Мифы о единорогах. От любимцев Эдема и рогатых химер до чудотворного снадобья и символа любви

Глава 2. Неукротимое и непорочное создание: единорог как религиозный символ

Большую часть своих знаний о мире христианское Средневековье черпало из древних источников, речь о которых шла в предыдущей главе. В частности, в области естествознания они копировались, дополнялись и становились частью объемных собраний. Поскольку в них подтверждалось существование единорога, средневековые ученые, среди которых были Исидор Севильский, Томас де Кантимпре и Альберт Великий, перенимали описания, найденные у Ктесия, Плиния и прочих, и использовали, не связывая их с конкретным животным, как это можно увидеть на примере Рабана Мавра. На протяжении Средневековья, пока шел процесс присвоения, на представления о дикости единорога и связанных с этим трудностях его поимки все больше влияла религия — и еще долго она будет определять наше видение единорога.

^{Дикая женщина с единорогом. Миниатюра из Нюрнбергской Библии. Неизвестный художник. 1483 г.}

^{Forschungsbibliothek Gotha}

Истоки этих идей лежат в библейском мифе о Сотворении мира. В христианском Средневековье[22] животные считались частью творения, поскольку, согласно Книге Бытия, вначале Бог создал все живое. Вот почему было распространено мнение, что виды, встречающиеся на страницах энциклопедий, тоже являются частью истории спасения: наряду с волком, ягненком и львом в раю обитает и единорог, в чем можно убедиться, найдя его на многочисленных иллюстрациях.

^{Ноев ковчег. Гравюра Тобиаса Штиммера. 1576 г.}

^{Universitätsbibliothek Basel}

Раз единороги существуют, значит, они выжили в Потопе, то есть Ной спас их вместе с другими животными. Именно поэтому их можно найти на изображениях Ноева ковчега вплоть до наших дней. В иллюстрированном Священном Писании Тобиаса Штиммера, напечатанном в Базеле в 1578 году, мы видим, как животные заходят в ковчег. Особенно поражает драматизм и динамичность этой картины. Небо заполнено птицами, Ной с сыновьями руководят упорядоченно шествующими животным. Люди изображены совсем крошечными в левом верхнем углу на заднем плане — Ной оборачивается на них, стоя на ковчеге, чтобы напутствовать застывшую толпу, в то время как передний план кишит животными. В нижнем правом углу выделяется пара единорогов, которые кажутся менее дисциплинированными, чем, например, послушно выстроившиеся львы. Единорог на заднем плане окунает свой рог в воду. Другой тянется рогом к небу. Здесь художник обращается к христианской символике видения природы, о чем и пойдет речь в этой главе. Мы еще вернемся к этому, но уже сейчас можно утверждать, что в XVI веке по-прежнему верили в существование единорогов и считали их частью Сотворения мира.

В массовом сознании вопрос о том, существуют ли единороги или существовали ли они раньше, удивительно часто соотносят с историей спасения. Возможно, это связано с очень популярными мультфильмами, объясняющими причины вымирания динозавров.

^{Два единорога и лев. Офорт Антонио Темпесты. Ок. 1565–1630 гг.}

^{The Rijksmuseum}

Однако в контексте единорогов связь с историей библейского спасения особенно поразительна, идет ли речь о рассуждениях на тему, почему они не успели вовремя попасть в ковчег («Черт, это было сегодня?»), или об объяснениях, что они вымерли из-за грехопадения, как в эпизоде мультфильма «Симпсоны», пересказывающем «Библейские истории». В ней Гомер остается один в раю и приказывает единорогу Гэри прорыть туннель для своей жены Мардж, изгнанной из-за грехопадения, чтобы тем самым вернуть ее к нему. Гэри не выдерживает этого испытания, и единороги вымирают[23].

В тексте Библии кроется еще одна важная причина, по которой единорог в Средние века не считался мифическим существом. В общей сложности в восьми библейских отрывках Ветхого Завета встречается чрезмерно дикое животное, которое на иврите называется «ре’ем» (re’em). Описывается, в частности, сила его рогов, например в псалме 22: 21. Вот почему в современных переводах Библии на этом месте упоминается буйвол или дикий бык: «Спаси меня от пасти льва и от рогов буйвола, услышав, избавь меня» (как в Библии Эльберфельда 1905 года)[24].

