычайно обострился антагонизм в отношении западных военных противников.

Паке видел, что вступление Америки в войну и ее энергичное обхаживание Временного правительства в Петербурге диктуются уже страхом перед будущей «комбинацией Германия — Россия — Япония»^{259}. Вести о последствиях союзнической блокады для жизни в Германии вызывали у него вспышки ожесточения: «непостижимая, бессмысленная, свинская ненависть к нам», по его мнению, диктовала поведение противников Германии. А потому: «Лучше смерть, чем отдать французам хотя бы пядь Эльзаса. Лучше убийство Франции»^{260}.

И без того уже, казалось ему, мнимая «война демократии против автократии» кайзеровской империи, которую вели ее противники, есть чистой воды лицемерие. У президента Вильсона или премьер-министра Ллойд-Джорджа «больше личной аристократической власти, чем даже у российского императора»^{261}. Вот почему Паке ожидал, «что война продлится еще несколько лет». В пользу этого, писал он, говорят «одерживаемые до сих пор победы центральных держав», даже если те еще не в состоянии быстро добиться окончательной победы в мировой войне. Растет рознь между народами, повсюду уже почти привыкли к тому, что идет война, а связанные с ней учреждения неудержимо разрастаются^{262}.

При всей патриотической воинственности он также критиковал развитие событий в Германии, где после свержения Бетман-Гольвега власть в значительной мере перехватили военные из окружения Людендорфа. Шло четвертое военное лето 1917 г. В это время Паке был охвачен длившимся неделями «телесным и душевным недомоганием». Он мечтал о той минуте, когда «всякую мысль о политике, — она ведь есть только предпринимаемая слишком многими и слишком слабыми силами попытка играть роль самого Бога, своего и своих соотечественников», — он, наконец, скинет, «как изношенную одежду»^{263}.

Большевистский переворот в России вселил в него новые силы. В дневниковой записи от 31 октября, в день Реформации, он отметил торжественный гул колоколов над городом, который «наполняет сердце движением и покоем»; сообщения о поражении Италии и доходящие из Англии мнения о том, что война продлится еще год, прокомментировал сухо: «Видимо, так и будет»^{264}. Ибо на Востоке намечался решающий поворот. И Паке мог сказать словами Гёте: «И я присутствовал при этом»[54].

Тайные переговоры на квартире

Той же датой в стокгольмском дневнике Паке помечена явно добавленная позднее обобщающая заметка: «Время большевистского восстания в Петербурге. Частые обсуждения с Радеком, Гутманом, Ольбергом[55] и другими большевиками-меньшевиками. Донесения Рицлеру и подробные устные отчеты ему, на основе чего он составляет свои доклады в Берлин. — Договорился: встреча Р с Р [Радека с Рицлером] в четверг 8 ноября у меня на квартире. Но не состоится»^{265}.

Таким образом, упоминаемые в дневнике обсуждения состоялись еще до большевистского восстания 7 ноября (по европейскому календарю). Если даты не перепутаны впоследствии, Альфонс Паке (по крайней мере, неофициально) был информирован о подготовке большевиками захвата власти; а через него об этом наверняка узнал и Курт Рицлер, которого в начале октября 1917 г. послали в Стокгольм для руководства и оживления деятельности германского посольства, касающейся России^{266}.

Вопросы русской революции и возможности заключения сепаратного мира заслонили теперь все остальное. «Частые переговоры с большевиками и о большевиках», — записал Паке 27 ноября. Рицлер жаждал как можно скорее завязать с Воровским — временным посланником нового советского правительства — также и личное знакомство. Через 14 дней отношения были установлены. Паке торжественно протоколирует это событие как летописец, сознающий собственную всемирно-историческую роль посредника:

«8 декабря 1917 г. Субботний вечер. — Сегодня в моей квартире состоялась первая встреча для обмена мнениями о форме переговоров о мире и т. д. между представителями германского и российского правительств — по одному участнику: это действительный советник посольства д-р Курт Рицлер и (со вчерашнего дня) полномочный комиссар Совета российских народных депутатов по Скандинавским странам, большевик и инженер В. Боровский. Беседа… длилась с семи часов до без четверти восемь, В[оровский] после ухода Р[ицлера] остался еще на полчаса. Произвели друг на друга весьма хорошее впечатление. Хоть бы и дальше все пошло быстро и хорошо. Аминь, аминь»^{267}.

