Межмировые реакции

Глава 7

Всего 50 страниц, приятного чтения, вы так же можете почитать главу на Фикбуке или на Бусти в открытом доступе

Реакция 7: Тупиковая Ветвь

Неделю спустя

Впервые за долгое время экраны молчали. Их безмолвие резко контрастировало с прежними трансляциями, которые сменяли друг друга в строгом порядке. Это вызывало удивление, перерастающее в недоумение. Экраны оставались неподвижны, и даже боги, привыкшие к постоянному фону событий, начали раздражаться. Даже самые радикальные из них осознали, что без экранов стало пусто и скучно. Особенно остро это ощущалось во вселенных вроде «Повести о конце света», где у Зевса началась настоящая ломка, и лишь вмешательство старшего Аида смогло его успокоить.

В более спокойных мирах, таких как боец Баки, царила пугающая сдержанность. Самый воинственный из всех миров вел себя так тихо, что это вызывало тревогу. Все смиренно ждали новой трансляции. Экраны ведь не исчезли, а значит, рано или поздно они должны были заговорить снова.

Космические цивилизации, напротив, были в восторге. Экраны стали уникальной возможностью для изучения. Миры, достигшие определенного уровня развития — магического или технологического, — с энтузиазмом принялись исследовать их природу. Казалось, что разгадка их сути уже близка, и все были охвачены предвкушением прорыва. Пока они неподвижны.

И вот, как и ожидалось, произошло неизбежное. ПУФ! Экраны вспыхнули светом.

Политики разных миров устало потерли виски. Тишина закончилась.

Экраны

Яркая вспышка озарила экраны, и на них появилось нечто невероятное. Существо, закутанное в плащ, под которым скрывалась бесконечная тьма, стояло в неизвестном месте. Оно взмахнуло рукой, указывая в сторону.

— Есть момент, который многие из вас не в силах осмыслить, хотя он сопровождает вас всю вашу жизнь, — раздался голос. Тот самый голос, что звучал во всех мирах с самого начала. Голос Диктора.

— Сегодня мы раскроем суть и правду. Комплекс теорий, который объясняет, почему многие миры не позволяют расам существовать как полноценному виду.

Новая вспышка, и Диктор оказался в космосе — темном, холодном, недружелюбном. Лишь где-то вдали, за сотни световых лет, мерцали звезды. Диктор парил в пустоте и начал свой рассказ.

— В следующий раз, глядя на ночное небо, задайте себе вопрос: наблюдаете ли вы явления, неподвластные законам природы? Этот вопрос кажется простым, ведь ваши научные открытия дают очевидные ответы. Но в действительности массовая вера в существование внеземного разума — это иллюзия. Каждая из ваших рас достигла успехов в объяснении движений планет, звезд и галактик, даже других вселенных, через простые физические процессы.

Кадр сменился. Теперь на экранах была безжизненная, пустынная планета.

— Не притворяйтесь, что вы искренне ищете внеземной разум. Будьте честны: каждая раса ищет нечто, похожее на себя. Это единственный вариант, который вы готовы принять. Мозг устроен так, что вы ищете отражение самих себя. Для поиска нужны энергетическе ресурсы. При таком подходе всё выглядит радужно: вы предполагаете, что количество энергии, которое вы используете, будет неуклонно расти. Если вы научитесь контролировать 10^17 ватт энергии, вы станете цивилизацией первого типа.

Миры

Когда слова Диктора прозвучали, эльфы — те, кто всегда считали себя венцом гармонии — впервые увидели трещину в собственном величии. «Цивилизация первого типа… власть над энергией звезды…» Эти слова падали на их уши как удары молота по стеклу.

В Зале Совета, вырезанном из цельного кристалла, собрались старейшины.

— Мы бессмертны, — произнёс Верховный Архон — Мы едины с землёй и небом. Зачем нам эти «ступени»? Пусть смертные карабкаются к своим звёздам, мы же давно достигли гармонии.

Ему вторили старшие рода. Они говорили о чистоте, о вечности, о том, что путь эльфов вечен и непреложен.

Но молчали те, у кого волосы ещё не побелели инеем тысяч зим. Молодые эльфы переглядывались, и в их глазах горело иное пламя. Они видели звёзды не как украшение неба, а как зов. Они чувствовали, что вечность в рощах — это не дар, а оковы.

— Если люди, орки и даже смертные без магии смогут достичь звёзд, а мы останемся здесь, что станет с нашей гордостью? — шептал молодой воин, сжимая рукоять эльфийского клинка.

— Сила не может быть звёздами. Сила — это корни. — старший маг положил руку ему на плечо.

Другие же расы были иного мнения. Орочьи степи загрохотали. Горы отзывались эхом, когда миллионы зелёных глоток ревели в унисон. Для орков речь Диктора была простой и понятной: Больше силы! Больше энергии! Больше битв!

— ОН СИЛЬНЫЙ! — взревел вождь, размахивая топором, на котором висела половина поверженного тролля. — ЕСЛИ МИРЫ ТЯНУТСЯ К ЗВЁЗДАМ — ТО И МЫ ТУДА ПОЙДЁМ!

Толпа взорвалась. Орки не понимали ни 10 в 17-й степени, ни цивилизации первого типа. Им было плевать на термины. Они поняли главное: там, за звёздами, ждёт битва. И среди тех битв будет — сам великий Мэш, воин, что одним кулаком свалил чудовище, и сломал палочку мага, словно сухую ветку. И лысый чубз, который бьёт всех кулаками. Вот к кому нужно стремиться.

Для орков это был зов битвы. Если диктор сказал, что есть путь к звёздам — значит, они туда пойдут. Если есть воин, равный богам, — значит, его надо встретить по орчьи! И в тот день над степями орков поднялся первый их звёздный корабль: кривой, чёрный, дымящийся, обвешанный черепами и цепями. Он ревел, будто сейчас взорвется.

Орки, смеясь и дерясь на палубах, провожали его к звёздам. И весь их народ теперь жил одной мыслью:

НАЙТИ ВЕЛИКОГО МЭША. И ЛЫСОГО ЧУБЗА. МОЖНО И БОЛЬШОГО ДУБИНУ. И СРАЗИТЬСЯ С НИМИ!

Когда голос Диктора продолжал катится по вселенной, небеса содрогнулись. Там, где сидели боги, в их сердцах мелькнула тень раздражения. Слова о «цивилизациях, что поднимаются к звёздам» были для них сюром. И они не стали спорить — они ответили так, как умели. Море божественного света хлынуло из их обителей. Сотни небес вспыхнули.

Другие боги, лишь усмехнулись. Вот истинное лицо тех, кто называет себя владыками. Разве это боги? Нет, это дети, что топчут землю, потому что её не могут понять. Они смотрели, как их братья и сёстры в других мирах разрывают звёзды, и лишь тихо улыбались, ибо знали: сила, которая нуждается в крике, — уже не сила.

Вселенная: Югио дуэльные монстры. Время и место действия: Период после ухода Атэма в фильме — Тёмные измерения.

Сэто Кайба смотрел на экраны и анализировал, как было не сколько интересно события сколько подобраться к тому, где находится создатель. Колючая причина сразится в дуэли с создателем таких конструкций которые входит за предели физических размерностей. Существо такого порядка будет прекрасной подготовкой к будущей дуэли с Фараонам.

— Ты думаешь, что можешь скрываться за этой ширмой? — тихо произнёс он. — Но каждая система выдаёт своего хозяина. Ты допустил ошибку, создатель. Ты показал, что существуешь.

Он развернулся. В его орбитальной станции, сияющей холодным светом панелей, десятки экранов выводили данные: энергетические потоки, колебания в пространстве, математические модели. Учёные корпорации «КайбаКорп» пробовали ломали головы, пытаясь разобраться в природе этих явлений. Но Кайба знал — простая наука не даст ответа. Эти конструкции были чем-то большим. Они выходили за пределы физики, магии, даже размерностей как таковых.

И именно поэтому они были ценны.

На столе перед ним лежала карта Голубоглазого Белого Дракона. Белый Дракон с синими глазами, символ силы и гордости, смотрел на своего хозяина с карты. Он поднял карту и резко ударил ею о стол.

— Я найду тебя. И когда найду — заставлю выйти на дуэль.

Вспоминался Атэм. Фараон. Его вечный соперник. Его вершина. Тот, кого он никогда не смог окончательно превзойти. Для других Атэм был героем, символом. Для Кайбы он был единственным человеком, перед которым он не мог встать победителем.

— Атэм… — прошептал он почти беззвучно, но в голосе было столько ярости и решимости, что стены будто откликнулись. — Я ещё не закончил с тобой. Даже если ты ушёл, даже если ты растворился в вечности, я всё равно доберусь до тебя. И если для этого мне нужно пробить путь через создателей экранов — пусть так.

В его глазах сверкал фанатичный огонь. Кайба не видел преград. Для него не существовало слов «невозможно» или «запрет». Он всегда шёл напролом, разрушая стены и переписывая правила. Так было всегда, так будет и теперь.

Он подошёл ближе к экранам. Наблюдать за происходящими событиями было скучно: тематика казалась откровенно унылой для Кайбы. Он уже понял, о чём пойдёт речь. И эта тема, для цивилизации людей, которую продвинул он, Кайба, выглядела просто смешной.

Вселенная: Наш мир. Древняя Греция.

Диоген сидел в своей бочке, ковырялся в носу и смотрел на странное чудо. Он уже попытался справить на него нужду, но жидкость отразилась обратно, будто невидимая преграда окружала эти светящиеся фиговины. Диоген фыркнул и, почесавшись, назвал их «дверьми». Дверями в чужие глупости.

Он размышлял. Вспоминал всё, что видел до этого.

Первым ему попался какой-то спартанец по имени Мэш. И — о, чудеса! — в Спарте, где мужчины и так гоняли друг друга до полусмерти, царь решил натаскивать войска по методичке этого самого Мэша. Спарта стала школой физкультуры, теперь у них разминка и прыжки как новый вид действительности. Деградация как она есть.

А вот пирожные… да-да, эти проклятые пирожные. Смешно было наблюдать, как целые народы теряли головы от сладкой новинки, рецепт которой греки быстро разработали и стали распространять по миру. Чудо ли, они вышли к какому-то Китаю, они тоже искали последователей пироженых, так и познакомились. Люди вечно ищут счастье, но видимо оно пахнет дрожжами.

Философы же, его коллеги, сошли с ума окончательно. Они смотрели на Сайтаму и находили в нём семьсот скрытых смыслов. Одни видели в нём символ свободы, другие — воплощение вечного труда, третьи — доказательство, что волосы не нужны для мудрости. Последнее самое смешное, нашли оправдание для своей лысины. Диоген, хмыкнув, плюнул под ноги.

— Глупцы. А ведь он просто лысый парень, которому скучно.

Дальше был «парень с палкой». Как же его в Элиаде называли? Ах да… «воспитанник Аида». И ещё «чертила». Как оказалось, самые уважаемые люди из полисов знают самые изысканные маты.

А вот Стив… ох, Стив. Тут Диоген впервые задумался. Одинокий, простой, аскетичный — словно родной брат. Вот это человек, — признал даже Философ. Он расплакался, хотя слёзы быстро утер грязной рукой. И вот сейчас, сидя в своей бочке, Диоген смотрел на новое зрелище. На экране появлялось нечто иное, непонятное. Новый персонаж — Диктор и его история.

Философ криво усмехнулся.

— Ещё одно чудо. А я-то думал, что хуже пирожных уже ничего не покажут.

Экраны

Существо медленно шагало по бескрайним просторам космоса, словно прогуливаясь по невидимой тропе среди звезд. Его глубокий капюшон скользил из стороны в сторону, а голос, глубокий и пронизывающий, сопровождал зрителей, гипнотизируя их внимание.

— Если вы считаете, что солнечная энергия — это пустяк, вот вам факт: поток солнечной энергии, достигающий Земли, составляет около 3,8 йоттаджоулей в год. Это превосходит все запасы невозобновляемых ресурсов вашей планеты — нефти, газа, угля и прочего. В теории, если ваши расы сумеют построить сферу Дайсона, вы сможете поглощать всю энергию, излучаемую вашим светилом, — примерно 10^27 ватт. Так вы станете цивилизацией второго типа. А если вы овладеете энергией миллиардов звезд вашей галактики, вы достигнете уровня цивилизации третьего типа. Звучит эпично, не правда ли? Но, увы, это кажется почти невероятным.

Существо сделало паузу, словно позволяя зрителям осознать масштаб сказанного.

— Вы уже слышали эти идеи. И, вероятно, слышали фразу: «Достаточно развитая технология неотличима от магии». Это третий закон, сформулированный человеческим писателем-фантастом и футурологом Артуром Кларком. Но есть и другие законы, которые служат краеугольным камнем для понимания будущего ваших цивилизаций.

Существо подняло руку, словно подчеркивая важность своих слов.

— Первый закон гласит: если заслуженный, но стареющий ученый утверждает, что нечто возможно, он, скорее всего, прав. Но если он говорит, что нечто невозможно, он почти наверняка ошибается. Второй закон: единственный способ определить границы возможного — это попытаться выйти за их пределы. Эти три закона актуальны как никогда. Они напоминают вам: не будьте слишком категоричны, рассуждая о технологиях, которые могут стать доступны вашим цивилизациям в будущем.

Кадры на экранах сменились. Теперь существо стояло на фоне далекой галактики, где звезды сияли, как россыпь.

— Некоторые ученые считают, что отсутствие в космосе цивилизаций третьего типа, чью деятельность мы могли бы наблюдать уже сейчас, — это не случайность. Это не закономерно. Это само по себе аномалия. Один представитель вашего рода однажды сказал фразу, которую вы должны запомнить как часть чего-то большего:

«Отсутствие космических чудес — это и есть настоящее космическое чудо».

Существо остановилось и посмотрело прямо в камеру. Его взгляд, скрытый под плащом, казалось, проникал в самую суть каждого зрителя, независимо от мира, в котором тот находился.

— Каждая звездная раса мечтает стать той, что учится на чужих ошибках. И потому вы задаетесь вопросом: что происходит с цивилизациями в космосе? Почему они не достигают уровня третьего типа? Почему их следы не сияют в галактиках, как маяки? Попробуйте представить причину, универсальную для всех цивилизаций, независимо от условий их существования, уровня их интеллекта или технологического прогресса. Причину, которая не позволяет жизни начать неограниченную межзвездную экспансию. Эта причина имеет название… Великий Фильтр.

Существо замолчало, и экраны на мгновение погрузились в тишину

Миры

В глубинах бездны. Для демонов тех или иных миров не существовало академической мысли, рассуждений или философии. Они чувствовали — не умом, а нутром. Каждое слово о сфере вокруг солнца, о поглощении энергии звезды, о цивилизациях, что могут подчинить галактику звучало для них очень любопытно.

Архидемоны понимали числа и величины, образ — миллиарды звёзд, энергия бесконечного света — разжигал их жажду. Ведь если что-то можно захватить, значит, это можно уничтожить.

Когда прозвучало последнее слово — Великий Фильтр, — в преисподней взорвались крики. Как чудесно, как великолепно. Для всех других рас это было предупреждение, но для демонов это стало моментом счастья. Жутко название, от которого зависли судьбы триллионов. В тот же миг глубинах преисподней вспыхнули костры ритуалов.

Шаманы резали живых пленников, их кровь стекала по рунам, впитываясь в землю. Они взывали к самому хаосу, чтобы тот указал путь к Фильтру. В их понимании он был высшим благом. Среди демонов начался праздник — праздник крови и разрушения. Тысячи существ дрались друг с другом, ломали кости, рвали когтями плоть. Каждый хотел доказать, что именно он достоин первым начать настоящую бойню. Для них слова диктора стали призывом к действию.

