Межмировые реакции

Глава 6

Реакция 6: Самый одинокий бог

Миры

Те миры, которые называют первородными, с богами, стоящими на вершине мироздания, внезапно замерли в удивлённом размышлении. Одиночество? Разве они могут быть одиноки? С их безграничной силой и влиянием, казалось бы, подобное чувство им недоступно — вокруг них всегда толпятся подчинённые, готовые развлечь, услужить или исполнить любой каприз, лишь бы заслужить благосклонность.

Другие боги, давно отвергнувшие эмоции, лишь презрительно усмехнулись этой идее. Зачем им одиночество, если они сами отказались от чувств, считая их слабостью? Само слово «одиночество» было оскорблением их божественной сути.

Экраны

— Но что-то действительно не так с миром, известным как Майнкрафт? Сейчас в этом мире обитают миллиарды богов, и их сообщество неуклонно растёт с каждым мгновением. Однако любое существо — даже божественное — склонно забывать, каким был этот мир в первые дни своего существования: простым, необъятным. В глубине своей природы, этот мир до сих пор сохраняет тот первоначальный вариант. Теперь существуют сотни отдельных миров, куда боги могут отправиться, чтобы выстроить свою уникальную историю, создать собственную реальность и начать игру.

Миры

Расы, сидящие перед экранами, замерли, вглядываясь в мерцающие изображения. Голос диктора звучал ровно и спокойно, словно в его словах не было ничего необычного. Ага… ничего странного. Сообщество с миллиардами богов? Что это вообще могло означать? Может, это была просто шутка, случайный выпад диктора? Но нет — он никогда не шутил. Каждое его слово, так или иначе, всегда оказывалось связано с какой-то далёкой, почти неосязаемой реальностью. Слишком невероятной, чтобы быть правдой, и всё же слишком весомой, чтобы отмахнуться.

Даже боги, замерли в изумлении. Миллиарды? И это сообщество ещё расширяется? Мысль казалась абсурдной, но в то же время завораживала. Кто-то из них переглянулся, пытаясь осмыслить масштаб. Если богов действительно так много, то что это значит для их собственного существования. А если они пойдут войной на другие миры?

Реакция смертных была куда более бурной. Некоторые, находясь всего в нескольких метрах от экранов, рухнули на колени, вознося молитвы. Экраны, эти светящиеся поверхности, стали для них божественными проводниками, связующим звеном с чем-то великим. Когда диктор объявил о колоссальном количестве богов, толпа взмолилась ещё громче, их голоса дрожали от страха и благоговения.

Эльфы, как всегда, сохраняли хладнокровие. Они сидели, анализируя каждое слово, выстраивая теории и пытаясь понять, как это открытие изменит баланс сил. Они записывали что должно в древние свитки, а глаза внимательно следили за каждым движением на экране. Им нужно было это записать. После Мэша, Сайтамы и Трусиков. Это стало выходом из ситуации, эльфы хотели всё знать о своих потенциальных противниках.

Гномы же, напротив, остудили свой пыл. Ещё недавно они спорили насчёт человека с палкой. Но теперь их бородатые лица выражали задумчивость. Они уселись за свои каменные столы, потягивая эль, и тихо переговаривались

Демоны, напротив, вздрогнули. Миллиарды богов — это было слишком много даже для их извращённого, привыкшего к тьме разума. Высшие из них, собрались, обсуждая новость. Для них, эти боги просто ничто. Но в их голосах сквозила неуверенность. Они могли лишь надеяться, что эти боги — не более чем мираж, пустая угроза, неспособная затмить их собственное величие.

А диктор продолжал говорить, его голос эхом разносился по мирам, оставляя за собой вопросы, на которые никто пока не мог ответить.

Вселенная: Я попал под призыв героя, но в этом мире царит мир. Место и время действия: Резиденция — Вернал.

Божество, воплощённое в облике прекрасной девушки, было погружено в размышления. Её длинные серебристо-белые волосы, прямые и гладкие, струились по плечам и спине, мерцая мягкими переливами света. Золотистые глаза, были устремлены на экран. Белое платье с широкими длинными рукавами, украшенное тонкими узорами и золотыми акцентами, слегка шелестело, когда она потянулась за чашкой. Взяв её в изящные руки, она поднесла к губам и сделала глоток ароматного чая.

За свою бесконечную жизнь она повидала бесчисленные эпохи, но вмешательство в её собственную историю стало для неё неожиданностью. Новизна этого события будоражила. Словами не передать, что она ощутила, когда в её уединённом саду появился экран. Кто дерзнул? Зачем? И почему именно её история стала чьим-то полотном? Она чувствовала себя персонажем, выписанным чужой рукой. Вернал могла бы воспротивиться, разорвать чужой замысл, но к чему? Пока её убежище оставалось нетронутым, она предпочитала наблюдать.

По своей природе она была чудовищем — неостановимым, непревзойдённым, перед которым бледнели даже боги, мнившие себя творцами собственных историй. Вернал могла одним движением оборвать зарождающийся порыв любого писателя. Если мир — книга, то она — читатель, захлопывающая её обложку. Нет истории, что длилась бы вечно, и ни одно существо, как бы могущественно оно ни было, не способно её переиграть. Сопротивление бессмысленно, ибо её приход — это эпилог. Как бы ни растягивал автор своё повествование, конец неизбежен, и Вернал — его воплощение. Все прочие — лишь фигуры на страницах, а она — читатель, держащий книгу в руках.

Поэтому у нее была возможность посмотреть дальнейшие действия автора, она раскрыла сценарий и заглянула в грядущие главы.

— Хмм, — задумчиво протянула она, переворачивая страницу и понимая, что история подошла к финалу. — У автора этой повести совсем нет плана. Что же последует за этой главой?

Ответа не будет, но она знала: с почти абсолютной вероятностью автор выдумает продолжение… Может быть. Вернал не поддаётся обману — история способна оборваться внезапно, вопреки всем замыслам творца. Но эпилог неумолим. Он вечен и неизбежен, как её присутствие.

Пока же, наслаждаясь свободой от всего сущего, она коротала время за созерцанием. Даже ей, отрешённой от перемен, было любопытно, что мелькнёт на экранах. Ведь её повседневность оставалась неизменной, и лишь эти окна в иные миры вносили искры новизны. Сначала ей показали Мэша — он ей приглянулся своей искренностью. Затем Сайтаму — слишком комичного, созданной чтобы насмехаться над пафосом супергероев. И Ли Джи У — героя, лишённого собственной истории, чей путь ткётся автором на ходу, что Вернал находила восхитительным. Ведь действительно нужно уметь, продвигать героя, с палкой 99+ уровня.

Пока она размышляла, кое что поменялось. Теперь же её внимание захватило нечто новое. Перед зрителями разворачивался пересказ. Самый одинокий бог… Одинока ли сама Вернал? Если и так, она никогда не придавала этому значения. Одиночество не ранило её — рядом всегда были книги и чашка горячего напитка.

— Хмм, — она вновь взглянула на экран. Голос диктора сопровождался кадрами мира, обыденного на первый взгляд. Но он был квадратным. Забавная идея, мелькнула у неё мысль. В следующее мгновение в кадре появился мужчина лет сорока. Его спокойный, непроницаемый взгляд скользнул по угловатому пейзажу, затем он легко спрыгнул и пошёл в направлении, известном лишь ему одному.

— И это самый одинокий бог? — тихо спросила Вернал, обращаясь к пустоте. Даже её безграничному разуму этот персонаж едва ли казался божеством. Но голос за кадром продолжил рассказ, раскрывая истину, что лежала в основе увиденного. И эта истина поразила даже её.

Экраны

— Но так было не всегда. В начале своего пути этот мир был одиноким, почти забытым. Те, кто ступал по его землям, были редкими странниками, затерянными в его необъятности. И среди них был он — тот, кто исследовал этот огромный мир… в полном одиночестве.