^{Лев и единороги. Миниатюра в инициале D из Псалтыри Бьюта. Ок. 1285 г.}

^{The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 46, fol. 113v, 92.MK.92.113v}

Текст Библии на иврите не был известен в Средние века; он получил свое распространение через ее переводы сначала на греческий, а затем на латынь. В Септуагинте, греческом переводе, отец Иероним по-разному переводил «ре’ем» — то как носорога, то как моноцероса; в вышеупомянутом отрывке из Псалма «ре’ем» представлен как моноцерос. Отсюда дикий единорог попал в Вульгату — перевод Библии на латынь, — то есть в текст, который читался, комментировался, использовался и передавался в различных формах на протяжении всего Средневековья, например, в проповедях, на изображениях или в переводах Библии на местные языки.

Поэтому перед Иеронимом и последующими переводчиками вставал не вопрос о существование единорога, а скорее филологическая проблема, как адекватно переводится «ре’ем» — как «носорог» или «моноцерос». И она решалась то так, то иначе, но ни в одном из случаев древнее знание не подвергалось сомнению. В интерпретации самого Мартина Лютера этот отрывок звучит так: «Спаси меня из пасти льва / И спаси меня от единорогов!» Только более поздние переводы начали искоренять единорогов из Библии.

Таким образом, существование единорога подтверждается в двух главных источниках Средневековья — античном и библейском пересказах. Они оба сходятся в том, что основная отличительная черта единорога — это его дикость. Трудности его поимки, изначально представленные как естественно-научный факт, теперь пересказываются в новом свете: они объясняются в христианском контексте. Здесь появляется обстоятельство, которое стало очевидным еще в античных источниках: в описании диких животных рассуждения о том, как на них охотиться и как их поймать, всегда играют значимую роль. Взгляд человека на природу определяется доступом к ней, превращением ее в свою собственность — таков аспект западного империализма, который подвергается критике в ходе экологических и постколониальных дебатов последних лет и имеет глубокие корни. В противовес такому подходу единорог с самого начала изображался непокорным, ведь ему постоянно удавалось ускользнуть от человека, что может отчасти объяснить очарование пугливого существа. Христианские интерпретации также подчеркивали трудности охоты на него, связывая их с диким нравом и робостью животного.

^{Единорог. Миниатюра из «Книги природы» Конрада Мегенберга. Ок. 1455–1460 гг.}

^{Universitätsbibliothek Heidelberg}

Значимую роль здесь играет греческий «Физиолог» II века, который мы рассматривали в первой главе. Как уже упоминалось, этот известный труд был переведен не только на латынь, но и на языки почти всех народов и использовался в самых разных контекстах, например на школьных уроках и в религиозной среде. Нельзя утверждать, что «Физиолог» читали как справочник по зоологии или что он развлекал своими экзотическими отступлениями. В отличие от естественно-научных и этнографических трудов древности, христианская интерпретация основывалась на идее, что все в мире является творением Божьим, включая единорогов, которые встречались в трудах великих умов Античности. Это восходит к идее, что, помимо Библии как Книги книг, сотворенный мир также можно рассматривать как «книгу природы». Богослов Гуго Сен-Викторский прекрасно сформулировал, что «весь этот мир — нечто вроде книги, написанной перстом Божиим»[25]. Описать мир означало также понять его религиозное устройство. Вот почему такие труды, как «Физиолог», должны были не только отразить характеристики сотворенных животных, но и научить читателя рассматривать их с точки зрения стоящих за ними божественных истин.

Для этого в «Физиологе» используется новый метод изложения: сначала животный мир описывается в повествовательной части в соответствии с существующими устоями, затем дается интерпретация, где объясняются индивидуальные характеристики животных, в основном в свете таких центральных событий спасения, как рождение и Страсти Христа. Таким образом, понимание единорога основывается не на его мифической природе, а — как у льва или пеликана — на его месте в реальном мире и характеристиках, которыми его наделяет естествознание.

Греческий источник пишет о единороге: «“Физиолог” утверждает, что единорог — небольшое животное, напоминающее козленка, но очень вспыльчивое; из-за его неимоверной силы охотник не может приблизиться к нему; в центре головы у него растет рог. Как же его поймать? Непорочная, изящно одетая девственница опускается перед ним, и он прыгает к ней на колени, дева кормит животное и приносит его во дворец царя»[26].