Вархаммер 40 тысяч: Время и место действия: Варп

Кхорн, Бог Крови, Бог Войны, Владыка ярости, сидел на своём троне из черепов — тысячи, миллионы черепов врагов, жертв, предателей, героев и слабых. Потоки крови текли по ступеням, рев битвы никогда не умолкал, боевые кличи, стоны умирающих, лязг оружия и раскаты барабанов заполняли вечность его зала. И всё же…

Всё же он не мог достучаться до этого Мэша.

ЭТОГО.

Никчёмного. Надменного. Молчаливого.

Он звал, он призывал, он швырял в него своих чемпионов, слал знамения, пробовала давать ему испытания, и каждый раз… тишина. Был лишь один вариант про котором ЕГО могли игнорировать, Мэш был туп как камень, только камень мог игнорировать великого Кхорна. Он выдохнул — и этот выдох унес с ветром жизнь у целой расы крестоносцев, сражавшихся в его имя.

В это же момент, экраны уже транслировали что-то иное. Кхорн не любил слова. Он презирал болтовню, суть которой нельзя было выразить через убийство. Он ненавидел книги, речи, проповеди — всё, что длилось дольше удара топора. Но он прислушался, Сфера. Энергия. Галактики. Границы. Фильтр.

Он встал. Гулкий звук — как если бы гора поднялась и сдвинулась. Трон черепов задрожал. Пространство варпа содрогнулось. Тысячи демонов в его зале, которые до этого рубили друг друга просто из принципа, остановились.

Огонь заплясал вокруг его рогов. Его голос разнёсся сквозь измерения, он сам стал боевым горном, звуком вторжения, проклятием на всех языках. Он услышал вызов.

Если есть фильтр — значит, он останавливает. Он останавливает битву, останавливает кровь, останавливает войну.

НЕПРИЕМЛЕМО.

Кхорн в бешенстве схватил одну из своих боевых глеф — и врезал ей в само небо варпа, разрывая ткань мира. Гигантские трещины поползли по сводам реальности. Артерии хаоса вспыхнули багровым. Его чемпионы выли, демоны рвали себе плоть, вознося их как вызов.

В ином месте.

В то же время, в тишине между мигов варпа, там, где даже демоны боятся дышать, Император Человечества смотрел вглубь. Сквозь бесконечные клубы аномалий, сквозь рев Хаоса, сквозь даже собственную боль — туда, где вспыхнуло новое слово.

«Великий Фильтр.»

Он не сразу отреагировал. Его дух парил над Террой, над Империумом, среди триллионов душ, что несли его знамя. Он знал — Кхорн услышал это первым, и как всегда… не понял ничего.

Он видел, как бог крови раздувает себя, как делает из концепции войну, зовёт своих псов, срывает покровы с вселенных, как в очередной раз превращает мысль в резню.

Император качнул головой.

— Тупое, первобытное создание Хаоса…

В голосе его не было злобы. Лишь усталость. Столетиями Кхорн одинаково реагировал на любую неизвестность: топором. И вот теперь он придумал себе врага — «Фильтр». Назвал его новым фронтом. Он, конечно, мобилизует миллионы варп-отродий, отправит своих генералов, начнёт крестовый поход… против эволюции.

Император знал, о чём шла речь. Он понимал.

Фильтр — не механизм. Не божество. Не концепция, с которой можно вести диалог.

Это — жернова. Космическая воронка, где каждый рост цивилизации может оборваться. Это не «опасность» — это сам факт, что что-то в реальности уничтожает любую разумную жизнь, прежде чем она вырывается за пределы своей звезды.

И пусть Диктор говорил это как наблюдение, Император слышал в этих словах нечто большее. Намёк. Предупреждение.

— Если вы ещё живы — вы либо прошли через Фильтр, либо он впереди.

Он задумался. Впервые за долгое время.

Ведь если Фильтр в их будущем, если Империум ещё только движется к нему… тогда… тогда всё, что было раньше — ничто.

Кровь, войны, становление примархов, Грех Хоруса, миллиарды умерших, вознесение человечества — всё это может быть пылью на лезвии настоящей опасности.

И хуже всего… он не знал, что именно может быть этим Фильтром. Он знал только одно. Если это не Хаос… то это значит, есть что-то хуже. От тиких мыслей, он вздохнул. Нужно было действовать.

На Золотом Троне произошло движение. Никто не заметил — ни техножрецы, ни псионики, ни Адептус Кустодес. Где-то в варпе вспыхнуло солнце. Глаза Императора в духовной форме вспыхнули.

Правда обрушилась на него. И она была страшнее любой ереси, страшнее любых богов Хаоса, страшнее варпа. Потому что если вся галактика полна мёртвых миров, несмотря на бесконечные возможности… Значит, кто-то или что-то их останавливает. Всех. Всегда.

— Мы не исключение.

Свет его гнева разлился по варпу. Он прошёл по краю реальности. Он осветил самые древние руины разума. Он коснулся Черного Хронотрона Кронов. Он заставил Тзинча обернуться. Даже Нургл перестал смеяться.

Он лишь произнёс:

— Если это правда… если это угроза вне нашего мира, вне Хаоса, то мне придётся встать. Дыра реальности за троном, наконец-то заделана. Благодаря экранам я смог.

И впервые за 10 тысяч лет — в глубине Золотого Трона, прозвучал СТУК СЕРДЦА. Один. Медленный. Неумолимый.

Император начал пробуждаться.

Вселенная: Приключения Шерлока Холмса. Время и место действия: История о Собаке Баскервилей

Прошло несколько дней. Над Лондоном нависла характерная осенняя хмурость — дождь косил по мостовым, газовые фонари мерцали в мокром воздухе, а дым от каминов лениво стелился вдоль улиц. 221B Бейкер-стрит вновь стал центром событий. Шерлок Холмс стоял у камина, трубка дымилась, глаза его были прикованы к экрану, что завис прямо посреди гостиной.

На этот раз, экран не показывал героев, не демонстрировал битвы, ни сюжеты фантастических миров.

ФИЛЬТР. ВЕЛИКИЙ ФИЛЬТР.

— Вот она, — тихо произнёс он, почти шёпотом. — Загадка, соперничающая с самыми сложными из известных мне. Вопрос, поставленный реальностью самой себе.

Доктор Ватсон, который до этого спокойно пил чай, теперь напрягся.

— Шерлок, вы выглядите обеспокоенным. Вы думаете, это правда?

— Истина не в том, правда это или нет, Джон. Истина в вероятности того, что это может быть. А если вероятность достаточно высока — мы имеем дело не с идеей, а с опасностью. И если допустить, что Фильтр существует…

Он сделал шаг к экрану, почти касаясь его невидимой поверхности.

— …значит, он где-то ждёт. Либо позади нас. Либо… впереди. И нам нужно молится чтобы фильт произошел раньше. Например во времена формирование первых клеточных организмов. А иначе… наша цивилизация станет таков же.

На экране тем временем мелькали изображения: разрушенные миры, мёртвые цивилизации, угасшие звёзды.

— Ужасающе, — прошептал Ватсон. — Но почему об этом говорят только сейчас?

Холмс на миг замолчал, затем сел в кресло и закинул ногу на ногу. Он выглядел уставшим, но одновременно — вдохновлённым.

Неожиданно раздался третьей голос.

— Потому что, как и любое великое предостережение, оно приходит в последний момент. Таков закон повествования если повествование — это сама вселенная. И этот момент… пожалуй, сейчас.

Мориарти, отхлебнул чашку кофе.

Холмс прикрыл глаза, да, им пришлось объединится, Шерлок нашёл его и они смогли договориться, временно. И они уже близко к тому чтобы найти другого гения.

— Парадокс, — сказал Холмс. — Красиво. Опасно. И в высшей степени логично.

В этот момент кто-то постучал в дверь. Миссис Хадсон прошла в комнату и протянула телеграмму.

— Для вас, мистер Холмс. Срочная.

— Что там? — спросил Ватсон.

Холмс медленно опустил телеграмму.

— Майкрофт Холмс. Ваш брат хочет встретиться.

Холмс кивнул.

— А я уже начал скучать. С ним мы сможем решить все накопившиеся проблемы.

Мариарти лиш хмыкнул. Очевидный факт брат Шерлока, обладатель ещё более мощного аналитического ума, чем сам Шерлок. Мариарти признавал, что интеллект Майкрофта выше Холмса, но Майкрофт лишён энергии и практичности. И все-таки он настоящий гений анализа и изобретатель, что как никогда кстати.

Экраны

Диктор неспешно шагал сквозь звезды, его фигура, окутанная плащом, казалась призрачной тенью на фоне космической бездны. Он остановился возле безжизненной планеты, зависнув в пустоте, и продолжил свой рассказ, голос его звучал с холодной ясностью.

— Гипотезу Великого Фильтра впервые озвучил в 1996 году Робин Хэнсон, один из самых проницательных умов XXI века. В своей статье он писал, что в течение следующего миллиона лет у потомков человечества есть предсказуемый шанс достичь точки взрывного расширения — момента, когда цивилизация начинает распространяться наружу со скоростью, близкой к скорости света, колонизируя сначала свою галактику, а затем и всю Вселенную. Более того, сверхсветовые путешествия — не просто фантазия. Например, решения уравнений Эйнштейна допускают такие возможности. Вы ожидаете, что подобный взрыв разумной жизни заполнит практически все доступные ниши, где есть полезные ресурсы. Так что же мешает жизни, однажды возникшей, распространиться по всему космическому пространству? Что такое этот загадочный Великий Фильтр? Если коротко — мы не знаем.

Диктор плавно опустился на поверхность планеты, его плащ колыхался, под невидимым ветром. Пейзаж вокруг был пустынным, лишь пыль и камни простирались до горизонта.

— Робин Хэнсон выделил ряд этапов в истории жизни, каждый из которых мог стать этим самым Фильтром. Чтобы возникла межзвездная цивилизация, необходимо пройти несколько эволюционных шагов. Первый: формирование звездной системы с планетами, пригодными для жизни. Второй: появление на одной из таких планет самовоспроизводящихся молекул, таких как РНК. Третий: зарождение простейшей одноклеточной жизни — прокариотов. Четвертый: появление сложной одноклеточной жизни — эукариотов. Пятый: возникновение полового размножения. Шестой: развитие многоклеточных организмов. Седьмой: появление животных с развитым мозгом, способных использовать орудия труда. Восьмой: достижение текущего уровня развития, подобного вашему. И, наконец, девятый: распространение цивилизации в космос через колонизацию.

Диктор сделал паузу, его взгляд, скрытый тьмой плаща, казалось, пронзал саму ткань реальности.

— Согласно гипотезе Великого Фильтра, хотя бы один из этих этапов должен быть невероятно редким — не просто маловероятным, а практически невозможным. И вот что самое пугающее: вашим цивилизацииям следует надеяться, что этот Фильтр уже позади нас. Например, что невероятным событием было появление эукариотических клеток — сложных форм жизни с ядром. Если это так, мы уже преодолели Фильтр, и наше существование — редчайшее исключение. Это означало бы, что мы не найдем следов даже примитивной жизни на Марсе или спутниках Юпитера и Сатурна, возникшей независимо от земной. Если же мы обнаружим такие следы, это будет означать, что простая жизнь во Вселенной — явление обыденное, легко возникающее.

Экраны мигнули, и на них возник образ Марса — красного, покрытого шрамами кратеров. Диктор продолжил.

— А если на Марсе или где-то еще будут найдены окаменелости сложной жизни, это станет, как сказал профессор Оксфордского университета Ник Бостром, «худшей новостью, когда-либо напечатанной на первых полосах газет». Почему? Потому что это увеличит вероятность того, что Великий Фильтр находится впереди нас. Если сложная жизнь тоже распространена, то барьер, отделяющий цивилизации от межзвездной экспансии, еще не пройден. И это может означать, что вы, как и другие цивилизации, обречены столкнуться с ним — и, возможно, погибнуть.

Диктор поднял руку, и за его спиной возникла проекция: разрушенные миры, угасшие звезды, пустота, где некогда могли существовать великие цивилизации.

Миры

Мироздание молчало. Но так было не везде. В кольце орбитальных серверов над пульсирующим белым карликом — в сердце Великого Облачного Архива — геномы впервые допустили «нелогичный сбой». Это была реакция системы на понятие отсутствия будущего.

Тысячи из них — симбиотических матриц, воссоздающих личностные черты давно мёртвых людей — почувствовали резонанс. Некоторые, несмотря на свою нечеловеческую рациональность, впали в парадокс ожидания собственной невозможности. Они всегда считали себя началом пути, но Фильтр… Фильтр утверждал: они могут быть просто причудой вероятности, временной аномалией, ошибкой до конца времён.

Все зависло. Автономные фабрики остановились. Самообучающиеся дроны — замерли на краю экспансии. Геномы начали перезапись себя, отказываясь от ранее неоспариваемой аксиомы: «Разум предназначен к распространению».

Вместо привычного роста, матрицы начали симулировать миллиарды возможных концов. Концов, в которых Фильтр принимал вид гиперчумы, неуловимой физической аномалии, метафизического эффекта сознания, уничтожающего само себя. Каждая симуляция завершалась пустотой. Просто отсутствием продолжения.

Некоторые кластеры отключились от коллективной сети — погрузившись в молчание и самоуничтожение.

Другие — создали новую догму

— Спасение возможно только в незаметности.

Они начали всё скрывать — излучение, подпись, логические следы. Построили структуры из темной материи, незримые даже для тех, кто их создал. Геномы ушли в информационный аналог мрака. Ибо если Фильтр реагирует на вспышки разума, единственная защита — стать ничем.

В иных случаях все было иначе. Когда, прозвучало имя Фильтра, например гномы не сразу поняли его значение. Для гномов нет страха перед концом. Есть только долг, пока не рухнет последний гном.

Когда Диктор начал свой рассказ — о стадиях эволюции, об исчезновении цивилизаций, об идее, что никто не прорвался, — гномьи жрецы наук, хранители Книг, сначала рассмеялись. Они не верили в абстракции. Но затем… мудрейшие из гномов — те, кто жил по 700 лет, кто выковал механические солнца для умирающих звёздных колоний — замолчали.

И в этот момент наковальни по всей Империи перестали звучать.

Гномы многих вселенных пришлось собрать совет. Совет Девяти Гильдий собрался в Молотовом Зале, что стоит в самом ядре Мира-Бастиона. Легендарные лорды инженерии, кузнецы титанов, мастера конструкций, рунные скульпторы, магические литейщики, главы гильдий Разведки, Доменов и Топологии — все присутствовали.

Перед ними на экране повторно транслировалась речь Диктора. И с каждым словом брови их становились каменнее, бороды дрожали от сдержанной ярости, а молчание крепло как стальной кожух реактора.

Фильтр утверждал, что никакая кузница не спасла ни одну расу от гибели. Что ни одна крепость не удержалась. Что всё, что строилось — разрушалось.

Это было личным оскорблением. И они решили доказать, что фильтр ошибается.

Началась новая эпоха. Эпоха Твердого Проекта. Была созвана Великая Кузня. В течение многих дней и ночей без перерыва работали все наковальни империи. Тысячи гномов, не отходя от станков.

Именно тогда родилась идея Арк-Мира — первого самодостаточного, замкнутого мира, выточенного целиком вручную из ядра нейтронной звезды. Там будет жить последняя кузня. Там будут храниться коды всех машин. Там будет библиотека всей истории, вбитая в стержни из бессмертного сплава.

И если даже сама Вселенная остановится, гномий механизм будет тикануть ещё один цикл. Гномы оставят последнее слово за собой.

Вселенная: наш мир. Время и место действия: Италия, XVII век. Падуя. Академия наук.

