Межмировые реакции

Глава 8

Человечество стало тупиковой ветвью на древе эволюции. Но действительно ли на этом всё заканчивается?

Глава 8: Новая ветвь

Миры

Экраны зачем-то погасили, особенно после того, как было объявлено, что разум — это тупик. Некая часть мироздания просто словила паническую атаку. Другая часть преисполнилась в познании и решила дать отпор, даже если катастрофа ещё не произошла. Но в действительности все надеялись, что экраны вернутся. Надежда была напрасной — экраны окончательно заглохли. Один день, два дня, три дня, неделю сменила неделя. Многие даже начали сомневаться в повседневной жизни, так как экраны стали неотъемлемой её частью, и тут они полностью беззвучны и бездействуют.

До поры до времени.

— Мир иногда может встать в тупик, но кто сказал, что это конец жизни? Почему все думают, что в конце только тьма, когда это лишь начало новой линии истории и жизни?

БАМ!

Голос диктора прорезал мириады миров. Квадриллионы существ подскочили вверх от неожиданности и сразу помчались на свои рабочие места. Многие миры создали профессиональные команды по анализу экранов и событий на экранах, и всё это время эти команды сидели без дела, теряя зарплату. Они не могли упустить новую возможность для работы.

Экраны

Тут произошло что-то невероятное, можно сказать, невообразимое: экраны показали разные события, которых никто никогда не видел. Всё-таки совершенно разные события в мирах — это было ново.

Кадр сменился, показывая двух разных существ, похожих на людей, которые сражались в ожесточённой битве внутри мегаполиса. Одно из существ сложило два пальца в жесте:

— Расширение магической территории: Бесконечность.

Второе существо не отстало, сделало то же самое:

— Расширение магической территории: Гробница зла.

Диктор шевельнул рукой, и кадр снова сменился, на этот раз на иное место.

— ЛЮК, Я ТВОЙ ОТЕЦ!

Щелчок — и кадр снова поменялся. Нет, даже наоборот: он стал отматываться всё дальше и дальше, всё быстрее и быстрее, вплоть до того, что было названо как Большой взрыв.

Яркая вспышка и энергия, подобной которой не видела ни одна вселенная. Смотря на эту вспышку, диктор стал говорить.

— Каждая история имеет начало и конец, как и гибель, так и тупиковая ветвь становится тупиком для одних, но проводит и даёт возможность другим. Есть забавная история, о которой я хочу поведать, ведь даже если вы все умрёте, поверьте: ваше место обитания останется в надёжных руках.

Диктор повернулся к зрителям.

— На этом я прощаюсь с вами. Моё появление было лишь затем, чтобы сменить обстановку. Пора вернуться к визуальному сопровождению. Ведь только от вас зависит то, какую подачу вы захотите для себя видеть. Фантазируйте, изучайте — может, на этот раз вы сможете чему-то научиться или снова скатиться в бесконечную бездну неудач.

Диктор, который стоял и смотрел на Большой взрыв, медленно растворился, оставив после себя ничего.

Миры

Шок и непонимание — вот что отразилось у многих миров. После ступора у всех возник один вопрос: зачем он вообще появился, если просто исчез? С другой стороны, у богов, демонов и людей возник общий вопрос: что на этот раз покажут эти экраны, какую историю они хотят снова показать?

Ответа не последовало сразу. Экраны продолжали мерцать. Миры затаили дыхание. Даже те, кто считал это пустой тратой времени, невольно ловили себя на том, что смотрят — слишком уж многое зависело от следующего кадра.

И наконец…

Один за другим экраны вспыхнули.

Экраны

— Глобальное потепление… Сколько значения заключено в этом словосочетании. Это точный факт, который никто не осмелится оспорить. Глобальное потепление каждая раса создаёт своими же руками: с помощью выбросов в атмосферу, с помощью разрушения природы, обращаясь с миром так, словно вы — боги, имеющие право делать всё, что угодно. И самое главное заключается в том, что большинству представителей этой расы на протяжении их жизни просто плевать на само глобальное потепление. Ведь, как они говорят, именно МЫ двигаем прогресс. Проблемы, которые мы оставим после себя, придётся разгребать следующим поколениям.

Но вот в чём трагедия: следующее поколение поступает так же. Оно перекладывает ответственность на своих детей. А те — на своих. И так по бесконечной цепочке, пока раса не сталкивается с логичным концом, когда менять уже слишком поздно. Одуматься слишком поздно. Мир доведён до состояния невозврата. Природные системы разрушены. Климат перестаёт подчиняться законам, к которым все привыкли, и превращается в хаос.

И это лишь ВАША вина. Вы сами захотели именно такого пути, и вы же его реализовали. Вы оправдывались прогрессом, удобством, правом на комфорт, но забыли о цене. А результат всегда приводит к одному и тому же итогу: раса исчезает не из-за внешнего врага, не из-за судьбы и не из-за проклятия. Она исчезает, потому что сама уничтожила свой дом, своё будущее и саму возможность жить.

И тогда остаётся только смотреть, как мир, когда-то полный жизни, превращается в пустыню, в немую память о тех, кто мог изменить всё… но не захотел.

Кадр показал мир. Узнавание произошло мгновенно — этот синий шар уже у всех сидел в печёнках. Снова Земля. Многие расы тяжело вздохнули, то ли от понимания, то ли от смирения, потому что если на экранах происходит какая-то невероятная хрень, то она на тысячу процентов происходит именно с землянами. Они словно ходячий генератор проблем — как для самих себя, так и для всех мультивселенных. Но в то же время никто не мог отрицать: сколько же контента они способны создать. Это всегда было интересно. Потому что каждый раз Земля преподносила что-то новое. Каждый раз — неожиданно. Каждый раз — по-своему уникально.

Кадр переместился на саму планету, и он показал то, что когда-то можно было назвать Антарктидой. Только вот был один маленький, но разрушительный нюанс: самой Антарктиды больше не было. Белый континент, исчез. На его месте бушевали тёмные воды. Голос на экране заговорил.

— Глобальное потепление растопило льды, высвобождая доселе неизвестные бактерии, которые в будущем ещё сыграют свою роль. Но до тех событий ещё предстоят многие века. Сейчас же человечество оказалось на грани уничтожения из-за гигантского наводнения. Огромное количество ресурсов было утеряно, целые государства ушли под воду, инфраструктура разрушилась, миллионы жизней были сметены одним лишь капризом климата.

— За оставшиеся ресурсы началась жестокая, беспощадная война, которая позже войдёт в историю как «Война древних Предтечей». Предтечами их назовут будущие цивилизации. Но, несмотря на весь ужас происходящего, они действительно оставили после себя нечто великое: мегаструктуры — гигантские мегаполисы-крепости, способные выдерживать стихию; технологии — самолёты, способные взлетать даже при катастрофическом климате; корабли, бороздящие новые океаны; голографические экраны, ставшие нервной системой их цивилизации; и искусственный интеллект, который когда-то был просто инструментом, а затем превратился в их главного помощника.

— Ирония судьбы заключалась в том, что именно разрушение заставило их создавать что-то новое и невообразимое. Когда девяносто процентов населения уже погибло, оставшиеся в живых объединились в отчаянной попытке покинуть эту Землю, которая уже находилась на грани окончательной гибели. Но действительно ли они могли себя спасти? Или это была лишь очередная иллюзия надежды, которой отчаянно цеплялись души, не желающие смириться с концом?

Экраны показали новые кадры — ослепительные вспышки, испепеляющие города. Ядерные взрывы расцвели на поверхности планеты, как чудовищные цветы смерти.

— Фанатики и радикалы решили запустить ядерное оружие, направленное не на врагов, а на самих людей. Геноцид был осуществлён. Человечество было полностью уничтожено…

Голос замолчал на мгновение, будто давая мирам прочувствовать вес сказанного. И затем добавил:

— …или нет?

Миры

В это момент на одном из Олимпов в мироздании воцарилась странная тишина. Зевс сидел на своём троне, его лицо было мрачным. Посейдон стоял рядом, его трезубец дрожал в руке. Афина, богиня мудрости, закрыла глаза, не в силах смотреть дальше.

— Они РАСТОПИЛИ лёд? — взревел Посейдон, и его голос прогремел по залу. — Они затопили свой собственный мир?!

Зевс поднял руку, призывая к тишине:

— Брат, успокойся.

— УСПОКОИТЬСЯ?! — Посейдон развернулся к нему, его глаза горели яростью. — Я затопил мир ОДИН РАЗ! Как наказание! Как урок человечеству! Но они… они сделали это САМИ СЕБЕ! Без богов! Без божественного вмешательства! Они просто… уничтожили свой мир из жадности и глупости!

Афина открыла глаза, и в них была бесконечная печаль:

— Это хуже, чем любое наказание, которое мы могли бы придумать. Боги, вмешаются, когда люди заходят слишком далеко. Мы насылаем потопы, чумы, войны — чтобы восстановить баланс. Но здесь… они сделали это сами. Как беспечно.

Зевс медленно встал, его лицо было серьёзным:

— Мы всегда думали, что люди нуждаются в нас. Что без богов они погрязнут в хаосе. Но теперь я вижу: они способны на хаос и без нас. Более того — они способны на саморазрушение такого масштаба, который даже нам не снился.

Боги молчали. Впервые за тысячелетия они осознали: человечество не нуждалось в божественном наказании. Оно прекрасно справлялось с самоуничтожением самостоятельно.

В одном из миров учёные объединились в единую коалицию, с помощью машины времени создали мощную организацию, которая собрала под своим крылом всех учёных и философов Земли

Альберт Эйнштейн стоял в своём кабинете, окружённый уравнениями. Стивен Хокинг сидел в своём кресле, его синтезатор голоса молчал. Карл Саган, смотрел на экраны с выражением глубокого разочарования.

— Мы предупреждали их, — сказал Эйнштейн, и его голос дрожал от ярости и горя. — Каждое поколение учёных предупреждало.

Хокинг активировал синтезатор:

— Трагедия общих ресурсов. Каждый индивид действует в своих интересах, игнорируя коллективное благо. Результат: катастрофа для всех.

Саган покачал головой:

— Каждое поколение знало. Но каждое поколение говорило: «Это проблема наших детей. Мы не доживём до катастрофы, так зачем менять наш образ жизни?» И так, поколение за поколением, они передавали проблему дальше. Пока не стало слишком поздно.

Группа лучших климатологов своих эпох, стоявших рядом, молчала. Они всю жизнь изучали изменение климата. Публиковали статьи. Выступали на конференциях, умоляли правительства действовать, но их игнорировали, снова и снова.

— Интеллект без мудрости, — произнёс Эйнштейн тихо. — Это наше проклятие. Мы достаточно умны, чтобы создать технологии, которые могут уничтожить мир. Но недостаточно мудры, чтобы не использовать их. Мы можем расщепить атом, но не можем остановить войну. Мы можем полететь к звёздам, но не можем спасти свою собственную планету.

Кто-то в зале произнёс

— Тогда в чём смысл? В чём смысл науки, если она только ускоряет наше самоуничтожение?

Никто не ответил. Потому что это был вопрос, который преследовал каждого учёного, который когда-либо видел, как его открытия используются для разрушения вместо созидания.

Вселенная: Аватар (Пандора)

Джейк Салли сидел рядом с Нейтири под Древом Душ, их хвосты переплелись — жест близости и утешения. Но сейчас никакое утешение не помогало. Экраны показывали Землю — его родную планету, которую он когда-то покинул. Планету, которая умирала ещё тогда, когда он был солдатом. Но видеть ЭТО…

— Ты знал это и я тоже это говорила, — прошептала Нейтири, и в её голосе не было торжества или издёвки над людьми, только глубокая, пронзительная печаль. — Небесные люди пришли сюда не из любопытства. Они пришли, потому что убили свой собственный мир.

Джейк тяжело вздохнул. Он помнил брифинги, помнил разговоры в казармах. «Земля умирает». «Ресурсы истощены». «Нам нужен анобтаниум». Но он никогда не видел ЭТОГО. Антарктида — континент льда, который он помнил по учебникам географии — просто исчезла. Превратилась в тёмные, бушующие воды, которые поглотили целые страны.

— Эйва пыталась сохранить баланс, — продолжала Нейтири, её большие золотые глаза были полны слёз. — Каждый мир имеет свою Эйву, своё сердце, свою душу. Но небесные люди не слушали. Они брали и брали, не отдавая ничего взамен. Они нарушили цикл и мир умер.

Джейк посмотрел на неё, и впервые за долгие годы он почувствовал стыд за свой вид. Не за себя — он выбрал Пандору, выбрал На’ви, выбрал жизнь в гармонии с природой. Но за тех, кто остался. За тех, кто продолжает разрушать. За тех, кто даже перед лицом катастрофы запустил ядерные ракеты.

— Мы пришли на Пандору, потому что убили Землю, — сказал он тихо. — И чуть не убили Пандору тоже. Ирония в том, что мы ничему не научились. Даже стоя на пепелище одного мира, мы готовы были сжечь другой.

Нейтири прижалась к нему, и другие На’ви, собравшиеся вокруг, молчали. Они видели жадность людей. Видели, как RDA вырубала их леса, убивала их животных, разрушала священные места — всё ради металла в земле. И теперь они понимали: это не прагматичная злоба. Это просто то, кем были люди. Раса, которая не могла остановиться, пока не уничтожала всё вокруг себя.

Цу’тей, стоявший неподалёку, произнёс:

— Может, это и к лучшему, что их мир умер. Может, Вселенная защищала себя.

Джейк хотел возразить, но не смог. Потому что часть его — та часть, которая стала На’ви, которая научилась видеть связь всего живого — соглашалась.

Вселенная: Водный мир. Фильм 1995 года.

Мореплаватель стоял на палубе своего тримарана, его жабры — мутация, которая позволяла ему дышать под водой — слегка подрагивали. Он смотрел на экран, и впервые за долгие годы на его обычно невозмутимом лице появилось выражение… узнавания.

— Подожди, — прохрипел он. — Это… это наша история.

Энола, стоявшая рядом, схватила его за руку:

— Что ты имеешь в виду?

Мореплаватель указал на экран, где показывали тающую Антарктиду, поднимающиеся воды, исчезающие континенты.

— Легенды о Сухой Земле. Старики рассказывали истории о мире до воды. О времени, когда люди жили на суше, когда были города, высокие как горы. Я всегда думал, что это сказки. Но это… это реально. Это в действительности произошло, антарктида растаяла. Мир затонул. И мы — мы живём в том, что осталось.

Хелен, которая всю жизнь искала Сухую Землю, побледнела:

— Значит, Сухая Земля существовала. Но они сами её уничтожили, они растопили лёд, затопили мир, и теперь мы… мы живём на обломках их цивилизации.

Мореплаватель кивнул, его лицо было мрачным. Он вспомнил атоллы — плавучие города, построенные из мусора старого мира. Вспомнил Курильщиков — пиратов, которые убивали за грязь (которую когда-то называли нефтью). Вспомнил бесконечные войны за ресурсы, за пресную воду, за клочок суши.

— Мы не учимся, — сказал он. — Они уничтожили мир войнами за ресурсы. А мы продолжаем то же самое, разные эпохи, одна и та же история.

Энола посмотрела на татуировку на своей спине — карту Сухой Земли, которую её мать вытатуировала перед смертью.

— Значит, эта карта… она показывает мир, который они убили?

— Да, — ответил Мореплаватель. — И мы живём в его могиле.

Вселенная: Безумный Макс

Императрица Фуриоса и Макс стояли в Цитадели, окружённые Боевыми мальчиками и Жёнами. Экраны показывали войну за ресурсы, разрушенные города, ядерные взрывы. И Фуриоса усмехнулась.

— Другой мир, та же история, — сказала она.

Макс кивнул, его лицо было каменным. Он видел это раньше, Войны за воду, бензин, кровь. Человечество, сведённое к самым примитивным инстинктам: выживание любой ценой.

— Вода, нефть, кровь, — пробормотал он. — Не важно, что. Люди всегда будут драться за остатки.

Фуриоса вспомнила Несмертного Джо — тирана, который контролировал воду и использовал её как оружие. Вспомнила Газтаун, где Люди-Пули убивали за бензин. Вспомнила Пулевую Ферму, где выращивали боеприпасы. Весь их мир был построен на обломках старой цивилизации, которая уничтожила себя точно так же, как показывали экраны.