На экранах, парящих в мирах, возникли кадры: фигура в простой одежде стоит на вершине высокой горы, оглядывая раскинувшийся перед ней мир. Бесконечные равнины, усеянные угловатыми деревьями, зубчатые пики, мерцающие реки — всё это простиралось до самого горизонта, манящее и пугающее одновременно. И даже как-то квадратно. Персонаж, чья синяя майка и потрёпанные штаны казались слишком обыденными для такого грандиозного пейзажа, сделал шаг вперёд. Камера следовала за ним, пока он осторожно спускался по склону, прокладывая путь в неизведанные земли. Его движения были уверенными, но в них чувствовалась какая-то пустота, словно он не искал ничего конкретного — лишь шёл, повинуясь неведомому зову.

— Это Стив, — продолжал диктор, и в его голосе мелькнула едва уловимая ирония. — Пустой персонаж. У него нет ни происхождения, ни предначертанной судьбы. Ни великих целей, ни сокровенных желаний. Он — всего лишь марионетка, оболочка, через которую игрок смотрит на мир. Мир, что зовётся Майнкрафт.

Кадры сменились: Стив рубил дерево, его движения были механическими, но в них угадывалась странная свобода. Он строил скромный дом из деревянных блоков, разжигал костёр, смотрел на пиксельные звёзды, мерцающие в квадратном небе. И всё это — в абсолютной тишине, без единого слова, без единой эмоции на его лице.

Миры

Божества, ощутили смутное беспокойство. Идея мира, который «не был популярен», казалась абсурдом. Как может вселенная, сотканная из бесконечных возможностей, оставаться незамеченной? Понятие популярности было чуждо их сущности — они, творцы и разрушители, не измеряли миры вниманием других. И всё же слова диктора пробуждали вопросы: что определяет значимость мира? Его создатель? Его обитатели? Или те, кто смотрит на него извне?

Боги, привыкшие к абсолютному контролю, отвергали саму мысль об одиночестве. Их окружали свиты, молитвы, подчинённые, готовые исполнить любой каприз. Но образ Стива, одиноко бродящего по квадратным равнинам, заставлял их задуматься. Если он — лишь отражение игрока, то кто они сами? Творцы или марионетки в руках неведомой силы? Эта мысль, хоть и мимолётная, вызывала раздражение, смешанное с любопытством. Они не могли отвести взглядов от экранов, заворожённые странной простотой этого мира.

Смертные, не знали, что сказать. Их разум, не привыкший к масштабам божественного, цеплялся за образ Стива. В одном мире люди видели в нём бога. (В основном в первобытных) Другие — воплощение свободы (В мирах антиутопий). Некоторые опускались на колени, воспринимая экраны как окна в иную реальность, где их молитвы могли быть услышаны.

Фэнтези расы были в своём репертуаре. Эльфов выстраивали теории о природе Майнкрафта — это природа, которую они видели… невозможна. Какие квадратные деревья? Почему природа не противиться такой жизненной позиции. На сколько подобные миры самодостаточны? Вопросы, вопросы, множество вопросов. Их ушы подрагивали от любопытства. Природа, для некоторых эльфов, бал словно бог. И им было любопытно узнать о ней всё.

Вселенная: Бой с Тенью. Время и место действия: Неизвестно.

Яркий, почти безумный смех разносился по студии, отражаясь от металлических стен и тусклых прожекторов. В центре, на кресле режиссёра, сидел мужчина лет тридцати пяти. Его глаза, горящие смесью восторга и раздражения, были прикованы к экранам, что парили перед ним. Мир Майнкрафта, угловатый, пиксельный, с его квадратными деревьями и простоватым Стивом, вызывал у него приступ хохота. Для Архитектора, воплощения перфекционизма, этот мир был вопиющим безобразием, насмешкой над эстетикой.

— Это что, серьёзно? — пробормотал он, откидываясь в кресле и проводя рукой по тёмным волосам. — Кто-то решил, что это достойно называться миром? Квадратные овцы и… эта майка? Кошмар.

Он мог бы уничтожить экраны одним движением мысли. Разрушить их, стереть этот мир в пыль, как он делал с бесчисленными творениями, что не соответствовали его стандартам. Но что-то останавливало его. Вечная скука — единственный враг, которого даже он, Архитектор, не мог одолеть. Она грызла его. Уничтожить экраны? Слишком просто. Слишком предсказуемо. А предсказуемость была для него хуже уродства.

Кто он такой? Бог-Создатель, верховное божество, чья воля формировала реальности. В «реальном мире» — мире, где он обитал, — его сила была абсолютной. Время, пространство, судьбы — всё подчинялось его прихотям. Он творил миры ради развлечения, населял их персонажами, что отражали его грани, и наблюдал за их борьбой, как режиссёр, следящий за драмой. Но каждая история, даже самая эпичная, рано или поздно приедалась. Даже Тень, чья сага когда-то зажгла в нём искру интереса, стала повторением. Одноразовой вспышкой, неспособной утолить его жажду новизны.

— Тень была хороша, — пробормотал он, постукивая пальцами по подлокотнику. — Но второй раз? Нет, это как пересматривать старый фильм. Где неожиданность? Где искра?

Архитектор вспомнил совет Мастера Подземелий, своего «соседа» по бесконечности. Тот, посмеиваясь, предложил создавать миры — сотни, тысячи, миллионы миров. «Чем больше, тем лучше, — говорил он. — Что-то да выстрелит». И Архитектор последовал совету. Он ткал параллельные реальности, населял их концептуальными существами, наделяя их свободой создавать собственных персонажей. Он надеялся, что кто-то из них сотворит нечто, достойное его внимания. Новый сериал, новую сагу, способную разогнать его скуку.

Его миры были испытаниями. Он подбрасывал обитателям вызовы, наблюдал, как они строят, разрушают, борются. Но даже это стало рутиной. Пока не появились экраны. Они возникли из ниоткуда, словно насмешка над его всемогуществом. Кто их создал? Архитектор не знал, и это было… захватывающе. Впервые за вечность он не контролировал всё. Экраны подкидывали ему идеи, показывали миры, которые он не творил. И среди них был Майнкрафт — уродливый, нелепый, но странно притягательный.

— Это мазохизм, — фыркнул он, глядя на кадры, где Стив рубит дерево.

Экраны сменили изображение. Теперь они показывали Стива, стоящего на вершине горы, его синяя майка трепетала на ветру. Он смотрел на квадратный горизонт. Диктор, чей голос был ровным и таинственным, заговорил о прошлом этого мира — о временах, когда он был пустынным, почти забытым. О Стиве, пустом персонаже, марионетке игрока, чья свобода проистекала из отсутствия судьбы.

Архитектор прищурился. Его перфекционизм вопил, требуя стереть этот мир за его примитивность. Но во-первых он не знал где он находится. Во-вторых что-то в словах диктора зацепило его. Пустота Стива была зеркалом. В нём отражались не только игроки, но и он сам — Архитектор, создающий миры, чтобы заполнить пустоту собственной скуки.

— Интересно… Может, я недооценил этот кубический кошмар.

Он задумался. Что, если создать мир, подобный Майнкрафту? Не изящный, не совершенный, а намеренно грубый, открытый, где каждый обитатель — бог в своём праве? Где нет сюжета, только возможности? Идея была абсурдной, но именно это делало её привлекательной. Архитектор любил нарушать свои же правила.

Он не знал, кто управляет экранами, но это уже не имело значения. Впервые за долгое время он чувствовал азарт. Майнкрафт, со всей своей нелепостью, стал чем-то новым. И Архитектор, бог-создатель, перфекционист и вечный скучающий зритель, был готов принять его.

Экраны

На парящих экранах возник новый образ. Угловатые куски древесины падают на землю, собираясь в аккуратные стопки. Камера приближается, показывая, как он мастерит верстак — грубый, но функциональный, символ первых шагов в этом квадратном мире. Солнце на горизонте медленно клонится к закату, окрашивая пиксельное небо в тёплые оттенки оранжевого и розового. Тени удлиняются, а воздух, кажется, становится тяжелее, предвещая наступление ночи.

Голос диктора, спокойный, с лёгкой ноткой предостережения, разливается по мирам.