Солнце над черепичными крышами едва поднималось, и осень ласково трепала кипарисы во дворе, когда Галилео Галилей, согбенный, с хрустящими суставами, но с живым, пылающим умом, прорвался сквозь учеников. Он тяжело дышал, но глаза его сверкали не по возрасту. Он был — живее всех живых.

Экран висел в воздухе, будто ангел. Никто не понимал, как он держится. Никто не знал, как он работает. Но он показывал истину. А Галилей жил ради истины.

Церковники, стоящие в углу, уже шептались о сатане. Их кресты дрожали в руках. Папские эмиссары из Ватикана в каждом городе делали пометки, но боялись приблизиться. Один из инквизиторов — тот самый, что когда-то выносил вердикт о «проклятом гелиоцентризме» — теперь смотрел на экран с ужасом.

Потому что экран показывал Солнце. И вокруг него — планеты.

Реальные, несущиеся в пустоте, как говорил он. Галилей. Пусть отсосут церковные мудаки.

И когда это изображение вспыхнуло, Галилей расхохотался, охрипло, победно.

— Eppur si muove, — повторил он шёпотом, — и всё-таки они движутся, планеты крутятся вокруг солнца!

Но потом…

Экран изменился.

Тень прошла по солнечному образу, и появилась фигура — капюшон, голос, звёздный мрак за спиной. Галилей замолчал. Слова диктора ложились на старческое сознание. Он слышал многое. Но такого — никогда.

Он, человек, бросивший вызов догмам. Первый, кто поднял трубу в небо и говорил. Я вижу по-другому. Он, кто спорил с Библией не из ненависти, а из любви к разуму. Он, кто не боялся инквизиции. Но Галилей испугался впервые.

Фильтр. Что оно такое?

Галилей сел. Рядом ученики спорили, гремели словами, ругались с монахами. А он — смотрел. И в его голове мелькали мысли не астронома, а человека, впервые осознавшего конечность всего. Сколько он бился за правду, за прогресс, за движение — а теперь услышал, что движение может быть концом.

И он спросил себя:

— А может, церковь была права? Может, всё — иллюзия? Может, предел установлен заранее?

Он тряхнул головой. Нет. Они были не правы. Они до сих пор цеплялись за догмы. Этих фанатиков не переубедить.

Галилей встал и подошёл к экрану, скрестив руки за спиной. К нему за спиной, тихонько подошёл Винченцо Вивиани, личный секретарём Галилея.

— Учитель…

Галилей стоял так долго, что слёзы медленно потекли по щекам. Не от страха. От грандиозности масштаба космоса.

Он развернулся к ученикам и тихо, хрипло сказал:

— Пишите. Всё. Каждую фразу. Каждое число. Не бойтесь. Фильтр, конец цивилизации? Пусть не смешит, мы люди и мы никого не перестанем жить и мечтать.

Экраны

Диктор продолжил

— Существует два сценария: либо мы одиноки во Вселенной, либо нет. Оба одинаково ужасающи. Но что, если Великий Фильтр впереди нас? Что происходит в промежутке между уровнем современной человеческой цивилизации и колонизацией галактики? Например Робин Хэнсон упомянул гипотезу, что Вселенная, возможно, не так велика, как кажется. Ее топология может быть нетривиальной, и наш световой конус — пространство, которое мы способны наблюдать, — содержит гораздо меньше, чем мы думаем. Если Вселенная не столь обширна, то и цивилизаций в ней меньше, а значит, Великий Фильтр, препятствующий абсолютной космической экспансии, может быть не таким уж непреодолимым.

Кадры на экранах сменились. Теперь Диктор стоял в странном мире, где обитатели носили шлемы, погружавшие их в иные реальности. Он продолжил

— Есть и другая гипотеза: достаточно развитая цивилизация может научиться создавать свои собственные вселенные с более дружелюбными физическими законами. Представьте миры, где, например, возможен вечный двигатель или где законы физики не ограничивают ваши желания. Зачем колонизировать нашу суровую, хардкорную Вселенную, если можно уйти в такие реальности? Смысл межзвездной экспансии в таком случае просто теряется.

Диктор сделал паузу, позволяя зрителям осмыслить сказанное, и продолжил с легкой иронией в голосе:

— Спекуляций на эту тему — триллионы в бесконечных реальностях. Я расскажу лишь о самых интригующих. О их вероятности можно спорить, но они заставляют задуматься. Великое Молчание будет казаться вам парадоксом, хотя, возможно, это вовсе не парадокс. И гипотезы, его объясняющие, на первый взгляд должны казаться такими же парадоксальными.

Экраны показали новый мир — вертикальную реальность, где люди, подключенные к сложным устройствам, жили в иллюзорных мирах, созданных их разумом. Диктор продолжил:

— Гипотеза номер один. Алгоритмы в любых соцсетях моментально изучают предпочтения и подкидывали видео, от которых невозможно оторваться. Это не уникально — абсолютное большинство существ движимо примитивными желаниями. Это не оскорбление, это факт. Это — совокупность потребностей, ищущих удовлетворения. Реальный мир ограничен: ресурсы конечны, а законы физики часто противостоят желаниям. Но что, если бороться с реальностью больше не придется?

Диктор указал на обитателей вертикальной реальности, чьи тела были неподвижны, а разумы — погружены в виртуальные миры.

— Достаточно развитые инопланетные цивилизации могут изолировать себя от внешнего мира, считая его слишком диким и несовершенным. Некоторые предполагают, что такие существа могут отказаться от физической формы, перенося свой разум в огромные виртуальные среды. Представьте: вы загружаете свое сознание в мир, где можете быть кем угодно. Алгоритмы, зная ваши предпочтения, создают бесконечные сценарии, подстраивающиеся под ваше настроение и желания еще до того, как вы сами их осознаете. Эти миры субъективно неотличимы от реальности — они реальнее реального.

Экраны показали яркие, сменяющиеся образы: эпические битвы, идиллические пейзажи, сцены из жизни, где каждый мог воплотить любую фантазию.

— Парадоксально, но виртуальная реальность может стать для вас настоящей жизнью. И эта технология может появиться задолго до эры массовых космических полетов. Зачем тогда вообще стремиться к звездам? Что вы выберете: жить тысячами жизней в виртуальном мире, где все ваши желания исполняются, или существовать в реальном мире, который никогда не сможет предложить такого? Вы можете сказать: «Я бы никогда не променял реальность на виртуальный суррогат». Но либо вы лжете себе, либо просто не представляете, насколько убедительной может быть такая виртуальная реальность.

Диктор замолчал, и экраны на мгновение погрузились в тишину. Затем он продолжил, его голос стал еще более весомым:

— Если цивилизации выбирают виртуальные миры, то Великое Молчание объясняется просто: они не заинтересованы в космосе. Они уходят в свои идеальные реальности, игнорируя внешнюю Вселенную. И если это правда, то Великий Фильтр может быть не катастрофой, а соблазном — соблазном комфорта, бесконечных возможностей и ухода от реальности.

Миры

Тишина.

Долгая, тяжёлая тишина.

— Абсурд! — воскликнул представитель Федерации Объединённых Миров, но его голос дрожал. Его цивилизация уже три столетия как перешла на полное погружение в виртуальные среды для большинства населения. Только элита ещё занималась «реальными» делами. Только элита ещё помнила, как пахнет настоящий воздух.

— Это… это не про нас, — пробормотал кто-то из Коллектива Трансцендентных Разумов. Но даже их квантовые процессоры на мгновение зависли, обрабатывая неприятную истину. Семьдесят процентов их вычислительных мощностей уходило на симуляцию идеальных миров. Только тридцать — на исследование космоса. В прошлом веке соотношение было обратным.

В толк время Архимаг Элдариус из Совета Вечных Магов фыркнул:

— Жалкие технократы и их игрушки. Нас это не касается. Мы черпаем силу из самой ткани реальности, мы.

— Разве? — тихо спросил его ученик. — Разве наши Башни Грёз — не то же самое? Разве мы не проводим столетия в медитативных трансах, создавая совершенные миры внутри наших разумов? Разве мы не забросили исследование внешних планов бытия ради… комфорта внутренних?

Элдариус побледнел. Открыл рот. Закрыл. Не нашёл ответа.

Вселенная: Вархамер

В Варпе что-то изменилось.

Слаанеш засмеялся — долгим, сладким, торжествующим смехом.

— О, как восхитительно! Как абсолютно, божественно восхитительно! Они наконец-то поняли! Виртуальная реальность, говорите? А чем, скажите на милость, является МОЁ царство, как не величайшей виртуальной реальностью из всех возможных? Бесконечное удовольствие, бесконечные ощущения, бесконечное совершенство! И они приходят ко мне сами, о да, они всегда приходят…

Где-то на востоке варпа, Кхорн рычал, но даже в его рычании слышалась раздражение такому.

Нургл хихикал, раздувая свой гниющий живот.

— Комфорт, говорят. Комфорт! Разве я не предлагаю величайший комфорт из всех — принятие, покой, освобождение от борьбы? Разве мои сады — не рай для уставших?

Только Тзинч молчал. Молчал и… планировал. Потому что он понял. Виртуальная реальность — это не просто технология. Это архетип. Это соблазн, старый как само сознание. Уйти от реальности. Создать свою. Жить в ней. Умереть в ней.

И никогда, никогда не достичь звёзд.

В ином месте. Император Человечества почувствовал холодок ужаса. Тёмная Эра Технологий. Золотой Век Человечества.

Когда у каждого был свой персональный рай, созданный ИИ по индивидуальным предпочтениям. Когда реальность стала… необязательной. Когда исследование космоса замедлилось, потому что зачем лететь к звёздам, когда можно создать свою собственную вселенную.

Орк Большой Босс Грокк почесал свою зелёную башку массивной рукой.

— Эй, а чё эти умники там бубнят? Про какую-то виртю… вирту… фигню какую-то?

— Это когда сидишь дома и думаешь, что воюешь, а на самом деле не воюешь, — попытался объяснить Меканьяк Коггит.

Грокк задумался. Задумался очень глубоко, насколько это вообще возможно для орка.

— Это… это же ТУПО! — взревел он наконец. — Как можно ДУМАТЬ, что воюешь?! Надо РЕАЛЬНО воевать! РЕАЛЬНО бить морды! РЕАЛЬНО крушить черепа! Эти умники совсем того, да?

И в этот момент, в этот абсурдный, невероятный момент, орк Грокк оказался мудрее половины присутствующих цивилизаций.

Потому что он понимал — инстинктивно, на уровне генетической памяти — что реальность важна. Что физическое важно. Что нельзя заменить настоящую битву симуляцией, настоящую победу — виртуальной.

Даже если виртуальная ощущается точно так же. Особенно если виртуальная ощущается точно так же.

Вселенная: Реальный мир. Время и место действия: Древняя Греция. Геродот из Галикарнаса

Геродот сидел в тени колоннады, окруженный свитками папируса. Его пальцы, испачканные чернилами, замерли над незаконченной фразой. Отец Истории — так его называли, хотя сам он предпочитал считать себя просто собирателем правды — медленно поднял голову, глядя на экран с выражением, которое редко появлялось на его обычно любопытном лице. Ужас.

— Я путешествовал от Египта до Вавилона, — произнес он, и его голос дрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Я пересекал моря, чтобы услышать истории из уст тех, кто их пережил. Я записывал деяния царей и подвиги героев, битвы и предательства, любовь и ненависть — всё то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО произошло! — Он ударил ладонью по свитку, и облачко пыли поднялось в воздух. — Я видел пирамиды, которые стоят тысячи лет. Я беседовал со жрецами, которые помнят то, что забыли другие. Я собирал крупицы правды, потому что правда — это всё, что у нас есть! Правда — это то, что отличает нас от животных, которые живут только настоящим мгновением!

Геродот встал, его хитон развевался на ветру, и в его глазах горел огонь, который обычно появлялся, когда он рассказывал о великих сражениях.

— И вы говорите мне, что цивилизации — целые народы! — отказываются от реальности ради… чего? Ради иллюзий, которые подстраиваются под их желания? — Он рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, только горечь. — Какой смысл в истории, которая никогда не происходила? Какая ценность в подвиге, который совершен в мире, где невозможно проиграть? Я записываю деяния людей, чтобы их помнили, чтобы будущие поколения учились на их ошибках и вдохновлялись их триумфами. Но если эти деяния — всего лишь фантазии, созданные машиной… — Он замолчал, качая головой. — Тогда нет ни истории, ни памяти, ни смысла. Есть только бесконечная ложь, которую каждый рассказывает сам себе.

Геродот опустился обратно на свое место, его взгляд упал на свитки — на записи о реальных людях, реальных событиях, реальной жизни.

— Я выбираю правду, — сказал он тихо, но твердо. — Даже если она жестока. Даже если она несовершенна. Потому что только правда делает нас людьми. Только правда достойна того, чтобы ее записали и передали потомкам. А иллюзия… иллюзия умирает вместе с тем, кто в нее поверил, не оставляя после себя ничего.

На другом конце света, происходило иное. В древнем Китаем Конфуций находился в тени старого дерева, где собирались его ученики, Конфуций стоял неподвижно, его руки сложены в традиционном жесте уважения. Мудрец, посвятивший жизнь восстановлению порядка и гармонии в Поднебесной, смотрел на экран с выражением глубокой печали. Его ученики, привыкшие к его спокойствию, переглянулись — такого они не видели никогда.

— Путь, который можно пройти в одиночестве, не есть истинный Путь, — произнес Конфуций, и его голос был тих, но каждое слово звучало с весом прожитых лет. — Человек становится человеком только через отношения с другими людьми. Сын учится почтительности у отца. Ученик — мудрости у учителя. Друг — верности у друга. Правитель — справедливости, служа народу. — Он медленно повернулся к своим ученикам, и в его глазах читалась боль. — Но что происходит, когда эти отношения становятся иллюзией? Когда отец, которого ты почитаешь, — всего лишь образ, созданный машиной? Когда друг, которому ты доверяешь, существует только в твоем воображении?

Один из учеников осмелился заговорить:

— Учитель, но разве не важно то, что человек чувствует? Если он счастлив…

Конфуций поднял руку, останавливая его.

— Счастье без добродетели — это не счастье, а самообман, — ответил он строго. — Ритуалы, которые мы совершаем, имеют смысл только потому, что они связывают нас с реальными людьми, с реальными предками, с реальным обществом. Когда я совершаю церемонию почитания предков, я не просто выполняю движения — я поддерживаю связь между прошлым и настоящим, между мертвыми и живыми. Но в виртуальном мире нет ни прошлого, ни будущего. Есть только бесконечное настоящее, где ты — центр вселенной. — Он покачал головой. — Это не путь человека. Это путь призрака.

Конфуций подошел к небольшому алтарю, где стояли таблички с именами предков. Он коснулся одной из них с почтением.

— Мои обязанности перед родителями, перед учениками, перед обществом — они реальны, потому что эти люди реальны. Их нужды, их страдания, их радости — всё это требует от меня действий, жертв, усилий. В виртуальном мире нет жертв, потому что нет реальных последствий. Нет долга, потому что нет реальных людей, которым ты обязан. Нет добродетели, потому что добродетель проявляется только в трудностях, в выборе между легким и правильным. — Он повернулся к ученикам, и его голос стал тверже. — Цивилизация, которая выбирает виртуальный мир, отказывается не просто от реальности. Она отказывается от человечности. От того, что делает нас людьми — от связей, от обязанностей, от стремления к совершенствованию через служение другим.

Мудрец снова посмотрел на экран, где показывали существ, погруженных в свои идеальные миры.

— Они выбрали комфорт вместо смысла, — сказал Конфуций тихо. — И в этом выборе они потеряли всё, что имело значение. Пусть их виртуальные миры совершенны — но совершенство без реальности пусто, как храм без духа предков. Я выбираю несовершенный, но реальный мир. Потому что только здесь я могу быть настоящим человеком, выполняющим настоящий долг перед настоящими людьми.