Идея о том, что только непорочная дева способна поймать и усмирить единорога, уже упоминалась в первой главе. Вряд ли это можно объяснить с прагматической точки зрения, ведь кто бы стал прибегать к подобной охотничьей уловке? Здесь единорог, в отличие от древних источников, наделяется неким символизмом, в то время как ранее его описание заключалось в основном в конкретных инструкциях для охоты.

^{Единорог в пейзаже. Офорт Антонио Темпесты. Ок. 1565–1630 гг.}

^{The Rijksmuseum}

Откуда же взялась девственница? Существуют попытки объяснить этот мотив мифами о плодородии из Азии: там единорога принято считать сыном человека и газели, который носит на лбу один рог и живет в полном уединении в лесу. Из отшельнического существования его должна выманить красивая женщина, так как страну опустошает засуха: «Избранница строит плавучий скит с искусственными деревьями и цветами и закрепляет его рядом с хижиной рогатой газели. Она разговаривает с аскетом “голосом самца черного дрозда”, предлагает пьянящие напитки и благоухающие цветы, танцуя перед ним и заключая его в объятия, и он принимает девушку за изящного молодого отшельника»[27]. Едва аскета приводят во дворец, как начинается долгожданный дождь.

Эта красивая история поднимает вопросы о значении единорогов, гибридных существ неопределенного пола и разнообразных пограничных зон между дикой природой и цивилизацией, которые мы не станем рассматривать здесь. Невозможно использовать конкретный источник как отправную точку; воспроизведенное тут изложение взято из книги Spiritalis unicornis, написанной непревзойденным исследователем единорогов Юргеном Веринхардом Айнхорном[28] (его на самом деле так зовут). Эта работа была впервые опубликована в 1970 году и объединяет в себе бесчисленные тексты и изображения единорога с древних времен, сгруппированные по различным областям знаний, — настоящая библия единорога, а может, и свидетельство некой одержимости.

^{Бог, создающий животных. Гравюра по рисунку Рафаэля. Неизвестный художник. Ок. 1550 г.}

^{The Minneapolis Institute of Art (Mia)}

^{Рождество Христово. Миниатюра из Штаммхаймского миссала. Неизвестный художник. Ок. 1170-х гг.}

^{The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 64, fol. 92, 97.MG.21.92}

Что касается аскетичного единорога и гетеры, которая выманивает его из уединения, нужно отметить, что и в этом сюжете тоже идет речь о границах между населенной цивилизацией и дикой природой. Однако теперь уже невозможно проверить, был ли тот миф на самом деле включен в «Физиолога» (это кажется крайне маловероятным). Он доказывает, что знания древности не статичны: они постоянно изменяются и пересказываются на новый лад. Благодаря религиозному толкованию, которое «Физиолог» предлагает своим образованным христианским читателям для каждого из описываемых животных, он тем самым генерирует новое знание, так как с приманкой в виде девственниц связаны определенные идеи, отсылающие нас к Деве Марии. Установив связь между охотой, невинностью и приручением в повествовательной части (которая по своей сути является выдумкой, стимулирующей воображение), «Физиолог» затем приводит аллегорическую интерпретацию, и в ней единорог олицетворяет Христа: «Это означает Господа нашего Христа, который ради нас пожертвовал собой, смиренно приняв на Себя человеческое рождение. Единый рог означает единого Бога. Как никто не может поймать единорога, так и никто не может услышать тайну нашего Господа, и Его нельзя было увидеть человеческим глазом до того, как Он принял человеческий облик через тело Девы и спас нас»[29].

В этой ранней версии «Физиолога» интерпретация изначально основывается на центральном качестве — «единорожности», которое связано с религиозным аспектом — единым Богом христианства. Но и это знание нигде не закреплено; скорее, аллегория допускает самые разные интерпретации, как показывают многочисленные адаптации «Физиолога». Притом мы видим постоянные акценты на связи между девственностью и укрощением и отсылки к Марии и Боговоплощению.

В немецком переводе под названием «Мильштатский Физиолог» (он был сделан в Каринтии около 1200 года на основе латинской версии и назван в честь бенедиктинского монастыря Мильштат) девственница не кормит единорога, а погружает его в сон: «Возьмите девственницу и приведите ее туда, где единорог жадно ищет пищу. Оставьте непорочную деву одну. Увидев ее, единорог бросится ей на грудь и заснет. Так он будет пойман»[30].

В толковании «Мильштатского Физиолога» (и, конечно, в других многочисленных переводах и адаптациях) качества, заимствованные из древних текстов, интерпретируются по отдельности и отсылают к местам в Библии, где переводчики передали «ре’ем» как «носорог» или «единорог»: его рог обозначает единого Бога, его смелость — власть над дьяволом, его малый размер — смирение.

