Место каждого. Лето комиссара Ричарди

4

Дверь кабинета Ричарди открылась, и перед ним возникла потная физиономия бригадира Майоне.

– Добрый день, комиссар, и хорошего воскресенья. Вы, значит, тоже в числе счастливчиков, которые должны работать?

На лице Ричарди мелькнула улыбка.

– Здравствуй, Майоне. Входи, входи. Каким тебе кажется сегодняшний день?

Майоне вошел, вытирая лоб носовым платком, и рухнул на стул.

– Таким же, как вчера, комиссар, – жарким, очень жарким. Утро только начинается, а уже невозможно дышать. Лично я всю ночь ворочался в кровати, как котлета. Один раз мне даже пришлось выйти на балкон и посидеть на стуле, чтобы хоть немного подышать. Куда там! Не помогло и это. Как я не спал до этого, так и не уснул. Вы поверите, комиссар, в то, что я сейчас скажу? Я не мог дождаться утра, чтобы встать и прийти на работу.

Ричарди покачал головой:

– Не понимаю, что тебя заставило прийти сюда в воскресенье. У тебя чудесная семья, а сегодня твоя жена, может быть, даже приготовила свое рагу. Почему тебе не сиделось дома с детьми?

Лицо Майоне сморщилось.

– Не надо говорить про вкус еды. Я решил, что должен сбросить вес: куртка летней формы уже не застегивается. Видите, мне пришлось надеть зимнюю куртку, и я вот-вот потеряю сознание от жары. Если хотите знать, я взял на себя воскресное дежурство именно потому, что Лючия приготовила свое рагу. Иначе я бы не удержался и съел его три тарелки. Нет уж, лучше быть здесь. День, наверное, будет спокойным, вам так не кажется? Кто в такую жару станет делать что-то плохое?

Ричарди встал из-за письменного стола и выглянул в окно. Руки он держал в карманах.

– Не знаю. Этого никогда нельзя знать наверняка. Видишь ли, люди – странные существа: их страсти набирают силу в самое неожиданное время. Жара сводит людей с ума и лишает способности терпеть. То, что человек вынес бы зимой или весной, раздражает его летом. Поверь мне, самые нелепые случаи происходят как раз в это время года.

Майоне с нежностью смотрел на спину Ричарди. Бригадир был единственным человеком во всем управлении полиции – и подозревал, что он единственный во всем городе, – который любил комиссара. Ему нравилось, что Ричарди ощущал боль жертв и их близких, как свою собственную, и то, как комиссар умел если не оправдать некоторые преступления, то понять их причины и почувствовать мучения того, кто в них виновен.

Иногда его беспокоило одиночество Ричарди и его страдания: Майоне чувствовал, что на заднем плане жизни комиссара все время присутствует боль. Бригадир даже сказал об этом Лючии. Она загадочно улыбнулась и ответила:

«Каждому овощу – свое время». Кто знает, что она имела в виду.

Майоне подумал, что Ричарди можно назвать кем угодно, только не оптимистом.

– Что я должен сказать на это, комиссар? Будем надеяться, что сегодня никто не рассердится. Что вместо того, чтобы убивать или драться, эти люди отправятся в Мерджеллину искупаться в море и съесть большое блюдо макарон, будь прокляты те, кто может это сделать, а потом уснуть на солнце. И что они оставят в покое нас, четырех бедолаг, которые, как четыре кошки из детской задачи в стихах, должны шить здесь семь рубашек.

Он еще не успел договорить последнюю фразу, как послышался стук в приоткрытую дверь и в щель просунул свой орлиный нос Ардизио – полицейский, который дежурил у телефона.

– Комиссар, бригадир, здравствуйте! Поступил вызов с площади Санта-Мария ла Нова. Там нашли труп.

Майоне встал со стула. Вид у него был недовольный.

– Подумать только! А я-то собирался посидеть спокойно. Вот уж точно, комиссар: если с человеком может случиться несчастье, он его на себя накличет.

Ричарди уже надел куртку.

– Не остри! И постараемся не быть суеверными хотя бы в этом здании. Ардизио, пошли кого-нибудь за фотографом и за судмедэкспертом. Выясни, у себя ли доктор Модо, дай ему адрес и скажи, чтобы он шел сюда. А ты, Майоне, вызови двух наших рядовых. Кто из них сегодня дежурит?

Солнце было уже высоко и никому не давало пощады. Та часть площади Муничипио, которую не укрывали своей тенью каменные дубы, была безлюдна; только несколько автомобилей быстро проехали по ней. Малочисленные пешеходы старались укрыться в тени зданий – например, возле театра Меркаданте или отеля «Лондон», хотя от этого путь становился длиннее на двести метров. Из порта тоже не долетали никакие звуки, кроме тихого плеска морских волн.

Сотрудники мобильной бригады полиции, как правило, передвигались пешком из-за хронического отсутствия моторизованных средств. Впрочем, идти было недалеко, и, судя по тому, что услышал по телефону Ардизио, то, что должно было случиться, уже случилось, и останавливать уже было нечего. Ричарди хорошо знал, как мало у них надежды сохранить место преступления нетронутым, если они не были уже рядом, когда оно произошло. В городе, где каждый подглядывает за другим, никто не признается, что видел преступника, зато каждый пытается помочь полиции, передвигая предметы, собирая улики, поворачивая трупы. Лучше прийти спокойно и в большом количестве, чтобы собрать как можно больше информации согласно особой процедуре комиссара Ричарди.

