Место каждого. Лето комиссара Ричарди

8

Ричарди пожелал уйти из особняка и вместе с Майоне отправиться к доктору Модо. Это удивило бригадира.

– Как же так, комиссар? – спросил он начальника. – Разве мы не допросим сейчас герцога и его сына? В доме во время убийства были только они, и оба находятся здесь сейчас, так разве нам не следует услышать, что они могут сказать?

Тот лишь отрицательно качнул головой, отбрасывая ладонью прядь волос со лба, и объяснил:

– Нет, не следует. Сначала мне нужно точно знать время смерти герцогини и, главное, получить еще результаты аутопсии. Допрашивать их сейчас – значит только насторожить. Оставь здесь Камарду и скажи ему: пусть запишет всех, кто попытается отсюда выйти. И пусть не впускает никого до новых приказаний.

Когда полицейские покидали особняк, к ним вышли Шарра и синьора Сиво. Майоне велел им оставаться в распоряжении полиции и запретил уходить из особняка по какой бы то ни было причине. Привратник пожал плечами под своей огромной курткой и сказал:

– А куда мы можем уйти? Мы никуда не денемся, бригадир, будьте уверены.

Майоне передал Камарде распоряжения комиссара не без удовольствия: в этот момент Камарда ел толстый ломоть хлеба с жареными кабачками. Помимо зависти к нему, бригадира мучил собственный желудок, который урчанием напомнил, что недавно закончилось время обеда. Черт бы побрал торговца фруктами! И черт бы побрал это брюхо!

Часть улицы они прошли вместе с доктором – до того, как тот свернул в сторону больницы.

– Мне кое-что кажется странным, – сказал Модо, качая головой. – Как же так? Кто-то кладет женщине на лицо подушку, прижимает так, что остается след от губ, а потом стреляет. А она так спокойно позволяет выстрелить в себя, даже руку не подняла. Нет, тут точно есть что-то странное.

Майоне согласился. В этот момент они поднимались по улице Диас, бригадир пыхтел и извергал из себя пот, как фонтан воду.

– Мне это тоже кажется странным. И еще мне странно, что никто ничего не слышал. Вчера был праздник, и весь этот шум – музыка, крики, свист и всякое непотребство – пусть так. Но выстрел – это все же выстрел, его должны были расслышать хотя бы в доме, – размышлял Ричарди, сосредоточенно глядя перед собой.

Как обычно, он был без головного убора. Прохожие, которых было немного, озадаченно смотрели на него и обходили стороной.

– Могли и не расслышать: выстрел был произведен через подушку, и еще нужно выяснить, кто был в доме. Бруно, ты должен как можно скорей прислать нам результаты аутопсии. Мне кажется, что в них будет объяснение.

Модо громко фыркнул, изображая усмешку:

– Тоже мне новость! Ни разу вы не сказали: «Доктор, иди отдыхать. Насладись воскресеньем, а завтра спокойно сделай свою работу и пришли нам хороший отчет».

– Тогда сделаем так: доктор, будь добр, я приду к тебе самое позднее завтра утром, а ты сделай мне к этому времени хороший отчет, – отозвался Ричарди.

Доктор остановился и посмотрел на него.

– Комиссар, я серьезно: договоримся друг с другом, и конец делу. Я хочу иметь удовольствие лично сделать ей аутопсию. А в таких случаях я работаю даже в рождественскую ночь.

– Нет, доктор. К тому же, что это за причуда – работать в воскресенье без комиссара?

Модо опустил голову:

– Понятно: все против меня. Впрочем, сегодня вечером я хотел пойти только в бордель на площади Триеста и Трента. Должен сказать, что проститутки, в кои-то веки, будут плакать.

Ричарди махнул ему рукой на прощание.

– Только плакать они будут от радости, – договорил доктор. – У меня возникло предположение: может быть, это они и убили герцогиню, чтобы избавиться от меня на сегодня. Итак, до утра.

Полицейские продолжали идти по той же улице. Майоне рассказал комиссару то, что узнал о жизни в особняке, допрашивая слуг.

– Комиссар, синьора Сиво неохотно говорит о герцогской семье. Она верна хозяевам, раз столько лет служит в этом доме. Но мне кажется, что ключ к разгадке – сын герцога. Он должен был иметь какую-то причину, чтобы переселиться на верхний этаж, как вы считаете?

– Я тоже думаю, что это надо выяснить. А также надо понять, действительно ли герцог не может встать с постели или он способен при необходимости дойти до прихожей.

– На этот счет уверенно ответили все трое и даже жена Шарры сказала то же самое между двумя всхлипами. Герцог не встает с постели уже много лет, и они каждую минуту ждут его смерти. Кстати, вот вам еще одна новость. Знаете, кто приходит служить мессу в особняк Кампарино? Дон Пьерино Фава. Помните его?