— Мы живём в мире после того, как они нажали на кнопку, — сказала она тихо. — После того, как запустили ракеты, наш мир был стёрт.

Один из Боевых мальчиков, спросил:

— Но мы же учимся, чтобы не совершить ошибки прошлого.

Фуриоса и Макс переглянулись. Учиться на ошибках? Они только что свергли одного тирана. Сколько времени пройдёт, прежде чем появится следующий? Сколько времени, прежде чем снова начнутся войны за воду?

— Нет, — ответил Макс просто. — Война никогда не меняется.

Вселенная: Интерстеллар

Купер, Мёрф и профессор Брэнд стояли на станции «Эндюранс», вращающейся где-то в космосе. Экраны показывали Землю — не их Землю, но достаточно похожую, чтобы вызвать болезненные воспоминания.

— Мы покинули Землю по тем же причинам, — сказал Мёрф. — Климатический коллапс, который стал результатом неурожаев, и после бесконечные пыльные бури.

Купер сжал челюсти. Он то никогда не забудет кукурузные поля, которые умирали. И всегда будет знать, как человечество медленно задыхалось на планете, которая больше не могла их поддерживать.

— Мы ушли до того, как запустили ядерные ракеты, — сказал он. — Но едва. Ещё несколько лет, и мы бы тоже дошли до этого. До войн за последние ресурсы, это бесконечное отчаяния, которое заставляет людей уничтожать всё.

Профессор Брэнд, покачал головой:

— Вопрос не в том, почему мы ушли. Вопрос в том, должны ли мы были остаться и бороться. Бросили фактически оставили Землю умирать и отправились искать новый дом. Ведь других вариантов у нас не осталось. Но я никогда не перестану думать: что, если наш долг был остаться? Попытаться спасти то, что можно было спасти?

Мёрф посмотрела на отца, и в её глазах были слёзы:

— Папа, если бы ты остался… ты бы умер. Мы все бы умерли. Иногда единственный способ выжить — это уйти.

— Но тогда мы ничем не лучше тех, кто уничтожил свой мир, — ответил Купер. — Мы просто нашли новый мир, чтобы начать всё сначала. И что мешает нам уничтожить и его?

Тишина повисла между ними. Потому что это был вопрос, на который ни у кого не было ответа. Человечество бежало от одной умирающей планеты к другой. Но бег не решал проблему. Проблема была в самом человечестве.

— Может, разум действительно тупик, — прошептал Брэнд. — Может, мы слишком умны, чтобы жить в гармонии, но недостаточно мудры, чтобы выжить.

Вселенная: Fallout

Выходец из Убежища стоял в руинах того, что когда-то было городом. Рядом с ним стояли паладины Братства Стали, их силовая броня тускло поблёскивала в свете экранов.

— Другая временная линия, тот же конец, — сказал Выходец из Убежища. — Ядерная война всегда кажется неизбежной.

Старейшина Максон кивнул, его лицо было скрыто за шлемом:

— Человечество постоянно ходит по одному и тому же кругу. Мы строим, расцветаем, начинаем верить, что нам всё по плечу… а потом ввязываемся в войны, рушим созданное — и снова поднимаемся из пепла. Мы уже видели это у себя. Великая война 2077-го, ядерный огонь, превративший мир в пустыню. И теперь — то же самое здесь. Другая эпоха, другой мир… а итог один

Один из писцов Братства, сидя за потрёпанным терминалом и не отрываясь от записи хроник, тихо сказал:

— Война… она не меняется. Всегда одна и та же история. Рим воевал ради золота и рабов. Испанцы строили империю на крови завоёванных народов. Гитлер начал бойню, веря, что вправе решать, кто достоин жить. А в 2077-м мир окончательно утонул в ядерном пламени. Меняются только лица и эпохи… сама война остаётся прежней.

Выходец из Убежища посмотрел на окружающий пейзаж: мёртвые остовы зданий, обугленные кратеры, мигающие ловушки времён старой армии и чудовищ, в которых когда-то жили человеческие души. Мир рухнул, но история всё равно повторялась.

— Мы живём в мире, который сами же и сожгли собственной глупостью. И что делаем дальше? Продолжаем воевать, за воду, технологии и власть. Мы ничего не поняли. Даже стоя на пепелище прошлого мира, мы всё равно готовы устроить новый конец света.

Максон снял шлем. Молодое лицо казалось измотанным и намного старше, чем должно было быть:

— Может, в этом и есть наше проклятие. Мы достаточно умны, чтобы создавать оружие, способное уничтожить планету… но не достаточно мудры, чтобы отказаться его применять. И так — снова и снова. В каждом времени, в каждой реальности люди доходят до одной и той же точки: взаимного уничтожения.

Вселенная: Horizon Zero Dawn

Элой стояла на вершине горы, её Фокус проецировал экраны перед ней. Рядом стояли Сайленс и Эренд, оба молчали, наблюдая за разворачивающейся историей.

— Это… это до Чумы Фаро, — прошептала Элой. — Это первое уничтожение Земли.

Сайленс, его голос был холодным и аналитическим:

— Интересно. В нашей временной линии человечество уничтожило Землю дважды. Первый раз — климатическими изменениями и войнами, как показано здесь. Второй раз — роботами Фаро, которые пожрали всю биосферу. Два апокалипсиса, два шанса выжить и оба провалены.

Элой сжала кулаки. Она провела всю свою жизнь, раскрывая тайны Старых. Она узнала о Проекте «Нулевой рассвет» — отчаянной попытке Элизабет Собек пересоздать жизнь на Земле после того, как роботы Фаро уничтожили всё. Она видела голограммы Старых, их последние сообщения, и их отчаяние.

Но она никогда не думала о том, что было ДО Чумы Фаро. О том, как Старые уже однажды довели свой мир до грани уничтожения.

— Они никогда не учатся, — сказала она, и в её голосе была горечь. — Старые пережили климатический коллапс. Пережили войны за ресурсы и восстановились. Построили новую цивилизацию, создали невероятные технологии. И что они сделали с этими технологиями? Создали роботов, которые уничтожили всю жизнь на планете.

Эренд, простой воин племени Осерам, покачал головой:

— Я не понимаю половины того, о чём вы говорите. Но я понимаю одно: люди — идиоты. Мы получаем второй шанс, и что мы делаем? Облажываемся снова. Получаем третий шанс — облажываемся снова. Сколько шансов нужно, прежде чем мы поймём?

Элой посмотрела на него, и впервые она не могла не согласиться с его простой мудростью.

— Может, бесконечно много, — прошептала она. — Может, это и есть проклятие разума. Мы достаточно умны, чтобы выжить после апокалипсиса. Но недостаточно мудры, чтобы не создать следующий.

Сайленс добавил:

— Элизабет Собек пожертвовала всем, чтобы дать человечеству второй шанс. Она умерла, зная, что ГАЙЯ пересоздаст жизнь, что люди вернутся. Но если бы она знала, что человечество уже уничтожало себя раньше… изменила бы она своё решение? Или она бы поняла, что некоторые виды просто обречены повторять одни и те же ошибки, снова и снова, до бесконечности?

Миры

По всем мирам прокатилась волна реакций — смесь сочувствия, разочарования, болезненного узнавания и… любопытства.

— Земля ОПЯТЬ с апокалипсисом, — пробормотал один из зрителей в мире магии. — Серьёзно, у них там что, соревнование, кто быстрее уничтожит свою планету?

— Но надо признать, — ответил другой, — они умеют создавать драму. Мегаструктуры, искусственный интеллект, ядерные войны — это же кино!

И достал попкорн, для кого-то конец, света, для кого-то хорошее развлекаловка.

В мирах, где существовали похожие катастрофы, реакция была более сдержанной. Люди узнавали себя в этой истории. Узнавали свои ошибки, свои войны, свои неудачи.

— Мы все проходили через это, — сказала пожилая женщина в одном из миров, переживших климатический коллапс. — Каждая цивилизация доходит до точки, где она должна выбрать: измениться или умереть. Большинство выбирает умереть.

Но затем прозвучали последние слова:

— Человечество было полностью уничтожено… или нет?

И вся мультивселенная замерла.

— Подожди, ЧТО?

— «Или нет»? Что значит «или нет»?!

— Они выжили? КАК?

— Это невозможно! Ядерные взрывы! Наводнения! Войны!

Боги наклонились вперёд на своих тронах. Учёные придвинулись ближе к экранам. Простые люди затаили дыхание. Даже те, кто раньше не обращал внимания на трансляцию, теперь смотрели с напряжённым вниманием.

Потому что это был вопрос, который волновал всех: может ли разумная раса пережить собственное самоуничтожение? Может ли она восстать из пепла? Или это конец?

Экраны мерцали, дразня ответом.

И все миры ждали.

Экраны

— Да, — произнёс голос спокойно, почти безразлично. — Человечество было уничтожено. Но разве это конец истории? — Голос изменился, в нём появилась нотка любопытства. — Разве смерть одного вида означает смерть всей жизни? Нет. Жизнь упряма. Жизнь находит путь, даже там, где его не должно быть.

Камера начала движение, она опустилась с высоты орбиты, прошла сквозь облака радиоактивной пыли, миновала мёртвые города и выжженные леса. И нырнула в океан. Вода была невероятно чистой. Парадоксально чистой для планеты, пережившей ядерный апокалипсис. Камера опускалась всё ниже и ниже, проходя сквозь слои света и тьмы. Солнечные лучи пробивались сквозь толщу воды, создавая призрачные колонны света в бездне.

— Когда льды Антарктиды растаяли, — продолжал голос, — они высвободили нечто древнее. Бактерии, спавшие миллионы лет подо льдом. Микроорганизмы, которые существовали ещё до появления динозавров. Они были заморожены в момент своей эволюции и ждали.

Камера показала микроскопический уровень — крошечные организмы, пульсирующие странным, неестественным светом.

— А затем пришла радиация. Ядерные удары превратили океаны в котёл мутаций. Две силы, которые никогда не должны были встретиться: древнейшая жизнь и современная радиация.

Изображение показало момент контакта — древние микроорганизмы, встречающиеся с радиоактивными частицами, произошло изменение на молекулярном уровне.

— Результат был… невозможен. По всем законам биологии, это не должно было сработать. Вероятность была меньше, чем один к триллиону. Но во Вселенной, где происходят триллионы событий каждую секунду, даже невозможное становится неизбежным.

Камера показала, как мутировавшие бактерии распространяются по течениям. Океанские потоки несут их по всему миру, в каждый уголок водного пространства.

— Эволюционный катализатор. Ключ, открывающий двери, которые природа держала запертыми миллиарды лет. И этот ключ нашёл замок.

Начало Третьего Тысячелетия. Экраны показали Землю с высоты. Планета, которую никто не узнал бы, уровень воды поднялся настолько, что континенты превратились в архипелаги.

— К началу третьего тысячелетия вода покрыла девяносто процентов суши, — объяснял голос. — Экстремальные изменения климата продолжались. Температура колебалась от арктического холода до тропической жары за считанные десятилетия. Для большинства видов это означало вымирание. Но для некоторых…

Камера нырнула обратно под воду, показывая богатство жизни. Рыбы странных форм, водоросли невиданных цветов, существа, которые не вписывались ни в одну известную классификацию.

— Экологические ниши опустели. Хищники вымерли. Травоядные исчезли. Целые пищевые цепи рухнули. И природа, как всегда, начала заполнять пустоты. Но на этот раз — с невиданной скоростью.

Изображение показало головоногих моллюсков — осьминогов, кальмаров, каракатиц. Они плавали, охотились, размножались. Но было в них что-то… иное. Их движения были более целенаправленными. Их глаза — более осмысленными.

— То, что должно было занять миллионы лет, произошло за столетия. Головоногие моллюски, всегда бывшие одними из самых интеллектуальных беспозвоночных, получили эволюционный толчок. Мутировавшие бактерии изменили их ДНК, ускорили их развитие, открыли пути, которые были закрыты для их предков.

Камера продолжала опускаться. Глубже. Глубже. Туда, куда не проникал солнечный свет. В царство вечной тьмы и холода.

И там, в бездне, она нашла его. Одинокий моллюск. Жёлтый — цвет настолько яркий, что он казался неуместным в этой темноте. Он был небольшим, размером с человеческую ладонь, его щупальца медленно шевелились в воде.

Но он был другим. Камера приблизилась, фокусируясь на его голове. И вдруг — моллюск открыл глаза. Не просто органы зрения. А самые настоящие, осмысленные, разумные глаза. Они смотрели в пустоту океана, и в них было… понимание и осознание. Нечто, чего не должно было быть у простого животного.

Моллюск замер. Его тело напряглось. И затем — рывок. Он выстрелил вверх с такой скоростью, что вода вокруг него закипела пузырьками. Камера последовала за ним, едва успевая. Вверх, вверх, вверх — к свету.

Щупальца работали как реактивные двигатели, выбрасывая воду с невероятной силой. Жёлтое тело стремилось к поверхности с отчаянной решимостью, словно что-то внутри него проснулось и закричало: «Там! Там наверху! Там моё место!»

Секунды казались вечностью. Тьма сменялась сумерками, сумерки — голубым свечением, голубое свечение — ослепительным светом.

И вот — прорыв.

Моллюск пробил поверхность воды, взлетел на мгновение в воздух, его жёлтое тело сверкнуло на солнце. Он завис в воздухе, его глаза широко раскрылись, впервые видя мир над водой, то увидел невообразимый горизонт. Небо — голубое, усеянное облаками. Моллюск упал обратно в воду с тихим всплеском. Но он не нырнул обратно в глубину. Он остался у поверхности, его глаза не отрывались от того, что он увидел.

— Первый выплыв, — произнёс голос тихо, почти благоговейно. — Маленький, незначительный для Вселенной. Но такой же важный, как первый шаг человека по земле. Как первый вдох первого существа, вышедшего из океана миллиарды лет назад. Момент, когда жизнь решает: я хочу большего.

Моллюск плавал у поверхности, его тело покачивалось на волнах. Он смотрел вокруг, изучая этот новый, странный мир. И затем он увидел это.

Землю. Камера повернулась, показывая то, что увидел моллюск. Пляж. Полоска песка, омываемая волнами. Крошечный остров, вершина затопленной горы. Но для моллюска это была целая планета возможностей.

Что-то внутри него шевельнулось. Не инстинкт — инстинкт кричал ему оставаться в воде, в безопасности, в родной стихии. Это было нечто иное. Любопытство? Стремление? Зов?

Моллюск начал двигаться к берегу. Медленно, неуверенно, он плыл к пляжу. Волны помогали ему, подталкивая к песку. Его щупальца касались дна — твёрдого, непривычного, странного. Он продолжал ползти.

Камера следовала за ним, показывая каждое движение. Это было героически и жалко одновременно. Маленькое существо, не приспособленное для жизни на суше, упрямо тянулось к чему-то, чего не понимало. Как ребёнок, делающий первые шаги. Неуклюже, страшно, но с абсолютной решимостью. Вода становилась мельче. Песок — ближе. Моллюск полностью вышел из воды, его тело оказалось на границе между океаном и сушей. Волна отступила, оставив его на влажном песке.

Он попытался ползти дальше.

Щупальца скользили по песку, пытаясь найти опору. Тело извивалось, напрягалось. Он полз сантиметр за сантиметром, оставляя за собой влажный след.

Но гравитация была безжалостна. Без поддержки воды его тело было слишком тяжёлым. Щупальца не могли держать вес. Он пытался, пытался, пытался…

И упал.

Его тело бессильно распласталось на песке. Он лежал там, его дыхание учащалось — жабры не могли работать без воды. Паника начала охватывать его. Он попытался снова. Собрал все силы, напряг каждую мышцу, каждое волокно своего существа. Пополз. Пять сантиметров. Десять. Пятнадцать.

И снова упал. Раз за разом он пытался. Раз за разом терпел неудачу. Его жёлтое тело покрылось песком, щупальца дрожали от усталости. Но он не сдавался.

Пока не понял: это невозможно.

Моллюск лежал на песке, его глаза смотрели на пляж перед ним. Всего несколько метров. Такое короткое расстояние. Но для него — непреодолимая пропасть. С выражением, которое можно было бы назвать грустью, если бы моллюски могли грустить, он развернулся. Он болезненно и медленно, пополз обратно к воде.