До площади Санта-Мария ла Нова надо было идти по улице Эмануэля-Филиберта Савойского, которую народ, не читавший новое название на мраморных табличках, продолжал называть улицей Медина – именем, которое она носила многие века. Вдоль той стороны улицы, которая была в тени, стояли благородные старинные особняки, а сзади них разматывался клубок переулков, которые кончались у моря. Жители этих переулочков, где было темно даже в середине дня, не числились в списках налогоплательщиков, не умели ни читать, ни писать и жили как мыши по правилам, о которых закон ничего не знал.

Пока отряд полиции – впереди Ричарди, а за ним пыхтящий Майоне и два рядовых полицейских, Камарда и Чезарано, – продвигался вперед, в узких проулках между особняками мелькали тени: кто-то прятался, чтобы скрыть свои торговые дела.

Другая, залитая солнцем, сторона улицы была пуста. Вернее, почти пуста: перед одним из подъездов стоял призрак мертвого человека, и Ричарди его увидел. Комиссар вспомнил, что два месяца назад на этом месте утром был обнаружен труп мужчины, забитого насмерть. Его били кулаками, ногами и каким-то тупым предметом, возможно палкой. Убийца или убийцы – вероятно, их было несколько – делали свое дело долго и жестоко. Невероятно, но даже теперь, когда прошло так много времени, семья убитого не подала заявление в полицию и утверждала, что он упал и разбился насмерть. Как будто стоящий на земле человек мог при падении удариться так, чтобы лоб раскололся пополам, словно арбуз! Но, как сказал заместитель начальника управления, отвечающий за архивы, если два родственника, то есть родной и двоюродный братья умершего, пришли в полицию и засвидетельствовали, что он разбился при падении, то больше нечего выяснять. Это дело расследовал пожилой коллега Ричарди, Чиммино, который был очень рад следовать указаниям доктора Гарцо, то ли для того, чтобы ему угодить, то ли потому, что умерший был безработным и, по слухам, активным противником существующего режима.

Теперь, торопливо идя по улице, Ричарди видел этого призрака. Фасады особняков казались дрожащими в мареве горячего воздуха, но призрак не дрожал и был ярким. Лицо распухло от синяков, кровь из раны на лбу заливает глаза, зубы разбиты. Рот – черная щель посередине лица, и из этой щели снова и снова, повторяясь без конца, вылетали удивительно ясные слова:

– Шуты, паяцы! Вы всего лишь четыре шута! Четыре на одного – позор, позор! Шуты, паяцы!

Полицейские прибыли на место как раз в тот момент, когда в церкви зазвонил колокол, созывая верующих на мессу к девяти часам. На маленькой площади еще были видны следы вчерашнего вечернего праздника – куча обгоревших дров посередине и обрывки бумаги почти везде. Ричарди вопросительно взглянул на Майоне, и тот объяснил:

– Праздник в честь Девы Марии Царицы Небесной, комиссар. Это традиция: сейчас месяц праздников. Посмотрите, сколько бумаги! Как эти негодяи объедались сегодня ночью!

Точно напротив церкви были видны ворота старинного особняка. Было ясно, что преступление произошло в нем: у ворот, как обычно в таких случаях, толпилась кучка людей, которые перешептывались, ожидая новостей. Колокол продолжал звонить, но никто не шел в церковь. В конце концов, месса бывает каждое воскресенье, а убийства случаются реже – может быть, реже.

Когда на площади появились полицейские, толпа вздрогнула от беспокойства и любопытства. Каждый хотел увидеть, что произошло, и у каждого было что скрывать. Майоне вышел вперед и стал руками раздвигать толпу.

Ворота были полузакрыты. На пороге стоял, в качестве заслона от любопытных взглядов, маленький человечек в ливрее. Увидев Майоне, он с облегчением обратился к нему:

– Наконец-то! Пожалуйста, проходите, это здесь произошло несчастье.

Голос у него был пронзительный, почти женский. Какой-то мальчик в толпе передразнил его, и несколько человек засмеялись. Но было похоже, что привратник этого не заметил. Он был взволнован и сильно потел под своей шляпой, которая была ему велика и спускалась до основания его большого носа.

– Кто вы? – спросил его Майоне.

Коротышка вытянулся по стойке смирно и по-военному отдал честь. В других обстоятельствах это было бы смешно.

– Шарра Джузеппе, к вашим услугам, привратник этого дома на службе у герцогов Муссо ди Кампарино! – представился маленький человечек.

Эффект от торжественного стиля этой фразы был испорчен смешным голоском. Безымянный завистник из толпы снова не упустил случая передразнить привратника. Он опять вызвал этим смех, и на этот раз смеявшихся было больше. Майоне повернулся к толпе, сделал суровое лицо и сказал:

– Вы тут развлекаетесь, да? Тогда посмотрим, кто хочет пойти повеселить нас в управление! Камарда, запиши имена и фамилии этих людей: мне тоже охота посмеяться. А я смеюсь, когда вижу, как другие плачут.

Наступила тревожная тишина; кто-то отошел на несколько метров. Ричарди повернулся к привратнику и сказал:

– Я комиссар Ричарди. Дайте нам пройти.

Шарра снял шляпу. Стало видно, что волосы у него редкие, а нос, занимавший все его лицо, каким-то образом стал еще заметней.

– Прошу вас, проходите, комиссар! Во дворе вы увидите мою жену, которая здесь служит, и экономку. Они проведут вас туда, где… где это случилось. Я останусь здесь и не буду никого впускать.

Однако Ричарди хотел, чтобы все, кто может предоставить ему информацию, находились рядом с ним.

– Лучше вы сами проводите нас. Не беспокойтесь: я поставлю у ворот своих подчиненных.

Маленький человечек поморщился: ему не хотелось снова идти туда, где его ждало ужасное, должно быть, зрелище.

– Как прикажете, комиссар. Прошу вас, проходите.