Ричарди прекрасно помнил дона Пьерино, маленького священника, который был помощником настоятеля в церкви Сан-Фердинандо и страстно любил оперу. Дон Пьерино помог комиссару раскрыть убийство тенора Вецци. Ричарди невольно вспомнил о красавице Ливии, вдове убитого певца, и испытал смешанное чувство, в котором переплелись тревога и тайное удовольствие.

– Я хорошо его помню, – ответил он бригадиру. – Он может дать нам полезную информацию, и мы к нему зайдем. А что ты скажешь мне об остальных?

Майоне в очередной из множества раз вытер лицо носовым платком.

– Эта жара – что-то ненормальное. Шарра привратник, но, на мой взгляд, он больше похож на Пульчинеллу со своим огромным носом и этой не по росту большой униформой, которая колышется у него за спиной. И голос у него тоже как у Пульчинеллы – вы слышали? Но он человек наблюдательный и может дать нам какую-нибудь информацию. Его жена все время занята то по дому, то с детьми. Она мне кажется довольно глупой и потому, на мой взгляд, сможет только подтвердить что-нибудь, известное из других источников.

В этот момент они дошли до управления полиции. В подъезде тень принесла им хотя бы видимость прохлады, если не саму прохладу.

– Ты все-таки продолжай собирать информацию, но следи за тем, чтобы никого этим не спугнуть. Ты бы мог послушать кого-нибудь из квартала: у нас же все суют свой нос в чужие дела, а эта семья, конечно, была на виду. Кстати, как зовут твоего друга – того, который знает все обо всех.

Майоне насторожился:

– Какого друга, комиссар?

– Как это «какого»? Или я должен был сказать «подругу»?

На лице бригадира отразилось страдание.

– Комиссар, не шутите, когда говорите про Бамбинеллу. Это не друг и не подруга, а что-то среднее и непонятное, и я не поддерживаю с ним близких отношений ни в каком смысле слова. Просто бываю у него потому, что он, как вы сказали, знает все обо всех и поэтому иногда оказывается полезен. Только поэтому.

– Не волнуйся: я именно это и имел в виду. Он мог бы сказать нам, известно или нет что-то о герцогской семье в некоторых кругах – и только. Загляни к нему. А я сбегаю куплю себе поесть. Тебе взять что-нибудь?

Майоне вздохнул, развел руками и ответил:

– И вы тоже, комиссар? Спасибо, нет. Я не хочу есть. Из-за этой жары у меня закрылся желудок.

Когда Ричарди вернулся в управление, солнце уже опускалось за горизонт. Он увидел, что у двери кабинета его ждет Понте, курьер заместителя начальника управления, – щуплый человечек маленького роста, с подпрыгивающей походкой и чересчур учтивыми манерами. Этому Понте никогда не удавалось скрыть свой суеверный страх перед комиссаром. Испуг курьера проявлялся в неприятной привычке: при разговоре с Ричарди взгляд Понте метался во все стороны, никогда не останавливаясь на лице собеседника. Это очень раздражало комиссара.

– Добрый вечер, комиссар, – поздоровался Понте. – Я слышал, что сегодня утром вас вызвали на дежурство. Это не из-за какого-нибудь убийства?

Говоря это, курьер смотрел то на дверь, то на пол, то на потолок.

– Понте, ты прекрасно знаешь, где я был и почему. Так что незачем притворяться, будто тебе ничего не известно. Я сказал об этом утром, и весь день было известно, где меня можно найти.

Курьер остановил взгляд на перилах лестницы.

– Комиссар, вы, разумеется, правы. Мне позвонил доктор Гарцо; он поручил мне передать вам, что завтра он непременно хочет поговорить с вами.

Ричарди поморщился:

– Ну, разумеется. Умерла герцогиня, и, естественно, наверху зашевелились. Так скажи доктору Гарцо, что завтра утром он найдет меня здесь, как обычно. И что другие сотрудники тоже будут здесь – на случай, если он захочет поручить расследование кому-то из них.

Понте так пристально смотрел в коридор, что Ричарди показалось, будто курьер, как и он, видит призраков полицейского и вора.

– Что вы, комиссар, как раз об этом доктор даже и не думает. Он знает, что другого такого, как вы, здесь нет. Он хочет только услышать вас.

– И он меня услышит. Добрый вечер.

