Место каждого. Лето комиссара Ричарди

6

За дверью комиссар увидел настоящую комнату, хотя экономка и назвала ее прихожей. Здесь царил полумрак: ставни на окнах были закрыты, словно кто-то хотел, чтобы хозяйке дома лучше спалось. Но та, чья фигура была смутно видна на диване, не спала.

Ричарди закрыл за собой дверь и подошел ближе. Он видел контуры кресел, письменного стола и висевших на стенах картин, чувствовал под ногами мягкий ковер. И различал запахи. Воздух был наполнен нежным ароматом лаванды: так пахнет идеально чистый дом. Но был и запах бездымного пороха. В этой комнате стреляли. Возможно, выстрел был всего один: этот запах не заглушал остальные. И еще Ричарди чувствовал характерный запах свернувшейся крови: она пахнет почти как ржавое железо.

Комиссар обвел взглядом контуры лежащего тела (потом он осмотрит труп подробней, при свете) и определил, в какую сторону повернуто лицо. Он знал, что второе зрение показывает ему образ жертвы на том месте, куда был обращен ее последний взгляд. Это была одна из особенностей его странного дара – одно из правил, созданных как будто специально для того, чтобы не срабатывать. Но в этот раз правило сработало. Глазами своего ума Ричарди прекрасно видел образ этой женщины даже в темноте – именно в углу, противоположном дивану, на котором лежало ее мертвое тело. Призрак герцогини Муссо ди Кампарино снова и снова повторял ее последнюю мысль:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо, у меня не хватает кольца!

Она будет бормотать это без конца, как молитву, пока слова не растворятся в воздухе вместе с подобием рта, который их произносит. Фраза простая; Ричарди слышал ее так ясно, как если бы ее выкрикнули в тишине:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо, у меня не хватает кольца!

Ричарди незачем было запоминать эти слова: он еще много раз услышит их и почувствует боль, которая стоит за ними. Он опустил голову. Так, со склоненной головой, он подошел к окну, открыл ставни и впустил в комнату безжалостное солнце.

Майоне, оставшийся снаружи, обливался потом вместе с супругами Шарра и экономкой. К ним присоединились, поднявшись по лестнице, два ребенка – мальчик и девочка. Они смеялись, а девочка размахивала двумя большими кусками хлеба. Их появление стало тяжелым испытанием для любви бригадира к детям: Шарра строго приказал обоим малышам молчать и прервал их бег, схватив обоих за воротники, как щенят. Мальчик запротестовал:

– Папа, послушайте! Лизетта забрала у меня даже хлеб. Скажите ей сами…

Привратник вырвал один кусок из руки своей дочки и отдал сыну. Теперь захныкала девочка:

– Папа, Тотонно съел мой сыр: мы с ним поменялись. А теперь он хочет еще и хлеб!

Шарра шлепнул обоих по затылку и пригрозил:

– Если вы не перестанете, я отберу хлеб у обоих, отдам его бригадиру, и он съест все. А теперь уходите и запритесь в доме!

Майоне мысленно пожелал, чтобы дети не перестали озорничать, и ему в воспитательных целях поневоле пришлось бы съесть эти два ломтя хлеба. Может быть, он смочил бы их в томатном соке, чтобы легче проглотить. Однако напуганные дети убежали вниз по лестнице, каждый со своим драгоценным куском. Бригадир вздохнул и сказал:

– Красивые малыши. Это ваши дети?

– Да, бригадир. Два сорванца, божье наказание. Остальные двое, старший сын и младшая дочка, сидят наверху. А эти пакостники не слушаются.

Мариучча хотела уйти вслед за детьми, но Майоне остановил ее движением руки.

– Нет, синьора, вы должны ждать здесь, пока комиссар не разрешит уйти. А пока скажите мне, на какие части делится герцогский особняк. Какие комнаты в нем личные, какие общие и сколько их?

Вместо служанки ответила экономка. Ее поведение показалось Майоне странным: она словно защищалась.

– Видите ли, бригадир, у каждого из трех членов семьи есть свои комнаты, и они редко видятся друг с другом.

Шарра изобразил на лице гримасу, его огромный нос сморщился.

– Точней сказать, не видятся никогда, – заговорил он. – Герцог болен и не встает с постели. Молодой синьор Этторе все время проводит на террасе, занимается цветами и растениями, а герцогиня…

Кончетта вонзила в него испепеляющий взгляд и заявила:

– Лучше, если каждый находится на своем месте! Так лучше. А вы должны понять, что мы здесь на службе, и чем занимаются члены герцогской семьи – не наше дело!

– А в чем дело, донна Кончетта? Что я сказал плохого? Я только хотел сказать, что каждый из них живет сам по себе. Я хотел ответить бригадиру, что общие комнаты в доме есть, но ими не пользуются.

В разговор вмешалась Мариучча, продолжавшая тихо плакать в носовой платок:

– Да, в те комнаты никто не заходит. Но комната герцогини всегда очень чисто убрана. Герцогиня следит за этим. Если она видит что-то в комнате не на месте, то сразу же вызывает меня и говорит мне об этом. То есть говорила. Она больше никогда не укажет мне, что надо делать… – И служанка снова принялась всхлипывать от горя.