^{Дева с единорогом. Масляная картина, круг Доссо Досси. Ок. 1510–1520 гг.}

^{Wellcome Collection}

До сих пор все соответствовало установившейся традиции искать потайной смысл священных писаний. Заметно, что животная сущность и телесность сильно выделяются. То, что животное должно напоминать Chizze, то есть олененка или козленка, отсылает к воплощению, а именно к изображению человеческой, греховной телесности, которую Христос может преодолеть как воплощенный Спаситель[31]. Это важное объяснение, почему «Физиолог» в целом пользовался таким успехом: описания животных делают абстрактные религиозные темы более наглядными и близкими. Образ девственницы, которая с любовью принимает и кормит пугливое животное, невероятно легко запоминается. Тем самым укрощение единорога связывается в «Мильштатском Физиологе» с телесным и в то же время нетелесным процессом зачатия, отсылая к Евангелию от Иоанна (Иоанн 1: 14): «По воле Отца вошел Он в утробу Девы непорочной: так Слово стало плотью и обитало среди нас в славе»[32], [33].

В более подробных аллегорических толкованиях не только интерпретируется дикость единорога, но и весь контекст (в частности, охота на него) связывается с божественным таинством. Аллегория иллюстрирует и конкретизирует абстрактное поведение животного. Вопрос не бескровный и не исключительно теоретический, поскольку здесь также фигурируют представления о насилии, опасности и вожделении.

Это связано с охотой как таковой и характерно и для интерпретации других животных, например оленя, но усиливается, когда речь идет об особенно желанной добыче. Как в античной, так и в библейской традиции единорог — отнюдь не безобидное и невинное, но дикое существо. Его изображение с девственницей намекает как на материнские отношения (кормление, укачивание), так и на сексуальные, когда речь идет о коленях девы, роге и проникновении, которое часто подразумевается на картинах. Поскольку аллегория допускает множество различных толкований, эти два понятия могут существовать бок о бок и не обязательно исключают друг друга.

Оба аспекта охоты на единорога — непорочность и вожделение — можно отчетливо проследить в средневековых бестиариях, собраниях аллегорических описаний животных, которые восходят к «Физиологу» и обычно богато проиллюстрированы. Изображения говорят нам о христианской символике животных, заложенной в текстах, но, что касается единорога, мы видим, что, помимо явных религиозных трактовок, допускаются и другие.

На великолепных иллюстрациях бестиариев в сценах охоты на единорога часто присутствуют охотник и другие участники. Теперь в сцене задействованы три фигуры или более, и взаимоотношения между ними дают множество возможных вариантов интерпретаций. Прежде всего, это подчеркивает, что единорог всегда находится в большой опасности. Его не просто ловят — он сам ищет убежища у девственницы. Вот почему в таких изображениях добавляются эмоции: страх, жалость, беспокойство, а также возбуждение, желание охотиться и страсть — в зависимости от того, сосредоточено ли наше внимание на охотниках, приманке или добыче.

Изображения в бестиариях в первую очередь несут религиозный смысл, в который следует погрузиться, рассматривая их. Однако не стоит забывать, что охота на диких животных и связанные с ней развлечения были прекрасно знакомы средневековой публике — во всяком случае, знати. Поэтому живописное представление охотников, часто одетых как придворные или военные, открывает и другие возможности для толкования.

На круглой миниатюре из «Бестиария Харли» (около 1200 года), которая хранится в Британском музее, сцена охоты наполнена особым драматизмом. Девственница и единорог изображены слева в густых вьющихся зарослях, которые выходят за периметр миниатюры. Они создают ощущение дикой глуши, но одновременно они же декоративный элемент. Затравленный единорог, как и другие дикие животные в этом бестиарии, представлен довольно крупным и крепким, с козлиной бородкой. Рог его поднят кверху. Дева в красно-синем одеянии прижимает его к груди, обхватив обеими руками и придерживая за передние ноги. Своим телом она защищает единорога от трех охотников, наступающих на них справа, ее взгляд через левое плечо направлен в их сторону и прикован к ним, а те, в свою очередь, смотрят на деву. На переднем плане охотник в красном изображен глядящим вверх. Охотники тяжело ранят животное в бок мечом и копьем.