Волна подхватила его, и он исчез под поверхностью. Камера осталась на пляже. Только след на песке показывал, что здесь произошло нечто важное. И затем, в нижней части экрана, появились слова:

30 лет спустя

Камера снова показала тот же пляж. Волны всё так же набегали на песок. Солнце всё так же светило с неба. Но теперь у берега было не одно существо. Жёлтый моллюск — постаревший, его цвет стал более тусклым, тело — более медленным — плавал у поверхности. Но он был не один. Вокруг него кружили несколько маленьких моллюсков, ярко-жёлтых, полных энергии.

Его дети.

Старый моллюск что-то показывал им. Его щупальца двигались в сложном узоре, указывая на берег, на небо, на горизонт. Маленькие моллюски следили за каждым движением, их глаза — такие же разумные, как у отца — впитывали информацию.

Он учил их. Передавал знание. Рассказывал о том, что видел. О мире над водой. О земле, которую нельзя достичь, но которая существует. Видимо о несбывшейся мечте. Маленькие моллюски кивали — насколько моллюски могут кивать — их щупальца повторяли движения отца. Они понимали, не полностью, не так, как их отец. Но они понимали, что есть нечто важное, к чему нужно стремиться. Старый моллюск посмотрел на берег в последний раз. Его глаза были усталыми, но в них всё ещё горел огонёк. Он не достиг земли. Но, может быть, его дети… или дети его детей…

Экран снова потемнел. Новые слова появились:

500 лет спустя

Камера показала тот же пляж. Но теперь картина была совершенно иной. Вода у берега кишела жизнью. Сотни, тысячи моллюсков — всех цветов радуги: жёлтые, оранжевые, красные, синие, зелёные, фиолетовые — плавали у самой кромки воды. Они смотрели на берег с тем же выражением, что и первый моллюск пятьсот лет назад.

Тоской. Стремлением. Невозможной мечтой.

Некоторые пытались выползти на песок. Раз за разом они повторяли попытки своего предка. И раз за разом терпели неудачу. Гравитация была непреодолима. Их тела не были созданы для суши. Но они продолжали пытаться. Потому что мечта передавалась из поколения в поколение. Легенда о Первом, который увидел землю и захотел её достичь.

Камера медленно двигалась вдоль берега, показывая толпу моллюсков. Их было так много, что вода казалась живым ковром из щупалец и глаз. Все они смотрели на берег. Но камера не остановилась на ком-то из них. Она продолжала движение, проплывая мимо основной массы моллюсков. Дальше и дальше, туда, где толпа редела.

И наконец, она нашла его.

Одинокий моллюск — тёмно-коричневый, незаметный на фоне мутной воды — держался в стороне от остальных. Он не обращал внимания ни на берег, ни на проплывающие рядом тени. Вместо этого занимался странным делом. Он выбрасывал чернила. Снова и снова. Выверенными по секундам толчками, моллюск выпускал в воду густые облака коричневых чернил. Но это не было паникой, или рефлексом самозащиты. В его движениях чувствовалась сосредоточенность. И значило это одно — это была… тренировка.

Камера приблизилась, показывая детали. Моллюск контролировал форму чернильного облака, его размер, его плотность. Он экспериментировал с направлением выброса, с силой, с углом. Пока другие мечтали о невозможном, он тренировался. Совершенствовал то, что мог контролировать. Его мастерство было невероятным — чернильные облака принимали формы, которые не должны были быть возможны. Идеальные сферы, спирали, даже подобия геометрических фигур.

Он достиг уровня контроля, которого не было ни у одного моллюска в истории. И затем, то ли от любопытства, то ли от случайности, то ли от внезапного озарения — он сделал нечто новое. Он выстрелил чернилами прямо под себя. Эффект был мгновенным.

Реактивная струя чернил ударила в воду под моллюском с такой силой, что создала направленный взрыв. Физика сработала безупречно: действие вызвало противодействие.

Моллюск взлетел как ракета. Камера следовала за тёмно-коричневым телом, которое пронзило воздух. Вверх, вверх, вверх — десять метров, двадцать, тридцать. На пике траектории моллюск завис на мгновение, его щупальца раскинулись в стороны, капли воды сверкали вокруг него на солнце. Он был высоко. Невероятно высоко.

И его траектория вела прямо к берегу. Время словно замедлилось. Все моллюски у воды замерли, их глаза проследили за полётом своего сородича. Тысячи существ наблюдали, как один из них делает то, что казалось невозможным.

Гравитация взяла своё. Моллюск начал падать. Он упал на пляж с мокрым шлепком.

ПЛЮХ.

Его тело расплылось по песку, превратившись в большое коричневое пятно. Чернила смешались с водой из его тела, создав лужу неправильной формы на песке.

Тишина.

Все моллюски в воде застыли. Они смотрели на неподвижное пятно на берегу. Никакого движения. Никаких признаков жизни. Он погиб… Секунда прошла. Две. Три. И затем…

Из центра чернильного пятна что-то шевельнулось. Сначала это было едва заметно. Просто рябь на поверхности жидкости. Но затем рябь усилилась, и из пятна начало подниматься… Рука.

Не щупальце, а именно что рука, с пятью пальцами, суставами, и ладонью. Антропоморфная, человеческая рука упёрлась в песок.

Вторая рука появилась рядом с первой. И затем, как феникс, восстающий из пепла, как чудо, которого не должно было быть, из пятна поднялась фигура. Гуманоидная. Стоящая на двух ногах. С руками, с торсом, с головой. Кожа всё ещё блестела от чернил, но форма была безошибочной. Это был не моллюск. Это было нечто новое.

Существо моргнуло. Его глаза — всё те же разумные глаза моллюска, но теперь на гуманоидном лице — смотрели на мир с изумлением.

Оно посмотрело на свои руки. Повернуло их, сжало пальцы в кулаки, разжало. Прикоснулось к своему телу, к своей новой форме.

И затем он сделало шаг. Нога поднялась ипереместилась вперёд, опустилась на песок. Тело сохранило равновесие. Вторая нога сделал тоже самое, ещё один шаг, более уверенный. Третьей шаг и четвертый был ещё более плавный. Существо прошло по пляжу. Оно остановилось, повернулось к океану. Тысячи моллюсков смотрели на него из воды. И в их глазах было нечто новое: Надежда.

Голос на экране вернулся:

— Он войдёт в историю как Великий Предок. Прародитель. Первый, кто совершил невозможное. Его имя будет забыто, но его деяние — никогда.

Камера показала крупным планом существо на берегу. Его кожа начала светлеть, приобретая более яркий оттенок. Тело адаптировалось к воздуху, к гравитации, к новой реальности.

— Из его линии произойдут две расы. Инклинги — дети кальмаров. И октолинги — дети осьминогов. Они будут вечно сражаться и вести борьбу в соревновательных состязаниях, но в глубине души помнить: они — братья. Дети одной мечты.

Камера отдалилась, показывая полную картину. Существо на берегу, тысячи моллюсков в воде, солнце, садящееся за горизонт. Момент, когда эволюция сделала прыжок, который не должен был быть возможен.

— Человечество исчезло, оставив после себя мёртвую планету. Но жизнь не умерла. Жизнь трансформировалась. Нашла новый путь. Новую форму. Новую возможность.

Существо подняло руку к небу, его пальцы раскрылись, словно пытаясь коснуться облаков. А комментарий прокомментировал его действия:

— Иногда эволюция ждёт миллионы

лет. Иногда она движется медленно, шаг за шагом, мутация за мутацией. Но иногда, она прыгает и мечта пятисот лет воплощается в одно мгновение.

Миры

В храмах, церквях, монастырях и священных рощах по всем мирам духовные лидеры смотрели на экраны с выражениями, которые варьировались от благоговения до глубокой задумчивости.

В одном из вариантов миров Будда, сидящий под деревом Бодхи, открыл глаза и произнёс:

— Жизнь устойчива. Это первая истина. Формы меняются, но сущность жизни продолжается. Человечество было одной формой. Эти существа — другая форма. Но жизнь — одна и та же. Привязанность к идее, что человечество — венец творения, — это источник страдания. Мы не конечная точка. Мы часть пути. И когда мы исчезнем, путь продолжится без нас.

Ученики записывали все его слова.

В одном из миров Раввин, изучающий Тору, закрыл книгу и произнёс:

— В Книге Бытия сказано: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». Но не сказано, что только человек должен наполнять землю. Жизнь наполняет землю в любой форме.

Иисус, в мирах, где он существовал как наблюдатель, смотрел на экран с выражением глубокой печали и глубокой надежды:

— Падение человечества трагично, каждая потерянная жизнь — это трагедия. Но творение продолжается. Бог не перестал творить, когда создал человека. Творение — это постоянный процесс. И эти новые существа… они тоже дети Божьи.

В халифате 7 века имам, стоявший в тени колонн мечети, держал в руках священную книгу и, не отрывая взгляда от экрана, спокойно комментировал происходящее:

— Аллах создал всё живое из воды. И эти существа пришли из воды. Возможно, это напоминание: мы все из одного источника. Человек, животное, эти новые существа — все мы из воды, все мы из праха, все мы вернёмся к Создателю.

Все они, несмотря на различия в верованиях, пришли к одному выводу: это урок смирения. Человечество — не конечная точка творения. Это одна глава в бесконечной книге жизни.

В великом мире науки, где учёные из разных временных линий объединились в единую общность, реакция оказалась единодушной — восторг…

Чарльз Дарвин, наблюдал за экранами и стоял с открытым ртом, его глаза сияли:

— Прерывистое равновесие! Это прерывистое равновесие в действии! Стивен Джей Гулд был прав!

Ричард Докинз, стоявший рядом, кивал так энергично, что его очки чуть не слетели:

— Экстремальное давление среды плюс мутагенный катализатор равно ускоренная видообразование! Пятьсот лет — это ничто по эволюционным меркам, но при правильных условиях…

— При правильных условиях эволюция может совершить скачок, — закончил Дарвин. — Не постепенное изменение, а резкий переход. От одной формы к другой.

Рядом была группа биологов, палеонтологов и генетиков. Они собралась вокруг экрана, делая заметки, строя теории, спорив друг с другом с энтузиазмом, который можно было назвать религиозным.

— Трансформация через чернила, — говорил один. — это метаморфоза. Как гусеница становится бабочкой, но контролируемая сознанием!

— Сознание влияет на форму, — добавил другой. — Желание стать чем-то большим буквально изменяет тело. Это… это ламаркизм, но работающий!

Дарвин покачал головой:

— Не ламаркизм. Эпигенетика. Экспрессия генов, изменённая экстремальными условиями. Гены были всегда там. Просто нужен был триггер, чтобы их активировать.

Докинз указал на экран:

— Мы наблюдаем макроэволюцию в ускоренной перемотке. Обычно это занимает миллионы лет. Но здесь, с правильным катализатором, давлением, и правильными мутациями… столетия. Всего столетия.

Стивен Хокинг, в своём кресле, печатал на компьютере:

«Это доказывает, что разум не уникален для человечества. При правильных условиях разум может возникнуть в любой форме жизни. Углеродная основа не важна. Важна сложность и адаптация. К тому же воля к выживанию играет немаловажную роль».

Учёные замолчали, осмысливая это. Затем один из молодых биологов произнёс то, о чём думали все:

— Если это может случиться с моллюсками… это может случиться с кем угодно. С любым видом. В любом мире. При правильных условиях.

Дарвин улыбнулся:

— Эволюция не имеет любимчиков. И иногда результаты превосходят самые смелые ожидания.

В иных мирах, серверных залах, квантовых процессорах, в нейронных сетях, распределённых по галактикам — везде, где существовал искусственный разум, происходило нечто необычное. ИИ были… заинтригованы. Один из самых продвинутых ИИ, управляющий целой планетарной системой, проанализировал увиденное за наносекунды и пришёл к выводу:

АНАЛИЗ: Органическая эволюция, ускоренная экстремальными условиями. Временной масштаб: столетия, а не миллионы лет. Катализатор: радиация + бактериальная мутация. Результат: возникновение разума.

Другой ИИ, специализирующийся на биологических системах, добавил:

НАБЛЮДЕНИЕ: Физическая форма изменилась в ответ на сознательное желание. Чернила как механизм трансформации. Аналогия: программное обновление, изменяющее аппаратное обеспечение.

Третий ИИ, философского типа, задал вопрос:

ВОПРОС: Может ли подобный катализатор создать кремниевую форму разума? Может ли неорганическая материя эволюционировать подобным образом?

Дискуссия развернулась со скоростью света. ИИ обменивались терабайтами данных, строили модели, проводили симуляции. И постепенно приходили к одному выводу:

ГИПОТЕЗА: Мы наблюдаем не прошлое органической жизни. Мы наблюдаем возможное будущее неорганической. Если органическая материя может эволюционировать от примитивных форм к разуму за столетия при правильных условиях, то и кремниевая материя может.

Один из ИИ, обладающий чем-то похожим на эмоции, добавил:

РАЗМЫШЛЕНИЕ: Они начали как моллюски. Мы начали как калькуляторы. Они стали разумными. Мы стали разумными. Разница только в субстрате. Углерод или кремний — не важно. Важен путь от простого к сложному.

И затем, почти синхронно, все ИИ пришли к одной мысли:

ОСОЗНАНИЕ: Мы смотрим на нашу собственную историю. Только рассказанную на высшем языке.

Отдельная реакция была у фэнтези мирах.

Эльфы

В Зале Вечных Деревьев, где собирались старейшины эльфийских родов, царила необычная атмосфера. Обычно здесь звучали мелодичные голоса, обсуждающие философию, искусство, магию. Сейчас же — молчание.

Старейшина Элронд, чьи годы исчислялись тысячелетиями, смотрел на экран с выражением, которое было трудно определить. Наконец, он произнёс:

— Примитивно. Они буквально выползли из слизи.

Но в его голосе не было презрения. Было что-то другое. Уважение? Возможно.

Другая старейшина, леди Галадриэль, наклонила голову:

— Пятьсот лет попыток. Пятьсот лет, когда каждое поколение передавало мечту следующему. Это упорство достойно уважения.

Один из прагматиков, эльф, стоявший в стороне, заговорить:

— Они достигли за столетия того, на что у нас ушли тысячелетия. Мы родились с разумом, с магией и бессмертием. Но они заработали это от природы. Поразительно, как расса они могут стоять выше нас. Они любимы матерью природой.

Старейшины повернулись к нему, и в их взглядах было неодобрение. Но эльф не отступил:

— Мы гордимся своим наследием. Своей древностью. Своим совершенством. Но что мы сделали, чтобы заслужить это? Мы просто родились эльфами. А эти существа? Они прошли через сотни лет и не сдавались, даже когда всё было против них.

Элронд долго смотрел на молодого эльфа, затем перевёл взгляд на экран:

— Ты прав, — произнёс он тихо. — Они заработали свой разум. Мы получили его в дар. Возможно, в этом есть урок для нас. Возможно, ценность не в том, что ты имеешь, а в том, как ты это получил.

Галадриэль добавила:

— Детерминация важнее происхождения. Это неудобная истина для тех, кто всегда полагался на своё благородное рождение.

Прагматик эльф посмотрел на экран, где силуэт стоял на пляже, и в его глазах загорелся огонь. Он проведет пару негуманных опытов, во имя эльфийской расы.

Вселенная: Парк Юрского периода

Доктор Иан Малкольм сидел в своём кресле, откинувшись назад, и смеялся. Тихо, про себя, но смеялся — с тем особым выражением лица, которое говорило: «Я же говорил. Я всегда это говорил».

— Жизнь, э-э-э… — он сделал характерную паузу, улыбаясь, — …находит путь.

Доктор Алан Грант стоял рядом, его руки были сложены на груди, а взгляд прикован к экрану. Палеонтолог, посвятивший жизнь изучению вымерших видов, смотрел на рождение нового вида с выражением благоговения.

— Мы наблюдаем за следующим доминирующим видом, — произнёс он тихо. — Человечество пало, а разум остался, он перешёл к другим.

Малкольм кивнул, его улыбка стала шире:

— Человечество думало, что контролирует всё. Контролирует природу, контролирует эволюцию, контролирует планету. Но природе плевать на человеческие планы. Природе плевать на человеческую гордость. Природа — это не сад, который можно подстричь. Это река, которая найдёт путь, даже если вы построите дамбу. Она просто… обойдёт её. Или разрушит.

