Мирное время

С комсомольцами иногда приходил немного угрюмый, язвительный Николай, работавший где-то бухгалтером. Виктор познакомился с ним еще по дороге в Дюшамбе, но потом встречался редко.

Однажды ребята принесли ножницы, и Виктор обстриг бороду, которая изрядно отросла за месяц.

Потом с комсомольцами стала приходить Маша Егорова - новый работник пионерского отдела обкома, с которой Виктор познакомился на пленуме. Когда девушка впервые вошла в палату, он очень обрадовался, но еще больше смутился. Ему казалось, что худой и небритый, он выглядит как огородное пугало.

В этот вечер друзья долго сидели с ним на крыльце, шутили и смеялись до тех пор, пока дежурная сестра не заставила Виктора вернуться в палату, а гостей бесцеремонно выпроводила.

С тех пор Маша стала навещать Виктора почти каждый вечер. Она подолгу просиживала с ним на крылечке, рассказывала о матери, оставшейся в Ленинграде, друзьях по Институту восточных языков, окончив который она приехала сюда на работу.

Виктору не хотелось расставаться с девушкой, когда она решительно протягивала ему маленькую руку и, пожелав спокойной ночи, уходила. Ему казалось, что глядя на нее, слушая ее неторопливые рассказы, он быстрее выздоравливает, набирается сил.

Поздней осенью Виктора выписали из больницы. Он вернулся в свою неуютную, обросшую паутиной комнату. Настало время устраиваться на зиму. Кончались ночевки под открытым небом. Надо было думать о топливе, о дырявых крышах, о галошах и фонарях.

Вместе с Николаем, который теперь часто бывал у него, Виктор купил у выезжающей в Россию вдовы комнатку, обтянутую по стенам материей, с фанерным потолком и маленьким окном.

Дом, в котором они поселились, стоял в самом конце Комсомольской улицы. За ним лежала уходящая к горам голая степь. Здесь, у глиняного забора, огораживающего двор, останавливались на отдых караваны. Ночами не громко позванивали жестяные верблюжьи колокольцы, погонщики жгли костры.

В страхкассе Виктор получил деньги за время болезни. В новой комнате хозяева устроили ужин для друзей. За столом, напротив Виктора сидела Маша и внимательно смотрела на него. Когда их взгляды встречались, девушка отводила глаза в сторону, и оба старались сделать безразличный вид.

Ночи становились холодными. Тучи низко висели над землей. Холодный ветер гнал по улицам пыль, мусор. Изредка в разрывах облаков появлялась бледная луна. В ночной тишине слышался рев верблюдов, перезвон колокольцев. По улицам тянулись бесконечные караваны, нагруженные ящиками, тюками, керосиновыми бидонами. Во главе караванов ехали на ослах завернутые в халаты проводники. Они пели печальные пески, и песни эти были длиннее караванов, длиннее караванных путей, длиннее тягучей и тоскливой осенней ночи. И, словно провожая караваны в далекий путь, в глухих тупичках за высокими глиняными заборами выли собаки. Изредка прохожий освещал фонарем кусочек улицы, и тогда еще страшнее становилось от ночной тьмы, от собачьего лая, от мертвых глиняных заборов. С гор срывались холодные ветры. По небу тяжко ползли темные громады туч. Непрерывными монотонными потоками лили дожди. Дни напоминали короткие вспышки света в непроглядных осенних сумерках. На улицах разлились озера дождевой воды, в которых отражалось серое небо. Одиноко и сиротливо стояли дома, окруженные водой и липкой, тягучей грязью. Тяжело шлепая по грязи, передвигались по улицам кони, ослы. Люди ходили осторожно, они ощупывали лужи длинными палками, и, только обнаружив дно, рисковали сделать новый шаг. Горы скрылись за густой пеленой дождя. Казалось, за городом - край земли... По ночам жалобно, по-детски кричали шакалы и подходили вплотную к дворам. Жители после одиннадцати часов вечера старались не выходить из домов.