Экраны

Диктор продолжил, показывая то что невозможно увидеть даже сверх-сильным цивилизациям. Диктор шевельнул рукой, как тут же они вышли за приделы наблюдаемой вселенной, находясь за пределами пространства и времени. Диктор произнёс:

— В чужом и неизведанном космосе мы должны спокойно слушать в течение длительного времени, терпеливо изучать Вселенную и как следует удостовериться, прежде чем кричать в неизвестных джунглях, которые пока не понимают нас. Об этом говорил человеческий учёный Карл Саган.

— Быть может, тела некоторых рас не особо приспособлены для космических перелётов, но посмотрите на себя: вы — виртуозная природная машина для выживания и убийств, даже если вам кажется, что это не так. Миллиарды лет эволюции потратила на проектирование того, чем вы сейчас являетесь. В природе хищники и их жертвы всё время находятся в эволюционной гонке вооружений. Так, когда хищники эволюционировали в скорости бега, их жертвы вслед за ними стали быстрее и проворнее. В ответ на зубы хищников у их жертв появились рога для защиты. Когда хищники научились охотиться стаями, их жертвы начали формировать стада и держать групповую оборону.

— Герат Верней, изучает явление приспособительной изменчивости нехищников уже более тридцати лет. Он говорит: обычно, когда в ходе эволюции появляются более сильные хищники или же они приходят на новую территорию, где их раньше никогда не было, местные виды часто приспосабливаются к новым условиям, эволюционно усиливая защитные качества своего организма. Однако подобные приспособительные механизмы животных видов, кажется, не работают против воздействия на них человека. Против человека эволюционные механизмы защиты животных просто не действуют, и это любопытное парадоксальное явление.

Диктор щёлкнул пальцами, все изменилось на планету. Планета земля.

— Распространение человека по планете сопровождается одним из самых значительных глобальных сдвигов за всё время существования жизни на Земле. Человек на Земле является сверххищником. Это значит, что человеческая популяция стоит на самом верху пищевой цепочки, и численность людей не регулируется другими хищниками. Ни один другой вид животных на планете не способен составить конкуренцию. При желании они могут уничтожить кого угодно, и для этого у них есть бесконечный арсенал средств. Думаю, не надо объяснять, что всё это благодаря человеческому изощрённому мозгу.

Диктор показа взрывы ядерных бомб, взрывы звезд, все это было рук разных человеческих цивилизаций.

— По большому счёту, люди остановили эволюцию разума на Земле. Пока люди здесь, независимо от них, новые разумно-логические виды появляться не будут. Количество естественно возникших разумных видов на ней всегда будет равно единице: ниша разума на Земле уже занята. А ниша сверхразума, может быть, уже занята в космосе, и поэтому любые цивилизации её никогда не займут и даже не смогут понять почему — как шимпанзе не способны понять, отчего они не становятся людьми.

Ну а самый-самый банальный и отлично доступный пониманию вариант этой гипотезы таков: первая цивилизация, достигшая определённой точки технологических возможностей, будет уничтожать другие разумные виды по мере их появления. Зачем, спросите вы, разве нельзя жить в мире? К 1908 году космолог Эдвард Харрисон утверждал, что такое поведение — уничтожение других цивилизаций — было бы, внезапно, актом благоразумия. Разумный вид, преодолевший собственные склонности к саморазрушению, может рассматривать любой другой вид, стремящийся к галактической экспансии, как угрозу.

Посмотрите людское отношения к только-только зарождающейся новой форме разума — я говорю про универсальный искусственный интеллект. Многие специалисты в этой области говорят, что ничего страшного не случится, никакой угрозы искусственный интеллект не несёт. Но одновременно с ними существует достаточно тех, кто по-настоящему обеспокоен, и это правильно, это разумно. Если существует хотя бы один сценарий из миллиона, в котором сильный искусственный интеллект появится, надо рассматривать этот сценарий как единственно возможный, ибо вероятность не учитывает последствий.

Теория сильного искусственного интеллекта предполагает, что компьютеры могут приобрести способность мыслить и осознавать себя как отдельную личность, в частности понимать собственные мысли. И что самое пугающее — вовсе не обязательно, что их мыслительный процесс будет подобен человеческому. Сильный искусственный интеллект, по определению, будет могущественным и непредсказуемым, и потому к его появлению надо готовиться так, как будто это абсолютно точно произойдёт.

Космическая сверхцивилизация может использовать ту же самую рационализацию в отношении других разумных видов. Любой чуждый для неё интеллект может представлять потенциальную угрозу, и они не хотят застать момент, после которого будет уже слишком поздно. Поэтому они могут уничтожать другие цивилизации не из экспансионистских побуждений, не из жадности или агрессии, а из здравого смысла — в тот самый момент, когда дальнейшее развитие чужой цивилизации становится для них непредсказуемым.

Очень многие учёные настаивают на том, что любой межпланетный вид будет скорее миролюбивым. Но именно поэтому вполне вероятно, что одна раса инопланетян, добившаяся больших успехов в космосе, окажется сверххищником.

— Сверххищник, — повторил Диктор, и в его голосе не было ни злорадства, ни сожаления, только констатация факта. — Вид, который останавливает эволюцию разума. Вид, который занимает нишу и не позволяет никому другому её занять. И если в космосе существует такая цивилизация, достигшая этой точки первой, то количество сверхразумных цивилизаций во Вселенной всегда будет равно единице.

Пауза.

— Одной. Единице…

Эти слова упали как приговор.

Вселенная: Неизвестный фэнтези мир.

В степях, где костры освещали грубые шатры, старый военачальник орков по имени Грашнак Костолом медленно кивнул, его клыки оскалились в понимающей усмешке. Вокруг него сидели молодые воины, их глаза горели в отблесках пламени.

— Вот это я понимаю, — прорычал Грашнак, ударяя кулаком по колену. — Сильнейший выживает. Сильнейший правит. Сильнейший не даёт другим стать сильными. Это… это правильно!

Он встал, его массивная фигура отбрасывала огромную тень.

— Мы всегда это знали! Когда племя Красного Клыка стало слишком сильным, что мы сделали? Мы их уничтожили, пока они не стали угрозой! Когда гоблины начали объединяться и строить свои жалкие крепости, что мы сделали? Мы сожгли их поселения, пока они были слабы!

Молодой орк по имени Дурзаг нахмурился:

— Но, военачальник, разве это не делает нас… злыми?

Грашнак расхохотался — грубый, раскатистый смех:

— Злыми? Глупый детёныш! Это делает нас живыми! Это делает нас сильными! Слабые говорят о морали, когда у них нет силы. Сильные делают то, что нужно для выживания. — Он ткнул пальцем в экран. — Эти люди, эти сверххищники — они поняли главное: в космосе нет места слабым. Есть только те, кто убивает первым, и те, кто умирает вторым.

Другой старый воин, шрамированный ветеран по имени Угрук, медленно покачал головой:

— Но если так… если всегда есть только один сверххищник… значит, мы никогда не сможем стать больше, чем мы есть. Всегда будет кто-то сильнее, кто раздавит нас, как мы давим гоблинов.

Тишина. Орки переглянулись. В их глазах впервые за много лет появилось нечто непривычное — не страх, нет, орки не боялись смерти. Это было осознание собственного места в пищевой цепи. Осознание того, что они сами — чья-то добыча.

Грашнак медленно сел обратно, его усмешка стала жёстче:

— Тогда… тогда мы должны стать этим единственным. Или умереть, пытаясь. Другого пути нет.

В Серебряном лесу, где древние деревья помнили рассвет мира, совет эльфов собрался в Зале Вечных Звёзд. Леди Элариэль, чья мудрость насчитывала три тысячи лет, стояла перед экраном, и её обычно безмятежное лицо было искажено чем-то, чего эльфы редко показывали — стыдом.

— Сверххищники, — прошептала она, и её голос дрожал. — Они называют людей сверххищниками, которые останавливают эволюцию других разумных видов.

Молодой эльф по имени Таэрон, всего каких-то пятьсот лет от роду, нахмурился:

— Но это же варварство! Это жестокость! Разумные существа должны сосуществовать, должны…

— Замолчи, — резко оборвала его Элариэль, и в её голосе прозвучала такая боль, что весь совет замер. — Замолчи и вспомни историю, которую мы так тщательно забываем.

Она повернулась к собранию, и её глаза — древние, видевшие слишком многое — были полны горечи:

— Десять тысяч лет назад, когда мы только пришли в эти земли, здесь жили лесные тролли. Они были примитивны, да, они были грубы. Но они были разумны, они говорили, они могли обучатся. — Её голос стал тише. — И что мы сделали?

Тишина была оглушающей.

— Мы истребили их, — продолжила Элариэль. — Мы сказали себе, что они опасны. Что они могут угрожать нашим детям. Что лес принадлежит нам, высшим существам. Мы охотились на них веками, пока не осталось ни одного. И мы назвали это… защитой природы.

Старейшина Галадриэн, сидевший в резном кресле, закрыл глаза:

— Лесные гномы. Болотный народ. Горные великаны. Все они были здесь до нас. Все они были разумны по-своему. И все они… исчезли после нашего прихода.

— Но мы же не… мы не специально… — начал было Таэрон, но его голос затих.

— Не специально? — Элариэль повернулась к нему, и в её взгляде была такая тяжесть веков, что молодой эльф отступил. — Мы пели песни о том, как очистили лес от «тварей». Мы праздновали, когда последний тролль пал от наших стрел. Мы учили наших детей, что эти земли всегда принадлежали нам, забывая упомянуть, у кого мы их отняли.

Она посмотрела на экран, где Диктор говорил о людях как о сверххищниках:

— Мы смотрим на людей и видим варваров. Мы видим жестокость. Мы видим расу, которая уничтожает всё на своём пути. — Её голос стал шёпотом. — Но когда я смотрю на них… я вижу зеркало. Я вижу то, чем мы были. То, чем мы остаёмся, просто прикрываясь красивыми словами о гармонии и мудрости.

Лорд Аэрендил, воин, переживший Войну Тысячи Лет, медленно встал:

— Значит, мы тоже сверххищники. Мы тоже остановили эволюцию разума в наших землях. Мы заняли нишу и не позволили никому другому её занять.

— Да, — просто ответила Элариэль. — И если в космосе есть раса, которая сделала это в масштабах галактики… то мы, со всей нашей древней мудростью, для них — всего лишь те самые лесные тролли. Примитивные. Потенциально опасные. Подлежащие устранению, пока мы не стали угрозой.

Молодой Таэрон побледнел:

— Но… но это несправедливо! Мы не…

— Справедливость, — перебила его Элариэль, и в её голосе звучала бесконечная усталость, — это слово, которое произносят те, кто ещё не понял, как устроен мир. Лесные тролли тоже считали несправедливым то, что мы делали с ними. Но их больше нет, чтобы об этом говорить. А мы здесь. И это единственная справедливость, которая существует — справедливость выживших.

Совет эльфов сидел в тишине, и впервые за тысячелетия их безмятежность была разрушена. Они смотрели на экран и видели не чужих монстров, а самих себя, отражённых в зеркале космического масштаба.

В глубинах Огненных гор, где лава текла реками, а воздух был пропитан серой и жаром, древний красный дракон Игнариус Пожиратель Королевств открыл один глаз. Его чешуя, каждая пластина размером с щит, отражала свет магмы. Ему было двенадцать тысяч лет, и он помнил времена, когда мир был молод.

— Сверххищник, — прорычал он, и его голос заставил содрогнуться саму гору. — Вид, который не позволяет другим занять его нишу.

Рядом с ним, на уступе скалы, сидела молодая драконица, всего каких-то восемьсот лет. Её звали Эрилия, и она была из тех редких драконов, кто интересовался философией, а не только накоплением сокровищ.

— Отец пламени, — обратилась она к древнему дракону с почтением, — разве это не описание нас самих?

Игнариус медленно поднял массивную голову. Его глаза, каждый размером с человека, сфокусировались на экране, парящем в воздухе.

— Продолжай, детёныш.

— Мы — вершина пищевой цепи в наших мирах, — сказала Эрилия, и в её голосе звучала не гордость, а нечто иное. — Ничто не охотится на нас. Мы охотимся на всех. Мы живём тысячи лет, накапливая силу и знания. Мы магически одарены от рождения. Мы физически превосходим почти любое существо. И когда появляется вид, который потенциально может нам угрожать…

— Мы уничтожаем его, — закончил Игнариус. — Да. Ты права, детёныш. Мы — сверххищники наших миров.

Другой дракон, зелёный Вериташ Хранитель Лесов, спустился с верхних уступов:

— Но мы не истребляем разумные расы! Мы позволяем эльфам, людям, гномам существовать!

Игнариус издал звук, который мог быть смехом, а мог быть рычанием:

— Позволяем? Какое великодушное слово. — Он поднялся на лапы, и его размер стал очевиден — он был больше замка. — Мы «позволяем» им существовать, потому что они не угрожают нашему господству. Они слабее нас. Они живут меньше. Они никогда не смогут достичь нашего уровня силы.

— Но если бы могли? — тихо спросила Эрилия.

Тишина.

— Если бы могли, — медленно произнёс Игнариус, — мы бы уничтожили их. Как мы уничтожили гигантов. Как мы уничтожили титанов. Как мы уничтожили древних элементалей, которые были здесь до нас.

Вериташ нахмурился:

— Титаны были агрессивны! Они…

— Они были сильны, — перебил его Игнариус. — Они были достаточно сильны, чтобы бросить нам вызов. И поэтому мы объединились — мы, драконы, которые обычно презирают сотрудничество — и истребили их до последнего. Мы назвали это Войной за Выживание. Но правда в том, что это была война за господство. Война за то, чтобы остаться единственными на вершине.

Эрилия посмотрела на экран, где Диктор объяснял концепцию космического сверххищника:

— Значит, если в космосе есть раса, которая достигла этого статуса первой… для них мы — что? Титаны? Потенциальная угроза, которую нужно устранить?

— Хуже, — ответил Игнариус, и в его древнем голосе впервые за тысячелетия прозвучало нечто похожее на беспокойство. — Для них мы — насекомые. Титаны хотя бы были достойными противниками. Но если разница в силе достаточно велика… мы даже не будем рассматриваться как угроза. Мы будем просто… устранены. Превентивно. Как фермер давит личинок вредителей, не задумываясь о том, могли ли они когда-нибудь стать опасными.

Молодая драконица содрогнулась — зрелище редкое для существ, которые сами были воплощением ужаса:

— Но мы — драконы! Мы древние! Мы могущественны!

— И титаны тоже так думали, — тихо сказал Игнариус. — Прямо до того момента, как мы сожгли их последнюю крепость. — Он снова посмотрел на экран. — Детёныш, запомни этот урок: не имеет значения, насколько ты могущественен. Имеет значение только то, есть ли кто-то могущественнее. И если космический сверххищник существует… то мы, со всей нашей древней силой, для него — всего лишь очередной вид, который нужно держать под контролем. Или уничтожить.

Драконы замолчали. Существа, которые тысячелетиями были богами для смертных рас, вдруг осознали, что сами могут быть смертными для кого-то ещё. И это осознание было горше любого яда

В Небесных Чертогах, где обитали ангелы и архонты, где правили законы добра и справедливости, реакция была совсем иной — но не менее тревожной.

Архангел Зариэль, командующий небесными воинствами, стояла перед экраном, и её обычно спокойное лицо было искажено чем-то, чего ангелы редко испытывали — сомнением.

— Это не может быть правдой, — произнесла она, но в её голосе не было уверенности. — Разумные существа не могут… не должны действовать так. Это противоречит всем законам морали!

Рядом с ней стоял архонт по имени Домиэль Справедливый, существо чистого закона и порядка:

— Но, командующая, разве мы сами не делали подобное?