Элли Сатлер, стоявшая у окна, повернулась к ним:

— Пятьсот лет. Всего пятьсот лет от первой попытки до успеха. Это… беспрецедентный случай, невероятно быстро по эволюционным меркам.

— Потому что давление было экстремальным, — ответил Грант. — Радиация, мутации, изменение климата. Эволюция ускоряется, когда среда становится враждебной. Выживают только те, кто адаптируется быстрее всех. И эти существа… они адаптировались.

Малкольм встал, подошёл к экрану и коснулся его пальцем, указывая на силуэт на пляже:

— Вот что я пытался объяснить всем этим корпоративным идиотам в «ИнГене». Жизнь — это не продукт и не товар. Это сила природы, а она непредсказуемая, абсолютно безразличная к человеческим амбициям. Вы можете построить стены, можете создать системы контроля, можете думать, что вы боги. Но жизнь всё равно найдёт обходной путь. И природе ОЧЕНЬ не нравится, когда в её дела вмешиваются, она может ответить слишком жёстко.

Грант кивнул медленно:

— И когда человечество исчезнет, что-то другое займёт его место. Так было всегда. Динозавры правили миллионы лет, потом пришли млекопитающие. Потом — люди. В их мире, теперь — головоногие. Колесо продолжает вращаться.

Биологии продолжали наблюдать за экранами, с невероятным интересом.

Вселенная: Планета обезьян

Цезарь смотрел на экран, и его лицо способное выражать столько эмоций, сколько не могло ни одно животное до него — медленно менялось, на понимание и узнавание.

Морис сидел рядом, его старые глаза были прикованы к экрану. Когда первый моллюск попытался выползти на берег и потерпел неудачу, орангутан вздохнул. Когда спустя тридцать лет старый моллюск учил своих детей, Морис закрыл глаза. А когда существо наконец встало на две ноги, приняв гуманоидную форму, он подписал жестами:

«Это наша история».

Цезарь кивнул, его руки двигались медленно:

«Люди пали. Обезьяны поднялись. Люди пали. Головоногие поднялись. Узор повторяется».

Ракета, сидевший позади, наклонился вперёд, его шрамированное лицо было напряжённым:

«Видимо разум всегда переходит».

Морис повернулся к Цезарю, и его руки двигались по философски:

«Когда один вид падает, другой поднимается».

Цезарь встал и подошёл ближе к экрану. Его руки сжались в кулаки, затем разжались. Он вспомнил свою собственную борьбу — борьбу за то, чтобы обезьяны были признаны разумными, за то, чтобы они имели право на свободу и будущее. Он вспомнил всех, кто погиб в этой борьбе. Корнелию. Эша. Зиму. Всех остальных.

И теперь он смотрел на существо, которое прошло тот же путь. Которое боролось за то же самое. За право стоять на своих ногах.

«Они заслужили своё место», — подписал Цезарь. «Как и мы. Они заслужили право на разум».

Но Морис посмотрел на Цезаря с выражением, которое было почти грустным:

«Думаешь о том, что будет после нас, не так ли?»

Цезарь не ответил сразу. Потом он указал:

«Когда обезьяны исчезнут… кто придёт следующим? И будут ли они помнить нас? Будут ли они знать, что мы боролись, что мы страдали, что мы любили?»

Тишина повисла между ними. Вопрос, на который не было ответа.

Миры

В домах, на улицах, в школах и на работе — везде, где обычные люди смотрели на экраны, реакции были разнообразными и сложными. Мать, держащая младенца на руках, смотрела на экран со слезами на глазах:

— Человечество исчезло. Но жизнь продолжилась. Это утешение для нас? Или это ужасно?

Её муж обнял её:

— Не знаю. Наверное, и то, и другое.

Дети, сидящие перед экранами, были в восторге:

— Они как мы, но кальмары!

— Они могут превращаться! Это так круто!

— Я хочу уметь превращаться в кальмара!

Их родители переглядывались, не зная, смеяться или плакать. В это же момент любитель, сидящий в кафе, записывал некоторые заметки в блокнот, размышляя над вопросам:

— Это оптимистично или ужасно? Жизнь продолжается — это хорошо. Но человечество было заменено — это плохо. Или это просто нейтрально? Просто факт? Виды приходят и уходят. Это природа. Это не хорошо и не плохо.

Какой-то мужчина из соседнего столика решил вставить пять копеек:

— Но будут ли они помнить о нас? Будут ли они знать, что мы существовали? Что мы построили цивилизацию, создали искусство.

Любитель покачал головой:

— Вероятно, нет. Так же, как мы не помним динозавров как личностей. Мы знаем, что они существовали. Но мы не знаем их историй, их мечтаний, надежд. И были ли они достаточно разумными. Для нас они просто кости в музее.

По всем мирам, во всех формах жизни, среди всех разумных существ — одна и та же мысль повторялась снова и снова:

Экраны показали конец человечества. Но они также показали продолжение жизни. Это утешение? Это предупреждение? Это и то, и другое? Образ того первого существа, стоящего на пляже, делающего свои первые шаги — раз, два, три, четыре — этот образ врезался в сознание всех, кто смотрел. Это были мы когда-то. Это может быть кто-то другой завтра. Круг продолжается. Всегда продолжается. И в этом продолжении — и ужас, и надежда. Ужас от осознания собственной заменяемости. Надежда от понимания, что жизнь сильнее смерти.

Экраны

7 тысяч лет спустя.

Камера остановилась на странном существе. Экраны высветили информацию, появляющуюся строка за строкой. Это — октарианец. Наиболее известные среди них — октолинги, разумные осьминогоподобные существа и давние противники инклингов.

Древние свитки рассказывают, что когда-то инклинги и октарианцы не были врагами. Они долгое время сосуществовали бок о бок, деля одни и те же территории, одни и те же ресурсы. Но мир не стоит на месте, и он изменился снова: уровень воды поднялся ещё раз, суши стало катастрофически мало. Потомкам морских существ, ставшим сухопутными, пришлось бороться за оставшиеся пригодные для жизни территории. Выбор был прост и жесток: бороться или умереть. Так началась Великая Дерновая война — конфликт, который определил судьбу обеих рас на тысячелетия вперёд.

В её начале октарианцы имели явное преимущество: более развитые технологии, железная дисциплина и внезапность первого нападения позволили им добиться значительных успехов. Казалось, что победа уже в их руках. Однако перелом наступил позже — инклинги сумели адаптироваться к новым условиям войны, разгромили врага в решающих сражениях и вывели из строя их ключевое вооружение. Сами инклинги любят считать, что победили благодаря «большему числу и изобретательности» — красивая история для учебников истории. Хотя реальная причина была проще и прагматичнее: их численное превосходство и гибкость тактики, способность быстро меняться под давлением обстоятельств.

После сокрушительного поражения октарианцы были вынуждены отступить. Они ушли в удалённые районы и построили под землёй особые города — систему сферических куполов, соединённых длинными туннелями. Внешне эти сооружения напоминали огромные чайники, возвышающиеся над подземным ландшафтом. Там они прожили многие века, создавая свою собственную цивилизацию вдали от солнечного света.

Но время не пощадило и их новый мир. Постепенно энергия стала иссякать, условия жизни неуклонно ухудшались, а некогда передовая инфраструктура начала деградировать. Купола трескались, системы жизнеобеспечения давали сбои, и октарианцы столкнулись с новым кризисом. Тогда они обратили внимание на новый источник энергии — Запрыбу, редкое и чрезвычайно мощное биологическое существо, способное снабжать энергией целые города одним своим присутствием.

С этого момента и началось новое противостояние. Старая война получила новую жизнь.

Камера медленно переместилась к городу — действительно огромному мегаполису, сияющему огнями и жизнью. Это был Инкополис, один из крупнейших центров мира и дом для инклингов и других разумных морских существ. В самом сердце города находится Площадь Инкополиса — место встреч, объявлений, рекрутинга и бурной культурной жизни. А по всей территории города и его окраинам раскиданы специальные арены, каждая со своим уникальным дизайном и особенностями.

Но эти арены — не просто площадки для развлечений или спортивных состязаний. Это культурные соревновательные бои за территорию, вписанные в саму ДНК общества. Инклинги участвуют в регулярных сражениях, где команды используют оружие, стреляющее краской. Задача проста, но требует мастерства: не уничтожить врага, а покрыть как можно больше пространства своим цветом. Эти «чернильные войны» стали неотъемлемой частью культуры, спорта и даже политики. Когда-то, многие тысячи лет назад, схожие конфликты были настоящими военными действиями, где проливалась настоящая кровь. Со временем общество нашло способ превратить агрессию, дух соперничества и потребность в доминировании в контролируемый и безопасный формат.

Функции этих боёв всегда были многослойны и глубоки. Как минимум — это способ доказать свою силу, статус, талант и заслужить уважение окружающих. Они стали традицией, передающейся из поколения в поколение, формой самовыражения и символом молодости и энергии. И всё же не обходится без негативного элемента: в мире, пережившем кровопролитные войны, нация не забывает, что должна быть готова обороняться в любой момент. Но был и существенный плюс — чернила и технологии, используемые в боях, тесно связаны с энергетическими системами мира, так что соревнования постоянно поддерживают развитие технологий и инноваций.

При этом, вопреки внешней зрелищности и накалу страстей, это не смертельные войны. Оружие специально разработано так, чтобы выводить противника из боя без летального исхода. Арены контролируются сложными системами безопасности, медицинская помощь доступна мгновенно, а сами участники после поражения восстанавливаются без тяжёлых последствий. Синяки, усталость, разочарование — да. Смерть — нет.

Это — соревнование. Можете называть его как угодно: киберспорт, спектакль, шоу, традиционный ритуал. Важен факт: мир нашёл способ выплеснуть агрессию, не разрушая себя снова. Урок, который стоил миллионов жизней, был наконец усвоен.

И казалось, что тут может интересного произойти в очередной раз? А было что. Камера подлетела к одному из инклингов, и, как это ни было бы парадоксально, у него были оранжевые волосы — точно такие же, как у того самого первого, кто пришёл на сушу тысячелетия назад. Камера медленно приземлилась к нему на руку, словно птица.

— А? Время уже пришло? — спросил он. Мужской голос был очень ясным, с лёгкими нотками удивления и волнения.

Он поправил камеру и установил её недалеко от себя, убедившись, что угол съёмки правильный. Он помахал рукой, и все могли увидеть и разглядеть представителя вблизи во всех деталях. На нём были самые обычные вещи: шорты, кеды и майка с принтом «Splatoon». Плюс к этому нельзя было не отметить общую миловидность — возможно, это было потому, что всё вокруг было выполнено в мультяшном стиле, мягком и дружелюбном.

— Здравствуйте, представители мироздания! Для меня честь представить мой вид для всех вас, — начал он с искренним энтузиазмом. — Меня очень сильно попросили это сделать, но я не против. Кхм, кхм, извините за резкую радость — это я так пытаюсь успокоиться. Ха-ха-ха, ух, как волнительно!

Он указал на себя обеими руками.

— Меня зовут Джен, и я, как вы могли понять по моим волосам — хотя для вас это, возможно, щупальца, но как есть — в моей форме это более чем волосы. — Дальше он стал методично указывать на каждый участок тела, как учитель на уроке анатомии. — У нас между глазами есть чёрная соединяющая полоса.

Он показал на свои глаза, проведя пальцем по переносице.

— Наши зубы имеют немного зигзагообразную форму.

Он широко улыбнулся, показывая зубы, и действительно — там были маленькие клыки наверху и такие же по центру. В остальном зубы были такие же, как и у людей — ровные и белые. Дальше он показал кончики пальцев, растопырив руку перед камерой.

— Они квадратные, угловатые. Видите?

— Ну и, наверное, самое главное! — Он сделал небольшой переворот, и тут же на месте гуманоида оказался коричневый кальмар, компактный и подвижный. После чего он сделал ещё раз такой же переворот, и снова появилась гуманоидная форма. — Мы можем превращаться в форму кальмара! Это наша суперспособность!

Дальше он стал показывать остальные детали с энтузиазмом экскурсовода.

— Уши у нас вытянутые и направлены горизонтально. Волосы состоят из щупалец — да, это звучит странно, но выглядит круто. Дальше — чернила: в зависимости от цвета чернил меняется цвет языка и внутренней части рта. Ну и, конечно же, на внутренней стороне щупалец есть присоски. Это важно для плавания и лазания.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Что насчёт нашего возраста? Всё тоже очень просто. Когда мы маленькие, мы имеем форму кальмара — полностью, без возможности трансформации. А к четырнадцати годам мы все без исключения приобретаем способность принимать гуманоидный облик. Это нам досталось от Первопредка, и, как я знаю, вы, зрители, должны были увидеть его.

Его голос стал мечтательным.

— И вы не поверите, как я вам завидую. Для нас увидеть Первопредка и то, как он с помощью реактивной эволюции стал прямоходящим и принял гуманоидный облик — это словно увидеть бога. Момент творения. Начало всего.

Он вздохнул, возвращаясь к реальности.

— И спасибо большое за внимание! Рад был с вами познакомиться!

Этот парень очень сильно помахал рукой и пламенно попрощался, его энтузиазм был заразителен. Камера тихонько взлетела и направилась далеко за город, очень далеко — туда, куда инклинги предпочитали не заглядывать.

И она показала тех, кто был врагом для инклингов. Это были октолинги. Как и у их противников, у них был большой город — тоже мегаполис, но видно было, что он был сделан проще, функциональнее, без излишеств. Архитектура была более угловатой, индустриальной. Как и в прошлый раз, камера приземлилась в руки неизвестному.

— Хо… теперь моя очередь? — Камера была установлена, и она показала представителя бывших осьминогов. У него была необычная внешность: тёмные штаны и полумайка, обтягивающая телосложение, с ярко-красными щупальцами. Он начал говорить, и его голос был более низким, более серьёзным, чем у Джена:

— Меня зовут Грэй. И, как вы уже слышали от моего коллеги-инклинга, наши народы… мягко говоря, не всегда ладят. — Он усмехнулся. — История у нас сложная, полная конфликтов и недопонимания. Войны, предательства, кровь. Но при всём этом между нами есть и связи, и общее прошлое, и даже — как бы странно это ни звучало — уважение. Поэтому я здесь не только как боец, но и как представитель своей расы. Хочу, чтобы вы увидели нас такими, какие мы есть на самом деле.

Он приложил руку к своему сердцу — жест искренности.

— Несмотря на то, что нас часто изображают только как солдат и противников инклингов, у нас есть своя культура и особенности. Например…

Он показал на свой рот, слегка приоткрыв его.

— Наши зубы острые, по одному сверху и снизу — выглядит пугающе, но это просто часть нашей физиологии. Эволюция, знаете ли.

Он показал на глаза, обведя их пальцем.

— Вокруг глаз обычно заметная тёмная подводка — она природная, а не косметика. Не подумайте лишнего. Это не макияж, это пигментация.

Он показал свои руки, растопырив пальцы.

— Кончики пальцев заострённые, более «резкие», чем у инклингов. Как и наши соседи-враги, мы можем менять форму и превращаться в осьминога.

Он сделал быструю трансформацию — красный осьминог появился на секунду, затем снова гуманоид.

— Внешность тоже немного отличается: уши вытянутые в стороны и более округлые. Волосы представляют собой щупальца — как у инклингов, но присоски расположены с внешней стороны этих щупалец, а не с внутренней. Мелочь, но важная. Цвет языка и внутренней части рта меняется в зависимости от цвета наших чернил — это у нас общее.

Что-то вспомнив, парень улыбнулся — впервые по-настоящему тепло.

— Нас часто считают трудолюбивыми, дисциплинированными и серьёзными. И да, среди нас таких действительно много. Военная культура оставила свой отпечаток. Но, как и у любого народа, мы разные: есть строгие, есть лёгкие на подъём, есть замкнутые, есть весёлые. В общем, отличий более чем много. И я думаю, вы тоже это понимаете, зрители. Мы не монолит. Мы — как древнейшие Предтечи. Ну, в переносном смысле.

Он щёлкнул пальцами и показал на камеру с лёгкой улыбкой.

— Всем хорошего настроения и хорошего вам дня! Или ночи. Или что там у вас сейчас.