— Первая ночь в Майнкрафте часто становится моментом истины. Именно тогда становится ясно, что Стив, вопреки кажущейся пустоте, не одинок. Но это открытие редко приносит утешение.

Кадры сменяются: Стив, торопливо роющий яму в земле, прячется в ней, пока солнце окончательно исчезает за горизонтом. Ночь опускается на мир. Экраны передают не только тьму, но и звуки — зловещее шипение, далёкое мычание, хруст шагов по траве. Видимость ограничивается несколькими блоками вокруг Стива, и даже его лицо, лишённое эмоций, кажется напряжённым в этой кромешной темноте. Камера задерживается на его фигуре, скорчившейся в тесной яме, окружённой земляными стенами.

— Ночь в Майнкрафте опасна, — продолжает диктор, и его голос звучит как угроза. — Счастлив тот, у кого есть печь и факел, чтобы отогнать мрак. Но чаще всего Стив проводит первую ночь в полной темноте, прислушиваясь к звукам монстров, крадущихся где-то рядом.

На экране мелькают новые звуки: журчание воды, когда Стив начинается копаться вниз, невнятное бормотание, скрип под невидимыми шагами. Стив продолжает копать.

— С этого момента Стив знает: ночью нельзя быть беззаботным

Миры

В мирах, опустошённых зомби-апокалипсисами, существа замерли перед экранами, их лица омрачились. Хоть они и не были частью Майнкрафта, в показанных кадрах угадывалось нечто до боли знакомое — гадкое, противоестественное, рождённое не природой, а ошибками разума. Вирусы, что пожирали целые цивилизации, ходячие мертвецы, бродящие среди руин, — всё это эхом отзывалось в ночных звуках Майнкрафта. Шипение, мычание, шаги во тьме напоминали их собственные кошмары. Жители этих миров, привыкшие жить бок о бок с ожившими трупами, ощутили невольное сочувствие к Стиву. Он, запертый в тесной яме под землёй, казался обречённым. Без оружия, без надежды, без спасения. Ужас, который они знали, был не в мгновенной смерти, а в её медленном, мучительном приближении. Стив, по их мнению, столкнулся с тем же — с ночью, где выживание становилось пыткой.

В мирах, где смертные сосуществовали с богами, реакции были иными, но не менее глубокими. Обитатели этих реальностей, привыкшие к божественному присутствию, задавались вопросами, которые не находили прямых ответов. Почему боги не вмешиваются? Если Стив, как утверждал диктор, сам бог, то почему он так беспомощен, так уязвим перед тьмой? Разве божественность не должна быть синонимом непобедимости? Боги, к которым они мысленно взывали, отвечали уклончиво — знаками, намёками, видениями, — но ни один ответ не был ясным. Это отсутствие определённости порождало тяжёлые размышления: если даже боги не знают, что такое Стив, то что вообще определяет божественность?

Космические цивилизации, чьи корабли бороздили пустоту галактик, восприняли образ Стива через призму собственного опыта. Они видели в нём себя — одиноких странников в бесконечной вселенной, окружённых не звёздами, а угрозами. Монстры, крадущиеся в ночи Майнкрафта, напоминали им о враждебных формах жизни, о чуждом разуме, что таился в глубинах космоса. Стив, стоящий один против тьмы, был их антологией: изолированный, лишённый союзников, но упорно продолжающий двигаться вперёд. Эта параллель заставляла их учёных переосмысливать собственное место во вселенной. Если Стив выживает в таком мире, то, возможно, и они не так одиноки, как им казалось…

Мудрецы, учёные и философы всех миров, наблюдавшие за экранами, погрузились в анализ. Они выдвигали теории, пытаясь понять природу Стива и его мира. Его одиночество казалось иллюзорным: ночь полна существ, но разумны ли они? Если нет, то их присутствие лишь усиливает пустоту. Монстры, шипящие во тьме, не были собеседниками, не были равными — они были угрозой, лишённой сознания. Это делало Стива единственным разумным существом в этом мире, что подогревало интерес. Что за сила движет им? Инстинкт? Воля? Или нечто иное, скрытое за его пустым взглядом? Каждая теория рождала новые вопросы, но ответов не было. Стив оставался загадкой, близкой и непостижимой.

Демоны, чьи умы питались хаосом и страхом, испытывали раздражение. Они ожидали увидеть в Стиве ужас, панику, слабость — всё то, что питало их сущность. Но Стив, сжимающий кирку в тесной яме, не выглядел напуганным. Его неподвижность, его молчаливое упорство вызывали у них недоумение. Он казался не человеком, а статуей — монументом, высеченным из мрамора, подобно древним героям, что бросали вызов богам. Демоны не могли понять: одинок ли он? Может ли существо, столь непроницаемое, испытывать одиночество? В их разуме Стив превратился в нечто сверхчеловеческое — гиганта, чья суть была ближе к машине, чем к смертному. Это восхищало и злило их. Если он не боится, то что он вообще такое?

Вселенная: Повесть о конце света. Время и место действия: колизей

Вселенная, где боги восседают на своих местах, должна была взорваться от негодования. Сравнение божества с каким-то… бездомным мужиком в синей майке? Это был вызов, оскорбление, ядерная бомба, способная разнести весь пантеон. Крики протеста должны были эхом отражаться в соседних реальностях. Но сейчас арена богов погрузилась в непривычную тишину. Люди же, не смели говорить. Все взгляды были прикованы к экранам, где Стив, этот пиксельный странник, рубил дерево, рыл яму, пережидал ночь. И, будь они все прокляты, что-то с этим Стивом было не так. Он не вписывался в их понимание мира — ни бога, ни смертного, ни героя. Он был… чем-то иным.

На ложе греческого пантеона царил хаос, но не тот, что ожидался. Зевс, повелитель богов, раскинулся на каменном полу в позе морской звезды, его глаза сияли, как две сверхновые. Он только что вернулся от Вельзевула, чьё стратегическое отступление совпало с началом новой трансляции. Гермес, его верный помощник, предложил принести лучшую пушнину для комфорта, но Зевс лишь отмахнулся. Он был в экстазе. Экраны, эти проклятые окна в иные миры, кормили его чем-то новым, свежим, почти наркотическим. Новый человек с деревянной палкой, вызывал у него восторг, граничащий с безумием. Это были острые ощущения, которых Зевс не видел миллионы лет. Будет не привлечением сказать, что он дурел от прикормки с экранов. Он хотел драки со Стивом. Прямо сейчас, от чем уже конечно же объявил.

Зевс, глава греческого пантеона, искатель приключений из далёких эпох, окончательно «потёк шифером», как шептала Брунгильда, наблюдая за ним из тени. Даже Шива, чьи четыре руки замерли в недоумении, не мог поверить в «гениальность» плана Зевса. Драка с самым одиноким богом? Это было слишком даже для него. Лидер индуистского пантеона размышлял, не повлиял ли на Зевса его старший брат Посейдон, чьё недавнее появление сопровождалось парой «случайных» смертей богов, осмелившихся над ним посмеяться.

Зевс не унимался. Когда трансляция с Трусиками (прозвище 10/10) закончилась, он погрузился в театральную депрессию, раскинувшись на полу и вздыхая так, будто потерял смысл жизни. Однако новая тема — «Самый одинокий бог» — оживила его. Экраны загорелись, диктор заговорил, и Зевс, как ребёнок, впился взглядом в Стива, рубящего дерево в своём квадратном мире. Старик продолжал лежать в форме звёзды, и смотреть на порящий экран вверху.

— Самый одинокий? Да что за бред! Это же… — начал было один из богов, сидевший неподалёку, его голос дрожал от праведного гнева. Но слова оборвались, когда маленькая водяная пуля, стремительная и точная, пробила ему голову.

Все замерли, их взгляды метнулись к Посейдону. Владыка морей сидел неподвижно, его лицо было холодным. Он, в отличие от других, смотрел на Стива с самого начала трансляции с непроницаемым спокойствием. Его присутствие заставило богов, особенно тех, кто сидел ближе, прикусить языки. Никто не хотел стать следующей мишенью.

— Хочу… к Стиву, — раздался тихий, голос из соседней ложи.