То, что Боровский остался после ухода Рицлера, подтверждает доверительный характер отношений, выстроенных Паке. Форма, в которой он зафиксировал в дневнике это событие, также говорит о личной вовлеченности, явно выходящей за пределы чистой политики и дипломатии. По-другому обстояло дело с Рицлером, к которому Паке — более или менее официально — все же был прикомандирован и которому подчинялся уже целый год. Надо сказать, что и Рицлер — как отмечено в его дневнике (где записи делались куда более спорадически) — также воспринял приход Ленина к власти как «еще одно чудо для нашего спасения»^{268}. Своего партнера по переговорам он однажды назвал даже «чудесным парнем», а Радек показался ему «трогательнейшим и одареннейшим», «абсолютно беззастенчивым, но весьма ловким и наделенным изрядным литературным дарованием», тогда как Боровский, который до недавнего времени работал инженером в немецкой электротехнической компании, произвел на него «впечатление честного и разумного человека»[56].^{269}

Вместе с тем Рицлер предостерегал Берлин от «любых открытых проявлений дружественного взаимопонимания с Россией»^{270}. И, будучи умнейшим последователем Макиавелли, как он сам чаще всего аттестовал себя в своих официальных высказываниях (чтобы замаскировать депрессивные и пораженческие нотки, пронизывавшие его дневники), он в докладной записке от 26 ноября не советовал связывать участь германо-российских отношений с сомнительной судьбой новых властителей. Он предполагал, что последние, видимо, в ближайшем будущем будут свергнуты, поскольку их хрупкий режим зависит от быстроты заключения мирного договора, который отвечает и германским интересам. Но дальнейшие отношения лучше выстраивать с новым правительством^{271}.

Последующие контакты также были отмечены этой двойной игрой. Новая встреча состоялась уже 10 декабря на квартире Паке; третья — 14 декабря, и на ней в основном обсуждалось «место переговоров — Стокгольм или Брест?»^{272} В действительности правительство рейха уже давно остановилось на прифронтовом городе Брест-Литовске. Петля постепенно затягивалась на шее большевиков, которых немцы считали обычными авантюристами, объектами германской подрывной политики.

Надо сказать, что субсидии большевистской партии в очередной раз резко возросли^{273}. А предложения по кредитам и помощи, которые германское правительство поручило передать в Петроград через Рицлера, шли еще дальше. Фактически они уже свидетельствовали о далекоидущих планах экономического захвата и эксплуатации, реализация которых должна была начаться после утверждения мирного диктата в Брест-Литовске^{274}.

Эти предложения о помощи, сделанные в ноябре—декабре 1917 г., не в последнюю очередь были обусловлены стремлением подвигнуть петроградское советское правительство на официальные переговоры с правительством рейха и блокировать все прямые контакты между представителями большевиков и немецкими социал-демократами, т. е. большинством рейхстага. Именно Рищтер, уже полный мрачных предчувствий возможного распространения революции на Центральную Европу, энергично саботировал все попытки подобных контактов.

Самая острая угроза в этом направлении исходила как раз от Александра Гельфанда. Во всяком случае он в эти недели пытался на свой страх и риск, выступая в двойной роли влиятельного представителя германской социал-демократии и посредника по связям с российскими революционерами, установить личные контакты между обеими партиями. Так, ему удалось убедить вождей социал-демократического большинства в рейхстаге обменяться официальными телеграммами с выражением солидарности с петроградским советским правительством и в декабре уговорить Филиппа Шейдемана отправиться в Стокгольм для переговоров с представителями большевиков. Главной их целью, вероятно, были новые шаги к созыву социалистической конференции по вопросу о заключении мира.

Парвус в первые недели эйфории от сознания власти всецело предоставил себя в распоряжение большевистского зарубежного представительства в Стокгольме и действовал — наряду с Радеком, Воровским и Ганецким — почти как четвертый член коллегии. Никто не знал, что через Радека, который в конце ноября уехал в Петроград, он направил Ленину личное прошение о возможности своего возвращения в Россию. Однако, когда Паке 15 декабря пришел на завтрак к Рищтеру с Парвусом, Шейдеманом и германо-шведским профсоюзным деятелем Вильгельмом Янсоном (втянутым в сеть секретных контактов), Рицлер уже незаметно перечеркнул завязавшиеся было отношения между большевиками и социал-демократами. Шейдемана нельзя было уговорить ни на поддержку проекта новой социалистической мирной конференции, ни на перенос переговоров из Бреста в Стокгольм.