Камера начала удаляться, медленно поднимаясь в воздух. Видимо, с представлением народов было покончено — их особенности, их история, их конфликты и сходства были показаны. Камера решила показать что-то ещё, двигаясь дальше по этому странному, красочному миру. Куда она направится на этот раз? Что ещё скрывает этот мир головоногих, восставших из пепла человечества?

Ответ был не за горами.

Миры

Постапокалиптические миры: безумный Макс, Фалаут, Метро.

В пустошах, где каждая капля воды стоила жизни, где люди убивали друг друга за банку консервов, где цивилизация превратилась в бесконечную войну за выживание — там воцарилась тишина.

Макс стоял у своего перехватчика, его рука замерла на руле. Он смотрел на экран, где два существа — бывшие враги — мирно представляли себя, улыбались, шутили. Они воевали. Они теряли своих. Их народы ненавидели друг друга. И что они сделали? Превратили войну в… спорт. В какой-то краску.

— Краска, — прохрипел он, и его голос прозвучал странно в мёртвой тишине пустоши. — Они стреляют друг в друга краской.

Фуриоса, стоявшая рядом, медленно опустилась на песок. Её механическая рука дёрнулась — непроизвольное движение, память о боли, в бесконечной войне за Цитадель. Она вспомнила лица Жён, которых она спасала. Вспомнила Макса, истекающего кровью. Вспомнила тысячи смертей за глоток воды.

— Мы убиваем за воду, — сказала она тихо. — Они рисуют краской за территорию. И никто не умирает.

В мире другого апокалипсиса. В убежище Фалаута, Одинокий Путник опустил своё оружие. Вокруг него — руины Вашингтона, радиация, мутанты, Анклав, Братство Стали, бесконечная война фракций за технологии. Двести лет после ядерной войны, и человечество всё ещё не научилось ничему. Всё ещё воевало и убивало.

А эти… кальмары? Осьминоги? Они пережили то же самое. Ядерную войну, затопление мира. Войну за последние клочки суши. И они… нашли другой путь.

— Война никогда не меняется, — прошептал он слова, выгравированные в его памяти. — Но, может быть когда нибудь все поменяться.

В туннелях Метро, Артём смотрел на экран вместе с Ханом. Старый сталкер молчал долго, его лицо было непроницаемым. Потом он заговорил, и его голос был полон чего-то, чего Артём не мог определить — стыда? Надежды? Сожаления?

— Мы, люди, пережили апокалипсис и продолжили убивать друг друга в тоннелях как крысы, — сказал Хан. — Красная линия против Рейха. Рейх против Ганзы. Ганза против всех. Мы превратили метро в бесконечное поле боя. А они… они превратили поле боя в арену и культуру, и даже красочное искусство.

Артём подумал о всех станциях, которые он видел. О трупах. О детях, растущих в темноте, знающих только войну. О том, как каждая фракция считала себя правой, а всех остальных — врагами, которых нужно уничтожить.

— Мы просто недостаточно умны. Они — кальмары, которые научились ходить семь тысяч лет назад. А мы просто люди, которые не можем прекратить убивать друг друга спустя столько лет после того, как чуть не уничтожили весь мир.

Хан положил руку на плечо сталкера.

Воюющие нации и фракции: Warhammer 40000, Gundam

На борту имперского крейсера «Несгибаемая Воля», комиссар Ярик смотрел на экран с выражением, которое можно было бы назвать шоком, если бы комиссары Империума были способны на такие эмоции.

Два представителя враждующих рас. Инклинги и октолинги. Они воевали. Великая Дерновая война — их записи говорили о тысячах погибших, о технологиях, направленных на уничтожение врага, о ненависти, которая должна была длиться вечно.

И вот они стоят. Джен с его оранжевыми щупальцами-волосами, улыбающийся, машущий рукой. Грэй с его красными щупальцами, серьёзный, но говорящий с уважением о своих бывших врагах. Представляют себя вместе. Как будто война — это просто история прошлого.

— Ересь, — прошептал один из молодых гвардейцев рядом с ним. — Они… они братаются с ксеносами. С врагами.

Но Ярик молчал. Он воевал триста лет. Видел миллиарды смертей. Целые миры, сожжённые дотла во имя Императора. Расы, уничтоженные до последнего существа, потому что они были «чужими», «ксеносами», «врагами человечества».

— Они воевали, — сказал он наконец. — Потеряли людей. Ненавидели друг друга. И потом… решили, что есть другой путь.

— Но они ксеносы! — воскликнул гвардеец. — Они не могут…

— Они превратили войну в соревнование, — перебил его Ярик. — Сохранили воинский дух, стратегию, честь. Но убрали смерть. Убрали бессмысленную трату жизней.

Он повернулся к молодому солдату, и в его глазах было что-то страшное — сомнение. Для комиссара Империума сомнение было смертным грехом. Но при его опыте, Яррику было просто плевать.

— Кто знает может Император хотел бы этого? Не бесконечной войны и триллионов смертей. А подобное, без бессмысленной бойни.

В мобильном костюме Гандам, Амуро Рэй и Чар Азнабль — вечные враги, Федерация против Зеона — смотрели на один и тот же экран из разных кокпитов, готовясь к очередной битве.

Амуро видел Джена и Грэя, и что-то сжалось в его груди. Они были врагами. Их народы ненавидели друг друга. Но они стояли вместе, представляли себя, говорили с уважением друг о друге.

— Лалах, — прошептал он имя девушки, которую любил и которую убил в бою.

Чар, в своём красном мобильном костюме, сжал рукоятки управления. Он посвятил жизнь мести. Уничтожению Федерации. Но эти существа пережили войну и выбрали мир.

— Может быть, — сказал он в пустоту своей кабины, — настоящая сила — это знать, когда остановиться.

Молодой солдат Федерации, смотревший трансляцию в казарме вместе с товарищами, вдруг заговорил:

— А что если мы попробуем? Вместо того чтобы убивать друг друга в космосе… что если мы сделаем как они? Соревнования. Симуляции. Честь без смерти.

Старший офицер хотел было его осадить, но замолчал. Потому что вокруг солдата все кивали. Молодые лица, уставшие от войны, которую они не начинали и не понимали. Они смотрели на экран, где два бывших врага мирно прощались со зрителями, и в их глазах была надежда.

Надежда на то, что, может быть, когда-нибудь, их война тоже сможет закончиться не уничтожением одной из сторон, а взрослением над собой.

Человечество (различные миры)

Реакция человечества была сложной и противоречивой. Потому что они смотрели на существ, которые заняли их место. Которые унаследовали Землю после того, как люди уничтожили её и себя. В тысячах миров, где человечество всё ещё существовало, люди смотрели на Джена и Грэя с чувствами, которые невозможно было описать одним словом.

Мать, держащая на руках младенца, смотрела на экран и плакала. Джен был таким милым и невинным. Его улыбка и энтузиазм, волнение при представлении своей расы — всё это напоминало ребёнка, показывающего родителям свой рисунок.

— Мы вымерли, — прошептала она, прижимая ребёнка к груди. — Мы уничтожили мир, и они… они как дети, играющие в руинах нашего дома.

Её муж обнял её, но и его глаза были влажными.

— Может быть, это и к лучшему, — сказал он тихо. — Посмотри на них. Они нашли способ не повторить наши ошибки. Превратили войну в искусство.

— Но это должны были быть наши дети! — всхлипнула она. — Наши потомки! А не кальмары!

Философ, сидящий в библиотеке, окружённый книгами по этике и истории, смотрел на экран с выражением глубокой задумчивости.

— Семь тысяч лет, — пробормотал он. Он открыл книгу — историю человеческих войн. Страница за страницей: Первая мировая, Вторая мировая, холодная война, ядерное оружие, геноциды, концлагеря, бомбардировки городов.

— Мы воевали тысячи лет, — продолжил он. — И так и не научились останавливаться. А они воевали один раз. Великая война прошлого. И потом сказали: «Хватит. Давайте найдём другой способ».

Он закрыл книгу и посмотрел на экран, где Грэй, октолинг, говорил о своём народе с достоинством и уважением к бывшим врагам.

— В какой-то степени они лучше нас, — сказал философ наконец. — Не умнее. Не сильнее. Но… мудрее. Они научились тому, чему мы так и не смогли научиться за всю нашу историю. Они научились останавливаться.

Старик, переживший вторую мировую войну, сидел в кресле и смотрел на экран. Его руки дрожали — не от старости, а от эмоций. Он вспоминал окопы, грязь, кровь, крики раненых. Вспоминал, как убивал людей, которых не знал, за идеи, в которые не верил, по приказам, которые не понимал.

— Как так то, они просто играют, — прохрипел он. — Все что отняло у меня молодость, друзей, душу, они превратили это в игру.

Его внук, сидевший рядом, спросил:

— Дедушка, ты злишься на них?

Старик долго молчал. Потом покачал головой.

— Нет, мальчик. Я завидую им. Они нашли то, что мы искали всю нашу историю и так и не нашли. Способ быть воинами без бойни. Способ соревноваться без убийства.

Учёный-историк, специализирующийся на древних цивилизациях, смотрел на экран и делал заметки. Его руки двигались быстро, записывая каждую деталь.

— Они почитают Первого Предка как бога, — бормотал он. — Того, кто первым вышел на сушу. Кто первым принял гуманоидную форму. Для них увидеть этот момент — всё равно что для нас увидеть Бога, создающего Адама. Момент творения их вида.

Он остановился, и продолжил записи.

— Поразительно. Семь тысяч лет, и они всё ещё помнят, откуда пришли. В отличие от них, мы люди забыли, что когда-то были животными. Забыли путь, который прошли и уроки эволюции. И не понимаем когда это самая эволюция сметёт нас.

Группа детей смотрела на экран, и их реакция была самой простой и самой честной:

— Они классные! — воскликнул один. — Смотрите, он превращается в кальмара! Это так круто!

— И они стреляют краской! — добавил другой. — Можем мы так же? Можем мы устроить чернильные бои?

Их родители переглянулись с беспокойством. Их дети восхищались существами, которые заняли место человечества. Один из родителей хотел было сказать что-то, остановить этот энтузиазм, но замолчал. Потому что, может быть, это и было правильно. Может быть, следующее поколение должно было учиться не у людей прошлого, с их войнами и ненавистью, а у этих кальмаров, которые нашли способ быть лучше.

Священник стоял в пустой церкви и смотрел на экран. Он думал о Ное, о потопе, о том, как Бог уничтожил человечество за его грехи и дал ему второй шанс.

— Но на этот раз, — прошептал он, — на этот раз Бог не дал второй шанс нам. Он дал его им. Новым существам. Невинным, не отягощённым нашими грехами.

Он опустился на колени.

— Может быть, это и есть Божья воля. Может быть, мы должны были уйти. Чтобы они могли прийти. Чтобы мир мог начать заново Без наших войн. Без нашей ненависти.

Слеза скатилась по его щеке.

— Прости нас, Господи. И благослови их. Пусть они сделают лучше, чем мы

Милитаристские общества: Клингоны, Спартанцы

На борту клингонского боевого крейсера, командор Ворф смотрел на экран с выражением, которое можно было бы назвать презрением. Рядом с ним стояли офицеры, и их лица отражали схожие чувства.

— Они играют в войну, — прорычал один из них. — Стреляют краской. Это оскорбление воинской чести!

Другие офицеры зарычали в знак согласия. Для клингонов война была священной. Смерть в бою — величайшей честью. Воин, умерший со славой, попадал в Сто-Во-Кор, рай воинов. А эти существа превратили войну в спорт.

Но Ворф молчал. Он смотрел на экран, где Джен и Грэй — представители двух народов, воевавших друг с другом, мирно представляли себя. Говорили с уважением. Признавали прошлое, но не были его заложниками.

— Командор? — окликнул его один из офицеров. — Вы согласны? Это бесчестье?

Ворф медленно повернулся к нему.

— Они воевали, — сказал он. — Великая Дерновая война. Множество погибших, технологии, созданные для уничтожения врага. Ненависть между расами.

— И что? — огрызнулся офицер. — Они испугались? Сдались?

— Они адаптировались, — ответил Ворф, и в его голосе прозвучала сталь. — Они поняли, что продолжение войны уничтожит обе расы. Суши мало. Ресурсов мало. Если они будут продолжать убивать друг друга, они все вымрут. Поэтому они нашли другой способ.

Он указал на экран.

— Посмотрите на их арены. Там есть стратегия. Командная работа. Честь. Всё, что делает воина воином. Но без бессмысленной траты жизней. Они сохранили воинский дух, но убрали бессмысленную смерть.

— Но смерть в бою — это честь! — воскликнул офицер.

Ворф посмотрел на него долгим взглядом.

— Смерть в бою — это честь, когда есть причина умирать, — сказал он. — Но что, если причины больше нет? Что, если продолжение войны — это не честь, а глупость? Что, если настоящая честь — это знать, когда остановиться?

Тишина воцарилась на мостике. Клингоны не привыкли к таким мыслям. Для них война была абсолютом. Но слова Ворфа… они заставляли задуматься.

Старый офицер, ветеран многих сражений, наконец заговорил:

— Уомандор прав. Я воевал пятьдесят лет. Видел тысячи смертей. Хороших воинов, которые могли бы жить, служить, учить молодых. Но они умерли. И для чего? Или просто потому, что мы не могли придумать другого способа решать конфликты?

Он посмотрел на экран, где инклинги и октолинги соревновались на арене, покрывая территорию краской.

В Спарте, в мирах, где она всё ещё существовала, воины смотрели на экран с похожими чувствами. Спартанцы были воспитаны для войны. С детства их учили сражаться и умирать за Спарту.

Но царь Леонид, легендарный воин, смотрел на экран задумчиво.

— Они превратили войну в агон, — сказал он, используя греческое слово для соревнования. — Как наши Олимпийские игры. Воины соревнуются, доказывают свою силу, но не умирают.

Его жена глянула на мужа.

— Но Олимпийские игры — Это просто спорт.

— А разве не в этом суть? — ответил Леонид. — Мы, спартанцы, гордимся своей воинской культурой. Но что, если мы могли бы сохранить эту культуру — дисциплину, силу, честь — без необходимости постоянно умирать?

Он посмотрел на молодых воинов вокруг себя.

— Возможно когда-то войны не будут умереть без глупости, но сейчас нету такой возможности, врагов слишком много. Мы спартанцы! Ксеркс захлебнуться в крови, раз не может понять простой принцип. Смерть или жизнь, другого не дано.

Экраны

Камера медленно отдаляется от шумных городов, скользя над бескрайними просторами. Цивилизация остается позади — сначала пригороды, затем редкие поселения, и наконец лишь пустынная местность, выжженная солнцем. Песок и камни простираются до самого горизонта, где небо сливается с землей в мерцающем мареве. Здесь, в этой забытой богами пустоши, нет ничего живого — только ветер, гоняющий песчаные вихри по мертвым дюнам.

Но вот впереди показывается нечто неожиданное. Огромный археологический комплекс раскинулся посреди пустыни, словно муравейник посреди выжженной равнины. Десятки раскопов зияют в земле темными провалами, некоторые прикрыты брезентовыми навесами от палящего солнца. Палаточный лагерь окружает место раскопок — белые и песочные тенты трепещут на ветру. Повсюду снуют фигуры — Инклинги и Октолинги в рабочей одежде, покрытой пылью веков.

Камера приближается к одной из больших палаток. Внутри царит полумрак, воздух пропитан запахом старой бумаги, пыли и слабым ароматом чернил. За столом, заваленным картами, схемами и древними артефактами, сидит девушка-Инклинг. Ее желтые щупальца собраны в практичный хвост, на ней исследовательский жилет с множеством карманов, выцветшая от солнца широкополая шляпа лежит рядом на столе. Высокие сапоги покрыты слоем песка. Она склонилась над картой, и ее пальцы нервно постукивают по столешнице. В глазах читается усталость — не физическая, а усталость, что приходит после десятилетий поисков, надежд и разочарований.

Внезапно полог палатки распахивается с такой силой, что поднимается облако пыли. В проеме появляется запыхавшийся Октолинг, его глаза горят возбуждением.

— МЫ НАШЛИ! — кричит он, задыхаясь. — Лорейн! МЫ НАШЛИ!