Николай приходил со службы в сумерках. Он бросал свой затрепанный портфельчик и, пока Виктора не было, начинал хозяйничать - кое-как убирал со стола остатки завтрака, приводил в порядок свой топчан, выливал на улицу помои, иногда даже подметал пол. Потом он ложился на топчан и до прихода Виктора читал книгу.

Виктор возвращался домой поздно вечером, усталый и проголодавшийся. Он приносил с собой что-нибудь поесть - днем часто не успевал пообедать. Николай бросал книгу и оба принимались за еду. Виктор много рассказывал о своей работе, о собраниях, о людях, с которыми дружил. Виктор говорил с увлечением: его жизнь была наполнена множеством дел и событий. Он встречался с интересными людьми.

Николай ни о чем не рассказывал. Он не любил своего дела, презирал сослуживцев - бухгалтеров, не имел и не хотел иметь друзей среди них. Он стыдился говорить о своей работе, она казалась ему сухой, скучной, неинтересной. Разве этого искал он в далекой экзотической стране?

В дожди земляная крыша дома разбухала, и в потолке начиналась течь. Капли ритмично и громко падали на пол. Виктор привязывал к пустой бутылке веревку и подвешивал ее к потолку, точно к тому месту, откуда сочилась вода. Капли по нитке попадали в бутылку. В комнате становилось на некоторое время тихо, потом начиналась течь в другом месте. Когда капало на кровать, Николай ставил таз и переходил на сухое место.

Вскоре потолок комнаты оказался сплошь увешан бутылками, как китайскими фонариками, а пол - заставлен тазами и тарелками. Звучно падали капли. Николай нервно вздрагивал и кривился.

В один из таких вечеров Николай был особенно мрачен. Когда все бутылки были подвешены и все тарелки и тазы - подставлены, он вдруг сказал:

- Надоело... До самоубийства надоело...

- Потерпи, скоро снова солнце будет, - не отрывая глаз от книги, сказал Виктор.

- Не только дождь надоел...

- А что еще?

- Всё... Эта идиотская жизнь.

- Почему идиотская? - Виктор закрыл книгу и внимательно посмотрел на Николая. - Ты, Коля, не тем занимаешься, чем нужно, вот тебе и жизнь перестала нравиться.

- Чем же мне заниматься?

- Во-первых, перестань хныкать. Это тебе не поможет.

- Мне уже ничего не поможет, - мрачно сказал Николай и, встав с топчана, прошелся по комнате, ловко обходя бутылки и тазы.

- Брось хандрить...

- Добавь еще - тщательно чисть зубы, перед сном не наедайся, язвительно вставил Николай. - Не в этом дело... Я в последнее время много думаю, в чем дело? Наверно, в том, что мне не хватает здесь воздуха. Уж очень высоко мы живем. Почти тысяча метров над уровнем моря. Мне кажется, нам нужно было родиться в другую эпоху.

- Чем же наша эпоха неинтересна? - попытался перебить его Виктор, но Николай продолжал говорить, не слушая возражений.

- Поверь мне, мы все здесь немножко авантюристы. Одних привел сюда долг, других командировка, третьих - Жажда приключений. Я отношусь к этим третьим. Новые края, экзотика... И здесь меня постигло глубокое разочарование. Экзотика исчезла. Летают самолеты, мчатся автомобили, уже пришли первые тракторы. Библейский старик носит под халатом футбольную майку. Где же возможность выдвинуться? Ведь бухгалтером я мог быть и в Туле, и в Рязани! Ты понимаешь меня? Стоило ли ехать за тысячи километров, чтобы в этом далеком Дюшамбе протирать штаны?

Мы - искатели приключений, а не протиратели штанов. Во времена Васко-де-Гама или Колумба из нас бы вышли отважные мореплаватели, открыватели новых земель. Живи мы в восемнадцатом столетии, мы бы работали в Ост-Индской компании и вывозили драгоценности из Индии. В конце прошлого века мы воевали бы с бурами против Англии, создавали бы хлопковые плантации в Туркестане. Да, да, при других условиях мы в этом же самом Туркестане совершали бы великие дела. Мы делали бы головокружительные карьеры. Я бы...