Ричарди шел домой. Даже после заката жара не давала людям передышки. Сейчас, в воскресный летний вечер, улица Толедо выглядела не так, как обычно: семьи, живущие на нижних этажах, выходили, чтобы не задохнуться, на улицу из своих квартир, где жара была невыносимой. Старшие сидели на вынесенных из дома стульях, те, кто моложе, – на деревянных ящиках, заменявших скамейки. Все болтали или играли в карты, чтобы провести время до поздней ночи. На верхних этажах были открыты окна, оттуда долетали танцевальная музыка, которую передавало радио, смех детей и порой шум ссоры.

Ричарди думал о том, что в такой обстановке человек не может сохранить свое право на личную жизнь. В этом запутанном переплетении привязанностей, страстей, богатства и бедности рождались зависть и ревность, которые затем порождали преступления.

Он замечал, что его появление действовало как порыв холодного ветра: там, где он проходил, наступала тревожная тишина. Он был здесь чужаком, незнакомцем, который своим приходом вызывает тревогу, и его воспринимали как опасность.

Ричарди шел с непокрытой головой, пряча руки в карманах, и прислушивался к шагам, звучавшим на каменных плитах. Ему не было плохо оттого, что он здесь чужой. Он не хотел ощущать себя частью всех этих чувств. Переживания живых смешивались с мыслями мертвых. В пути перед его глазами то там, то тут мелькали призраки тех, кто был на этом месте заколот ножом или раздавлен трамваем или телегой. Их сожаление об уходящей жизни, горе от расставания с этим миром и боль внезапной смерти не так уж сильно отличались от чувств живых людей и от множества шумов, производимых живыми.

Голод и любовь. Желание обладать, жажда господствовать, ложь, неверность. Преступления, свидетелем которых Ричарди был каждый день, родились из всего этого. Он вспомнил слова герцогини:

– Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо. У меня не хватает кольца!

Кому она это говорила? Вероятно, своему убийце. Но он часто слышал от призраков фразы, обращенные и к другим людям, находившимся рядом или отсутствовавшим. И про какое кольцо? Про то, что было на среднем пальце и снято после смерти? В последнюю секунду жизни она увидела, кто его снял? Или про то, которое было на безымянном? Синяк на этом пальце означает, что герцогиня была еще жива, когда у нее забрали это кольцо.

В любом случае кольцо имело какое-то особое значение, потому что из многих ценных вещей забрали только его. Что-то подсказывало комиссару, что найти кольцо – значит найти убийцу. Значит, это любовное преступление.

Краем глаза он заметил, как девушка за руку втаскивала в подъезд мужчину. Любовь. Мысли комиссара перенеслись к Энрике. Больше года она была для него образом в окне, всего лишь чем-то вроде картины Вермеера. Она была символом близкой, но недостижимой обычной жизни – той, которая всегда будет для него под запретом. Он каждый вечер, не пропуская ни одного дня, смотрел, как она вышивает или убирает дом, любовался медленными точными движениями ее левой руки (Энрика была левшой). Это было хорошо: так она оставалась в безопасности. Два оконных стекла отгораживали ее от него и его дара видеть мертвых.

Потом, весной, допрашивая свидетелей во время следствия по одному делу, он оказался лицом к лицу с Энрикой. И образ, далекая часть нормальной жизни, картина Вермеера, стал существом из плоти и крови, женщиной, у которой есть запах, кожа и глаза, которые он потом вспоминал. Он не смог бы сказать, лучше ли ему было до этой встречи. Разумеется, пока Энрика была только именем и портретом, олицетворявшим жизнь других людей, его одиночество имело другую окраску. Теперь, когда он каждый вечер приветствовал ее движением руки, а она отвечала легким наклоном головы, ему казалось, что он стоит на краю обрыва и каждую минуту может сорваться вниз.

Но он не может обойтись без Энрики. В этом он был уверен.

И вот сегодня память сыграла с ним шутку: он вспомнил Ливию. Ричарди едва не улыбнулся: всю жизнь он нес свой крест – дар, которым природа обрекла его на одиночество и созерцание. И вдруг за один год, даже меньше чем за год – всего за несколько месяцев, он столкнулся с несколькими чувствами, которых никогда не испытывал. Ливия в каком-то смысле тоже смутила его покой: она ясно дала ему понять, что хотела бы ближе узнать его как мужчину.

Он не мог отрицать, что долго колебался тогда. В отличие от Энрики Ливия с самого начала одарила его целым вихрем ощущений – запахом пряностей, мягкостью кожи и округлостью сочных губ, кошачьей походкой. И горячими слезами, которые во время прощания текли по ее лицу вместе с каплями дождя, оставляя влажные следы.

Когда Ричарди поднимался по лестнице своего дома, у него на уме и в сердце были три женщины. Одна была близко, другая, как он считал, была далеко, а третья была мертва.