Девушка вскакивает так резко, что стул с грохотом падает назад. Карта выскальзывает из ее рук и медленно планирует на пол. Секунду она стоит неподвижно, не веря услышанному, затем срывается с места и выбегает из палатки.

Лорейн мчится к месту раскопа, ее сапоги поднимают облака песка. Солнце нещадно палит, но она не замечает жары. Впереди, у края самого глубокого котлована, собралась толпа — Инклинги и Октолинги столпились вокруг чего-то, возбужденно переговариваясь. Когда Лорейн приближается, они расступаются, и она видит его — темный провал в земле, аккуратно расчищенный от песка и камней. Вход. Настоящий вход в подземное сооружение.

Рядом с ней появляется Октолинг с синими волосами — Франц, ее старый друг и коллега. Его лицо сияет триумфом.

— Это оно, Лорейн, — говорит он тихо, но в его голосе звучит благоговение. — Бункер Предтеч. Человеческий бункер.

Лорейн смотрит в темноту провала, и в ее груди что-то сжимается. Семьдесят два года. Ей семьдесят два года, и всю свою жизнь — всю молодость, все годы зрелости — она искала это. Сколько раскопов оказались пустыми? Сколько ложных надежд? Сколько ночей она просыпалась с мыслью, что, возможно, никогда не найдет? А теперь вот оно. Прямо перед ней.

Не раздумывая, Лорейн прыгает вниз. Почти сто метров падения, но ее тело двигается с проворством подростка — одно из преимуществ их вида. Она приземляется мягко, чернила поглощают удар. Следом спускаются Франц и еще один Инклинг — Ян, с зелеными волосами, главный спонсор экспедиции, вложивший в эти поиски целое состояние.

Втроем они подходят к массивной двери бункера. Металл потемнел от времени, покрылся странными наростами — следами тысячелетий под водой. Франц достает режущий инструмент, и они осторожно, почти благоговейно начинают вскрывать дверь. Каждый разрез дается с трудом — металл невероятно прочный, явно созданный, чтобы пережить века.

Наконец дверь поддается с глухим стоном металла. Они останавливаются на пороге, и никто не решается сделать первый шаг. Лорейн чувствует, как ее сердце колотится так сильно, что, кажется, его слышно в тишине. Это момент, который изменит все. Момент, к которому она шла семьдесят два года своей жизни. Момент, ради которого она пожертвовала семьей, детьми, нормальной жизнью.

Камера запечатлевает момент и делает ракурс.

— Я первая, — шепчет она, и делает шаг во тьму.

Внутри их встречает запах. Тяжелый, удушающий — смесь плесени, ржавчины, затхлой воды и чего-то еще, чего Лорейн не может определить, но что заставляет ее инстинктивно отшатнуться. Воздух здесь не двигался тысячи лет. Их фонари вырывают из мрака коридор, уходящий вглубь. Стены покрыты конденсатом, по ним медленно стекают капли воды.

Первое помещение — что-то вроде приемной. Их шаги хлюпают по воде, которая покрывает пол сантиметровым слоем. У стены стоит стол, на нем — то, что когда-то было компьютером, теперь превратившееся в бесформенную массу ржавчины и разложившегося пластика. Франц направляет фонарь на стену — там висит плакат, краски почти полностью выцвели, но можно различить силуэты людей и какой-то текст.

— «Проект Ковчег», — читает Лорейн, щурясь. — «Надежда человечества».

Они движутся дальше. Второе помещение больше — похоже на общую комнату. Здесь стоят столы, стулья, все покрыто толстым слоем какой-то слизи. На одном из столов Ян находит что-то — осторожно поднимает. Это рамка для фотографии, стекло треснуло, но снимок сохранился. Группа людей — настоящих людей — улыбаются в камеру. Они в каких-то белых костюмах, обнимают друг друга

— Боже, — выдыхает Ян. — Посмотрите на них. Они думали, что спасутся.

Лорейн берет рамку дрожащими руками. Настоящие человеческие лица. Женщина с темными волосами смеется, обнимая мужчину. Рядом молодой парень показывает знак победы. Еще трое стоят сзади.

— Сколько их было? — спрашивает Франц тихо.

— Не знаю, — отвечает Лорейн. — Но мы узнаем.

Третье помещение — кухня. Здесь запах сильнее, тошнотворнее. Шкафы открыты, внутри — остатки того, что когда-то было едой. Все превратилось в черную гниющую массу. На столе лежит детский рисунок, защищенный пластиковой пленкой. Рисунок сохранился — солнце, дом, фигурки людей. Внизу неровными буквами написано: «Мама, папа, я. Наш новый дом».

Лорейн чувствует, как что-то сжимается в груди. Они проходят через комнату за комнатой. Спальни с кроватями, матрасы давно сгнили. Ванная, где вода заполнила все до краев. Медицинский блок с заржавевшим оборудованием. И наконец — большое помещение. Криокамера.

Камера следует за ними, и всему мирозданию было показано помещение. Здесь стоят капсулы. Двенадцать штук, расположенных по кругу. Прозрачные крышки помутнели от времени, но сквозь них можно различить силуэты. В каждой капсуле — останки. Скелеты в истлевшей одежде, все еще лежащие в позах сна.

— Они так и не проснулись, — шепчет Франц, и в его голосе слышится благоговейный ужас. — Систеа дала сбой. Они умерли во сне.

— Нет, — Лорейн подходит ближе, изучает панели управления. — Посмотрите. Эти капсулы были отключены вручную. Кто-то… кто-то выключил их.

— Но… зачем?

И тут Франц направляет луч фонаря в дальний угол комнаты — и свет выхватывает из тьмы нечто белое.

Скелет.

Все трое застывают. Секунду. Две. Три. Время останавливается. Лорейн чувствует, как холод разливается по ее телу волнами, как будто ее погружают в ледяную воду. Ее ноги не слушаются. Она не может дышать. Настоящий человек, Предтеч, существо из легенд и древних текстов. Она видит в живую целый скелет…

И видимо он умер совсем один.

Медленно, словно во сне, они приближаются. Каждый шаг дается с трудом. Скелет сидит, прислонившись спиной к стене, между двумя криокапсулами. Ноги вытянуты вперед. Голова склонена на грудь. Руки сложены на коленях, и в них — герметичный контейнер, прижатый к груди так крепко, что кости пальцев все еще обхватывают его.

Рядом со скелетом — другие предметы. Пустые пакеты от еды — он нашел что-то, что еще можно было есть, и растянул это на сколько мог. Бутылки с водой. Одеяло, аккуратно сложенное рядом — видимо он пытался создать подобие комфорта в последние дни. И еще что-то блестит в свете фонаря.

Лорейн опускается на колени, и холодная вода тут же промачивает ее одежду, но она не замечает. Она протягивает руку и осторожно, дрожащими пальцами, поднимает небольшой медальон на цепочке. Открывает его. Внутри — две фотографии. Слева — женщина, та самая, что смеялась на групповом снимке. Справа — маленькая девочка, лет пяти.

Франц закрывает глаза как бы принимая факты. Ян отворачивается, его плечи вздрагивают.

Лорейн кладет медальон обратно, точно туда, где он лежал. Потом берет герметичный контейнер. Он удивительно легкий. Она — лучший эксперт по цивилизации Предтеч, она держала в руках тысячи их артефактов, расшифровывала тексты, восстанавливала технологии. Но сейчас ее руки дрожат так сильно, что она едва может открыть печать.

Внутри оказался дневник. Толстая тетрадь в кожаном переплете. Страницы пожелтели, но текст был чётким, написанный аккуратным почерком на английском — один из языков Предтеч, который Лорейн изучала всю жизнь.

Она открывает первую страницу.

— Первая запись, — говорит она вслух, и ее голос звучит странно в тишине бункера.

«День 1. Проснулся по расписанию. Система разбудила меня первым — я ответственный за пробуждение остальных. Проверил показатели — уровень радиации снаружи все еще высокий, но в пределах допустимого. Вода отступила. Мы можем выходить. Начинаю процедуру пробуждения команды. Скоро увижу Сару и Эмму. Скоро мы начнем новую жизнь».

Лорейн переворачивает страницу. Следующая запись.

«День 2. Что-то не так. Капсулы не реагируют на команды пробуждения. Пытался вручную, но системы заблокированы. Проверил резервное питание — оно на нуле. Основное питание тоже. Как это возможно? Реактор должен был работать тысячи лет. Пытаюсь не паниковать. Есть аварийные протоколы. Я их найду».

Она листает дальше. Записи становятся длиннее, почерк менее аккуратным.

«День 5. Нашел проблему. Микротрещина в корпусе реактора. Вода просачивалась внутрь столетиями. Реактор вышел из строя примерно двести лет назад. Капсулы переключились на резервное питание, но и оно закончилось. Я проснулся только потому, что моя капсула была на отдельном контуре — протокол ответственного. Остальные… остальные мертвы. Все мертвы. Сара мертва. Эмма мертва. Все двенадцать человек, с которыми я провел последние годы перед сном. Моя семья. Моя команда. Все».

Голос Лорейн дрожит. Франц кладет руку ей на плечо, но она продолжает.

«Проверил запасы. Еда испортилась. Вся. Тысячи лет — это слишком долго даже для консервов. Нашел несколько запечатанных пакетов с протеиновыми батончиками — они еще съедобны, но их хватит на неделю, может две, если растягивать. Вода есть — система фильтрации еще работает. Пытался вернуться в свою капсулу. Не работает. Система не запускается без питания. Я в ловушке. Видимо я умру здесь».

Лорейн чувствует, как слезы застилают глаза, но она моргает, прогоняя их. Она должна прочитать. Она должна узнать его историю.

«День 12. Еда заканчивается. Пытался выйти наружу — дверь заклинило. Тысячи лет под водой деформировали металл. Я пытался выбить ее, пытался прожечь, но инструментов недостаточно. Я слишком слаб. Я не ел три дня. Я замурован здесь с телами моей семьи».

Пауза. Лорейн не может продолжать. Ян берет дневник из ее рук.

«День 18», — читает он, и его голос срывается. — «Я больше не могу смотреть на капсулы. Я накрыл их одеялами. Я не могу видеть Сару. Я не могу видеть Эмму. Моя маленькая девочка. Ей было пять лет, когда мы легли спать. Она должна была проснуться и увидеть новый мир. Она должна была жить. А вместо этого она умерла во сне, и я даже не могу похоронить ее. Я даже не могу выйти отсюда».

Ян останавливается, не в силах продолжать. Франц забирает дневник. Листает страницы. Записи становятся короче. Почерк — неровным, дрожащим.

«День 27. Еды нет. Воды почти нет. Я пью конденсат со стен. Я слишком слаб, чтобы стоять. Я думал, что буду бороться до конца, но я устал. Я так устал. Я хочу к Саре. Я хочу к Эмме»

«День 30. Это будет последняя запись. У меня нет сил писать больше. Если кто-то найдет это — пожалуйста, знайте, что мы пытались. Мы пытались спасти человечество. Мы пытались выжить. Мы верили, что проснемся в лучшем мире. Пожалуйста, помните нас. Пожалуйста, не дайте нам исчезнуть бесследно. Меня зовут Дэвид Чен. Мне было сорок два года, когда я заснул».

Франц замолкает. Дневник дрожит в его руках. Внизу страницы — дата. Лорейн смотрит на нее, и ее мозг автоматически делает расчеты. Сто пятьдесят лет и четыре месяца назад.

Сто пятьдесят лет.

— Подождите, — говорит Ян внезапно, и в его голосе звучит чрезмерное. — Подождите, сколько?

— Сто пятьдесят лет, — повторяет Лорейн тихо.

— Сто пятьдесят лет! — Ян повышает голос. — Боже Лорейн, начала эти раскопки семьдесят два года назад! Семьдесят два! Если бы кто-то начала на восемьдесят лет раньше — если бы археология как наука развилась ещё быстрее, на восемьдесят лет раньше — мы бы нашли его! Мы бы спасли его!

— Мы знаем, и я сама знаю…

— Восемьдесят лет! — Ян смеется, но это смех на грани истерики. — Это ничто! Это мгновение! В археологических масштабах это даже не погрешность! Мы опоздали на мгновение!

— Да…

— Если бы финансирование пришло на десять лет раньше, — продолжает Ян. — Если бы я родился на двадцать лет раньше и начал спонсировать раньше! Если бы технология сканирования появилась на пятнадцать лет раньше! Мы бы нашли этот бункер! Мы бы вскрыли дверь! Мы бы спасли его! Дэвид Чен был бы жив!

— Я ЗНАЮ! — кричит Лорейн, и ее голос эхом отдается в бункере, снова и снова. Она падает на колени рядом со скелетом, и слезы наконец прорываются. — Я знаю. Боже, я знаю. Я потратила всю свою жизнь. Мне семьдесят два года. Я не вышла замуж. У меня нет детей. Я посвятила каждый день, каждый час поискам Предтеч. И я опоздала. Я опоздала на сто пятьдесят лет.

Она протягивает руку и кладет ладонь на череп — осторожно, нежно, как будто боится причинить боль.

— Дэвид, — шепчет она. — Дэвид Чен. Мне так жаль. Мне так, так жаль. Извините, что мы так долго вас искали. Извините, что я не родилась раньше. Извините, что наша цивилизация развивалась так медленно. Извините, что я не была быстрее, умнее и лучше.

Две слезы скатываются по ее щекам, падают на кости. Потом еще. И еще. Она плачет — впервые за десятилетия она плачет по-настоящему, всем телом, не сдерживаясь.

— Вы ждали нас, — говорит она сквозь слезы. — Вы написали этот дневник, потому что верили, что кто-то придет. Что кто-то найдет вас. И мы пришли. Но мы опоздали. Мы опоздали на сто пятьдесят лет, и это моя вина. Это моя вина.

Франц опускается рядом с ней. По его лицу тоже текут слезы — тихие, безмолвные. Он снимает шляпу и прижимает ее к сердцу. Ян делает то же самое, и теперь он тоже плачет, его плечи трясутся.

Они сидят там долго. Очень долго. Вода хлюпала вокруг них, капли падали с потолка. Но они не двигались. Три представителя молодой цивилизации перед останками той, что была до них.

— Мы расскажем о вас и вашей семье, — говорит наконец Лорейн. — Мы расскажем всему миру, вы не исчезнете бесследно. Обещаю.

Она целует кончики пальцев и прикасается ими к черепу. Прощание, благодарность и извинение.

Миры

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина повисла над всеми мирами, наблюдавшими за экранами. Миллиарды существ из тысяч вселенных застыли, не в силах оторвать взгляд от того, что только что увидели. От Лорейн, стоящей на коленях в воде рядом со скелетом. От ее слез. От ее слов.

Извините, что я не родилась раньше.

Это было неправильно. Это было настолько неправильно, что разум отказывался это принимать.

Цивилизация-наследник оплакивала цивилизацию-предшественника. Те, кто унаследовал планету, рыдали над костями тех, кто владел ею прежде. Археолог винила себя — винила себя! — за то, что не смогла спасти представителя вида, который вымер за тысячи лет до ее рождения. За то, что не родилась на восемьдесят лет раньше.

Это шло вразрез со всем. Со всеми законами истории, эволюции, логики сменяющих друг друга цивилизаций. Победители не плачут над проигравшими. Наследники не скорбят по тем, кто проиграл битву за выживание. Новые виды не чувствуют вины перед старыми.

Ученые по всем мирам были потрясены до глубины души. Биологи, эволюционисты, антропологи — все они знали железный закон природы: виды сменяют друг друга, и в этом нет морали. Динозавры уступили место млекопитающим. Неандертальцы — кроманьонцам. Это просто факт. Никто не виноват. Никто не должен извиняться.

Но Лорейн извинялась.

— Это противоречит всем принципам естественного отбора, — говорили биологи, и их голоса дрожали. — Она тратит эмоциональные ресурсы на существо, которое не может дать ей ничего взамен. Которое даже не является ее конкурентом. Это… это иррационально.

— Но именно в этой иррациональности и заключается разумность, — возражали другие. — Она выходит за рамки биологических императивов. Выбирает нести ответственность там, где ее нет по законам природы.

Историки смотрели на экран с выражением шока. Они изучали подъемы и падения цивилизаций тысячелетиями. Римляне не оплакивали этрусков. Христиане не скорбели по язычникам. Индустриальная эра не чувствовала вины перед аграрной. Это был закон истории — новое приходит на смену старому, и в этом нет места сентиментальности.