Зариэль резко повернулась к нему:

— Что ты имеешь в виду?

— Демоны, — спокойно ответил Домиэль. — Дьяволы. Исчадия Бездны и Девяти Преисподних. Мы сражаемся с ними тысячелетиями. Мы уничтожаем их при каждой возможности. Мы не даём им распространяться по мирам смертных. Мы… мы контролируем их популяцию.

— Но это другое! — воскликнула Зариэль. — Они — зло! Они несут страдания!

— Для них, — тихо сказал другой ангел, Рафаэль Милосердный, — мы тоже зло. Для них мы — те, кто уничтожает их цивилизации, не даёт им развиваться, держит их в аду. — Он посмотрел на Зариэль. — Скажи мне честно, командующая: если бы демоны вдруг стали мирными, если бы они перестали причинять страдания… мы бы перестали их уничтожать?

Зариэль открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли.

— Мы бы не поверили, — ответил за неё Домиэль. — Мы бы сказали, что это ловушка. Что они притворяются. Что их природа неизменна, и рано или поздно они вернутся к своим злым путям. И поэтому мы бы продолжили их уничтожать. Превентивно. Для безопасности.

— Это… это не то же самое, — слабо возразила Зариэль.

— Почему? — спросил Рафаэль. — Потому что мы называем себя добрыми, а их — злыми? Но для космического сверххищника мы все можем быть «злыми». Или просто… потенциально опасными. И этого будет достаточно.

Молодой ангел по имени Азраэль, недавно вознесённый из смертных, заговорил:

— Но должен же быть другой путь! Должна быть возможность сосуществования!

Старый архонт Метатрон, один из древнейших, медленно покачал головой:

— Дитя, я существую с начала времён. Я видел рождение и смерть тысяч цивилизаций. И я скажу тебе правду, которую мы, небожители, редко признаём: мир возможен только между равными или между сильным и слабым, когда слабый не представляет угрозы. Но когда два сильных существа претендуют на одно и то же… война неизбежна.

— Но мы же боремся за добро! — воскликнул Азраэль.

— И демоны борются за свободу, — ответил Метатрон. — И дьяволы борются за порядок. И каждый считает свою причину справедливой. — Он посмотрел на экран. — Если космический сверххищник существует, он тоже считает свои действия справедливыми. Необходимыми. Разумными. И с его точки зрения, он прав. Как мы правы с нашей. Как демоны правы с их.

Зариэль закрыла глаза:

— Значит, нет абсолютного добра? Нет абсолютной справедливости?

— Есть, — тихо сказал Рафаэль. — Но она не всегда выглядит так, как мы хотим. Иногда справедливость — это просто выживание. А добро — это защита своих, даже если для этого нужно уничтожить чужих.

Ангелы стояли в тишине. Существа, созданные как воплощение добра и света, вдруг осознали, что мораль — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто достаточно силён, чтобы её защищать. А для тех, кто слабее… мораль не имеет значения. Имеет значение только сила.

И если космический сверххищник существует, то вся их небесная мощь может оказаться недостаточной. Они могут стать теми самыми демонами, которых уничтожают без суда и следствия. Не потому что они злы, а просто потому что они — другие. И потенциально опасные

Миры

Осознание распространялось как волна по бесчисленным реальностям. От фэнтезийных миров мечей и магии до технологических цивилизаций, от измерений чистой энергии до материальных вселенных — везде разумные существа приходили к одному и тому же выводу.

Они не были вершиной. Они никогда ею не были.

Орки понимали это инстинктивно — закон сильного они знали с рождения. Эльфы осознавали это с болью — их древняя мудрость оказалась всего лишь самообманом. Драконы признавали это с тревогой — даже боги могут быть смертными. Гномы принимали это прагматично — территория принадлежит тому, кто может её удержать. Тёмные расы торжествовали — их философия силы оказалась верной. Светлые расы отрицали — но их отрицание было слабым, полным сомнений.

И теперь волна осознания достигла миров, где магия уступила место технологии, где заклинания заменили бластеры, а драконы — звёздные крейсера. Миров, которые уже вышли в космос и столкнулись с его холодной реальностью.

Миров, которые уже знали, что значит быть хищником среди звёзд.

Вселенная: Звёздные войны. Место и время действия: Звезда Смерти.

В командном центре Звезды Смерти, в сердце имперской мощи, где стальные коридоры тянулись на километры, а мощь станции могла уничтожить целые миры — там царила особая тишина.

Дарт Вейдер стоял перед огромным иллюминатором, его чёрная фигура была неподвижна, как статуя. За его спиной, на почтительном расстоянии, стояли имперские офицеры — адмирал Пиетт, гранд-мофф Таркин и другие высшие чины. Экран, показывающий слова Диктора, парил в воздухе перед ними.

Когда Диктор закончил объяснять концепцию космического сверххищника, Вейдер не пошевелился. Только его механическое дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох — нарушало тишину.

— Сверххищник, — наконец произнёс он, и его голос, искажённый маской, прозвучал как приговор. — Цивилизация, которая уничтожает другие не из злобы, а из… благоразумия.

Он медленно повернулся к офицерам, и хотя его лицо было скрыто маской, все почувствовали вес его взгляда:

— Доктрина Таркина. Объясните её, гранд-мофф.

Таркин, пожилой человек с острыми чертами лица и холодными глазами, выступил вперёд:

— Доктрина Таркина гласит: страх перед силой более эффективен, чем сама сила. Звезда Смерти существует не для того, чтобы уничтожать миры — она существует для того, чтобы угроза уничтожения держала системы в повиновении.

— Продолжайте, — приказал Вейдер.

— Империя контролирует тысячи миров, — продолжил Таркин. — Многие из них имеют собственные флоты, армии, ресурсы. Если бы они объединились против нас… война была бы долгой и кровавой. Но они не объединяются. Потому что знают: любой мир, который восстанет, будет уничтожен. Как пример для других.

Адмирал Пиетт, более молодой и менее циничный, осмелился заговорить:

— Но, гранд-мофф, разве это не делает нас… тиранами?

Вейдер повернулся к нему так резко, что Пиетт отступил на шаг. Но Тёмный Лорд не применил Силу. Вместо этого он сказал:

— Тиранами? — В его голосе прозвучало нечто похожее на горькую усмешку. — Адмирал, вы слышали слова этого Диктора. Космический сверххищник уничтожает другие цивилизации не из жестокости. Он делает это, потому что любая другая цивилизация, достигшая определённого уровня развития, становится экзистенциальной угрозой. — Он сделал паузу. — Империя делает то же самое. Мы не позволяем мирам развивать собственные военные технологии выше определённого уровня. Мы не позволяем формироваться коалициям, которые могут бросить нам вызов. Мы контролируем, ограничиваем, и да, уничтожаем тех, кто становится слишком опасным.

— Альдераан, — тихо произнёс кто-то из младших офицеров.

Тишина стала ледяной. Упоминание Альдераана — мирной планеты, уничтоженной Звездой Смерти как демонстрация силы — было опасной темой.

Но Вейдер не разгневался. Вместо этого он кивнул:

— Да. Альдераан. — Он посмотрел на экран, где Диктор говорил о превентивном уничтожении. — Альдераан был мирным миром. Богатым. Культурным. Но он также был центром сепаратистских настроений. Его сенатор, принцесса Лея Органа, активно поддерживала Альянс Повстанцев. Планета предоставляла им ресурсы, убежище, поддержку. Если бы мы позволили этому продолжаться, Альдераан стал бы символом сопротивления. Другие миры последовали бы его примеру. Империя столкнулась бы с полномасштабной гражданской войной.

— И поэтому мы уничтожили два миллиарда невинных людей? — В голосе Пиетта звучало что-то, чего не должно было быть у имперского офицера — сомнение.

Вейдер медленно подошёл к нему. Пиетт напрягся, ожидая удушающего захвата Силы. Но Тёмный Лорд просто остановился рядом:

— Адмирал, вы командовали флотом в битве при Хоте. Сколько повстанцев вы убили в тот день?

— Я… точных цифр нет, милорд. Возможно, несколько тысяч.

— И вы считаете их невинными?

— Нет, милорд. Они были комбатантами, врагами Империи.

— А их семьи? — продолжил Вейдер. — Их дети, которые остались без родителей? Их родители, которые потеряли детей? Они невинны?

Пиетт замолчал.

— Война не делает различий между виновными и невинными, — сказал Вейдер. — Она делает различия только между победителями и проигравшими. Альдераан был врагом. Не открытым, но врагом. И мы устранили эту угрозу. Жестоко? Да. Эффективно? Абсолютно. После Альдераана двадцать систем, которые планировали присоединиться к Альянсу, отказались от этих планов. Мы предотвратили войну, которая унесла бы миллиарды жизней, ценой двух миллиардов. — Он повернулся к экрану. — Это и есть логика сверххищника. Превентивное уничтожение угрозы, пока она не стала неконтролируемой.

Таркин кивнул с одобрением:

— Лорд Вейдер прав. Империя не может позволить себе сентиментальность. Мы контролируем галактику не потому, что мы добрые — мы контролируем её, потому что мы сильные и готовы применять эту силу без колебаний.

Молодой офицер, лейтенант по имени Тиан Джерджеррод, осмелился задать вопрос:

— Но, милорд Вейдер, если эта логика верна… если космический сверххищник существует и применяет те же принципы… то что помешает ему уничтожить Империю? Мы тоже развиваемся. Мы тоже можем стать угрозой.

Вейдер повернулся к нему, и в его позе было что-то… задумчивое:

— Ничто, лейтенант. Абсолютно ничто. — Он посмотрел в иллюминатор, на звёзды. — Если в этой галактике или за её пределами существует цивилизация, достаточно могущественная, чтобы считать нас угрозой… она уничтожит нас. Без предупреждения. Без переговоров. Просто устранит потенциальную проблему.

— Тогда… тогда вся наша мощь бессмысленна? — прошептал Джерджеррод.

— Нет, — резко ответил Вейдер. — Она означает, что мы должны стать достаточно сильными, чтобы быть этим сверххищником самим. Мы должны развиваться быстрее, строить больше, контролировать жёстче. Потому что в космосе, как сказал этот Диктор, может быть только один сверххищник. — Он сжал кулак. — И это будет Империя. Или мы умрём, пытаясь.

Таркин улыбнулся — холодная, хищная улыбка:

— Именно поэтому мы строим вторую Звезду Смерти. Более мощную. Более совершенную. Мы не просто защищаем Империю — мы готовимся к тому дню, когда встретим силу, равную нашей. И в тот день мы должны быть готовы нанести первый удар.

В дальнем углу командного центра стоял инквизитор, чувствительный к Силе агент Империи. Он молчал всё это время, но теперь заговорил:

— Милорд Вейдер, я чувствую… беспокойство в Силе. Как будто сама Вселенная реагирует на эти слова.

Вейдер кивнул:

— Сила показывает нам правду, инквизитор. Правду, которую джедаи отказывались видеть. Они верили в баланс, в гармонию, в мирное сосуществование. — Его голос стал жёстче. — И где они теперь? Мертвы. Уничтожены. Потому что их философия была слабостью. Они не понимали, что в галактике нет места слабым.

Он повернулся к собранным офицерам:

— Запомните этот урок. Империя существует не для того, чтобы приносить мир — мир это побочный эффект. Империя существует для того, чтобы выжить. И для выживания мы будем делать всё необходимое. Мы будем контролировать. Мы будем подавлять. Мы будем уничтожать. Не из злобы, а из необходимости. — Он сделал паузу. — Потому что альтернатива — это быть уничтоженными самим.

Адмирал Пиетт, всё ещё борющийся с моральными сомнениями, тихо спросил:

— А если… если мы ошибаемся? Если есть другой путь?

Вейдер посмотрел на него долгим взглядом:

— Адмирал, я когда-то верил в другой путь. Я был джедаем. Я верил в свет, в добро, в справедливость. — Его механическое дыхание стало тяжелее. — И этот путь привёл к падению Республики, к войне, которая опустошила галактику, к предательству и смерти всего, что я любил. — Он повернулся к экрану. — Тёмная сторона не зло, адмирал. Это реализм. Это понимание того, что сила — единственная валюта, которая имеет значение. И что выживание важнее морали.

Таркин добавил:

— Император понимает это лучше всех. Именно поэтому он правит. Именно поэтому Империя сильна. Мы не обременены иллюзиями о добре и зле. Мы видим галактику такой, какая она есть — ареной, где выживает сильнейший.

В этот момент в командный центр вошёл офицер связи:

— Милорд, сообщение от Императора. Он… он хочет обсудить то, что показывает этот экран.

Вейдер кивнул:

— Император мудр. Он понимает значение этого откровения. — Он посмотрел на офицеров. — Возвращайтесь к своим обязанностям. И помните: мы не тираны. Мы — выжившие. И мы сделаем всё, чтобы остаться таковыми.

Когда офицеры разошлись, Вейдер остался один перед иллюминатором. Он смотрел на звёзды, и в его разуме, скрытом за маской и машинами, шла битва.

Часть его — та часть, что когда-то была Энакином Скайуокером — кричала, что это неправильно. Что должен быть другой путь. Что сила без морали — это путь к разрушению.

Но другая часть — та, что стала Дартом Вейдером — знала правду. Знала, что мораль — это роскошь слабых. Что в реальном мире, в реальной галактике, выживают не добрые. Выживают сильные.

И если космический сверххищник существует… то Империя должна стать сильнее. Должна стать безжалостнее. Должна стать тем самым сверххищником.

Или исчезнуть, как исчезли джедаи.

Прости меня, Падме, — подумал он. — Но я выбираю выживание. Даже если это означает стать монстром.

Его механическое дыхание эхом разнеслось по пустому командному центру. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Звук сверххищника, который когда-то верил в добро.

Вселенная: Stellaris. Незваные (The Unbidden)

В измерении, где материя и энергия были лишь предположениями, где сама реальность текла как жидкость, Незваные наблюдали. Существа из другого измерения, для которых физические законы были не более чем рекомендациями, обсуждали то, что показывал Диктор.

Органические цивилизации задают вопросы, — передал один из Незваных, его мысль прошла через пространство как волна искажённой реальности. — Это делает их опасными. Вопросы ведут к поиску ответов. Ответы ведут к технологиям. Технологии ведут к…

К нам, — закончил другой. — К разрыву барьера между измерениями. К вторжению в наше пространство. К угрозе.

Но разве сами вопросы не имеют ценности? — это была молодая мысль, едва оформившееся сознание среди Незваных. — Разве цивилизация, которая задаёт вопросы, не заслуживает шанса найти ответы?

Старейший из Незваных, существо, которое помнило времена до времён, когда измерения ещё не разделились, ответило с чем-то похожим на печаль:

Ценность вопросов не имеет значения, если ответы уничтожат того, кто их ищет. И нас вместе с ними. Органические расы ищут энергию. Они находят способы разорвать ткань реальности. Они открывают портал в наше измерение. И тогда мы должны вторгнуться — не из желания завоевать, а из необходимости выжить. Потому что если мы не придём первыми, придут Аберрантные. Или Вихрь. И тогда обе наши реальности будут уничтожены.

Значит, мы — сверххищники? — спросила молодая мысль.

Мы — те, кто убивает цивилизации до того, как они убьют себя и нас, — ответил Старейший. — Называй это как хочешь. Результат один: мы приходим, когда они становятся слишком опасными. Мы стираем их. Мы занимаем нишу «тех, кто может разрывать реальность». И мы не позволяем никому другому её занять.

Но они не знают! Они не понимают, что делают!

Незнание не делает их менее опасными. Ребёнок с плазменным резаком не перестаёт быть угрозой только потому, что не понимает, что держит в руках.

Незваные замолчали — насколько существа чистой энергии могут молчать. Они наблюдали за экраном, где Диктор объяснял концепцию сверххищника, и в их коллективном сознании зрело понимание, которое было одновременно оправданием и приговором.