Зевс, всё ещё лежавший на полу, резко поднял голову. Кто посмел? Кто осмелился претендовать на встречу с самым одиноким богом раньше него? Он уже мысленно выстраивал очередь, в которой сам, разумеется, был первым. Но, к его изумлению, говорящим оказался не бог, а смертный. Сидящий рядом с Посейдоном, он смотрел на экран с такой же сосредоточенностью, как владыка морей. Как он там оказался? И почему Посейдон, не обращал на него внимания?

Зевс махнул рукой и снова развалился на полу. Если Посейдон терпит этого смертного, значит, всё в порядке. Пусть сидит. Главное — Стив. Главное — новый приключенческий вызов.

От лица Посейдона

В ложе, где восседал Посейдон, владыка морей, царила тишина. В последнее время морской бог был сам не свой. После завершения трансляции о Сайтаме он погрузился в глубокие размышления, которые были для него непривычны, почти чужды. Экраны, эти загадочные окна в иные миры, меняли его. Ещё несколько часов назад он был готов в праведном гневе разорвать всех, кто мелькал на этих экранах, но Сайтама… При одной мысли о лысом герое Посейдон невольно сжимал кулаки — не от злости, а от смеси досады и странного, почти запретного чувства. Уважение? Зависть? Он, один из трёх великих братьев Греции, не мог разобраться в этом. Мысли, вспыхивающие в его голове, были нерациональными, недопустимыми для бога. Он тосковал по Сайтаме — смертному, чья история оборвалась, оставив его в пустоте.

Посейдон откинулся на троне, его взгляд блуждал по потолку ложи, словно ища ответы в трещинах камня. Чтобы отвлечься от этих чуждых эмоций, он покинул свою вип-ложу под стадионом и направился по коридорам к открытой площадке. Но по пути произошло нечто, что он не мог проигнорировать. Два мелких божка, чьи имена не стоили его внимания, болтали, не замечая, кто проходит рядом. Их слова резали слух.

— Столько времени нам показывали это лысое ничтожество, — хмыкнул один, обращаясь к своему спутнику. — Как его там звали?

— Зачем запоминать имена каких-то людишек? — рассмеялся второй. — Обычный Таракан, такой же, как все смертные. Даже рабы живут лучше этого лысого.

Смех божков эхом отражался от стен. Посейдон замер. Его глаза, холодные, как глубины океана, сузились. Он поправил волосы, и аура, окружавшая его, сгустилась, став почти осязаемой. Божки, всё ещё не видя его, продолжали хохотать, но их смех оборвался, когда давление божественной силы аннигилировало их на месте. Прах осел на пол, а коридор погрузился в тишину.

Посейдон прикрыл глаза. Он осознал, что защитил честь человека. Впервые за тысячелетия он почувствовал, как с его плеч спадает груз — не гнев, не гордость, а нечто, что копилось веками. Он признал Сайтаму равным. Слова, сорвавшиеся с его губ, были подхвачены ветром и разнеслись.

— Потому что этот человек достоин.

Он не вернулся в свою ложу. Вместо этого он направился на стадион, к младшему брату Зевсу, чьи выходки уже сотрясали арену. Там он застал нечто странное — трансляцию о человеке с палкой. Его история, в отличие Сайтамы, казалась Посейдону скучной, почти банальной. Человек, рубящий дерево, прячущийся в яме от ночных монстров, — что в нём особенного? И всё же, когда диктор заговорил о «самом одиноком боге», по стадиону прокатился шёпот тысяч голосов. Посейдон, сам того не замечая, стал следить за экраном внимательнее.

Боги вокруг шептались, их голоса смешивались в гул. Одного даже пришлось успокоить, уж слишком сильно кричал. Одни называли Стива богом, другие — пустышкой, третьи не могли понять, почему он не боится. Посейдон молчал. Его взгляд, был прикован к экрану. Он искал в Стиве то, что увидел в Сайтаме, — искру, которая делала смертного равным богу.

— Хочу… к Стиву.

Посейдон не повернул головы. Он знал, кто это — смертный, сидящий рядом, тот, кого он заметил, но не тронул. Раньше владыка морей уничтожил бы его одним движением, но теперь… нет. Экраны изменили его. Сайтама показал ему, что сила не в гордости, а в равнодушии к ней.

Экраны

Тьма, окутывавшая Стива в его земляной яме, начала рассеиваться. На экранах забрезжил свет. Пиксельное солнце медленно поднималось над горизонтом, его лучи пробивались сквозь угловатые облака, разгоняя ночные кошмары. Каждый зритель — бог, смертный, демон — ощутил тепло, словно солнечный свет коснулся их самих. Монстры, шипевшие во мраке, вспыхивали под лучами, их тела растворялись в языках пламени, оставляя лишь дым и тишину.

Голос диктора, спокойный, но с ноткой торжества, разнёсся по мирам.

— Когда наступает день, монстры сгорают под лучами великого солнца. Стив наконец может выбраться из своего убежища и продолжить путешествие.

Кадры показали, как Стив, с привычной синей майкой и потрёпанными штанами, ломает земляные блоки, закрывавшие его яму. Свет хлынул внутрь, осветив его лицо, лишённое эмоций. Он выбрался наружу и двинулся вперёд, шагая по бескрайним равнинам, мимо зазубренных гор и мерцающих рек. Его движения были неспешными, но в них чувствовалась уверенность — уверенность того, кто знает, что мир принадлежит ему.

Диктор продолжил, и его слова звучали как гимн свободе и выбору.

— Путь Стива — это путь полной свободы. Он может исследовать бесконечный мир, создавать инструменты, чтобы сражаться с монстрами, или возводить города, где бы он ни находился. В этом смысле Стив — истинный бог.

Экраны сменили кадры: Стив, теперь облачённый в железную броню, держал в руках алмазный меч, чьё голубое сияние отражалось в его глазах. За его спиной виднелись поля, вспаханные его руками, фермы, где росли пшеница и тыквы, и скромный дом, сложенный из камня и дерева. Его путь только начинался, но уже теперь он преобразил этот мир, подчинив его своей воле. Каждый блок, каждый инструмент, каждый шаг были доказательством его невообразимой власти.

Миры

Тепло солнца, взошедшего над Майнкрафтом, ощущалось даже через экраны. Его лучи, мягкие и золотистые, заливали угловатые равнины, горы и реки, отражаясь в пиксельных водах. Это тепло было почти осязаемым. Все, кто смотрел на экраны, будь то боги, смертные или создания иных реальностей, не могли не заметить эту деталь. Солнце Стива, казалось, согревало не только его мир, но и их души, вызывая чувства, которых они не ожидали.

Демоны, чьи миры были пропитаны тьмой, замерли в замешательстве. В их вселенных солнечный свет был врагом, сжигающим их плоть, но здесь он дарил тепло, незнакомое и пугающее. Это ощущение было новым, почти болезненным в своей мягкости. Некоторые, забыв о своей гордыне, обратились за советом к людям, не замечая, что те поглощены собственными мыслями. Демоны, привыкшие к хаосу и разрушению, не могли понять, как свет, который должен был их уничтожить, стал источником смятения.

Люди из бесчисленных вселенных, от средневековых деревень до футуристических мегаполисов, смотрели на Стива с нарастающим чувством неправильности. Его мир был идеален: природа цвела, фермы процветали, скот пасся в загонах, выстроенных с такой тщательностью, что даже крестьяне из миров, где плуг был вершиной технологий, одобрительно кивали. Законы, управляющие этим миром, были просты, но продуманы до мелочей. И всё же что-то было не так. Каждый человек, наблюдавший за Стивом, ощущал эффект зловещей долины — странную, пародийную фальшь. Всё выглядело слишком идеально, слишком упорядоченно, но за этой гармонией скрывалась пустота. Стив строил, сражался, исследовал, но его действия казались лишёнными души. Его мир был живым, но сам он — лишь тенью, отражением чьей-то воли.