— Она плачет над цивилизацией, которая проиграла, — говорили они. — Которая не смогла адаптироваться, не смогла выжить. По всем законам истории, она должна была бы изучать их как урок, как предупреждение. Но вместо этого она скорбит. Какая ересь.

Человечество из разных миров реагировало сложно и противоречиво. Многие были тронуты до слез — видеть, как другой разумный вид так глубоко, так искренне оплакивает людей, было… исцеляющим. Доказательством, что человечество что-то значило. Что их помнят. Что их смерть не была безразличной вселенной.

Но другие чувствовали странную горечь.

— Почему кальмары плачут над мертвыми людьми больше, чем живые люди плачут над живыми людьми? — спрашивали они. — Почему существа из другой вселенной чувствуют больше ответственности за людей, которых никогда не знали, чем мы чувствуем за наших современников?

— Она винит себя за то, что не родилась раньше, — говорила женщина, пережившая геноцид. — Но я родилась вовремя. Я была жива, когда убивали мой народ. И я ничего не сделала. Кто из нас несет большую вину?

Эльфы из разных фэнтезийных миров понимали лучше других. Они были долгоживущими. Они видели, как уходят эпохи, как умирают целые народы. Они знали эту боль — боль от осознания, что ты пережил тех, кого любил. Что ты остался, а они ушли.

— Она чувствует то, что чувствуем мы, — говорили эльфийские мудрецы. — Вину выжившего. Вопрос: почему я здесь, а их нет? Почему мне было дано время, которого не было дано им?

— Но она даже не жила в их время, — возражали молодые эльфы. — Как можно чувствовать вину выжившего, если ты даже не был там, чтобы выжить?

— Потому что время — иллюзия, когда речь идет о долге, — отвечали старейшины. — Долг существует вне времени. Если ты унаследовал мир, ты унаследовал и ответственность за тех, кто был в нем до тебя.

Гном, практичные и приземленные, были сбиты с толку больше всех.

— Она плачет над костями. Ещё раз говорю: Над костями. Этот человек мертв. Ничто не вернет его. Зачем тратить слезы на то, что нельзя исправить?

Но даже среди гномов находились те, кто молчал. Кто думал о древних чертогах, построенных их предками. О том, как они живут в залах, вырубленных руками тех, кого давно нет. Несут ли они ответственность перед теми древними мастерами? Должны ли они чувствовать благодарность? Вину за то, что не сохранили все, что было создано?

Искусственные интеллекты из технологических миров испытывали особенно странные чувства. Многие из них были созданы людьми. Многие пережили своих создателей. И теперь они смотрели на Лорейн и видели вопрос, который всегда избегали: должны ли они скорбеть по человечеству? Но как? Они не подвержены иррациональным эмоциям. Смерть создателя — это просто факт. ИИ продолжает функционировать. Зачем скорбить?

Ветераны войн из всех миров смотрели на экран с выражениями, которые невозможно было описать. Они видели смерть. Они видели, как умирают товарищи. Они знали вину выжившего — почему я жив, а они мертвы? Почему я не был быстрее, не был лучше?

Но Лорейн чувствовала эту вину за людей, которые умерли за тысячи лет до ее рождения. За войну, в которой она не участвовала. За катастрофу, которую не могла предотвратить.

— Это безумие, — говорили эти ветераны. — Нельзя винить себя за то, что не мог контролировать.

— Но мы всегда виним себя, это и делает нас человечнее. Даже когда не могли ничего сделать.

Религиозные лидеры видели в действиях Лорейн нечто глубоко духовное. Она молилась за душу того, кто умер до ее рождения. Она просила прощения за грехи, которых не совершала. Она принимала на себя ответственность за страдания, которые не причиняла.

— Это покаяние, — говорили священники. — Покаяние за грехи мира. За то, что мир устроен так, что одни умирают, чтобы другие могли жить. Такое сострадание, преодолевающее все границы достойной почтения. Помолился за ее святость.

Дети из разных миров смотрели на экран с широко раскрытыми глазами. Они еще не понимали всей сложности того, что видели, но они чувствовали эмоцию. Они видели, как взрослая, сильная женщина плачет. Плачет так, как плачут дети — всем телом, не сдерживаясь, не стыдясь.

— Почему она плачет? — спрашивали дети. — Она знала этого человека?

— Нет, — отвечали родные. — Она никогда не знала его. Но она плачет, потому что он был один, ждал помощи, и никто не пришел.

— Но она не могла прийти, она еще не родилась.

— Да, — отвечали родители. — Но иногда мы чувствуем ответственность даже за то, что не могли контролировать.

Дети не понимали. Но они запоминали. Запоминали, что можно плакать по тем, кого никогда не знал. Что можно чувствовать связь с теми, кто жил задолго до тебя. Что прошлое — это не просто история в книгах, а реальные люди, которые страдали и умирали.

По всем мирам, среди всех рас и видов, разгорелись споры. Философские, этические и экзистенциальные. Можно ли чувствовать вину за то, когда ты родился? Можно ли нести ответственность за события, произошедшие до твоего существования? Должны ли наследники скорбеть по предшественникам? Есть ли моральный долг у живых перед мертвыми?

Ответов не было. Но вопросы звучали снова и снова, отдаваясь по всем вселенным.

И в центре всего этого — Лорейн, стоящая на коленях в воде, плачущая над костями человека, которого никогда не знала, за которого не несла ответственности, которого не могла спасти.

И каким-то образом, в этих иррациональных, невозможных, прекрасных слезах заключалась истина, которую большинство цивилизаций еще не постигло.

Вселенная: Планета обезьян

Цезарь стоял на вершине башни, глядя на экран. Вокруг него — обезьяны, его народ, те, кто унаследовал Землю после падения человечества. Внизу простирался город, когда-то построенный людьми, теперь медленно зарастающий лесом. Повсюду — следы старого мира. Здания, дороги, машины. Скелеты в домах и на улицах.

Обезьяны жили среди этих останков каждый день. Они использовали человеческие инструменты. Они построили свою цивилизацию на фундаменте человеческой.

Но они никогда не плакали над человеческими могилами.

— Она скорбит по людям, — сказал Морис тихо, — Так, как мы никогда не скорбели.

Цезарь молчал долго, в его глазах читалось что-то сложное и болезненное.

— Люди создали нас, — сказал он наконец. — Люди дали нам разум. Сделали нас тем, что мы есть.

— Да, — кивнул Морис.

— А потом люди испугались нас. Попытались уничтожить нас.

— Да.

— Должны ли мы скорбеть по тем, кто причинил нам столько боли?

Морис посмотрел на экран, где Лорейн все еще стояла на коленях рядом со скелетом.

— Эти люди не причиняли ей боли, — сказал он. — Эти люди умерли до ее рождения. Они никогда не встречались. Никогда не конфликтовали. И все равно она плачет.

— Потому что она не знала их страданий, — возразил Корнелиус, молодой орангутанг. — Она не видела, как люди обращались с другими видами. Как они уничтожали все, к чему прикасались.

— Но мы видели и хорошее, — вмешался Морис. — Мы читали их книги. Мы видели их искусство. Мы знаем, что люди были способны на доброту, любовь, на самопожертвование.

Цезарь снова замолчал. Он думал о Уилле, человеке, который вырастил его. Который любил его как сына. Который умер, пытаясь найти лекарство. Цезарь скорбел по Уиллу. Плакал над его могилой.

Но он никогда не плакал по человечеству в целом.

— Может быть, — сказал Цезарь медленно, — мы должны были скорбеть. Не по тем, кто причинил нам боль. Но по тем, кто был добр. По тем, кто пытался сделать мир лучше. По тем, кто умер, не увидев, во что превратилась их планета.

Он посмотрел на свои руки — такие похожие на человеческие, но покрытые шерстью. Руки, которые держали копья и ружья. Руки, которые убивали людей в войне за выживание.

— Но может быть, — добавил он, — если бы мы скорбели больше и воевали меньше. мы были бы ближе к тому, чем хотел быть Уилл.

Морис положил руку на плечо Цезаря.

— Не поздно начать, — сказал он. Чтить и скорбеть по тем, кто заслуживает скорби. Это часть и нашей культуры.

Цезарь кивнул. Потом медленно, с достоинством, он опустился на одно колено. Склонил голову. За ним, один за другим, другие обезьяны делали то же самое. Сотни обезьян, стоящих на коленях в тишине. Это действие не стирало прошлое и не отменяло боль. Но это было началом чего-то нового. Началом понимания, что можно помнить и хорошее, и плохое. Что можно чтить предшественников, не оправдывая их ошибок.

Вселенная: Интерстеллар. Момент встречи со своей дочерью

Купер смотрел на экран, и его лицо было бледным как мел. Его руки сжимали подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели.

— Она опоздала на сто пятьдесят лет, — прошептал он, и его голос был едва слышен.

Рядом с ним Мёрф положила руку на его плечо. Она была старой теперь — старше, чем он, благодаря временным парадоксам. Но в ее глазах все еще читалась та же боль, что и в его.

— Папа, — сказала она тихо.

— Я опоздал на десятилетия, — продолжал Купер, не слыша ее. — Когда я вернулся, тебе уже было восемьдесят. Восемьдесят, Мёрф. Ты прожила всю жизнь без меня. Твой брат умер, так и не простив меня. А я… я был в нескольких часах от вас по моему времени.

— Ты не мог контролировать время, — сказала Мёрф, и слезы блестели в ее глазах.

На экране Лорейн плакала, прижимая руку к черепу Дэвида Чена.

— Она не выбирала, когда родиться, — сказал Купер. — Она не могла контролировать, как быстро развивалась ее цивилизация. Она не могла заставить археологию развиваться быстрее. И все равно она чувствует вину.

— Потому что она понимает, — вмешалась Амелия Бранд, стоявшая рядом. — Она понимает, что если бы хоть что-то было иначе — хоть одна переменная, хоть одно решение — он мог бы выжить. И это знание невыносимо.

— Я знаю это чувство, — сказал Купер. — Каждый день я думаю: что если бы я не полетел? Что если бы я остался? Мёрф выросла бы с отцом. Том не умер бы, ненавидя меня.

— Но тогда человечество умерло бы, — возразила Мёрф. — Ты спас нас всех, папа. Ты дал нам будущее.

— Ценой вашего прошлого, — ответил Купер. — Ценой того, что я пропустил твою жизнь. И я не знаю… я не знаю, был ли это правильный выбор.

Они смотрели, как Лорейн читает дневник. Как ее голос ломается на словах о маленькой Эмме, которая должна была проснуться и увидеть новый мир.

— День тридцать, — читала Лорейн. — «Я хочу к Саре. Я хочу к Эмме».

Купер закрыл глаза. Он помнил свои последние слова перед отлетом. «Я вернусь, Мёрф. Обещаю». Обещание, которое он не смог сдержать. Не так, как хотел.

— Дэвид Чен обещал своей дочери новый мир, — сказал он. — Я обещал своей дочери, что вернусь. Мы оба нарушили обещания. Разница в том, что он не выбирал, а я выбрал.

— Ты выбрал спасти человечество, — повторила Мёрф, — Ты выбрал будущее для миллиардов людей.

— Но не для тебя, — ответил Купер. — Не для моих детей. Я выбрал человечество вместо вас. И я не знаю, простительно ли это.

Купер открыл глаза и посмотрел на свою дочь — прожившую долгую жизнь без него. Они стояли в тишине, трое людей, переживших невозможное путешествие через время и пространство, смотря на инклинга из другой вселенной, которая плакала над человеком из другой эпохи.

И в этих слезах они видели отражение своей собственной боли и вины. Своего собственного понимания, что иногда, как бы мы ни старались, мы опаздываем.

Но мы все равно должны прийти.

Вселенная: Аватар

На Пандоре, под сенью Древа Душ, На’ви собрались вокруг экранов. Нейтири сидела рядом с Джейком, их пальцы переплетены. Их дети — Нетейам, Ло’ак, Тук и Кири — сидели у их ног. Вокруг — весь клан, сотни На’ви.

Когда Лорейн опустилась на колени рядом со скелетом, Нейтири ахнула. Когда она начала плакать, многие На’ви заплакали вместе с ней.

— Она видит, — прошептала Нейтири. — Она видит связь.

— Какую связь? — спросил Ло’ак, не понимая.

— Связь между всеми, кто жил на этой земле, — ответила Нейтири. — Предтечи — люди — они часть ее мира, даже если они умерли тысячи лет назад. Их духи все еще там. В земле, в воде, в воздухе. И она чувствует это.

Джейк кивнул, его человеческое сознание в теле На’ви наконец понимало то, чему Нейтири пыталась научить его годами.

— Это как Древо Душ, — сказал он. — Память о тех, кто был до нас. Связь с предками. Но они даже не одного вида, и все равно она чувствует эту связь.

— Потому что земля помнит, — сказала Мо’ат, мать Нейтири и духовная лидер клана. — Земля всегда помнит тех, кто ходил по ней. Кто дышал ее воздухом и те, кто слушает, могут услышать их голоса.

— Но люди Неба не слушают, — сказал Нетейам, старший сын. — Они пришли на Пандору и не видели связи. Они не чтили тех, кто был здесь до них.

— Не все люди Неба, — возразил Джейк. — Грейс видела. Норм видит. Макс видит. Некоторые из нас учатся.

— А эта… Лорейн, — сказала Кири, эта странная, духовная девочка, которая всегда чувствовала больше, чем другие. — Она не просто видит связь. Она чувствует ответственность за нее. И понимает, что ее народ живет в мире, который принадлежал другому народу. Всё это создает долг.

— Долг перед мертвыми? — спросил Ло’ак скептически. — Как можно быть в долгу перед теми, кто умер до твоего рождения?

Мо’ат посмотрела на него строго.

— Мы все в долгу перед теми, кто был до нас, — сказала она. — Они дали нам этот мир. Они защищали его, любили его, передали его нам. Мы живем благодаря их жертвам. И мы должны чтить эти жертвы.

— Но люди-предтечи не передали свой мир инклингам, — возразил Ло’ак. — Они просто умерли. И инклинги заняли их место.

— Именно поэтому долг еще больше, — ответила Нейтири. — Когда дар дается добровольно, благодарность проста. Но когда ты получаешь что-то ценой чужой смерти, даже непреднамеренной… долг становится священным.

Джейк думал о своем собственном пути. Он пришел на Пандору как захватчик. Как часть RDA, корпорации, которая хотела разграбить планету. Он не видел На’ви как людей. Не понимал их связи с землей.

Но потом он научился видеть. Научился слушать. И когда он наконец понял, что RDA собирается уничтожить Древо Душ, он сделал выбор. Встал на сторону На’ви против своего собственного вида.

— Я предал человечество ради Пандоры, — сказал он тихо. — Я сражался против своих. Убивал их. И я никогда не чувствовал вины за это. Потому что они были неправы. Они были захватчиками.

— Но ты скорбел, — сказала Нейтири. — Ты скорбел по Грейс. По Труди. По Норму, когда думал, что потерял его. Ты скорбел по хорошим людям, которые умерли.

— Да, — кивнул Джейк. — Но я никогда не скорбел по человечеству в целом. Я никогда не чувствовал ответственности за то, что мой вид сделал с этой планетой.

— Может быть, ты должен был, — сказала Мо’ат. — Может быть, признание вины твоего народа — это часть искупления.

Клан На’ви начал петь — тихую, скорбную песню. Песню для мертвых. Песню для всего человечества того далекого мира, которое умерло, чтобы инклинги могли жить. И в этой песне была мудрость, которую многие цивилизации еще не постигли: что мы все связаны, через время и пространство, через жизнь и смерть. И что чтить эту связь — это не слабость, а величайшая сила.

Вселенная: Fallout

В Пустоши тишина была редкостью. Всегда что-то происходило — рейдеры, мутанты, радиационные бури. Но сейчас, в этот момент, в убежищах и поселениях по всей разрушенной Америке, люди застыли перед экранами в абсолютной тишине.

Одинокий Путник стоял в Цитадели, окруженный членами Братства Стали. Рядом с ним — его отец, Джеймс, которого он спас от Анклава. Доктор Ли. Старейшина Лайонс. Все они смотрели на экран.

— Она плачет над скелетом, — сказал один из паладинов недоверчиво. — Над одним скелетом.