По преданиям нам известно, что единорог символизирует Христа, а дева — зачатие Иисуса. Учитывая изображение раны и копья, которое охотник в красном одеянии вонзает в бок животного, кровавая охота, кроме всего прочего, отсылает к самопожертвованию и Страстям Христовым. Сама охота на единорога, подразумевающего Иисуса, уже предвосхищает его Страсти в образе, и многие бестиарии включают в себя сцену охоты, отображая тем самым ее связь с историей спасения. Однако на фоне большого значения охоты в средневековом, прежде всего придворном, обществе и тем, как охотники и девственница смотрят друг на друга, невольно возникает вопрос: не предполагаются ли — или, по крайней мере, не возможны ли — иные варианты прочтения того, как между собой связаны охота, девственность и вожделение?

^{Мистический единорог. Миниатюра из молитвенника «Церковные песнопения Ротшильда». Ок. 1300 г.}

^{Rothschild Canticles. General Collection, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University}

Особенно интересным и одновременно причудливым примером такого рода является иллюстрация из фламандского молитвенника «Церковные песнопения Ротшильда», датируемого приблизительно 1300 годом. Он содержит собрание молитв и текстов для религиозной медитации, включая аллегорические интерпретации животных и ряд интересных изображений гибридных существ, которым в комментариях дается моральное толкование. Иллюстрация на целую страницу посвящена охоте на единорога. Она разделена на две части: в верхней половине показано, как его приманивают, в нижней — собственно охота.

В верхнем левом углу сидит женщина в красном одеянии, ее волосы собраны, в ее правой руке — ведро. Справа от нее бежит вприпрыжку или танцует обнаженная дева, протянув к единорогу руки, а он движется ей навстречу, его правое переднее копыто приподнято. Деревья на заднем плане также наводят на мысль, что действие происходит на природе или в глухой местности. Все выглядит чрезвычайно жизнерадостно: женщины улыбаются единорогу, тот доверчиво улыбается им в ответ. Притягательная сила прекрасной молодой девы запечатлена в их решительном движении навстречу друг другу и, кажется, находится в некотором противоречии с религиозным подтекстом. Присутствие другой женщины, возможно служанки, также подразумевает более придворную обстановку, или же изображение отсылает нас к аристократическому миру того времени.

В нижней части картины видно, как девственница — здесь она одета в белое — сидит на небольшой возвышенности, обхватив голову единорога и прижав ее к груди. Его рог направлен в левый верхний угол. В центре картины стоит мужчина в красном: он подается всем телом вправо, через плечо глядя на деву. В руках у него копье, которым он динамичным движением пронзает брюхо единорога. Вместе с рогом единорога и границей, разделяющей изображение надвое, копье образует треугольник — но одновременно с тем оно соединяет обе части картины, пронзая эту границу в направлении (пока что) целого, счастливого единорога сверху.

Тот факт, что девственница и юный придворный охотник встречаются взглядами, вызывает и другие, менее религиозные ассоциации: охота на единорога и его убийство могут служить метафорой покорения сердца. К тому же отсылает и фигура на коне, приближающаяся к охотнику справа; она украшена венком, а на ее правой руке сидит охотничья птица. В придворных кругах Высокого Средневековья соколиная охота верхом на лошади считалась самой благородной и часто ассоциировалась в поэзии с любовной охотой.

Взаимодействие людей и животных, цветовых контрастов белого (одеяния девы и всадника) и красного (одеяния служанки и охотника) и не в последнюю очередь взгляды, которые они бросают друг другу, придают изображению динамичности, но в то же время в их отношениях царит неясность — кто на кого охотится, кто кого возжелает?

^{Чаша с изображением девы и единорога и гербами Матьяша Корвина и Беатрисы Арагонской. Майолика, Пезаро. Ок. 1486–1488 гг.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

О связи между охотой и любовью в придворном мире пойдет речь в третьей главе, но уже сейчас ясно, что возможны различные интерпретации охоты на единорога: религиозные и светские, связанные с непорочностью и вожделением, — и они существуют бок о бок и даже переплетаются между собой. Так или иначе, невинный и доверчивый единорог в «Церковных песнопениях Ротшильда» ведется на привлекательную приманку — и его ранят, о чем свидетельствует как копье в его боку в верхней части картины, так и ведро в руках женщины в красном — она вновь появляется под иллюстрацией за пределами сцены и собирает кровь, капающую с наконечника копья. Каким бы куртуазным и веселым ни казалось изображение на первый взгляд, оно несет в себе страдания и смерть кроткого единорога.