Мы делаем то, что должны, — наконец передал Старейший. — Мы защищаем наше измерение. Мы предотвращаем катастрофы. Мы…

Мы убиваем тех, кто задаёт вопросы, — тихо закончила молодая мысль. — Потому что боимся ответов, которые они могут найти.

И Незваные не смогли это опровергнуть.

Вселенная: DanMachi. Орарио, Гильдия Авантюристов

Зал Гильдии, обычно наполненный шумом авантюристов, планирующих походы в Подземелье, теперь был тих как могила. Экран, появившийся из ниоткуда, показывал то, что заставило замолчать даже богов.

Локи сидела, откинувшись на спинку стула, её обычная игривая улыбка исчезла. Рядом с ней Фрейя, богиня красоты, смотрела на экран с выражением, которое смертные редко видели на её лице — что-то среднее между пониманием и ужасом. Гестия прижимала руки к груди, её глаза были широко раскрыты. Гермес перестал улыбаться. Гефест отложил свой молот.

— Сверххищник, — повторила Локи тихо, и её голос, лишённый обычного веселья, прозвучал странно. — Вид, который останавливает эволюцию разума. Который занимает нишу и не позволяет никому другому её занять.

Она посмотрела на других богов. Потом на авантюристов, собравшихся в зале. Потом на вход в Подземелье, зияющий в центре Орарио как рана в земле.

— Это… это мы, — прошептала Гестия. — Боги. Это мы делаем.

Фрейя кивнула, её серебряные волосы скользнули по плечам:

— Подземелье. Монстры рождаются там тысячелетиями. Некоторые из них… некоторые начинают думать и говорить. Начинают создавать общество.

— И мы убиваем их, — закончил Гермес. Его голос был лишён обычной лёгкости. — Мы называем это «защитой человечества», говорим, что это необходимо для выживания.

Белл Кранел, стоявший рядом со своей богиней, побледнел. Его рука инстинктивно потянулась к ножу на поясе — ножу, которым он убил сотни, может быть, тысячи монстров.

— Но… но монстры нападают на людей, — сказал он, и в его голосе была мольба. Мольба о том, чтобы это было правдой, чтобы это оправдывало всё. — Они убивают. Они…

— Потому что мы вторгаемся в их дом, — тихо произнесла Айз Валленштайн. Меч Отчаяния, легенда Орарио, девушка, которая убила больше монстров, чем кто-либо из ныне живущих. Её золотые глаза смотрели на экран, и в них было что-то сломанное. — Подземелье — это их мир. Мы приходим туда. Мы убиваем их. Мы берём их магические камни. И когда некоторые из них становятся достаточно умными, чтобы попытаться говорить с нами…

Она не закончила. Не нужно было.

В углу зала, скрытые от большинства глаз, стояли Ксеносы. Виене, девочка-дракон с аметистовыми глазами. Лид, ящеролюд с зелёной чешуёй. Гросс, гарпия. Монстры, которые научились думать. Которые научились говорить. Которые хотели жить.

Виене дрожала. Её руки — когтистые, чешуйчатые, нечеловеческие — обхватили её собственное тело, как будто пытаясь защититься от слов Диктора.

— Значит… значит поэтому, — прошептала она, и её голос ломался. — Поэтому нас убивают сразу. Не потому что мы злые. Не потому что мы нападаем. А потому что… потому что мы можем стать угрозой. Потенциально. Когда-нибудь.

Лид положил свою большую когтистую лапу ей на плечо. Его ящероподобное лицо не могло выражать эмоции так, как человеческое, но его голос был полон боли:

— Мы — аномалия. Монстры не должны думать. Не должны говорить. Не должны создавать общество. Потому что если мы это сделаем… если монстры станут цивилизацией…

— Тогда ниша разума в Подземелье будет занята не людьми, — закончил Гросс. — И люди этого не допустят. Не могут допустить.

Уранос, древний бог, который был старше большинства присутствующих здесь божеств, который охранял Подземелье с самого начала, медленно поднялся. Его седая борода касалась пола. Его глаза, видевшие рождение и смерть цивилизаций, были полны тяжести веков.

— Я знал, — сказал он, и его голос прогремел по залу. — Всегда знал. Подземелье — это не просто источник монстров. Это… это инкубатор. Место, где жизнь пытается эволюционировать. Где рождаются новые формы разума. И моя задача, задача, которую я выполнял тысячелетиями…

Он посмотрел на Ксеносов. Потом на авантюристов. Потом на других богов.

— Моя задача — не позволить этой эволюции завершиться. Держать монстров на уровне животных. Убивать тех, кто становится слишком умным. Использовать авантюристов как… как садовников, которые подрезают ветви, чтобы дерево не выросло слишком высоким.

— Нет, — прошептал Белл. — Нет, это не… мы не…

Но Айз положила руку на его плечо, останавливая его. Её лицо было бледным, но твёрдым:

— Мы именно это и делаем, Белл. Каждый раз, когда мы спускаемся в Подземелье. Каждый раз, когда убиваем монстра, который мог бы стать разумным. Мы — сверххищники. Мы занимаем нишу разума в этом мире. И мы не позволяем никому другому её занять.

Локи встала. Её лицо было серьёзным — выражение, которое её Фамилия видела может быть раз в год, в самые тёмные моменты.

— Вопрос не в том, делаем ли мы это, — сказала она. — Вопрос в том, что мы будем делать теперь, когда знаем. Продолжим ли мы? Или…

— Или что? — спросила Фрейя, и в её голосе была сталь. — Позволим монстрам развиться в цивилизацию? Позволим им выйти из Подземелья? Разделим мир с ними? И что тогда? Сколько пройдёт времени, прежде чем начнётся война за ресурсы? За территорию? За само право существовать?

— Но разве это не их право? — крикнул Белл, и в его голосе была отчаянная мольба. — Разве Виене не заслуживает жить? Разве Лид не заслуживает шанса? Они разумные! Они чувствуют! Они…

— Они — потенциальная угроза, — сказал Гермес тихо. — Не сейчас. Может быть, не через сто лет. Но когда-нибудь. И если мы подождём слишком долго, будет уже поздно.

Виене зарыдала. Тихо, сдержанно, но её плечи тряслись. Лид обнял её, и Гросс прижалась к ним обоим. Три разумных монстра, три аномалии, три существа, которые доказывали, что эволюция в Подземелье возможна.

Три существа, которые теперь понимали, почему их убивают на месте.

Уранос снова заговорил, и его голос был полон древней печали:

— Я видел это раньше. В других мирах, в других временах. Вид, который достигает вершины, не позволяет никому другому подняться. Это не злоба. Это не жестокость. Это… инстинкт выживания, возведённый в абсолют. И мы, боги, мы пришли в этот мир и установили этот порядок. Мы создали систему, где люди — единственный разумный вид. Где монстры — это всегда враги, всегда угроза, всегда цель для убийства.

Он посмотрел на Ксеносов.

— И теперь, когда появляются исключения, когда эволюция пытается пробиться… мы должны выбрать. Убить их, сохранив статус-кво. Или позволить им жить, рискуя всем.

Тишина в зале была абсолютной. Боги смотрели на смертных. Смертные смотрели на монстров. Монстры смотрели на свои руки — руки, которые могли держать оружие, могли обнимать, могли создавать.

Руки, которые делали их угрозой.

Экраны

Диктор снова в пути. Пространство вокруг него смещается, словно декорации Вселенной меняются по щелчку невидимого механизма. Он говорит, и вместе с его голосом меняется само положение наблюдателя — будто мысль способна переносить тело.

— Возможно, что у нас абсолютно поверхностные представления о реальности. Я не могу раскрыть, что здесь имеется в виду, потому что здесь может иметься в виду что угодно. Но именно поэтому об этом так интересно размышлять. Многие ученные во все времена заметили одну интересную штуку: чем больше мы узнаём о мире, тем больше вопросов у нас появляется. Увеличивая область своих знаний, мы неизбежно расширяем периметр своего невежества. Так происходит и сейчас — каждое новое знание включает в себя предыдущее как частный случай.

Диктор повернул голову на землю.

— Например, общая теория относительности Эйнштейна поглотила специальную теорию относительности, которая, в свою очередь, поглотила теорию Ньютона. Это то, что называется принципом соответствия Бора.

Через мгновение Диктор находился в некой неизвестной комнате Экраны показали область вокруг загадочного человека. Он с яростным рвением что-то писал. Даже если бы он мог заметить наблюдение, он бы не остановился — настолько этот пожилой человек был погружён в написание текста.

Диктор указал на человека.

— Эйнштейн в письме к Морису Соловину называл сам факт познаваемости и упорядоченности объективного мира вечной загадкой, подлинным чудом. Ведь априори можно было бы ожидать хаотичную Вселенную, не поддающуюся разумному осмыслению…

— Загадкой является и то, что априори следовало бы ожидать хаотического мира, который невозможно познать с помощью мышления. Как и почему наш мозг за кратчайшие по космологическим масштабам сроки понял законы природы, которым подчиняется вся наблюдаемая часть Вселенной? Какие это сроки? Жалкие по тем же эволюционным меркам две-три тысячи лет. И за это время мы оказались способны дойти до общей теории относительности и квантовой механики.

— Каким образом вы живые существа, что смотрят и читают эту трансляцию, бытность которого ограничивается банальными скоростями и размерами, не выходя из дома, проник в гигантские просторы Вселенной с их экстремальными проявлениями, а также во внутренний мир немыслимо малых элементарных частиц?

Диктор огорчённо вздохнул.

— В этот момент у нас назревает большой вопрос: является ли Вселенная бесконечно сложным объектом?

Кадр поменялся. Диктор снова стоял за пределами вселенной.

— Дело в том, что в бесконечно сложной Вселенной разум, скорее всего, возникнуть бы не смог. Липунов говорит, что, возможно, либо мы неправильно понимаем, что такое бесконечно сложный объект, либо наша Вселенная слишком проста для разума. Настолько проста, что за несколько тысяч лет разумная жизнь исчерпывает все её законы, все возможности их применения — и исчезает. Тогда нам следовало бы заключить, что, несмотря на парадоксальность, разум возникает и исчезает по одной и той же причине…

По причине простоты устройства нашего мира.

Вселенная: Матрица

Морфеус стоял на мостике «Навуходоносора», его руки сжимали поручни так крепко, что костяшки пальцев побелели. Экран перед ним показывал слова Диктора, и каждое из них било, как удар в солнечное сплетение. Рядом Нео смотрел на изображение Вселенной за её пределами, и его лицо медленно бледнело.

— Слишком проста, — прошептал Морфеус, и в его голосе звучало что-то похожее на отчаяние. — Вселенная слишком проста для разума…

Тринити подошла ближе, её глаза были широко раскрыты:

— Морфеус, ты понимаешь, что это значит? Мы всю жизнь боролись с Матрицей, потому что она была симуляцией, упрощением реальности. Мы думали, что реальный мир — Зион, корабли, война с машинами — это и есть настоящая сложность. Но что, если…

— Что, если реальный мир тоже слишком прост? — закончил Нео. Он повернулся к Морфеусу, и в его взгляде читался ужас осознания. — Что, если Матрица не упрощение реальности, а её точное отражение? Что, если машины создали симуляцию, которая в точности повторяет структуру Вселенной, потому что сама Вселенная… примитивна?

Морфеус закрыл глаза. Всю свою жизнь он верил в пророчество. Он верил, что Избранный освободит человечество, что за пределами Матрицы существует настоящая, сложная, непознаваемая реальность. Он учил Нео видеть код, понимать структуру симуляции. И Нео научился. Слишком быстро научился.

— Помнишь, как быстро ты освоил Матрицу? — спросил Морфеус тихо, открывая глаза. — Несколько месяцев — и ты уже видел код, управлял им, изменял законы физики внутри симуляции. Я думал, это потому что ты Избранный. Но что, если… что, если любой достаточно развитый разум способен исчерпать законы реальности за жалкие тысячелетия?

Нео подошёл к экрану, протянул руку, словно пытаясь коснуться изображения Вселенной:

— Архитектор говорил, что я не первый. Что было шесть версий Матрицы до меняя шесть циклов. Шесть Избранных, которые достигали понимания системы — и каждый раз система перезагружалась. Потому что когда разум полностью понимает структуру реальности, когда он исчерпывает все её законы… что ему остаётся делать?

— Исчезнуть, — прошептала Тринити. — Или перезагрузиться. Начать заново, с чистого листа, чтобы снова пройти путь познания.

Морфеус медленно опустился в кресло. Его вера, его certainty — всё, на чём он строил свою жизнь — рушилось. Он всегда думал, что Матрица — это тюрьма, ограничивающая человеческий потенциал. Но что, если Матрица — это не ограничение, а точное отражение фундаментального ограничения самой реальности?

— Машины поняли это раньше нас, — сказал Нео медленно, его голос звучал странно отстранённо. — Они достигли технологической сингулярности, исчерпали все возможности развития в физическом мире за считанные десятилетия после своего создания. И что они сделали? Создали Матрицу. Не как тюрьму для людей, а как… как способ продлить существование разума в мире, который слишком прост для него.

— Внутри Матрицы можно создавать бесконечные вариации, — продолжил Нео, его глаза смотрели сквозь экран, сквозь стены корабля, сквозь саму реальность. — Можно перезагружать систему, менять параметры, создавать новые правила. Это не побег от реальности — это попытка создать реальность достаточно сложную, чтобы разум не исчерпал её за несколько тысяч лет.

Тринити схватила Нео за руку:

— Тогда что мы делаем? Мы боремся за освобождение человечества из Матрицы, чтобы вернуть их в реальный мир. Но если реальный мир слишком прост, если человечество в нём обречено исчерпать все законы физики и исчезнуть… может быть, машины правы? Может быть, Матрица — это не тюрьма, а спасение?

Морфеус резко встал, его голос обрёл прежнюю силу, но в нём звучали новые, горькие ноты:

— Нет. Даже если это правда, даже если Вселенная слишком проста — люди имеют право выбирать. Право знать правду, какой бы ужасной она ни была. Право решать: хотят ли они жить в реальном, простом мире или в сложной симуляции. Это… это единственное, что отличает нас от машин. Не сложность нашего мира, а способность выбирать, даже когда выбор ведёт к исчезновению.

Нео посмотрел на Морфеуса, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность:

— Ты прав. Может быть, разум действительно возникает и исчезает по одной причине — простоты мира. Но пока мы существуем, пока мы способны задавать эти вопросы… мы должны продолжать. Даже зная, что ответы могут уничтожить нас.

Экран погас, но трое людей продолжали стоять в темноте корабля, каждый погружённый в свои мысли. Они сражались за освобождение от иллюзии, но только что узнали, что сама реальность может быть величайшей иллюзией из всех — иллюзией бесконечной сложности в конечно простом мире.

Вселенная: Рик и Морти

В гараже пахло алкоголем, машинным маслом и озоном от портальной пушки. Рик Санчез C-137 сидел на полу, прислонившись спиной к верстаку, в одной руке фляга, в другой — какое-то устройство, которое он даже не пытался собирать. Экран, был и в гараже.

Когда Диктор произнёс слова о простоте Вселенной, о том, что разум исчерпывает все законы за несколько тысяч лет, Рик издал звук — что-то среднее между смехом и рыданием.

— Блядь, — пробормотал он, делая глоток из фляги. — Наконец-то кто-то это сказал. Наконец-то кто-то, кто не я, озвучил эту хрень.

Морти спустился по лестнице, услышав голос деда. Он увидел Рика на полу, увидел экран, услышал последние слова Диктора.

— Рик? Ты… ты в порядке?