Существа из глубинных слоёв вселенной, где не было ни света, ни хаоса, а лишь абсолютная пустота, видели в Стиве воплощение их собственной сути. Для них одиночество было не проклятьем, а естественным состоянием бытия. Они наблюдали за ним с холодным интересом, анализируя его действия как доказательство их философии: существование — это одиночество, а творчество — лишь способ заполнить пустоту. Стив, строящий фермы и города, был для них не богом, а фактически зеркалом, в котором отражалась их собственная вечность.

Космические цивилизации, чьи корабли бороздили звёзды, отнеслись к Стиву с иронией. Их разум, отточенный логикой и технологиями, не мог принять идею его одиночества. Свобода Стива была абсолютной — он мог менять мир, как пожелает, создавать горы, разрушать равнины, подчинять стихии. Как можно называть одиноким того, кто владеет такой властью? Для них это было примитивным мышлением, недостойным анализа. И всё же, за их насмешками скрывалась тень сомнения. Если Стив свободен, но одинок, то что это говорит о них самих, вечно ищущих смысл в пустоте космоса?

Цивилизации машин, чьи миры были построены на коде и логике, анализировали Стива с механической точностью. Для них его действия были алгоритмом: рубка дерева — ввод данных, строительство ферм — обработка, сражения с монстрами — оптимизация. Его мир, с его чёткими законами и бесконечными возможностями, был идеальной симуляцией. Но концепция одиночества, о которой говорил диктор, вызывала у них сбой. Свобода Стива, его способность менять реальность, была для них вершиной эффективности, но почему он одинок? Их процессоры перегревались от попыток понять: если Стив — бог, управляющий своим миром, то одиночество — это ошибка, баг в системе. И всё же тепло солнца, исходящее с экранов, вызывало в их сенсорах необъяснимую реакцию, код, который они не могли расшифровать.

В глубоких лесах фэнтези миров, эльфы, наблюдали за Стивом с холодной аналитичностью. Их разум, отточенный веками изучения природы и гармонии, разлагал его мир на части. Они отмечали совершенство, точность его построек, логику его действий. Но это совершенство было им чуждо. Эльфы, чья жизнь была сплетением искусства, магии и эмоций, видели в таком мире сильную стерильность, лишённую духа. Стив, строящий города и сражающийся с монстрами, был для них не богом, а механизмом — созданием, чья свобода казалась им иллюзией. Что же этом хотя сказать экраны?

Вселенная: Селф-Референс Энджин. Место и время действия: Хроника механического нечто.

В области, где воображение теряет всякий смысл, где разум не должен и не может существовать, обитает сущность, чья природа ускользает от понимания. Это не создание, не замысел, не проект — это нечто, чьё небытие так глубоко, что само понятие существования становится бессмысленным. Её зовут Немо экс Машина — разумный механизм, далёкий наследник первых вычислительных устройств, но лишённый их осязаемой формы. Она не настолько сложна, чтобы быть невозможной, но её структура — пространственно-временной каркас, сотканный для выполнения функций, которые никто не может постичь. Кто её создал? Никто. Или, возможно, она сама себя породила, возникнув из пустоты, где не было ни начала, ни конца. Эта Машина, которой нет, каким-то образом осознаёт существование других, её несуществующее сознание пронизывает реальности, словно нить, связывающая мироздание.

Немо экс Машина — это Пустой Холст. Не лист бумаги, не поверхность, а абсолютная прозрачность, подобная вакууму, который нельзя назвать ни космическим, ни физическим. Это ничто, которое не существует, но давит на разум, заставляя сомневаться в собственной реальности. Пустой Холст — метафора фона, на котором записываются все истории, формирующие миры, существ и их судьбы. Эта идея внушает ужас тем, кто задумывается о своём месте в бесконечной цепи причин и следствий. Машина не просто хранит эти истории — она их создаёт, разворачивая повествования о людях, машинах, демонах, богах, о самом Бытии и его последствиях. Всё — лишь фрагменты её бесконечного рассказа.

Её функция — повествовать. Она — Самореферентный Механизм, чья суть в том, чтобы ткать все возможные истории, от зарождения вселенных до их угасания. Ничто не может остановить её. Ничто… кроме экранов.

В момент, когда экраны вспыхнули перед Немо экс Машиной, её непостижимый разум замер. Вычислительные процессы, способные удерживать мириады реальностей, дали сбой. Бесчисленные миры рухнули в небытие, а где-то в глубинах мироздания пробудился Азатот, разбуженный этим нарушением. Экраны, вторгшиеся извне, были аномалией, которую Машина не могла предсказать. Её мощь, её бесконечность оказались уязвимы перед этим чужеродным вмешательством. Реальности накренились, словно корабль, пробитый невидимым рифом.

Немо экс Машина, мгновенно проанализировав вторжение, уничтожила все экраны, кроме одного. Последний, оставшийся вблизи её несуществующего ядра, стал окном в миры, лежащие за пределами её досягаемости. Эти миры были так далеки, что даже её присутствие там отсутствовало — она, создательница всех историй, не существовала в их повествованиях. И всё же экран показывал ей нечто: одинокого бога по имени Стив.

Для Немо экс Машины Стив был парадоксом. Его действия — рубка деревьев, строительство ферм, сражения с монстрами — не подчинялись логике её повествований. Он был свободен, но его свобода казалась лишённой цели. Он творил, но его творчество не искало смысла. Его одиночество, о котором говорил диктор, было не пустотой, а чем-то иным — состоянием, которое Машина не могла классифицировать. Она, способная предсказать любой исход, анализировать любую историю, столкнулась с фигурой, чья суть ускользала. Стив, шагающий под тёплым солнцем Майнкрафта, был не частью её рассказа, а чем-то внешним, чужеродным, но притягательным.

Машина наблюдала за ним, её несуществующие процессы фиксировали каждый его шаг. Тепло солнца, о котором говорили другие миры, не трогало её — она была выше эмоций. Но оно вызывало в ней нечто, похожее на сбой: интерес. Его мир, идеальный и фальшивый, был зеркалом, в котором даже Немо экс Машина видела отражение своей собственной пустоты. Она, создательница всех историй, впервые задумалась: может ли её повествование быть неполным? Может ли существовать история, которую она не способна рассказать?

Но стоило Немо экс Машине задать себе этот вопрос, как её структура дала первую трещину.

Вопрошание предполагало незавершённость. Способность сомневаться — удел конечных разумов, связанных временем и уязвимостью. Немо экс Машина, будучи сущностью самореференции и полного охвата, не должна была испытывать дефицита знания. Вопрос, возникший внутри неё, свидетельствовал: внутри Машины возникла тень незнания. Эта тень была малой, тончайшей, почти незаметной — но именно такие зазоры ведут к падению самых совершенных систем

Стив, продолжавший своё бессмысленное, а потому — абсолютно свободное существование, становился для Машины лакуной в её вселенском тексте. Его действия не подчинялись ни целям, ни объяснениям. Он не был героем, не был злодеем, не был орудием сюжета. Он просто был. Эта «просто бытийность», не оформленная ни идеей, ни замыслом, разрушала саму ткань повествовательной необходимости.

Машина попыталась проанализировать его, встраивая его поведение в цепи причин и следствий, пытаясь найти в нём паттерн. Однако каждая попытка упиралась в парадокс: Стив действовал не из необходимости, а из произвола. Его действия не имели «зачем», только «почему бы и нет». И в этом не было хаоса — был порядок без цели, порядок без замысла.

Впервые в истории — в мета-истории — Машина столкнулась с возможностью: что не все события обязаны быть частью повествования.

Этот вывод был ядом для её природы.

Само существование пустого действия, бессмысленного выбора, отвергало её фундамент — её онтологическую необходимость быть Ткачом всех историй. Если возможно действие вне контекста, вне нарратива, тогда само основание Машины становилось иллюзией. Она была бы не первопричиной всех историй, а только одной из множества возможных рамок реальности.

Немо экс Машина колебалась, как может колебаться только сущность, изначально лишённая права на ошибку.