- Ты бы, ты бы! - прервал его Виктор. - При других условиях ты носил бы на плечах золотые эполеты и соблазнял горничных твоей мамаши. Никаких героических дел ты бы не совершил.

Виктор ходил по комнате, толкал ногами тазы с водой, задевал лохматой головой висящие бутылки.

Николай безмолвно сидел на топчане, уставившись в одну точку, и вертел в руках кисть сморщенного винограда. Потом он бросил виноград на стол и повернулся к Виктору.

- Что ж, может быть, ты и прав...

Оба помолчали. Каждый думал о своем.

- Все же не пойму я, - снова начал Николай. - Вот вы, для чего вы стараетесь?

- То-есть, как это стараемся? - удивился Виктор.

- Да вот работаете, суетитесь, о "местных кадрах" на каждом шагу заботитесь. А зачем это вам? Неужели вы рассчитываете век сидеть на своих местах. Ваши "местные кадры" только и думают, чтоб вам нож в спину запустить. А не смогут, так у вас же всему научатся и в свое время вышвырнут вас отсюда.

- По-твоему, мы из-за теплых местечек сюда приехали?

- Ну, может быть, и не все, но - многие.

- Глупости говоришь! - сердито оборвал Виктор.

- А ты докажи, что глупости.

- Что же мне политграмотой с тобой заняться?

- А ты займись. Ты же комсомолец. Обязан разъяснять нашему брату неграмотному.

- Брось прибедняться. Все ты прекрасно понимаешь.

- Ей-богу, не понимаю.

- Ну, ладно. Слушай, Колумб. Пойми ты, наконец, где живешь. В нашей стране уничтожен национальный гнет, национальные привилегии, установлено равноправие. Это тебе известно. Но, кроме того, ты должен знать, что наши народы вышли из-под власти царизма на разном уровне своего развития. Русские, скажем, на высоком, таджики - на низком. Здесь почти нет пролетариата, а промышленности - совсем не было. О культуре и говорить нечего. Сам видишь. Значит, нужно, прежде всего помочь таджикам создать промышленность, вырасти и рабочий класс. Без нашей помощи им этого не осилить.

Вот ты говоришь "местные кадры". А что это такое? Не знаешь. Это значит, что Советская власть родная этому народу, что она действует на его языке, что у власти стоят местные люди, знающие язык, обычаи, нравы. Понял? Вот это и есть местные кадры. Но этих людей надо еще воспитывать, чтобы потом они других воспитывали. А кто это сделает? Мы. Если каждый из нас поможет только одному таджику встать на ноги, знаешь, сколько этих самых "местных кадров" получится?

Николай усмехнулся.

- Но ведь рано или поздно вам придется уступить им свои места...

- Ну, что ж. Возможно.

- А вы куда? Дальше поедете? Новых воспитывать?

- Надо будет и поедем, - сердито сказал Виктор.

Они замолчали и долго лежали на своих топчанах, прислушиваясь к звону падающих капель.

- Все-таки мне кажется, - сказал, наконец, Николай, - не очень-то вас здесь любят. Небось, как едете в командировку, винтовочку, а то еще и наган берете...

- Чудак ты. Понимать надо. Конечно, здесь не всем до душе Советская власть. Ведь мы проклятый старый мир ломаем. Отживающий класс зубами хватается за старую жизнь. Одни действуют открыто - воюют с нами. Это басмачи. Другие нашими словами прикрываются, делают вид, что с нами идут. Эти страшнее всех, потому что, если где плохо, они говорят народу, что мы так требуем, где хорошо - себе приписывают. А народ ведь еще темный. От басмачей мы скоро избавимся, а вот с националистами придется еще много лет драться. Понял?

- Нет, не понял. И никогда, наверно, не пойму. - сказал Николай и отвернулся к стенке.

В конце ноября, после обильных дождей неожиданно установилась теплая, почти летняя погода. Днем было жарко, и только быстро опадавшие с деревьев листья напоминали об осени.