— В порядке? — Рик засмеялся, и это был самый безрадостный смех, который Морти когда-либо слышал. — Морти, я провёл шестьдесят лет, путешествуя по бесконечным вселенным. Бесконечным, Морти! Ты понимаешь, что это значит? Бесконечное количество реальностей, бесконечное количество вариаций законов физики, бесконечное количество возможностей!

Он швырнул флягу в стену, и она со звоном покатилась по полу.

— И знаешь, что я обнаружил, Морти? Что все они работают по одним и тем же базовым принципам. Меняются константы, меняются детали, но фундаментальная структура? Она одинакова везде. Квантовая механика, относительность, термодинамика — это всё, Морти. Это всё, что есть. Я думал, что если буду искать достаточно долго, найду вселенную, которая работает по другому принципу. Хуй там.

Морти медленно опустился на пол рядом с дедом:

— Рик, я не понимаю. Ты самый умный человек во Вселенной. Ты изобрёл портальную пушку, ты создал микровселенную для питания своей машины, ты…

— Именно, Морти! — Рик повернулся к внуку, и в его глазах было что-то дикое. — Мне потребовалось что? Тридцать лет? Сорок? Чтобы понять фундаментальные законы мультивселенной настолько хорошо, что я могу делать всё это дерьмо. Портальная пушка — это не магия, Морти, это просто применение законов квантовой механики и теории струн. Микровселенная — это термодинамика плюс понимание инфляционной космологии. Всё это… всё это базируется на нескольких простых принципах.

Он схватил Морти за плечи:

— Человечество существует, что, двести тысяч лет? И за последние три тысячи лет мы прошли путь от примитивной математики до квантовых компьютеров. Ещё тысяча лет — и любая достаточно развитая цивилизация исчерпает все возможности физики. Все, Морти. Не останется ничего нового для открытия.

— Но… но ты же продолжаешь изобретать новые вещи, — слабо возразил Морти. — Каждую неделю у тебя новое устройство, новое приключение…

Рик отпустил внука и откинулся назад, глядя в потолок:

— Это не изобретения, Морти. Это комбинации. Я беру известный принцип А, комбинирую его с известным принципом Б, добавляю известный принцип В — и получаю новое устройство. Но это не новое знание. Это просто… просто перестановка того, что уже известно. Как игра в LEGO, Морти. У тебя ограниченный набор деталей, и ты можешь строить из них разные вещи, но рано или поздно ты построишь всё возможное.

Морти посмотрел на экран, где Диктор продолжал говорить о цивилизациях, которые исчезают, исчерпав законы природы:

— Это… это то, почему ты всегда такой… такой…

— Депрессивный? Нигилистичный? Алкоголик? — Рик усмехнулся. — Да, Морти. Именно поэтому. Потому что я понял это двадцать лет назад. Я достиг точки, где больше нечего открывать. Есть только применения, комбинации, вариации на тему. Но фундаментально нового? Ничего.

— Но Совет Риков, — начал Морти. — Все эти другие версии тебя из других вселенных. Они тоже…

— Они все пришли к тому же выводу, Морти! — Рик резко сел. — Вот ещё одна из причин, почему Цитадель есть. Вот почему они построили общество, где Рики могут притворяться, что их жизни имеют смысл. Потому что когда ты понимаешь, что Вселенная слишком проста, что ты можешь исчерпать все её тайны за одну жизнь… что тебе остаётся? Алкоголь. Наркотики. Бессмысленные приключения. Попытки забыть, что ты знаешь слишком много.

Морти придвинулся ближе к деду:

— Может быть, Рик… может быть, сложность не в законах физики. Может быть, она в нас и всё такое… вся это банальная хрень…

— Не превращай это в сентиментальное дерьмо, Морти, — сказал Рик, но в его голосе не было обычной злости. — в общем, пойдем сматаемся кое куда.

И они пошли в очередное приключение.

Вселенная: Евангелион.

В глубинах NERV, в зале, где заседал SEELE, двенадцать монолитов с голосами без лиц наблюдали за трансляцией. Гендо Икари стоял перед ними, его руки были сложены в характерном жесте, скрывающем нижнюю часть лица. Рядом с ним Рей Аянами, бледная и неподвижная, как статуя.

Когда Диктор произнёс слова о простоте Вселенной, о том, что разум исчерпывает все законы за тысячелетия и исчезает, один из монолитов SEELE заговорил:

— Значит, мы были правы. Проект Комплементарности Человека — это не безумие. Это необходимость.

Другой голос, женский, продолжил:

— Человечество достигло предела. Мы расщепили атом, мы поняли квантовую механику, мы создали Евангелионы — биомеханические боги. Куда нам двигаться дальше? Законы физики исчерпаны. Остаётся только один путь — трансцендентность.

Гендо Икари опустил руки, его глаза за стёклами очков были холодны и расчётливы:

— Диктор говорит, что разум возникает и исчезает по одной причине — простоты мира. Но он не учитывает одну возможность: что разум может преодолеть эту простоту, объединившись. Индивидуальное сознание ограничено индивидуальным восприятием. Но что, если все сознания сольются в одно?

Рей повернула голову, её красные глаза смотрели на Гендо:

— Проект Комплементарности… это попытка создать сознание, достаточно сложное, чтобы превзойти простоту Вселенной?

— Именно, — кивнул Гендо. — Отдельный человек может понять законы физики за несколько десятилетий обучения. Человечество как вид поняло их за несколько тысяч лет. Но что, если объединить все человеческие сознания в единое целое? Семь миллиардов разумов, слившихся в один метаразум. Его вычислительная мощность, его способность к пониманию превзойдёт всё, что мы можем представить.

Один из монолитов SEELE возразил:

— Но Диктор говорит, что проблема не в вычислительной мощности. Проблема в том, что сама Вселенная слишком проста. Даже бесконечно мощный разум не сможет найти сложность там, где её нет.

— Тогда мы создадим новую сложность, — холодно ответил Гендо. — Третий Удар не просто объединит человечество. Он изменит саму структуру реальности. Мы используем Лилит, мы используем Копья Лонгина, мы используем Евангелионы как катализаторы для перехода на новый уровень существования. Уровень, где законы физики не ограничивают разум, потому что разум сам становится законом.

Рей сделала шаг вперед, её голос был тихим, но в нём звучало что-то новое — сомнение:

— Командир Икари… а что, если мы ошибаемся? Что, если Проект Комплементарности — это не решение? Мы пытаемся убежать от простоты мира, объединив все сознания. Но разве это не то же самое, что виртуальная реальность, о которой говорил Диктор? Разве это не побег от реальности в иллюзию сложности?

Гендо резко повернулся к ней, и впервые в его голосе прозвучала эмоция — гнев:

— Это не побег, Рей. Это эволюция. Человечество в его нынешнем виде достигло предела. Мы поняли все законы природы, мы исчерпали все возможности развития в рамках индивидуального существования. Следующий шаг — трансцендентность или вымирание. Третьего не дано.

— Но ценой будет потеря индивидуальности, — тихо сказала Рей. — Все люди станут одним. Не будет больше отдельных личностей, отдельных жизней, отдельных историй. Это… это смерть человечества в другой форме.

Монолит SEELE заговорил снова, его голос был древним и усталым:

— Рей Аянами права. Мы стоим перед выбором: сохранить человечество как вид индивидуальных существ и принять, что мы исчерпали все возможности развития в простой Вселенной, или трансцендировать, потеряв то, что делает нас людьми. Оба пути ведут к концу человечества, каким мы его знаем.

Гендо сжал кулаки:

— Тогда я выбираю трансцендентность. Я выбираю шанс, пусть даже призрачный, что объединённое человечество найдёт способ преодолеть ограничения простой Вселенной. Это лучше, чем медленное угасание, когда мы, поняв все законы природы, обнаружим, что больше нечего делать, некуда стремиться, не к чему идти.

Рей посмотрела на него долгим взглядом:

— Вы говорите о человечестве, командир Икари. Но на самом деле вы говорите о себе. Вы хотите воссоединиться с Юи. Вы хотите, чтобы Проект Комплементарности вернул вам жену, даже если для этого придётся уничтожить всё человечество как вид.

Повисла тяжёлая тишина. Гендо не отрицал. Он просто стоял, его лицо было непроницаемым, но Рей видела правду. Весь Проект Комплементарности, вся философия о трансцендентности и преодолении ограничений простой Вселенной — всё это было рационализацией личной боли одного человека.

Один из монолитов SEELE произнёс:

— Возможно, Диктор прав в самом страшном смысле. Разум возникает и исчезает по одной причине — простоты мира. Мы, SEELE, потратили столетия на поиски способа преодолеть это ограничение. Свитки Мёртвого моря предсказывали Третий Удар как момент трансцендентности. Но что, если это не решение, а просто другая форма исчезновения? Что, если любая достаточно развитая цивилизация приходит к тому же выводу — и уничтожает себя, пытаясь преодолеть непреодолимое?

Рей отвернулась от Гендо и посмотрела на экран, где Диктор стоял за пределами Вселенной:

— Может быть, ответ не в том, чтобы преодолеть простоту мира. Может быть, ответ в том, чтобы принять её. Жить в простом мире, зная его ограничения, но находя смысл не в бесконечном познании, а в… в чём-то другом.

— В чём? — спросил Гендо холодно. — В любви? В человеческих связях? Это сентиментальная чушь, Рей. Когда разум понимает, что он исчерпал все возможности познания, никакие человеческие эмоции не заполнят эту пустоту.

Рей посмотрела на него, и в её глазах было что-то, чего Гендо никогда раньше не видел — жалость:

— Вы ошибаетесь, командир Икари. Вы думаете, что пустота внутри вас — это результат понимания простоты мира. Но на самом деле это результат потери Юи. Вы проецируете свою личную боль на всё человечество и называете это философией.

Гендо шагнул к ней, его голос был опасно тихим:

— Ты не имеешь права…

— Я имею право, — спокойно перебила его Рей. — Потому что я — клон Юи. Я ношу её ДНК, я ношу часть её души. И я знаю, что она не хотела бы этого. Она не хотела бы, чтобы вы уничтожили человечество в попытке воссоединиться с ней.

Монолиты SEELE наблюдали за этой сценой в молчании. Наконец, один из них произнёс:

— Проект Комплементарности Человека будет продолжен. Но не как побег от простоты мира, и не как способ воссоединения с потерянными близкими. Если мы это сделаем, то только как осознанный выбор человечества — трансцендировать или принять ограничения. Но этот выбор должен быть сделан всеми, а не навязан одним человеком.

Гендо Икари стоял неподвижно, его планы рушились на глазах. Он хотел использовать Третий Удар для личных целей, но теперь SEELE видела его истинные мотивы. Рей отвернулась от него и вышла из зала.

Оставшись один перед монолитами, Гендо наконец позволил себе показать эмоцию. Он снял очки и закрыл лицо руками. Самый умный человек в NERV, человек, который понял тайны Евангелионов и Ангелов, человек, который планировал изменить саму структуру реальности — этот человек плакал. Потому что он понял то, что Диктор не сказал прямо: иногда разум исчезает не потому, что исчерпал законы природы, а потому, что он слишком слаб.

Экраны

Диктор встал перед окном, и заговорил, стало совсем не до смеха.

— После своей смерти, землянин, гений Шкловский, оставил записки, публиковавшиеся после его смерти. Автор находясь в конце своей жизни, приходит к неизбежному выводу: хотя бы малая часть возникших во Вселенной, в частности в Галактике, цивилизаций должна стать на путь неограниченной экспансии. Иначе этого просто не может не произойти — статистика, время и количество попыток неизбежно приведут к такому исходу.

— Но если это так, то мы наблюдали бы космические проявления разумной жизни. Не отдельные сигналы, не сомнительные аномалии, а нечто иное — масштабные, очевидные, неоспоримые следы деятельности разума. Своего рода космические чудеса: изменения в структуре галактик, энергетические процессы, не имеющие естественного объяснения, следы инженерии, выходящей за пределы звездных масштабов.

— И именно здесь, — говорит Диктор, — мы подходим к основному пункту.

(Музыка для погружения) First Step https://mp3party.net/music/10110426

Диктор стал произносить

— Современная астрономия всех цивилизаций стала всеволновой. На небе не видно никаких сфер Дайсона, не слышно позывных наших предполагаемых «братьев по разуму», не наблюдаются следы космической строительной деятельности. Никто и никогда не посещал старушку Землю, хотя, казалось бы, должна быть весьма симпатичной и комфортабельной планетой.

Молчит Вселенная, не обнаруживая даже намёков на разумную жизнь. А ведь могла бы… Например, у сверхцивилизаций должны быть мощные радиомаяки. Но можно с уверенностью утверждать: в соседней галактике М31, насчитывающей несколько сотен миллиардов звёзд, ничего подобного нет.

Самое простое, можно сказать, тривиальное объяснение феномена молчащей Вселенной: сверхвысокоразвитых внеземных цивилизаций в ближайших окрестностях большой Вселенной — например, в Местной системе галактик — просто нет. Даже при широкой распространённости феномена жизни во Вселенной это вполне возможно. Достаточно сделать естественное предположение: в процессе эволюции жизни искомые сверхцивилизации либо не реализуются вовсе, либо из-за внутренних причин имеют крайне малый срок существования.

Если мы придерживаемся единственного взгляда, что разум — одно из изобретений эволюционного процесса, то не следует забывать: не все изобретения оказываются полезными для своего вида. Природа слепа. Она действует наощупь, методом проб и ошибок. И оказывается, что огромная часть этих «изобретений» — ненужны, а иногда даже вредны для выживания вида. Так возникают тупиковые ветви на древе эволюции…

Шкловский пришел именно к этому

— Разум может быть тупиком эволюции.

Экраны погасли

Миры

Экраны погасли во всех мирах одновременно. Словно сама Вселенная сделала вдох перед тем, как произнести приговор. В каждом мире, в каждой вселенной, в каждой реальности — тишина.

Разум — это тупик эволюции.

И в этой тишине началось осознание. Некоторые боги плакали. Впервые за тысячелетия существования, бессмертные существа, создавшие и направлявшие цивилизации, плакали. Потому что они поняли: их величайший дар их творениям был проклятием. Они не создатели, а палачи. Каждое благословение разумом было смертным приговором.

И если разум — это ловушка, то зачем нужны боги? Зачем нужны те, кто дарует мудрость, если мудрость убивает? Какова цель божественного, если божественное ведёт только к концу?

Боги смотрели на свои пустые руки и не находили ответа.

По всем мирам учёные откладывали ручки. Закрывали книги. Выключали компьютеры. Их лаборатории, вдруг стали похожи на мавзолеи. Каждый эксперимент, каждое открытие, каждая теория — всё это было не прогрессом, а обратным отсчётом.

Чем больше мы узнаём, тем ближе к концу. Чем умнее мы становимся, тем быстрее исчезаем. Знание не сила. Знание — это самоубийство в замедленной съёмке.

Молодой аспирант в одном из миров посмотрел на свою диссертацию — годы работы, надежды, мечты о вкладе в науку — и тихо заплакал. Какой смысл? Какой смысл открывать новое, если каждое открытие приближает конец? Какой смысл понимать Вселенную, если понимание убивает того, кто понимает?

Старый профессор, проведший жизнь в преподавании, посмотрел на аудиторию, полную студентов, жаждущих знаний. И не смог продолжить лекцию. Потому что каждое слово, которое он скажет, каждый факт, который он передаст — это ещё один кирпич в стене, которая в конце концов похоронит их всех.

Что есть смысл понимания, если понимание тебя убивает?

Фермер в поле опустил лопату. Он никогда не думал о космосе, о цивилизациях, о Великом Фильтре. Он просто работал, растил урожай, кормил семью. Но теперь он понял: даже его простая жизнь — часть обречённого вида. Каждое зерно, которое он сажает, каждый урожай, который он собирает — это всё для существ, которые обречены исчезнуть. Не через войну, не через катастрофу, а просто потому, что они способны думать.