Параллельная революционная акция

Широкомасштабные политико-стратегические планы Парвуса-Гельфанда — конечные цели которых, весьма вероятно, ему самому не были ясны — превзошли тем временем все расчеты как большевиков, так и германских социал-демократов или германского правительства. С характерной для него дерзостью он собирался создать собственную наднациональную организацию, которая носила бы как политический, так и публицистический, как разведывательный, так и коммерческий характер. Она должна была служить инструментом германско-русской мировой революции, движимой, как полагал Парвус, закономерностями социально-экономического развития и геополитических условий.

В данном контексте следует рассматривать тот факт, что Парвус во время встречи 15 декабря спросил Паке о его планах на будущее и, когда тот высказал пожелание как можно скорее оказаться в захваченном большевиками Петрограде, тут же задал ему вопрос, не собирается ли Паке написать об этом книгу[57]. Все знали, что в издательствах Парвуса высокие гонорары. Паке проявил заинтересованность^{275}. На следующей встрече 12 января Парвус в общих чертах раскрыл ему свой план: «основание кр[упного] западно-восточного] телеграфного агентства». Паке предстояло отправиться не в Петроград, а сначала в Киев и Одессу, и оттуда слать свои корреспонденции^{276}.

В записке Брокдорфа-Ранцау, написанной в конце декабря 1917 г., этот проект Гельфанда назван «информационной организацией с большим размахом», которая должна была работать как внутри России, так и вне ее: «Он [Парвус] задумал создать центр в Берлине для этого “Всеобщего пресс-бюро”, а затем организовать его филиалы в Стокгольме и Копенгагене. Он потребовал для этого четыре миллиона марок, заявив, что за эти деньги он сможет получать со всей России вплоть до Тихого океана надежные сведения, которые он, чтобы противостоять тенденциозным сообщениям Антанты, будет распространять по всему миру»^{277}.

Однако, согласно планам Парвуса, этой организации надлежало действовать прежде всего в самой России. Начало было положено в декабре выпуском неожиданно возникшего журнала «Извне», первые номера которого содержали исключительно материалы, написанные самим Парвусом: их цель, как он объяснил Рицлеру, заключалась в том, чтобы «создать себе — минуя Ленина и Троцкого, а иногда и выступая против них — с помощью “унтер-офицеров” сильную позицию в России». Рицлер решительно поддержал этот проект, поскольку он был на руку его собственным замыслам. В конце концов, полагал он, может получиться так, «что нам вскоре будет выгодно найти для нашей организации в России более широкую базу поддержки, чем ленинская». И в этих целях Парвус (к которому Рицлер в остальном относился довольно скептически и не сближался с ним) «безусловно» необходим^{278}. Требование четырех миллионов марок было в течение нескольких дней одобрено германским правительством.

Щедрость и быстрота предоставления дотации наверняка во многом связаны с тем обстоятельством, что отношение Парвуса к большевистскому правительству, как он заявил Министерству иностранных дел и Брокдорфу-Ранцау, претерпело изменение в отрицательную сторону. Он, однако, ничего не сказал о личной подоплеке этой метаморфозы: дело было в том, что Радек сообщил ему о решительном отказе в разрешении вернуться в Россию. Партия большевиков не может допустить, велел передать Ленин, чтобы за «дело революции» брались «грязными руками»[58].^{279}

Оскорбительная формулировка едва ли была случайной: Ленин внутри партии все еще отбивался от критики в адрес своего доверенного лица Фюрстенберга-Ганецкого, замешанного в связях с Парвусом^ да и вообще — не только в стане противников, но и в рядах союзников, левых эсеров, все громче звучал предъявлявшийся большевикам упрек в том, что они состоят «на службе германского империализма». Кроме того, Ленину наверняка было известно, что Парвус собирался вернуться не как частное лицо и лояльный член партии, но как соратник и солидный соперник, который благодаря своим средствам, связям и талантам мог бы собрать вокруг себя новую демократическую социалистическую оппозицию.