В один из таких дней Виктора вызвали в Наркомздрав на заседание. Когда он вошел, кабинет наркома был уже полон. Виктор сел на единственное свободное место. Нарком, пожилой, бледный и худощавый человек, положил на стол забинтованные руки - он страдал экземой - и открыл заседание.

Обсуждался один вопрос - об эпидемии среди переселенцев в Пархарском районе. Жители гор - каратегинцы, гармцы, очутившись в болотистой субтропической долине, повсеместно болеют малярией. Противомалярийный отряд, возглавляемый доктором Хлопаковым уже послан. Сейчас нужно отправить туда одного из ответственных работников для общего руководства.

Присутствующие посмотрели друг на друга. Кому ехать? Длинный утомительный путь верхом на коне, осенние дожди и распутица - все это мало располагало к поездке. Сейчас строят дорогу на Куляб, к весне будущего года там пойдут автомобили, а пока... пока только тропинки, головокружительные подъёмы, опасные переправы через реки.

Нарком устало осмотрел всех присутствующих. Рядом с ним заместитель немолодая, болезненно полная женщина. Трудный путь в горах верхом ей явно не под силу. За ней два солидных врача, никогда на коне не сидевших. Секретарь "Красного Полумесяца" - женщина боевая - красная партизанка. Но стара. Возраст не позволяет. Потом Виктор...

Когда глаза наркома остановились на нем, Виктор встал и подошел к столу:

- Я поеду, если коллегия согласится, - сказал он.

Заседающие улыбнулись. Задача была решена.

Виктор стал собирать мандаты, письма, поручения. К концу занятий он зашел в обком комсомола и попросил дать ему кого-нибудь в помощь.

В обкоме назвали Машу.

Виктор начал было спорить, доказывать, что Маша не годится, что с ним нужно послать крепкого парня, но подошел Жора Бахметьев, ехидно посмотрел на Виктора и, ухмыльнувшись, заявил:

- Конечно. Кроме того, Виктор не ручается за себя.

Все засмеялись. Виктор покраснел и вышел, хлопнув дверью. Между ним и Машей уже давно установились несколько странные отношения. Оба чувствовали друг к другу влечение, но не признавались в нем. Они искали встреч, а когда встречались, сухо говорили о делах или посмеивались друг над другом и расходились - разочарованные. Каждый ожидал, что скажет другой, и не решался первым сказать о своих чувствах.

Друзья добродушно подшучивали над ними, но не вмешивались в их отношения. Только Шамбе, как всегда прямой и откровенный, однажды не выдержал и сказал Виктору:

- И чего вы себя мучаете? Выяснили б, и дело с концом. А там и свадьбу сыграем.

- Помалкивай, - буркнул Виктор и покраснел. Маша с каждым днем нравилась ему все больше.

Теперь им предстояло вместе совершить длинное путешествие, полное опасностей, не меньше месяца работать в глухом, отдаленном районе.

Рано утром Маша постучала в его окно. Она сидела на коне в кожаном пальто, голова - повязана красным платочком, на ногах - маленькие мягкие ичиги с новыми калошами. Все имущество Маши помещалось в ковровом хурджуме, перекинутом через седло. Глаза ее блестели, лицо разрумянилось от утреннего холодка.

Виктор так загляделся на нее, что не заметил подъехавшего к окну второго спутника - доктора Кравченко, который также ехал вместе с ними в Куляб.

- Эй, Виктор! - звонко закричала Маша. - Давай скорей!

Виктор быстро привел себя в порядок, нацепил множество ремней, сумок и прочего, к чему так неравнодушна молодежь, - и вышел на крыльцо. Он вывел из сарая приведенную вчера лошадь и перекинул хурджум через седло.

- Ну, догоняй, мы поехали, - сказала Маша и тронула коня. За ней двинулся доктор Кравченко. Он был в старой шинели и в фетровой шляпе. За спиной прикладом кверху болталась винтовка. С седла свешивался туристский рюкзак.

Виктор запер комнату и, положив ключ в условное место, вскочил в седло.

Он сразу пустил коня в галоп - захотелось показать Маше умение ездить верхом. Вскоре он догнал своих спутников и перевел коня на шаг.