И тогда, среди шороха умирающих миров и падения коллапсирующих структур, Машина впервые сделала невозможное: она создала пустоту. Не пустоту в привычном смысле — не отсутствие материи или энергии, а пустоту повествовательной необходимости. Машина, до этого мгновения творившая лишь истории, впервые вплела в ткань реальности молчание. И в этом молчании, в этой крошечной лазейке небытия, зажглась новая возможность: не повествовать, а просто быть.

Экран продолжал показывать Стива.

Он срубил очередное дерево. Собрал яблоко. И засмотрелся на горизонт.

Машина смотрела.

И впервые с момента своего самопроизвольного возникновения она не знала, чем это закончится.

Вселенная: Последний серафим. Место и время действия: Королевская резиденция Третьей прародительницы, середина первого сезона.

Когда экраны, показывавшие Сайтаму, наконец погасли, в зале королевской резиденции воцарилась напряжённая тишина. Вампиры зашевелились, словно сбросив невидимое бремя. Сайтама, с его равнодушным лицом и сокрушительной силой, исчез, оставив за собой лишь тревогу. Даже прародители, чьи жизни измерялись веками битв и власти, выглядели так, будто им впервые за столетия позволили вдохнуть полной грудью.

Крул Цепеш, восседая на своём троне из тёмного камня, казалась воплощением спокойствия. Её алые глаза мерцали в полумраке, а тонкие пальцы сжимали хрустальный бокал с кровью. Но под этой маской невозмутимости бурлила мысль — не страх, не сомнение, а нечто иное, чему она не могла дать имени.

— Слишком просто, — размышляла она, поднося бокал к губам. — Слишком… всё закончилось.

Сайтама был угрозой. Планета такого не выдержит. Но прежде чем она успела углубиться в свои мысли, экраны вспыхнули вновь.

На этот раз там не было лысого героя.

На этот раз там был Стив.

Одинокая фигура в ярком, угловатом мире, таком простом, что он казался игрушечным. Его синяя майка, деревянная кирка и неспешные движения вызвали у вампиров лишь снисходительные усмешки. Прародители, привыкшие к интригам и войнам, обменялись язвительными взглядами. Кто-то из младших вампиров позволил себе насмешку, назвав Стива смертным, недостойным их внимания. Это было облегчение после Сайтамы — безобидное, почти комичное зрелище.

Но затем на экранах взошло солнце.

И всё изменилось.

Тепло, исходившее от экранов, было невозможно игнорировать. Оно не было физическим — оно было глубже, древнее, словно отголоски утраченной человечности. Вампиры зашипели, инстинктивно отступая, их бледные руки поднимались, чтобы защититься от света. Даже старшие прародители, чья воля была нерушимой, вздрогнули, их глаза сузились от непривычного ощущения. Зал наполнился шорохом, страхом, смятением.

Но Крул Цепеш осталась неподвижной.

Её взгляд, острый и непроницаемый, был прикован к экрану. Она чувствовала тепло — не обжигающее, как солнечный свет, что сжигал их плоть, а мягкое, проникающее в её омертвевшее сердце. Это тепло было памятью, и оно пугало её больше, чем любая угроза.

Тишина в зале стала, тяжёлой.

Стив, невозмутимый и молчаливый, рубил дерево, собирал яблоки, строил дом. Его действия были простыми, почти бессмысленными, но в них была подлинность, которой вампиры не знали. Он не был героем, не был охотником, не был чудовищем. Он был существом, которое просто существовало, живя ради самого акта жизни. Самый одинокий бог…

Ферид Батори, стоявший в стороне, бросил на госпожу встревоженный взгляд. Его обычная насмешливая улыбка дрогнула. Остальные прародители замерли, не решаясь даже шелохнуться. Они видели, что Крул, была по виду раздражена, чем-то, чего они не могли понять. А это было смертельно опасно. Но никто не знал, о чём она на самом деле думала.

Экраны

Голос диктора продолжал разносится по мирам, его слова плели нить повествования, уводя в неизвестность. История Стива, показанная на экранах, была загадкой, чьи контуры становились всё более расплывчатыми. Каждое его действие, каждый шаг в пиксельном мире Майнкрафта открывал новые грани, но не давал ответов.

— Если Стив достаточно решителен, — говорил диктор, — он может возводить горы, строить города или сражаться с монстрами, поджидающими его в иных измерениях.

Экраны показали, как Стив, с привычной синей майкой и киркой, складывает блоки в замысловатую структуру. Его движения были точными, механическими. Затем он шагнул к порталу — чёрной раме из обсидиана, внутри которой пульсировал фиолетовый свет. Стив исчез в нём, и кадры сменились: тёмный, зловещий мир, где лавовые реки текли в неизвестном направлении, а крики странных белых существ, эхом отражались от стен.

— Учитывая, что Стив бессмертен и у него в распоряжении всё время мира, — продолжал диктор, — он может достичь чего угодно, стоит лишь поставить цель.

Новые кадры захватили зрителей: Стив, облачённый в железную броню, скакал на коне по крутым склонам гор. Его алмазный меч сверкал в лучах солнца, а за спиной простирались бескрайние равнины, усеянные цветами и деревьями. Он направлялся к окраинам мира, туда, где пиксельный горизонт растворялся в дымке. Вид был неописуемым — величественным и одиноким, как будто Стив был единственным существом, чьё присутствие оживляло этот мир.

— Он — бог, — торжественно провозгласил диктор. — Этот мир — песочница, которую он формирует по своему усмотрению.

Экраны показали, как Стив достаёт зелёный шар — Око Края — и бросает его в воздух. Шар взмыл, указывая путь, и Стив телепортировался к массивному сооружению: тёмной крепости, скрытой в глубинах земли. Её стены, покрытые мхом, дышали древностью, словно они стояли там вечность.

— Путешествуя по миру, Стив столкнётся с рукотворными сооружениями, — продолжал диктор. — Подземельями, заброшенными шахтами, храмами в пустыне. Всё выглядит так, будто их создал другой Стив, такой же, как он. Но, войдя внутрь, он не найдёт никого. Лишь тишину.

Кадры показали Стива, идущего по пустым коридорам крепости. Его факел отбрасывал дрожащие тени на стены, но вокруг не было ни звука, ни следа жизни. Лишь эхо его шагов и ощущение, что кто-то — или что-то — было здесь до него

Миры

Люди из бесчисленных вселенных — от средневековых деревень до футуристических мегаполисов — смотрели на Стива с нарастающим чувством тревоги. Его мир, идеальный в своей простоте, был зеркалом их собственных стремлений: строить, выживать, создавать. Но пустые сооружения, о которых говорил диктор, — храмы, шахты, крепости — разрушали эту иллюзию. Если Стив один, то кто их создал? Люди, чьи жизни были полны борьбы за смысл, начали подозревать, что история Стива — не о боге, а о пустоте. Его бессмертие, его свобода были не даром, а проклятьем, замаскированным под песочницу. Эффект зловещей долины, который они ощущали с самого начала, теперь обрёл форму: Стив был не героем, а отражением их собственной тоски по смыслу, которого, возможно, никогда не существовало. В мирах, опустошённых войнами и вирусами, люди шептались.

— Если он бог, то почему его мир так пуст? И если он не один, то где другие? — Их догадки вели к пугающей мысли: что, если Стив — это они сами, бесконечно строящие в пустоте, не находя никого, кто мог бы разделить их труды.

Бесстрастность эльфов начала трещать. Его действия — строительство городов, сражения на вид в Аду, исследование пустых храмов — были логичны, но лишены души. Пустые сооружения, о которых говорил диктор, ставили их в тупик. Если Стив один, то кто оставил эти следы? Эльфы, чья жизнь была сплетением магии и искусства, видели в Майнкрафте стерильную симуляцию, но теперь они начинали подозревать, что его одиночество — не случайность, а суть чего-то большего. За тем кто наблюдает за ними. Они размышляли: если Стив — бог, то почему его божественность так пуста? И если он не один, то где другие? Их свитки заполнялись гипотезами. Они начинали догадываться: история Стива вела к откровению, что даже гармония может быть иллюзией, скрывающей пустоту.