Эта отсылка к Страстям Христовым вновь возникает в религиозной традиции, касающейся спасения и интерпретации связи между девственницей и Девой Марией. Она характеризует другой тип изображения. Мотив, известный как «мистическая охота на единорога», или hortus conclusus, встречается преимущественно в немецкой живописи и текстильном искусстве XV и XVI веков. В его основе лежит уже рассмотренная нами нарративная связь между охотой и девственностью — но теперь она развивает аллегорию дальше, символически связывая охоту на единорога с очень конкретным моментом в истории спасения: Благовещением архангела Гавриила, которое, как божественный акт речи, в христианской традиции соответствует девственному зачатию.

В этом контексте девственница снова ассоциируется с Марией, а охотник — с архангелом Гавриилом. Когда он со своими собаками загоняет единорога на колени девы, обозначаются временные рамки Благовещения, конкретизируется и момент зачатия.

^{Геральдическая панель с гербом Лихтенфельсов и сценой охоты на единорога. Витраж, неизвестный мастер. Ок. 1515 г. Сцена на панели повторяет сцену с покрывала из монастыря Эбсторф.}

^{The Cleveland Museum of Art}

Эту связь можно проследить в текстильном искусстве позднего Средневековья, и здесь великолепным примером служит вышитое для аналоя покрывало из монастыря Эбсторф в Нижней Саксонии.

На прямоугольном потолке слева изображен архангел Гавриил: левой рукой он прижимает ко рту охотничий рог, а в правой держит копье. В сопровождении четырех собак он стоит на коленях перед воротами, разделяющими картину по вертикали. С правой стороны находится сад, обнесенный шестигранной стеной, в центре которого сидит Мария. Она придерживает голову и рог сравнительно небольшого белоснежного единорога, свернувшегося калачиком у нее на коленях.

Ленты с текстом поясняют изображение: сад описывается как (h)ortus conclusus, то есть запертый. Здесь охота на единорога конкретизируется не только с точки зрения времени (в момент зачатия), но и пространства (в запертом саду). Сад — это аллюзия на рай, в то же время обозначение hortus conclusus восходит к ветхозаветной ссылке на Песнь Песней: «Нortus conclusus soror mea sponsa hortus conclusus fons signatus» («Запертый сад — сестра моя, невеста моя, заключенный колодезь, запечатанный источник», Песнь Песней 4: 12). Таким образом, закрытость сада символизирует девственность, как и другие религиозные атрибуты, расположенные тут и обозначенные лентами с текстом: золотой сосуд (urna aurea), стоящий на платье Марии, расстеленное руно Гедеона (vellus Gedeonis) и запечатанный источник (fons signatus) также являются отсылками к библейским отрывкам Ветхого Завета и одновременно аллюзиями на Марию и ее девственность. Перенос охоты на единорога в hortus conclusus смещает акцент с единорога на Марию и с воплощения на зачатие.

Но не меньше мы можем сказать, если рассмотрим, как образа охотника переходит на архангела Гавриила, из чьего охотничьего рога разворачивается лента с посланием, тянущимся в правую половину картины мимо ворот сада и соединяющим две части изображения. В нем содержится сокращенная речь, которую, согласно Библии, Гавриил произнес Марии во время Благовещения и которая также составляет начало молитвы «Аве Мария»: Ave Maria, gratia plena («Аве Мария, благодати полная»). Не только охотник, но и гончие собаки наделяются смыслом: в Священном Писании (или в лентах) они называются Veritas (истина), Pax (мир), Misericordia (милосердие) и Justitia (справедливость) и, таким образом, олицетворяют важные христианские добродетели.

^{Древо жизни. Вышивка, неизвестный мастер. Пер. пол. XVII в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Многие из этих изображений мистической охоты на единорога были созданы и использовались в женских монастырях, то есть текстиль был частью убранства церковных комнат и предназначался для религиозного назидания и медитативного созерцания. Мотив охоты на единорога также встречается в многочисленных небольших вышивках, например на чехлах подушек для сидения. По-видимому, он пользовался значительной популярностью у монахинь. Помимо очарования, которым это кроткое животное, очевидно, привлекало такую аудиторию, следует пояснить, что монахини, посвятившие жизнь Христу, могли особенным образом отождествлять себя с девственницей, так как непорочность играла центральную роль в их самовосприятии.