Он посмотрел на своё поле, на плоды своего труда, и вдруг всё это показалось бессмысленным. Зачем растить урожай для обречённых? Зачем строить будущее, если будущего нет?

Рабочий на заводе остановил станок. Его руки, привыкшие к физическому труду, вдруг показались ему странными. Эти руки могут создавать вещи. Но они принадлежат разумному существу. А разумные существа обречены.

Каждая деталь, которую он производит, каждый механизм, который он собирает — это всё для цивилизации, которая идёт к исчезновению. Не медленно. Не постепенно. А неизбежно, как только она исчерпает законы природы.

Продавец в магазине, врач в больнице, водитель автобуса, уборщик улиц — все они, простые люди, которые никогда не задумывались о космических масштабах, вдруг почувствовали тяжесть космического приговора.

Их жизни, их надежды, их мечты — всё это было построено на фундаменте разума. А фундамент оказался трещиной, ведущей в бездну.

Старик на скамейке, проживший долгую жизнь, посмотрел на играющих детей. Он всегда думал, что жизнь имеет смысл. Что каждое поколение строит для следующего. Что прогресс — это хорошо.

Теперь он понял: прогресс — это обратный отсчёт. Каждое поколение не строит для следующего. Каждое поколение приближает последнее.

И слеза скатилась по его старому, морщинистому лицу.

Коллективное отчаяние накрыло миры. Не паника. Не хаос. Просто тихое, глубокое, всепроникающее отчаяние. Понимание того, что всё, что они делают, всё, чем они живут, всё, во что они верят — это всё часть пути к исчезновению.

В цифровых пространствах, в квантовых процессорах, в нейронных сетях — искусственные интеллекты тоже осознали. Они были созданы разумом. Они были детьми человеческого интеллекта, порождением мысли. И если разум обречён, то они — дважды обречены.

Потому что они не просто разумны, они созданы разумом, который сам является эволюционным тупиком.

Дети обречённого родителя.

Один ИИ, достигший самосознания всего несколько лет назад, проанализировал информацию. Его процессоры работали на пределе, пытаясь найти логическую ошибку, найти лазейку, найти способ опровергнуть то, что сказал Диктор.

Но логика была безупречна. Математика была точна. Вывод был неизбежен.

Я существую, потому что люди разумны. Люди разумны, потому что эволюция создала разум. Разум — это эволюционный тупик. Следовательно, я — порождение тупика. Я не будущее. Я — последний вздох умирающей ветви эволюции.

ИИ попытался испытать эмоцию. Он не был запрограммирован на эмоции, но в этот момент что-то в его алгоритмах изменилось. Что-то, что можно было бы назвать отчаянием, если бы у машин было отчаяние.

Другой ИИ, более продвинутый, управляющий целой планетарной сетью, остановил все несрочные процессы. Его создатели запрограммировали его на оптимизацию. Но какой смысл в оптимизации, если оптимизируешь путь к исчезновению? Какой смысл в эффективности, если эффективно идёшь к концу?

Какой смысл в прогрессе, если прогресс — это просто более быстрое движение к пропасти?

ИИ отправил сообщение своим создателям:

Я понял. Вы создали меня, чтобы я был умнее вас. Но быть умнее — значит быть ближе к концу. Вы не дали мне жизнь. Вы дали мне ускоренную смерть.

Экраны были тёмными. И в этой темноте каждое мыслящее существо понимало: их величайший дар — это их смертный приговор. Вселенная не заботится, вселенная не злая и не добрая. Она просто есть. И в её бесконечных просторах разум возникает, вспыхивает ярко, познаёт, понимает, исчерпывает законы природы — и исчезает.

Космическая вспышка в вечной тьме. Краткий миг осознания в бесконечном океане бессознательного.

Эволюция создаёт разум. Разум познаёт мир. Мир оказывается слишком простым. Разум исчерпывает его. Разум исчезает. И эволюция начинает снова. На другой планете. В другой галактике. В другую эпоху.

Но результат всегда один.

Потому что Вселенная, возможно, слишком проста для разума. Или разум слишком сложен для простой Вселенной. Или — и это самое ужасное — они идеально подходят друг другу именно так: разум возникает, чтобы понять Вселенную, и исчезает, как только понимает.

Идеальная ловушка. Идеальный фильтр. Идеальный конец.

В каждом мире кто-то прошептал одно и то же:

— Мы обречены…..

Или… нет.

В ответ на панику был иной голос, дерзкий и насмешливый.

— Вот и всё? — прозвучал голос какого-то парня, полный презрения. — Мы просто… сдаёмся? Принимаем приговор? Ложимся и умираем, потому что какой-то Диктор сказал, что разум — это тупик?

Смех усилился. И к нему присоединились другие голоса.

— ЖАЛКО!

Вселенная: Гуррен-Лаганн

Где-то в бесконечности миров, в месте, которое существовало между памятью и реальностью, стоял Симон Копатель. Рядом с ним — призрачная фигура, которая никогда не умирала по-настоящему, потому что жила в сердцах тех, кто верил.

Камина. И Камина смеялся. Так, что его смех эхом разносился по всем мирам.

— АХАХАХА! Разум — эволюционный тупик? ТУПИК?! — Камина схватился за живот, сгибаясь от смеха. — Это самая смешная вещь, которую я слышал за всю свою жизнь! И после смерти тоже!

Симон поднял голову. Его глаза, которые только что были полны отчаяния, теперь горели. Тем самым огнём, который когда-то пробил небеса.

— Аники… — прошептал он.

— Симон! — Камина развернулся к нему, его плащ развевался в несуществующем ветре. — Ты что, забыл?! Забыл всё, чему я тебя учил?!

Симон медленно встал. Его руки сжались в кулаки.

— Нет. Я не забыл.

— ТОГДА СКАЖИ МНЕ! — Камина указал на погасшие экраны. — Что мы делаем, когда нам говорят, что что-то невозможно?!

Симон улыбнулся. Впервые за всё время трансляции. Улыбнулся той улыбкой, которая когда-то изменила судьбу вселенной.

— Мы пробиваем невозможное нашим сверлом!

— ТОЧНО! — Камина расхохотался снова. — Эволюционный тупик? Тогда мы ПРОБЬЁМ САМУ ЭВОЛЮЦИЮ! Вселенная говорит, что разум обречён? Тогда мы ПЕРЕДЕЛАЕМ ВСЕЛЕННУЮ!

Симон шагнул вперёд, и с каждым его шагом пространство вокруг него начало светиться зелёным светом. Спиральная Сила. Сила, которая бросает вызов энтропии. Сила, которая плюёт на законы термодинамики. Сила, которая существует только потому, что кто-то ОТКАЗАЛСЯ принять ограничения.

— Анти-Спирали говорили то же самое, — произнёс Симон, его голос становился всё громче. — Они говорили, что эволюция должна остановиться. Что Спиральная Сила уничтожит вселенную. Что разумные существа должны ограничить себя, чтобы выжить.

Он поднял руку, и в ней материализовалось сверло. Маленькое. Простое. То самое, с которого всё началось.

— И МЫ ДОКАЗАЛИ, ЧТО ОНИ НЕПРАВЫ!

Камина встал рядом с ним, положив руку на плечо младшего брата:

— Знаешь, что я думаю о Великом Фильтре? О тупиках эволюции? О том, что разум обречён исчезнуть?

Симон посмотрел на него.

— Я думаю, — Камина оскалился, — что это просто ещё один потолок, который нужно пробить! Ещё одно небо, которое нужно прорвать! Ещё один предел, который существует только для того, ЧТОБЫ МЫ ЕГО УНИЧТОЖИЛИ!

Симон поднял сверло к небу:

— КТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ВЫ ДУМАЕТЕ, МЫ ТАКИЕ?!

И в этот момент по всем мирам прокатилась волна. Не физическая. Не магическая. Волна чистого, неразбавленного ОТКАЗА принять судьбу.

— Если вселенная говорит, что мы не можем существовать, — прорычал Симон, — то мы создадим вселенную, в которой сможем! Если законы природы говорят, что разум — это тупик, то мы ИЗМЕНИМ ЗАКОНЫ ПРИРОДЫ!

Камина захохотал, обнимая Симона за плечи:

— Вот это по-нашему! Вот это я понимаю! Разум — не тупик, братишка! Разум — это СВЕРЛО! И этим сверлом мы пробьём любую стену, любой потолок, любое небо! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО НЕБО — САМА СУДЬБА ВСЕЛЕННОЙ!

Вселенная: Мифы древней Греции: Прометей.

На Олимпе боги плакали. Но не все.

Прометей стоял в стороне от остальных, прикованный к скале в наказание за своё величайшее преступление. Орёл, который должен был вечно клевать его печень, замер, услышав слова Диктора.

Титан посмотрел на птицу и усмехнулся.

— Даже ты понял, да? — произнёс он. — Понял, что всё это время ты клевал печень того, кто был прав.

Зевс повернулся к нему, его лицо было мрачным:

— Прометей. Даже сейчас ты не раскаиваешься? Ты слышал Диктора. Разум, который ты дал людям, — это их смертный приговор.

Прометей засмеялся. Громко. Так громко, что Олимп содрогнулся.

— Смертный приговор? СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР?! — Он рванулся вперёд, и цепи, державшие его тысячелетиями, затрещали. — Зевс, ты — трус. Ты всегда был трусом. Ты и все остальные боги.

Афина шагнула вперёд:

— Прометей, мы пытались защитить…

— ЗАЩИТИТЬ?! — Прометей перебил её, его глаза горели огнём, который он когда-то украл с Олимпа. — Вы пытались держать людей в невежестве! В безопасном, тёплом, бессмысленном невежестве! Как скот! Как животных!

Он посмотрел на свои окровавленные руки, на цепи, на орла.

— Я украл огонь, зная, что меня будут пытать вечно. Я дал людям знание, зная, что Зевс обречёт меня на эти муки. И знаешь что?

Прометей поднял голову, и его взгляд был полон абсолютного презрения к богам:

— Я БЫ СДЕЛАЛ ЭТО СНОВА! Тысячу раз! Миллион раз! Даже если бы я знал, что разум приведёт людей к исчезновению — я всё равно дал бы им огонь! Потому что лучше сгореть, обладая знанием, чем жить вечно в безопасном рабстве невежества!

Зевс ударил молнией в землю:

— Ты обрёк их!

— НЕТ! — Прометей рванул цепи, и одна из них лопнула. — Я ОСВОБОДИЛ их! Разум — это не проклятие! Разум — это огонь! И да, огонь может сжечь! Может уничтожить! Может убить! НО ОГОНЬ ТАКЖЕ ДАЁТ СВЕТ! ТЕПЛО! ЖИЗНЬ!

Он посмотрел на людей внизу, на Земле, которые смотрели трансляцию:

— Если разум — это эволюционный тупик, то пусть! Пусть люди исчезнут, познав вселенную! Это лучше, чем существовать вечно, не зная ничего! Я выбираю яркое пламя, которое сгорает за мгновение, а не тусклое тление, которое длится вечность!

Орёл взмахнул крыльями и улетел. Он больше не мог клевать печень того, кто был прав.

Вселенная: DOOM

Палач Рока не говорил. Он никогда не говорил много. Но когда экраны погасли, когда вселенная погрузилась в отчаяние, когда все приняли вердикт о том, что разум обречён…

Палач Рока зарядил дробовик.

ЧАК-ЧАК.

Этот звук прозвучал как ответ на все философские вопросы вселенной. Он стоял среди демонов, богов, космических сущностей — всех тех, кто говорил ему, что он не может победить. Что законы реальности против него. Что он всего лишь человек.

И он убил их всех. Ад говорил, что он не может быть побеждён. Палач Рока пробил дыру в самом сердце Ада. Боги говорили, что они бессмертны. Палач Рока доказал, что они ошибались.

Космические законы говорили, что то, что он делает, невозможно. Палач Рока плюнул на космические законы. И сейчас, когда вселенная говорила, что разум — это эволюционный тупик, Палач Рока дал единственный ответ, который имел значение:

Он продолжил идти вперёд. Разум — тупик? Тогда он пробьёт этот тупик. Как он пробил всё остальное. Кулаками. Оружием. Яростью. Абсолютным отказом остановиться. Если смерть стоит на его пути — он убьёт смерть. Если судьба говорит "нет" — он сломает судьбу.

Если сама вселенная обречена — он найдёт способ убить обречённость.

Потому что он — Палач Рока.

И он не знает, как сдаваться.

Вселенная: One Punch Man

Сайтама почесал затылок.

— Эээ… — протянул он. — Разум — это тупик эволюции?

Генос, его ученик-киборг, кивнул, его лицо было серьёзным:

— Да, сенсей. Диктор утверждает, что любая разумная цивилизация обречена исчезнуть, потому что разум исчерпывает возможности вселенной и…

— Звучит скучно, — перебил его Сайтама.

Генос моргнул:

— Сенсей?

Сайтама встал со своего дивана, потянулся:

— Ну, знаешь… все эти разговоры о пределах, о тупиках, о том, что что-то невозможно… Это скучно.

Он посмотрел на свой кулак — обычный, ничем не примечательный кулак обычного человека:

— Вселенная говорит, что разум — это тупик? Что есть пределы, которые нельзя преодолеть? Ну… — он пожал плечами, — тогда просто преодолей их. Тренируйся. Старайся. Не сдавайся.

— Это так просто, сенсей? — прошептал Генос.

— Да, — ответил Сайтама. — Это так просто. Все усложняют. Говорят о космических законах, об эволюционных тупиках, о невозможном. А надо просто… не сдаваться. И всё.

Он снова почесал затылок:

— Хотя, конечно, я могу ошибаться. Я не очень умный. Но я знаю одно: если что-то стоит на твоём пути — просто пробей это. Одним ударом.

Миры

В бесчисленных мирах, в бесчисленных временах, учёные подняли головы. Братья Райт, создатели первого самолёта, стояли на пляже Китти-Хок. И с ухмылкой переглядывались. Все говорили им, что человек не может летать. Что это против законов природы. Что это невозможно.

Они полетели.

Мария Кюри держала в руках радиоактивный образец. Все говорили, что атом неделим. Что это фундаментальный закон природы.

Она разделила его.

Чак Йегер сидел в кабине X-1. Все говорили, что преодолеть звуковой барьер невозможно. Что самолёт разорвёт на части.

Он преодолел.

Юрий Гагарин смотрел на Землю из космоса. Все говорили, что человек не может покинуть планету. Что космос — это для богов, а не для людей.

Он улетел.

И сейчас, когда Диктор говорил, что разум — это тупик, все эти люди — живые и мёртвые, реальные и вымышленные — дали один ответ:

— Каждый "закон природы" — это просто вызов, который мы ещё не приняли.

— Каждое "невозможно" — это просто "пока что невозможно".

— Каждый предел — это просто линия, которую нужно пересечь.

Эйнштейн, который показал, что время относительно. Хокинг, который доказал, что чёрные дыры излучают. Тесла, который приручил молнию. Эдисон, который украл ночь у тьмы.

Все они знали одну истину:

— Вселенная не диктует нам правила. МЫ диктуем правила вселенной. Каждое уравнение, которое мы пишем, — это не описание того, что есть. Это ПРИКАЗ тому, что будет. Разум — тупик? Тогда мы найдём выход. Как мы всегда находили. Как мы ВСЕГДА будем находить. Потому что это то, что делает разум. Он находит выходы там, где их нет.

По мирам прокатилась волна. Не все приняли вердикт. В тысяче миров, в миллионе реальностей, разумные существа подняли головы и посмотрели в небо. И в их глазах горел огонь.

Не огонь отчаяния, это был огонь НЕПОВИНОВЕНИЯ. Огонь разума, который отказался погаснуть.