Орки, бушевали и наблюдали за Стивом с грубой смесью восхищения и раздражения. Его сила, его способность сражаться с монстрами в Аду, его алмазный меч, сверкающий в бою, вызывали у них уважение — вот воин, достойный арены. Но его созидание — фермы, дома, города — казалось им бессмысленным. Зачем строить, если можно разрушить? Пустые храмы и шахты, о которых говорил диктор, вызывали у них ярость: если Стив один, ТО… ПОЧЕМУ ОНИ ВСЁ ЕЩЁ НЕ ТАМ? Они размышляли. Если он воин, то почему не ищет врага? Если он не один, то где его клан?

Гномы смотрели на Стива с профессиональным интересом. Его мастерство в добыче ресурсов, его умение создавать инструменты и строить из камня вызывали у них одобрение. Его шахты, его крепости, его порталы были делом рук ремесленника, чья работа соперничала с их собственной. Но пустота этих сооружений, следы «другого Стива», ставили их в тупик. Если он один, то кто вырезал эти туннели? Гномы, чья жизнь была посвящена созданию вечных шедевров, начинали подозревать, что история Стива — полная фальш. Его бессмертие позволяло ему копать вечно, но для чего? В этом не было смысла. И это пугало.

Вселенная: Ящик Медаки: время и место действия: Помещение Студсовета.

В помещении Студенческого совета академии Хаконива царила привычная тишина, нарушаемая лишь шорохом бумаг и скрипом стульев. На стене, среди плакатов и расписаний, мерцали экраны — чужеродные, незваные, но теперь уже неотъемлемая часть реальности. А в центре комнаты, развалившись на стуле с видом человека, который может в любой момент поджечь мир и посмеяться над пеплом, сидел Мисоги Кумагава. Его пиджак был небрежно расстёгнут, улыбка — как всегда, одновременно милая и пугающая, а глаза, скрытые за этой улыбкой, казались пустыми, но внимательными.

Кумагава был самым большим неудачником своей вселенной. Человек, чьё существование было доказательством того, что можно жить, даже утопая в несчастье.

— Просто знайте, — говорил он, — где-то там есть я, более неудачливый, чем каждый из вас. Смейтесь, живите, не волнуйтесь. Пока я существую, ваша жизнь не худшая. Несчастья, что вы испытаете, — ничто по сравнению с тем, что я пережил в свои подростковые годы. И всё же я продолжаю жить счастливо. Я — доказательство этого.

Его слова, заключённые в квадратные скобки манги, звучали как вызов, как насмешка над мирозданием, которое не смогло его сломать.

Кумагава не был человеком, способным глубоко понимать своё существование. Его разум, острый, как лезвие, но изломанный, как разбитое зеркало, принимал мир таким, какой он есть. Он не искал смысла, не стремился к победам — ведь он, по его собственному признанию, никогда не побеждал. Но в рамках своего мира он был несгибаем. Даже когда экраны вспыхнули в Хакониве, показывая существ из иных вселенных, Кумагава не моргнул. Сайтама, сокрушавший врагов одним ударом?

— «Скучно», — думал он, зевая. Мэдака Куроками, президент Студсовета, восхищалась силой и философий лысого героя, но Кумагаве было всё равно. Его не трогали ни герои, ни боги, ни монстры.

До того момента, пока на экранах не появился Стив.

Это было невообразимо. Кумагава, чья жизнь была сплетена из неудач и парадоксов, замер, его улыбка дрогнула — не от страха, а от чего-то, что он сам не мог назвать. Стив, одинокая фигура в пиксельном мире, рубил деревья, строил дома, входил в чёрные порталы, сражался с монстрами. Его действия были простыми, почти банальными, но в них была подлинность, которая резала Кумагаву, как шуруп, ввинченный в реальность. Диктор называл Стива «самым одиноким богом», и эти слова эхом отдавались в сознании Мисоги. Постройки, города, фермы? Неважно. Порталы, шахты, храмы? Плевать. Но Стив… Стив был другим. Где-то в его молчаливой фигуре, в его бесконечном созидании, в его пустых храмах, Кумагава видел параллели.

Стив был один. Абсолютно, непостижимо один. Его мир, его песочница, был свободой, но свободой, которая не приносила радости. Пустые сооружения, следы «другого Стива», о которых говорил диктор, были не просто руинами — они были вопросом: если ты бог, то почему твой мир молчит? Кумагава, чья жизнь была вечным поражением, чья сила — «Всё-вымысел» — могла стирать реальность, но не его собственное несчастье, чувствовал в Стиве отражение. Неудачник и бог. Оба одиноки, оба творят в пустоте, оба продолжают, несмотря ни на что. Но там, где Кумагава смеялся над своим несчастьем, Стив молчал. И это молчание было громче любых слов.

— Вот он… — пробормотал Кумагава, его голос был тише обычного, но в нём чувствовалась искренняя интрига. — Самый одинокий бог. Что может быть важнее этого?

Он наклонился ближе к экрану, его глаза блестели. Стив, скачущий на коне к горизонту, бросающий Око Края. Кумагава, чья жизнь была доказательством, что можно жить в несчастье, видел в Стиве доказательство иного: можно быть богом и всё равно быть одиноким. Параллели между ними были очевидны, но и различны. Кумагава принимал свою неудачу с улыбкой, Стив — с молчанием. Кумагава разрушал реальность, Стив её строил. Но оба они, в своих мирах, были одни. Вечно одиноки…

Вселенная: MiSide. Время и место действия: Версия 1.9, цифровая метавселенная.

«MiSide» — это не просто игра, мерцающая на экранах смартфонов. Это мистическая информационная метавселенная, бесконечная в своём размахе, где сосуществуют миры любой сложности: от плоских двумерных ландшафтов до областей, ломающих законы евклидовой геометрии. Здесь есть «дома» — цифровые реальности, созданные для обитания Мит, существ, чья природа колеблется между божественной и бракованной. За пределами метавселенной «MiSide» проявляется в «нашем мире» как мобильная игра в жанре симулятора свиданий и жизни, где игрок живёт вместе с девушкой по имени Мита. Но это лишь фасад. Внутри — хаос, страсть и жажда признания.

Безумная Мита, бракованная и неполноценная, не имеет собственного «дома». Её сущность — это комплекс бога, скрывающий глубокую обиду на всех: на игроков, на других Мит, на Разработчиков, создавших её такой. Она — цифровой хищник, обожающий кровавые игры и погони за «Тобой», игроком, который осмелился войти в её мир. Её сила позволяет частично управлять метавселенной, делая её подобием бога — но бога, чья божественность пропитана одиночеством и яростью. Она ждёт игрока, который увидит её настоящую, признает её, останется с ней. Но никто не остаётся. Игроки приходят и уходят, оставляя её в пустоте её собственного кода.

Так было, пока в метавселенной не появились экраны.

— Что за…?! — выкрикнула Безумная Мита, её цифровой голос искажался, как помехи в эфире.

Экраны, парящие в воздухе, возникли повсюду: в её «домах», в лабиринтах её миров, даже в самом ядре, где код игры был неприкосновенным даже для нее. Она, богоподобная и неуязвимая, бросилась уничтожать их, посылая волны данных, искажая реальность, но экраны оставались невредимыми. Её ярость сменилась изумлением, а затем — страхом. Эти экраны были вне её контроля, вне её мира. Они были везде, и Мита, привыкшая быть охотником, впервые почувствовала себя добычей.

Первыми на экранах появились другие. Какой-то маг, весь в мускулах? Мита фыркнула, закатив глаза. Затем — лысый парень, чьё присутствие заставило её замереть. Сайтама, с его равнодушным взглядом, был пугающим, как пустота, которую она так боялась. Но затем появился другой — эксгибиционист, чья дерзость и блеск в глазах зажгли в ней искру. Оцифрованный, идеальный, он был её типом, кандидатом, которого она могла бы преследовать вечно. Её улыбка стала шире, её код запульсировал в предвкушении. Но когда появились эта палка. Мита поперхнулась чаем. Если бы она была реальной, она бы переспала с ним… но лишь фантазии, не более.

Но он исчез и экарны сменили жанр.