Разочарования и размолвки

Скоропалительный поворот в сторону отторжения претерпела и позиция Паке в отношении большевистского режима и его представителей. В ходе долгой дискуссии с Рицлером, Воровским и Ра-деком (после возвращения последнего из Петрограда) он констатировал: «Эти люди буквально опьянены властью». Радек совершенно откровенно провозгласил «террор с гильотиной» и похвалялся не только полумиллионом вооруженных рабочих, на которые может опереться советское правительство, но и полумиллионом революционных немецких, австрийских, венгерских и других военнопленных, готовых образовать по всей России свои комитеты и перейти на сторону большевиков. Он утверждал, что и промышленное производство снова начинает регулироваться простым способом: фабричные комитеты вступают в прямые отношения друг с другом и используют государственные советы народного хозяйства «как своего рода производственную биржу». Между прочим, оказалось, что в Финляндии и на Украине социально-революционные импульсы значительно преобладают над национальными устремлениями. Самое главное сейчас состоит в быстром заключении «сепаратного мира» (так, по крайней мере, передает Паке, цитируя Радека, хотя понятие «сепаратного мира» было под запретом в речевой практике большевиков). Советское правительство будет вести переговоры в Бресте «ясно, четко, по-деловому»^{280}. Паке записал все это с нескрываемым скепсисом.

В январе он разговаривал с первыми беженцами из Советской России, которые рассказывали «странные вещи… о нищенском положении образованных людей и офицеров»^{281}. И провокационное поведение большевистских представителей в Брест-Литовске в очередной раз пробудило в нем инстинкт национального самолюбия. Теперь он увидел опасность, грозящую не только отечеству, но и всему Западу. В ходе знаменитого спора Троцкого с генералом Гофманом его симпатии, во всяком случае, снова четко разделились: «Брест показывает, что мы должны защищаться против сильного натиска с востока, против анархистских идей освобождения мира. Этот социализм бесплоден и чреват лишь нигилизмом. Сегодняшняя Россия — это азиатский слон, на котором скачут два цюрихских приват-доцента — Ленин и Троцкий. Натиск этих идей в Бресте можно уподобить… вторжению гуннов в Европу — на них следует ответить какому-нибудь генералу. Лишь новый Оттон Великий может защитить Европу — все наше драгоценное древнее очарование, наши соборы, сложенные из камней, взятых из почвы, наши музеи, наши книги, наши искусно выстроенные города…» Большевизм, считает Паке, есть не что иное, как полевевший «русский православный фанатический империализм», воскресший «в ленинских притязаниях на завоеванные немцами области»^{282}.

Паке развивал этот тезис и позднее, в дискуссии с Воровским, который, в свою очередь, указал на все более откровенные планы германской стороны поставить под свой контроль все западные области прежней Российской империи. Это обвинение, однако, неожиданно трансформировалось в предложение, удивительно созвучное пропагандируемой Паке идее культурной миссии Германии, — данный мотив постоянно всплывал не только у Воровского. Вместо аннексий и наживания врагов Германской империи следовало бы продемонстрировать на Востоке свое превосходящее экономическое и цивилизаторское влияние, подобно тому как англичане продемонстрировали его бурам в Южной Африке^{283}.

На встрече Паке с Гельфандом 18 января речь едва ли шла о заказанной книге, там обсуждались далекоидущие планы Парвуса, которые теперь всецело соответствовали взглядам Паке. Парвус пояснил Паке, что его журнал является инструментом, «с помощью которого он стремится обращаться к людям за спиной большевиков, поощрять индустриализацию, спасать банки от поспешных наскоков комиссаров». Конечная цель его труда состоит в «сотрудничестве России, Германии и Турции на основе социализации»^{284}.

Тем не менее Паке и Рицлера на завтраке в конце января обуревали довольно тяжелые предчувствия. Возможно, современные события представляют собой лишь начало общеевропейской катастрофы после трех с половиной лет войны, и теперь Германии из-за революции придется пройти через Кавдинское ущелье[59]. Огромные массы политизированных граждан найдут бессмысленную гибель, ибо и революция не принесет долговременного мира. На противоположном полюсе стоит громадное влияние промышленников и военных. Людендорф мог бы, «пожалуй, выиграть войну для Германии», но вот-вот «проиграет ее политически». Партия патриотов переживает колоссальный приток, как, впрочем, и партии переворота. И эти интеллектуалы видят себя раздавленными между ними: «Когда же мы снова будем писать наши книги?»^{285} Мрачное развлечение доставляли им, по крайней мере, фотографии из Бреста. С одной стороны — подтянутые кайзеровские офицеры и дипломаты, с другой — «группа чернобородых хитрых еврейских господ в толстых меховых шубах как представители России, некогда великой и святой»^{286}.

С особым удовлетворением они отметили самые последние разоблачения в «Пти паризьен»: речь шла о деньгах, которые Германия платила большевикам. Если Рицлер (через которого, видимо, и проходила львиная доля этих денег) полагал, что достаточно будет, пожалуй, «холодного опровержения», то Паке превзошел его предложением объявить эти сообщения «ничего не стоящими “из-за их неполноты”»^{287}.