Основой картины такого типа, в некоторой степени ее нарративом, по-прежнему является представление о том, что единорог символизирует Христа. Правда, для того, чтобы «прочитать» этот текстиль и мысленно погрузиться в него, можно использовать отдельные компоненты, ассоциативно ориентируясь на соответствующие библейские отрывки и связанные с ними темы, которые, безусловно, монахиням были хорошо знакомы. Таким образом, hortus conclusus может сподвигнуть либо на глубокие размышления о девственности и непорочности, либо на любование симпатичным белоснежным единорогом, который остается в центре изображения.

Возможности аллегорического толкования почти не знают границ. Следующий пример с упоминанием принесения себя в жертву и Страстей Христовых интегрирует еще одну тему в уже встречавшийся нам тип изображения. Это крупноформатное настенное полотно, или антепендиум (точнее, большое сукно, украшающее переднюю часть алтаря), из Базеля, датируемое 1480 годом. Его ширина достигает 104 сантиметров, а длина — 380 сантиметров.

Его композиция схожа с покрывалом для аналоя из Эбсторфа: слева изображен архангел Гавриил, левой рукой он прижимает ко рту охотничий рог, а в правой держит копье с прикрепленным к нему флагом. Кроме того, в правой — у него поводок, на котором четыре собаки. Группа стоит перед невысокой стеной, ограждающей райский сад в форме вытянутого шестиугольника. На стене возвышаются три башни с воротами. В центре картины — фонтан, справа от него пятнистый единорог встает на дыбы, повернувшись к Марии. В левой руке она держит книгу (этот мотив встречается во многих изображениях Непорочного зачатия), подается телом к единорогу и сжимает правой ладонью его непропорционально длинный, причудливый рог.

^{Иоаким и Анна встречаются у Золотых ворот Иерусалима. Картина Филиппино Липпи. 1497 г.}

^{Statens Museum for Kunst}

И здесь многочисленные упоминания ставят Марию в центр. Золотые ворота (porta aurea) в стене, например, отсылают ко встрече ее родителей Анны и Иоакима, которая описана в сказаниях о Деве Марии. Они долгое время оставались бездетными и приняли решение расстаться. Однако после пророчества о зачатии ребенка они встретились у Золотых ворот, кинулись друг другу в объятия, поцеловались — и, согласно сказанию, именно так Анна зачала Марию. О непорочности Марии говорят изображенные башня Давида (вверху справа) и звезда от Иакова. Подобные соотношения между Ветхим и Новым Заветами обозначаются как типология, и строится она на аналогиях и антитезах. Средневековые экзегеты видели параллель со Страстями Христовыми — например, в страдальческой смерти Исаака, которая предвещает Страсти. В свою очередь, антитетическая типология усматривалась в том, что Мария представляет собой противообраз, то есть антитип Евы, и Непорочным зачатием компенсирует ее вину в изгнании из рая. Соответственно, Христос также рассматривается как антитип Адама, поскольку своей смертью он искупил грехопадение человека.

^{Приручение дикой природы. Шпалера, неизвестный мастер. Ок. 1410–1420 гг.}

^{Basel Historical Museum (по лицензии CC BY-SA 4.0)}

Этим можно объяснить отсылку к раю в hortus conclusus. В крупноформатном базельском гобелене она помещена во всеобъемлющий контекст истории спасения, связав Непорочное зачатие с грехопадением человека и искуплением в жертвенной смерти Христа. Как и в бестиариях, в момент зачатия животное не только усмиряют, но и убивают: единорог ищет укрытия на коленях у девы, которая держит его за рог и тем самым обездвиживает. В это же время Адам (о чем свидетельствует лента над его головой), изображенный над ним, наносит ему смертельный удар копьем в грудь, а Ева, которая находится под единорогом, собирает в чашу кровь, бьющую из его горла. Две ленты, посвященные Адаму и Еве, с помощью цитат из Книги пророка Исаии указывают на связь между принесением себя в жертву и искуплением: «Но Он изъязвлен был за грехи наши… и ранами Его мы исцелились» (Исайя 53: 5).