В разговор вступил ее муж:

– Да ты просто дура! Тебе, похоже, не нравится, что бедняжка герцогиня больше не может на тебя кричать?

Кончетта снова попыталась образумить Пеппино:

– Нет, это вы не понимаете, что теперь, когда герцогиня умерла, весь порядок в этом доме может измениться! И может даже случиться, что мы будем здесь не нужны и окажемся на улице.

Шарра пожал плечами:

– Ну и пусть! И потом, молодому синьору и герцогу мы можем оказаться даже нужней, чем раньше. Кто будет содержать в порядке весь этот дом, если нас прогонят?

Майоне, стоявший рядом, делал вид, что погружен в собственные мысли, на самом же деле очень внимательно прислушивался к этому спору. Он понял, что в особняке жила не единая семья. Здесь существовали пять отдельных центров жизни – семья Шарра, Кончетта и три члена герцогской семьи, и общение между ними ограничивалось необходимым минимумом. Бригадир подумал, что надо сказать об этом Ричарди, и как раз в этот момент комиссар снова появился в дверях и разрешил ему войти внутрь.

Теперь солнце овладело прихожей, и температура в ней быстро повышалась. Ричарди и Майоне рассматривали драпировки, картины, мебель. Их опытные взгляды отметили присутствие большого количества серебряных вещей, очень дорогих произведений живописи, двух китайских ваз и бронзовой античной статуэтки. Ничего не украдено. Если и была попытка кражи, то она не удалась: что-то помешало довести ее до конца. Полицейские не замечали и следов борьбы: ни одна вещь не была ни сломана, ни перевернута. Единственным видимым признаком того, что произошло, была квадратная подушка на полу, в ногах трупа. В той стороне подушки, которую они видели, зияла дыра. Ричарди не стал переворачивать подушку: он не хотел ничего здесь менять до прихода фотографа. Но он готов был поклясться, что с другой стороны на ткани есть хорошо заметные следы ожога – те, которых он не увидел вокруг отверстия во лбу убитой. Убийца стрелял через подушку.

Если не смотреть на лицо герцогини, могло показаться, что она спит. Она лежала на диване в уютной расслабленной позе, в которой, правда, было немного лишней прямоты. Ноги были вытянуты, руки сложены на животе. Ричарди подошел ближе и заметил, что на левой руке не было колец, но на среднем и безымянном пальцах сохранились их следы. Средний, похоже, был сломан или по меньшей мере оцарапан, хотя, кажется, на нем не было синяков. Нужно было дождаться судмедэксперта и фотографа: до их прихода нельзя было сдвигать труп с места. Но причина смерти была даже слишком очевидна: пуля пробила отверстие во лбу точно посередине между полузакрытыми глазами.

Майоне, пыхтя и все сильней потея, скорчился возле дивана, пытаясь заглянуть под мебель.

– Где ты, где же ты, проклятая малышка… а, вот она. Комиссар, гильза под диваном, как я и предполагал.

– Ты молодец, Рафаэле. Но не трогай ее: дождемся фотографа. А пока мы его ждем, позови экономку. Мы ее немного послушаем.

Дородная синьора Сиво молча вошла в комнату, бросила быстрый взгляд на труп герцогини и сразу отвела глаза. Лицо экономки побледнело, но не изменило своего бесстрастного выражения. Ричарди стоял рядом, держа руки в карманах, смотрел, как она обливается потом, и молчал. Это продолжалось долго: комиссар пытался обнаружить у нее еще какие-нибудь признаки беспокойства, но не нашел их.

– Итак, синьора, расскажите нам, как вы обнаружили труп герцогини.

– Я встаю рано – около шести часов. Если мне не нужно идти на рынок или делать еще что-то вне дома – как, например, сегодня, в воскресенье, – я ненадолго задерживаюсь в своей комнате и привожу в порядок свои дела. Потом иду к ранней мессе, ее служат в семь часов.

– Значит, сегодня утром вы тоже ушли из дому в семь.

– Нет, сегодня я решила сначала пройтись по дому и осмотреть его. Не знаю, известно ли вам, что вчера был праздник в честь Богородицы – Царицы Небесной. А здесь во время этого праздника люди делают все, что угодно, – бросают мусор перед нашими воротами, зажигают костер посреди площади. Я хотела, чтобы Мариучча начала уборку, и желала дать ей несколько указаний на этот счет.

Ричарди старался восстановить хронологию событий.

– Чтобы выйти, вы проходите через прихожую?

– Да, обязательно. Когда вечером ухожу к себе, я запираю на замок маленькую дверцу входа. Синьора возвращается домой поздно и оставляет ключи от замка на цепи, который запирает решетку, в ящике этого стола, – экономка указала на столик, стоявший рядом с входной дверью, – чтобы утром я могла открыть дверь и впустить Мариуччу, которая начнет убираться.

– А замок маленькой двери вы открываете своим ключом?