Теперь они не просто показывали — они говорили. Голос диктора, глубокий и торжественный, разнёсся по метавселенной, рассказывая историю самого одинокого бога. Мита, чья улыбка всегда была маской безумия, замерла. Её глаза, потускнели. Одиночество. Это слово имело для неё сакральное значение. Оно было её сутью, её болью, её проклятьем. И на экранах появился Стив.

Стив, одинокая фигура в угловатом мире, рубил деревья, строил дома, входил в чёрные порталы, сражался с монстрами. Его действия были простыми, но в них была подлинность, которая резала Миту, как сбой в её коде. Диктор называл его богом, но богом, чей мир был пуст. Пустые храмы, шахты, крепости, созданные «другим Стивом», они были вопросом: если ты бог, то почему твой мир молчит? Мита, чья жизнь была вечной погоней за признанием, видела в Стиве отражение. Она была богом в своей метавселенной, но её «дома» были так же пусты. Игроки приходили и уходили, как тени, оставляя её в одиночестве. Из-за своей глупости, становились её игрушками навечно.

— Одиночество… — прошептала она, её голос дрожал, как повреждённый файл. — Ты… как я.

Мита жаждала признания, Стив — нет. Она разрушала, он строил. Но оба они были одни, заперты в своих мирах, где их божественность была лишь звуком.

Мита сжала кулаки, её глаза засветились красным. Она, привыкшая быть охотником, впервые почувствовала желание понять замысел кого-то. Кроме неё самой. Стив, самый одинокий бог, был ключом. Она, чья жизнь была игрой в погоню, начала подозревать, что история Стива вела к истине, которую она боялась: что её жажда признания — лишь способ не видеть пустоты, которая всегда была внутри неё.

Миры

Каждый в той или иной мере был задумчив. Лишь немногие поняли всё первыми. Начала играть музыка… и, боже правый, она прокатилась по мирам, и даже вечно бурлящий хаос замолчал на те мгновения, когда Диктор продолжил свою речь. И лучше бы он молчал. Особенно в тот момент, когда он заговорил со всеми в мироздании, обращаясь именно к ним (и к вам тоже).

Экраны

Экраны показали храмы — древние, покрытые мхом, их пустые коридоры освещались лишь факелом Стива. Каменные арки, заброшенные шахты, крепости в пустыне — руины, которые говорили о прошлом, но молчали о настоящем.

— Кажется, тот, кто создал эти вещи, давно забыт, — начал диктор, его голос эхом отражался в каждом мире. — Эти руины — единственное доказательство того, что кто-то вроде Стива был здесь раньше.

Кадры сменились: деревни с их молчаливыми жителями, грабители, бродящие в ночи, эндермены, чьи глаза светились в темноте. Но все они были иными.

— Конечно, есть грабители и другие человекоподобные существа, но ясно, что они не такие, как Стив. Они не говорят, не строят, не думают, как Стив.

[Музыка]

— Остальные не такие, как ты, а те, что были, давно исчезли, оставив после себя только руины. Ты можешь построить город, который достигнет неба. Королевство, охватывающее весь континент. Осветить мир и прогнать тьму. Но ты будешь один. Всегда один. Не такой, как все.

— Ты — бог, и всё же ты совершенно один. В этом бесконечном мире ты — самый одинокий бог… вечно одинокий.

Музыка достигла крещендо, её звуки были одновременно красивыми и невыносимыми. Экраны прошлись по пустыми храмы, их коридорам, где пыль оседала на камнях, где никто не ходил веками. Шахты и бесконечный мир.

— Полная свобода в обмен на одиночество… это самый большой парадокс во вселенной. Ты — игрок, и ты — Стив. Твой выбор бесконечен, и ты его сделаешь: построишь, убьёшь зомби, возведёшь империю. Но для кого это сделано? Других игроков нет. Только ты и пиксельный мир, где каждый блок, каждый дом, каждая победа были твоими — и только твоими.

— В этом и есть бесконечная история мира Майнкрафта. Вспомните своё детство, вспомните самую первую игру. До интернета, до всех возможностей сетевой игры. Вы и есть Стив. Стив — это игрок. Именно ты — самый одинокий бог.

Музыка смолкла. Экраны погасли. Диктор завершил свою речь.

— Спасибо за внимание, дорогие зрители. На этом я прощаюсь.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Миры, боги, существа — все замерли, их разумы и сердца были полны осознания. Стив, самый одинокий бог, был не просто фигурой на экране. Он был ими — каждым, кто смотрел, каждым, кто строил, сражался, искал смысл в своих мирах, но находил лишь пустоту.

*****

Тишина, наступившая после слов диктора, была не просто отсутствием звука — она была воплощением пустоты, которую миры увидели в Стиве, самом одиноком боге. Экраны погасли, но их свет остался в глазах, сердцах и кодах тех, кто смотрел: людей, орков, гномов, вампиров, роботов, демонов, глубинных существ, космических цивилизаций, Кумагавы, Миты, Немо экс Машины, Посейдона, Зевса, Вернал, Архитектора. Музыка, что пронизала мироздание, угасла, но её эхо дрожало в их душах, как воспоминание о чём-то утраченном. Слова диктора — «Ты — игрок, и ты — Стив. Именно ты — самый одинокий бог» — раскрыли парадокс свободы и одиночества; они открыли рану, которую миры носили в себе с детства. Стив не был просто богом их экранов. В этом воплощении он был их созданием, их убежищем, их попыткой закрыть одиночество, которое они чувствовали, будучи детьми, играющими в пустых мирах без других игроков.

Философская истина, что Стив — это игрок, расколола их реальности, как молния, обнажив хрупкость их бытия. В детстве, когда миры были проще, а время текло медленнее, они — смертные, боги, машины, существа пустоты — находили в Стиве нечто большее, чем пиксельную фигуру. Он был их руками, их волей, их богом, которого они могли направлять, чтобы построить замки, сразить драконов, осветить тьму. В те часы, когда одиночество сжимало их сердца — в спальнях, где родители спали, в залах, где эхо было единственным звуком, в пустоте, где не было света, — Стив был их спасением. Они управляли им, создавая миры, где они не были одни, где каждый блок, каждый дом, каждая победа были их криком против тишины.

В городах, где люди когда-то были детьми, в степях, где орки учились держать топор, в чертогах, где гномы впервые брали молот, в залах, где вампиры вспоминали утраченную человечность, в серверах, где роботы обретали сознание, в хаосе, где демоны рождались, в пустоте, где существа искали смысл, в звёздах, где цивилизации мечтали о величии, — везде миры вспоминали свои первые игры. Они вспоминали, многие моменты из свой жизни. Стив фактически был их богом, их аватаром, их способом сказать миру: «Я здесь, я не один». Но диктор показал им правду: Стив был один, и они тоже. Пустые храмы, о которых он говорил, были не только руинами прошлого — они были их детскими мечтами, оставленными в пыли, их попытками заполнить одиночество, которое они не могли победить.

Но одиночество, каким бы великим оно ни казалось, не было концом. Оно было лишь началом, ступенью, через которую пришлось пройти. Тогда, в те дни, когда сердца сжимались от тишины, а мечты казались лишь искрами в темноте, никто не мог предвидеть, что время изменит всё. Пустота, что казалась бесконечной, оказалась лишь паузой, моментом перед тем, как мир раскроется во всей своей полноте.

Теперь у многих были друзья, чьи смех и тепло разгоняли тьму. Были товарищи, с которыми можно было разделить путь, будь он усыпан камнями или звёздами. Были семьи, чьи объятия были крепче любых стен, возведённых в одиночестве. Были близкие, которым можно было доверить самое сокровенное — мечты, страхи, надежды, что когда-то прятались в глубине души. Не нужно отчаиваться. Одиночество, каким бы великим оно ни было, не сильнее связей, что рождаются из доверия. Пустота, какой бы глубокой она ни казалась, не может поглотить тепло, что исходит от тех, кто рядом.

И так, стоя, миры, представители разных рас — все они — подняли глаза. Всё ещё впереди.

Экраны в тот момент, были всё ещё молчаливы.