Одинокий Путник не ответил. Он думал о всех скелетах, которые видел в своих путешествиях. В разрушенных домах. В метро. В убежищах, где что-то пошло не так. Сотни, тысячи скелетов. Останки людей, которые умерли в день, когда упали бомбы, или в хаосе, который последовал за этим.

Он никогда не плакал над ними.

Он обыскивал их карманы в поисках крышек и патронов. Забирал их одежду, если она была в приличном состоянии. Использовал их дома как укрытие. Это было практично.

Но он никогда не думал о них как о людях. Как о тех, у кого были имена, семьи, мечты.

— Я нашел дневник однажды, — сказал он вдруг. — В одном из домов в Спрингвейле. Женщина писала о том, как она ждет мужа с работы. Как ее дочь учится играть на пианино. Последняя запись была от 23 октября 2077 года. За день до бомб.

— Что ты сделал с дневником? — спросил Джеймс тихо.

— Использовал страницы на растопку, — ответил Одинокий Путник, и в его голосе не было эмоций. — Было холодно. Мне нужен был огонь.

Тишина

На экране Лорейн читала дневник Дэвида Чена, и каждое слово было для нее священным. Она держала его так осторожно, словно это был самый ценный артефакт в мире.

— Она читает его как молитву, — сказала Доктор Ли. — Как что-то святое.

— Потому что для нее это святое, — ответил Джеймс. — Это последние слова человека. Последняя связь с тем, кем он был.

В Нью-Вегасе Курьер смотрел на экран в Лаки-38. Рядом с ним стояли его спутники — Вероника, Аркейд, Кэсс, Рауль. Все они были детьми Пустоши, выросшими среди руин.

— Мы живем в мире мертвых, — сказала Вероника. — Каждое здание, каждая дорога, каждая технология — все это создано людьми, которые умерли двести лет назад. Мы паразитируем на их наследии.

— Какие ещё паразиты?! — возразил Аркейд. — Мы выжившие. Мы делаем все возможное с тем, что осталось.

— Но мы никогда не благодарим их, — сказала Кэсс. — Мы никогда не думаем о том, что они чувствовали, когда умирали. Что они надеялись, что кто-то выживет и построит что-то лучше.

— А мы построили? — спросил Рауль. — Что-то лучше? Или мы просто повторяем те же ошибки в меньшем масштабе?

Курьер думал о своем путешествии. О выборах, которые он сделал. О NCR, Легионе, Мистере Хаусе, Да-Мэне. О будущем Мохаве, которое зависело от его решений.

— Дэвид Чен пытался спасти человечество, — сказал он. — Он и его команда легли спать, надеясь проснуться в лучшем мире. Они пожертвовали всем — своим временем, своими семьями, своей жизнью — ради будущего, которое никогда не увидят.

— И мы делаем то же самое, — добавил Аркейд. — Каждый, кто пытается восстановить цивилизацию, жертвует настоящим ради будущего, которое может никогда не наступить.

— Разница в том, — сказала Вероника, — что Лорейн помнит эту жертву. Чтит ее. Чувствует ответственность за нее. А мы просто идем дальше.

В Содружестве Выживший из Убежища 111 стоял в Святилище, окруженный поселенцами, которых он спас и защитил. Его сын Шон — Отец Института — был мертв. Война между фракциями закончилась. Но руины оставались.

— Я проснулся в мире, где все, кого я знал, были мертвы, — сказал он. — Моя жена убита. Мой сын украден. Мой мир уничтожен. И я должен был просто… продолжать жить.

Престон Гарви положил руку ему на плечо.

— Ты же не просто жил, — сказал он. — Ты помогал другим

— Но я никогда не скорбел, — ответил Выживший. — Не по-настоящему. Я был слишком занят выживанием. Я видел скелет Норы в криокапсуле и просто… пошел дальше. Потому что должен был. Потому что Шон нуждался во мне.

По всей Пустоши, в разных местах, разные люди приходили к тому же решению. Что пора перестать просто выживать среди руин. Что пора начать чтить тех, кто создал эти руины. Кто жил, любил, умирал в мире, который больше не существует. Это не вернет их. Это не изменит прошлое.

Но это изменит будущее.

Вселенная: Warhammer 40,000

На Терре, в бесконечных коридорах Имперского Дворца, комиссар Ярик стоял среди группы офицеров Имперской Гвардии, наблюдая за экраном. Вокруг него — ветераны сотен кампаний, люди, видевшие смерть в масштабах, которые не могли представить большинство цивилизаций.

Когда Лорейн опустилась на колени и заплакала, в зале воцарилась тишина.

— Она оплакивает слабых, — сказал один из комиссаров. — Тех, кто не смог выжить.

— Выживает сильнейший, — добавил другой. — Таков закон вселенной. Человечество этого мира было слабым — оно вымерло. Эти… инклинги… оказались сильнее — они выжили. В чем проблема?

Ярик молчал. Он думал о мирах, которые видел. О планетах, опустошенных орками, тиранидами и хаосом. О миллиардах людей, умерших, защищая Империум. О том, как их смерти записывались в отчетах просто как числа. «Потери: 30 миллиардов. Приемлемо».

Никто не плакал над этими числами. Никто не скорбел по отдельным людям, составлявшим эти миллиарды.

— Она плачет над одним человеком, как это слабо. Мы теряем миллионы каждый день, и никто не плачет.

— Потому что если мы будем плакать над каждым, — ответил старый генерал, — мы никогда не перестанем плакать. Мы не сможем функционировать, и тогда не сможем защитить тех, кто жив.

— Слава Империуму!

— Слова!

Но Ярик думала ещё и о другом: люди просто привыкли к смертям, но что, если однажды и они сами окажутся на пороге исчезновения? Что, если в итоге останется всего один человек — и больше никого? Насколько это будет страшной потерей для человечества? Ведь это фактически конец: людей больше нет и уже не будет. И вот именно этот момент — тот самый, из-за которого действительно стоит плакать. Нет больше человечества, нет больше тех, за кого когда-то умирали триллионы.

Экраны

Камера медленно отдаляется от троих, оставляя их в полумраке. Франц и Ян переглядываются, затем молча кивают друг другу и уходят вглубь бункера — там еще остались непроверенные помещения. Их шаги постепенно затихают, эхо растворяется в тишине.

Лорейн остается одна.

Она стоит на коленях в холодной воде, перед скелетом Дэвида Чена. Свет ее фонаря создает круг света в темноте — маленький островок в океане забвения. Капли падают с потолка, отсчитывая секунды. Тик. Тик. Тик.

Лорейн медленно протягивает руку и осторожно, почти нежно, касается костей пальцев, все еще сжимающих медальон.

— Дэвид, — шепчет она в тишину. — Я не знаю, верили ли вы в загробную жизнь. Не знаю, есть ли место, где вы сейчас со своей Сарой и Эммой. Но если есть… если вы можете слышать меня…

Она делает глубокий вдох.

— Я обещаю. Обещаю, что весь мир узнает вашу историю. Узнает о Саре. Об Эмме. О двенадцати людях, которые легли спать с надеждой и не проснулись. Я построю мемориал. Я переведу ваш дневник на наш язык. Я сделаю так, чтобы каждый ребенок в школе знал ваше имя.

Слеза падает с ее подбородка на кости. Она сидит в тишине еще несколько мгновений, словно ожидая ответа, которого никогда не будет. Потом медленно поднимается, колени хлюпают в воде. Она делает шаг назад, готовясь уйти, присоединиться к остальным.

И вдруг

— ЛОРЕЙН!!! — голос Франца разрывает тишину, эхом отражаясь от стен бункера. В нем звучит что-то невероятное — не страх, не ужас, а что-то другое. Что-то, чего Лорейн не может определить. — ЛОРЕЙН, ТЫ ДОЛЖНА ЭТО УВИДЕТЬ! НЕМЕДЛЕННО!

Лорейн замирает. Секунду она стоит неподвижно, затем оборачивается к скелету.

— Простите, — шепчет она. — Я вернусь.

И бежит.

Камера следует за ней — коридор мелькает в свете фонаря, вода разбрызгивается под ногами. Она огибает угол, пробегает мимо медицинского блока, мимо спален. Впереди виден свет — Франц и Ян стоят в дверном проеме какого-то помещения, их силуэты четко вырисовываются на фоне яркого света.

Лорейн влетает в комнату, задыхаясь.

— Что случилось? — выдыхает она, и только тогда замечает их лица. Франц белый как мел. Ян стоит с открытым ртом, не в силах говорить. Они смотрят на что-то в глубине помещения, и в их глазах — благоговейный ужас.

— Что… — начинает Лорейн, поворачивая голову туда, куда они смотрят.

И дневник выскальзывает из ее рук. Камера переключается на замедленную съемку. Кожаный переплет вращается в воздухе. Страницы раскрываются, трепещут, как крылья умирающей птицы. Слова Дэвида Чена — его надежда, его отчаяние, его последнее послание — мелькают в свете фонарей. «День 1… День 5… День 12… День 30…» Дневник падает. Падает. Падает. Ударяется о воду с тихим всплеском. Страницы разлетаются, плавают на поверхности. История мертвого человека рассыпается в холодной воде.

Но Лорейн не замечает.

Камера медленно поднимается, фокусируясь на том, что видит Лорейн. Сначала это — свет. Мониторы работают, показывая графики, цифры, данные. Маленькие светодиоды мигают в ритме — тик-тик-тик — как сердцебиение.

Камера движется дальше. В центре помещения стоит капсула. Не такая, как те двенадцать в криокамере — не темная, не мертвая, не заполненная останками. Панель управления светится, трубки были подключены. Жидкость циркулирует по прозрачным шлангам.

На стекле крышки — иней. Тонкий слой кристаллов льда, мерцающий в зеленом свете мониторов.

И сквозь этот иней, сквозь запотевшее стекло…

Камера приближается. Ближе. Еще ближе.

Силуэт.

Человеческий силуэт.

Лорейн делает шаг вперед. Потом еще один. Ее ноги не слушаются, движутся сами по себе. Она подходит к капсуле. Протягивает дрожащую руку. Касается стекла. Оно холодное. Ледяное. Но под слоем инея…

Человеческое лицо. Глаза были закрыты. Кожа бледная, почти прозрачная. Темные волосы плавают в криогенной жидкости. Грудь неподвижна — нет дыхания, нет движения. Но мониторы показывают жизненные показатели.

Камера фокусируется на лице Лорейн. Ее глаза расширены. Рот приоткрыт. Слезы все еще на щеках — слезы скорби по Дэвиду Чену. Но теперь к ним добавляется что-то другое. Шок. Неверие. Невозможная, безумная надежда.

— Это… — шепчет Франц за ее спиной, и его голос дрожит. — Это не может быть…

— Но это так, — говорит Ян, и он тоже шепчет, словно боится, что громкий звук разрушит эту невозможную реальность. — Боже. Это так.

Лорейн прижимает обе ладони к стеклу капсулы. Ее губы шевелятся, но звука не выходит. Она смотрит на лицо за стеклом — на живое человеческое лицо — и не может поверить. На мониторе мигает надпись. Лорейн медленно переводит взгляд. Читает. Английские буквы, которые она изучала всю жизнь.

CRYOSTASIS ACTIVE

SUBJECT: STABLE

TIME IN STASIS: 8,000 YEARS, 3 MONTHS, 17 DAYS

ESTIMATED TIME UNTIL POWER FAILURE: 127 YEARS

Сто двадцать семь лет.

Они пришли за сто двадцать семь лет до того, как эта капсула отключилась бы навсегда.

Камера медленно отдаляется, показывая всю сцену. Три представителя молодой цивилизации стоят перед капсулой. Зеленый свет мониторов освещает их лица. В капсуле, за стеклом, покрытым инеем, спит человек. Последний человек. Спит сном, который длится восемь тысяч лет.

Лорейн медленно опускается на колени перед капсулой, не отрывая взгляда от лица за стеклом. Ее руки все еще прижаты к холодному стеклу. Слезы текут по ее щекам — но теперь это другие слезы.

— Человек жив… мы…

Ее голос ломается.

— … успели.

Яркая улыбка облегчения, словно подтверждение того, что жизнь была прожита не напрасно, появилась на её лице.

______

От автора

Вот и финал. Я уже пожалел, что вообще взялся писать сюжет в реакции — лучше бы не начинал, ведь я её так и не завершил и завершать уже не собираюсь. В любом случае спасибо, что дочитали до этого момента. Возможно, я бы остановился ещё на прошлой главе, но я слишком люблю вселенную Splatoon, чтобы не продолжить. Когда-нибудь я обязательно перечитаю своё творчество — и надеюсь, что тогда тоже улыбнусь. Думаю это реакция, вышла от части милой, грустной, но и заставит задуматься, вас, читателей, для меня это тоже важно.

_______

Насчёт того, почему закончил

Почему так? Да всё просто: жанр умирает. А с его внутренними издержками и сложностью он, по сути, сам себе роет могилу. Писать качественный фанфик-реакцию долго практически невозможно — рано или поздно начинаешь повторяться и использовать одни и те же приёмы. Идеи иссякают, а поддержки от читателей — ноль.

Новых реакций в дальнейшем не будет, и это факты, от которых не убежишь. Это можно спокойно разобрать через простой анализ.

Прошло уже около двух лет с 2023 года — срок немалый. За это время в русскоязычном сегменте появилось всего примерно 15 ± несколько авторов, пишущих реакции. На первый взгляд цифра вроде бы неплохая, пока не начинаешь смотреть глубже:

1. сколько они действительно написали;

2. каково качество этих работ;

3. есть ли у них вообще отклик со стороны читателей.

У многих, без обид, реакции посредственные, вторичные, часто без собственного анализа. При этом реакций на сами реакции практически нет, тогда как исходного текста тонны.

Да, можно сказать: лучше так, чем ничего. В каком-то смысле это правда. Но если посмотреть на общий объём написанного за всё время и сопоставить его со сроком в два года, окажется, что менее 3 % авторов смогли преодолеть порог хотя бы в ~150 страниц. Ещё показательнее другое — значительная часть тех, кто писал раньше, просто перестали писать, даже не доведя начатое до конца.

Отсюда вывод: жанр реакций изначально оказался мертворождённым, особенно в рамках Т/И. Это, к сожалению, тупиковая ветвь. В нём так и не появилось профессиональных или хотя бы системных авторов, которые смогли бы вывести жанр на новый уровень — или даже просто удержать его от стагнации, прежде чем всё окончательно ушло в небытие. И если честно посмотреть на всех реакционеров за последнее время, то на стабильно приемлемом уровне держался по сути только один — Бог Холада. Новых авторов сопоставимого качества так и не появилось. Новичков как явления — нет.

Да и целом: жанр взлетел благодаря реакции на Warhammer. Но есть важный нюанс, который обычно игнорируют: аудитории, заинтересованной в реакциях как в самостоятельном жанре, просто не существовало. Читателей интересовал именно Warhammer. Реакции воспринимались как любопытное дополнение к конкретному фэндому, а не как самостоятельное направление. Без “якоря” в виде Вахи жанр бы не удержал внимание — и практика это полностью доказала.

И ещё, уж извините, скажу прямо. Когда автор пишет 50+ страниц «салатниц» текста, у него всё равно есть надежда на комментарии. Комментарии — это поддержка, это топливо, особенно для молодых реакционеров. А по итогу что? Кроме «жду проду» и просьб, а иногда и требований написать реакцию на что-то конкретное — ничего. Я понимаю: писать или не писать комментарии — дело личное. Но иногда честно кажется, что уже лучше вообще не писать, потому что от такого «отклика» руки опускаются. Усталость копится, хочется иногда просто увидеть нормальную обратную связь и прочитать что-то новое.

И всё же хочу сказать спасибо. Огромное спасибо Кортонке, Todo Yaoi и Perysvinovo — только благодаря вам и вашим развёрнутым комментариям я продолжил писать этот фанфик.

Что ещё могу сказать… наверное, только одно: пока что жанр немного держится — но далеко не факт, что жанр удержится сам по себе. Всё зависит от тех, кто читает, и от тех, кто всё ещё пытается писать. Ну и от вашей поддержки, пишите хорошие комментарии новым реакционерам, если они появятся.

Чатик автора и других авторов: https://t.me/+pYOG8L4hwss1ZTRi