^{Фрагмент ткани с единорогом, оленем, кентавром и львом. Текстиль, неизвестный мастер. Ок. 1500 г.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Это особое вкрапление истории спасения в сцену охоты на единорога, вероятно, восходит к немецкой версии нравоучительного сборника Gesta Romanorum, который с XIV века распространялся под названием «Римские деяния». Однако в этой легенде бедного единорога ловят сразу две девы: одна успокаивает и укачивает его, а другая берется за меч: «Но когда дева, у которой был меч, увидела, что он уснул на коленях своей госпожи, то отрубила ему голову и убила его. Другая же собрала его кровь в чашу. И из этой крови царь сшил себе пурпурную мантию»[34].

Эти две девы связываются с историей спасения, как мы уже знаем из «Физиолога»: именно Ева убивает единорога, а Мария собирает его кровь. В центре интерпретации — типологическая связь между Евой и Марией: вторая искупает первородный грех первой. В противоположность этому, в гобелене из Базеля Адам и его смертоносное копье используются, чтобы установить связь между грехопадением человека и Страстями Христовыми. Это увязывается с охотой на единорога как символом зачатия и воплощения Иисуса и еще больше подчеркивает связь между охотой, опасностью и смертью.

Как мы уже видели, покрывало для аналоя в Эбсторфе работает с последовательной серией ссылок на Библию, организованных вокруг общей темы: непорочности Марии. Для того чтобы «считать» гораздо более сложный сюжет базельского гобелена (мы не вдавались здесь в другие многочисленные мотивы, представленные в саду) и понять дополнения, связанные со Страстями и искуплением грехов, необходимо знать историю толкования единорога.

Но и это произведение искусства предлагает нам различные способы восприятия и интерпретации: можно последовать за лентами взглядом слева направо — получится своего рода паломнический путь. Или же пройтись по воображаемому саду и насладиться различными предметами в нем. Внимание может быть сфокусировано как внутри, так и за пределами сада, а также на линии взглядов, направленных на Марию и единорога. В центре гобелена наряду с запечатанными колодезями — постоянная, неизменная целомудренность Девы — внимание привлекает и симпатичное пятнистое животное. Динамичность сюжету придает связь охоты и усмирения животного девственницей: не единорог наносит рану деве, а копье Адама поражает его.

^{Адам и Ева вкушают запретный плод. Гравюра Аугустина Хиршфогеля. 1548 г.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Национальный музей в Цюрихе, где выставлен гобелен, использовал эту динамику в образовательных целях и представил ее в виде аудиовизуального медиашоу, в котором подсвечивают различные участки текстиля и дают объяснения изображенным сценам. В сопровождении молний и грома, знаменующих свершение греха, райского щебетания птиц и других медиаэлементов охота предстает универсальной драмой спасения[35] — о преследовании, спасении и жертве. Созданный в результате размышлений в женском монастыре гобелен обращается к драматичности сцены охоты на кроткого единорога.

В Средние века единорогу приписывали различные религиозные значения, в основном ассоциированные с христианской символикой. Однако древние знания и трудности, связанные с поимкой пугливого животного, продолжают распространяться и сегодня. Даже медицинские данные, упомянутые в первой главе, могут быть вписаны в эту религиозную систему символов: по другой легенде о единороге, его отождествляют с Христом, спасителем рода человеческого, благодаря представлению о целительной силе его рога, и объявляют единорога спасителем всех живых существ от змеиного яда: «Есть такое животное, которое называется “монокерос”. Рядом с ним есть большое озеро, куда животные ходят пить. Не успевают они собраться, как появляется змея и пускает в воду свой яд. Заметив это, животные не решаются пить, а ждут монокероса. Как только он приходит, то сразу же входит в озеро, крестится своим рогом, и яд теряет силу, и после того он отпивает из озера, и остальные животные тоже утоляют жажду»[36].

^{Моноцерос. Английский иллюминированный бестиарий. XII в.}

^{KB, National Library of The Netherlands}

Если присмотреться к двум единорогам на изображении Штиммера из Базельской иллюстрированной Библии, то очевидно, что для эффективной передачи спасительной силы единорога здесь обращаются к двум традициям толкования его образа — религиозной и медицинской: рог животного на переднем плане обращен вверх и указывает на единого Бога, второй единорог направляет рог вниз и очищает воду от яда.

На картине Штиммера много животных, но именно благодаря единорогам ярче прослеживается сюжет, который дополняет тему Ноева ковчега и позволяет людям отойти на второй план: единорог объединяет в себе Сотворение мира с естественно-научными знаниями, а также с мифом об исцелении. Единорог как символ Христа становится, таким образом, символом спасения всех животных, которые, в отличие от большей части грешного человечества, укрываются на ковчеге.