Синьора Сиво покачала головой и ответила:

– Нет, нет. Ключи от решетки не у меня. Замок закрывается без ключа, а утром я беру ключи из ящика, оглядываю комнату и обычно вижу, что в ней все в порядке. Но в этот раз я обнаружила… герцогиню.

– И что вы сделали?

– Я подумала, что она уснула одетая на диване. Иногда такое случалось. Бывало так, что герцогиня… возвращалась очень, очень усталая.

Ричарди решил назвать вещи своими именами.

– Вы хотите сказать – пьяная?

Синьора Сиво не желала произносить слова, которые (она это чувствовала) ей не положено говорить.

– Не знаю, комиссар. Это меня не касается, а когда что-то меня не касается, я от этого отворачиваюсь.

Ричарди пристально посмотрел ей в глаза.

– Но на этот раз вы не смогли отвернуться, – сказал он. – Как вы поступили, когда поняли, что герцогиня не спит?

– Я выглянула во двор, позвала Мариуччу, велела ей подняться и быть возле герцогини, а сама пошла на верхний этаж позвать молодого синьора Этторе.

Ричарди старался точно восстановить события.

– Решетка была уже открыта или ее открыли вы?

Было похоже, что синьору Сиво удивил этот вопрос. Она наморщила лоб и, подумав, ответила:

– Она была открыта. Теперь, когда вы заставили меня подумать об этом, я вспомнила: решетка была отперта, а замок висел на цепи закрытый – так, как я оставляю его днем.

– Продолжайте рассказывать. Молодой синьор был дома?

– Да, он уже был на террасе и поливал цветы. Он тоже просыпается рано.

– Что вы ему сказали?

Кончетта опустила глаза:

– Что герцогиня, по-моему, мертва и что у нее дыра во лбу.

– И он сразу спустился вниз вместе с вами? – поторопил экономку Ричарди.

Она помедлила, а потом ответила:

– Нет. Сказал, что он не врач и чтобы я вызвала полицию. Но вниз он не спустился.

После этого надолго наступила тишина: ум Ричарди обрабатывал поступившую информацию. Потом комиссар спросил:

– Сколько времени вы служите в герцогской семье?

– Двадцать пять лет, комиссар. Когда я поступила сюда, мне было двадцать один год. Сначала я работала судомойкой, потом кухаркой, а теперь уже десять лет я экономка – с тех пор, как не стало герцогини.

– С тех пор, как не стало герцогини? Как же так? – спросил Майоне и посмотрел на труп.

– Я говорила о первой герцогине. Герцог раньше уже был женат, и молодой синьор Этторе – сын первой жены, синьоры Вирджинии. Герцогиня Адриана – вторая жена герцога… то есть была второй женой.

Ричарди захотел копнуть глубже – узнать, какие отношения были между экономкой и ее убитой хозяйкой.

– Значит, когда герцог женился во второй раз, вы уже служили в доме. Вы хорошо ладили с герцогиней?

Женщина пожала плечами:

– Герцогиня почти все время проводила вне дома. Дом, в сущности, управляется сам собой, в нем мало что нужно делать. Я выполняю свою работу и, главным образом, занимаюсь своими делами.

Ответ синьоры Сиво подразумевал определенное мнение, которое не ускользнуло от внимания Ричарди. Комиссар решил, что потом копнет глубже в этом направлении.

Но кое-что он хотел увидеть сейчас же. Он подошел к столику и открыл ящик. Внутри, на том месте, где ему, по словам синьоры Сиво, и следовало находиться, лежал ключ от замка, которым запиралась решетка на лестничной площадке.

«В изгороди из бугенвиллий на южной стороне террасы есть маленький разрыв. Я специально оставил эту щель, потому что с этой стороны никто не может смотреть внутрь дома. Улица перед парадным входом полна людей – любопытных зевак и случайных прохожих. Они ждут. Кто знает, что они рассчитывают увидеть. Разве они уже не узнали, что произошло? Достаточно, чтобы один человек остановился, и сразу же рядом остановится второй: в этом городе никто не занимается своими делами.

Я вспоминаю тот год, когда учился в университете, на четвертом или пятом курсе. Тогда мы шли в Национальный парк или на улицу Толедо и начинали глядеть на небо. Самое меньшее через две минуты уже десять человек смотрели вверх, задрав нос. И никто не спрашивал: „Что это вы тут разглядываете?“ Никто. А как только мы решали закончить эту игру, кто-нибудь один говорил: „Идем отсюда! Осел, который сегодня летает, здесь больше не пролетит“. А дома мы рассказывали про это маме, и она смеялась даже сквозь боль.

Знаешь мама, я до сих пор вижу, как ты улыбаешься в своей кровати – только улыбаешься, потому что тебе не хватает сил смеяться. Я видел: ты не хотела показать мне, что страдаешь и сердцем, и душой. Ты страдала оттого, что догадывалась о планах блудницы, одетой в форму медсестры.

Но знаешь, мама, теперь она мертва. Она тоже умерла. И не так, как умерла ты, – не в своей постели с четками в руках и под мои слезы. Она умерла так, как заслужила: она убита.

Она была сукой и умерла как сука».