Янги-базарская дорога узкой лентой обегала вдоль гор. Солнце взошло, и сразу стало теплее. Навстречу трусили всадники, направлявшиеся на базар, шли дехкане, подгоняя нагруженных ослов.

На берегу быстрой Кафирниган-Дарьи долго ждали парома. Янги-базарская переправа была похожа на базар. Здесь скопилось много людей, лошадей, ослов. Развьюченные верблюды сидели, гордо подняв на длинных шеях маленькие головы. Караванщики возились у костров с висящими на треногах черными котлами. Ржали стреноженные кони. Не дожидаясь парома, смельчаки переплывали бурную реку на надутых козьих бурдюках. Наконец, паром подошел к берегу. Виктор перевел коней и помог Маше перебраться с берега на качающийся дощатый настил.

В Янги-Базаре позавтракали, отдохнули и поехали дальше, в горы. Виктору хотелось находиться поближе к Маше, предостерегать ее от опасностей, беречь, заботиться о ней. Но мешал доктор: он ехал рядом, невозмутимо попыхивая короткой трубочкой. Виктор угрюмо плелся сзади и молчал.

Всадники свернули с дороги, изрытой глубокими колеями, и стали подниматься по узкой, извилистой тропе. Пробитая тысячами лошадиных ног, она огибала поросшие черным мхом огромные камни, спускалась в овраги, тянулась над обрывами, вилась по горным склонам и уходила далеко, к перевалу, закрытому серыми тучами.

Кони устали, взмокли. Они тяжело дышали и, осторожно переставляя ноги, неторопливо плелись по тропе.

Неподалеку от перевала тропинка стала шире. Здесь снова можно было ехать рядом, и Виктор догнал Машу. Она ослабела, согнулась и, чтобы не упасть, держалась рукой за луку седла.

"Устала", - подумал Виктор, и ему стало жалко девушку. Надо было решительно возражать в обкоме против ее командировки. Не женское это дело ездить по горам.

Вечером остановились на ночлег в придорожном раббате. Это была маленькая, сложенная из камней лачужка. Неподалеку лежал сваленный в кучу хворост. Здесь они обнаружили еще одного путника. Конь его, привязанный к столбу, жевал клевер. Расседлав коня и захватив с собой седло, Виктор вошел в лачужку. Навстречу ему поднялся высокий человек в белой войлочной шляпе.

- Виктор! - закричал он. - О, це так штука!

Это был Игнат Шовкопляс. Он обнял Виктора, крепко пожал руку Маше. Его познакомили с доктором Кравченко.

За ужином Игнат рассказал, что закончил дела в Кулябе и сейчас едет в только что организованный совхоз "Дангара". Там он пробудет месяца два три. Скоро туда придут тракторы, и весной будут вспаханы новые земли. А когда все наладится, Игнат поедет в горы, поближе к Алайскому хребту - в Джиргатальский район. Хорошо, если к весне он вернется в Дюшамбе...

Шовкопляс расспросил Виктора и Машу о столичных новостях, о друзьях, которых не видел со дня пленума. Вспомнили вечеринку, приезд Кузьмы Степановича.

Разговор затянулся до поздней ночи. Машу сморила усталость, и она дремала, сидя у стены.

Перед сном ребята вышли взглянуть на лошадей. Ночь была холодная, ветреная.

- Боевая дивчина, - тихо сказал Шовкопляс. - Ты ее любишь?

Виктор покраснел и закашлялся.

- Ну и правильно делаешь, - заключил Игнат. - Меня на свадьбу не забудь позвать.

- Иди к черту, - смущенно пробормотал Виктор и вошел в лачугу.

На пол положили все одеяла, укрылись пальто и шинелями. Виктору хотелось лечь рядом с Машей, но вышло так, что она легла между Кравченко и Игнатом. Виктор примостился рядом с Игнатом. Спали не раздеваясь, и к рассвету сильно замерзли.

Утром распрощались с Игнатом и поехали дальше. Дорога шла верхом, узкой тропинкой. Внизу, у реки, рвали скалы - строили дорогу. Эхо в горах многократно повторяло грохот взрывов. Бородатые горцы в подоткнутых за пояс халатах, под руководством молодого русского инженера, разбирали каменные завалы, очищали трассу, по которой скоро пойдут автомобили.

На четвертый день пути всадники подъехали к Кулябу. Зеленый, богатый водой, фруктами и малярией кишлак Куляб еще недавно был вотчиной захудалых бухарских беков, затем пристанищем басмаческих вожаков. Но за последние годы кишлак превратился в шумный суетливый центр огромного округа. По обеим сторонам вымощенных булыжником улиц стояли новые дома с железными крышами, в центре раскинулся городской сад. От сумерек до поздней ночи шумел движок электростанции - на окраине города строился большой хлопкоочистительный завод.

Доктор Кравченко дружески попрощался с Машей, Виктором и пригласил их заходить в больницу, - где будет его квартира, он еще не знал.

Виктор с Машей направились к секретарю окружкома комсомола Сивоусову. Его дома не оказалось. Их встретила жена Сивоусова Лида - высокая, худощавая женщина лет двадцати пяти.

Сивоусовы занимали большую светлую комнату в общежитии руководящих работников округа. Лида радушно приняла гостей. Когда пришел Сивоусов, они уже успели хорошенько закусить и отдохнуть. Сивоусов обнимал гостей, ворчал, почему его не вызвали раньше. Потом все сели пить чай.

Вечером у Сивоусовых собралось несколько кулябцев - работники окружкомов партии и комсомола, сотрудники исполкома. В комнате стало шумно. Много разговаривали, много курили. Виктора и Машу то и дело призывали в свидетели, заставляли высказывать свое мнение о вещах, им совершенно неизвестных. Было уже довольно поздно, когда Лида взяла с этажерки мешочек и разбросала по столу карты лото. Началась игра. Сивоусов сел на кровать рядом с Виктором, вздохнул.

- Вот так, понимаешь, каждый вечер. Целый день на работе мотаешься, до хрипоты говоришь, а домой придешь, и здесь то же самое. Понимаю, конечно, у каждого свое болит, молчать невозможно. Вот и шумим, спорим. А тут еще с Лидой моей сладу нет. Как вечер - лото. И до утра. Ни спать, ни читать. Прямо беда с такой женой... - Сивоусов смущенно улыбнулся.

За столом все громко разговаривали, бросали на стол мелкие монеты, переспрашивали цифры.

- А с другой стороны, - продолжал Сивоусов, - я жену понимаю. Одно название, что город. Никаких развлечений. Кино все еще не достроено, театра нет. Или преферанс, или лото. Так уж лучше лото. Ну-ка, дай мне две карты! обратился он к жене.

Виктор встал и взглянул на Машу. Она стояла позади Лиды и рассеянно смотрела на стол. Виктор обошел игравших и, подойдя к Маше, положил ей руку на плечо.

- Пойдем, погуляем, - тихо сказал он. Маша молча кивнула. Они пошли к двери.

- Надень пальто, - сказал Виктор. - Сыро.

- Ничего, не замерзну.

- Вот какая ты самостоятельная, - проворчал себе под нос Виктор. Он снял с вешалки Машино кожаное пальто и перекинул через руку.

Ночь была синяя и холодная. Ярко блестели низкие звезды. Город спал.

Виктор взял Машу под руку, и они медленно пошли по улице. Невдалеке они увидели скамеечку. Виктор молча потянул девушку за руку, и они сели.

- Я бы не смогла так жить, - задумчиво сказала Маша.

- Почему? Здесь скучать некогда, - ответил Виктор. - Но одной работы, конечно, мало. Надо хоть немножко чего-то другого... - он искоса взглянул на Машу. - Хоть немножко личной жизни. Тогда все будет в порядке.

Они замолчали. Не хотелось говорить. Казалось, так, молча, можно просидеть до утра. Виктор нерешительно обнял Машу. Она не шевелилась. Виктор притянул к себе девушку и поцеловал ее в губы.

Маша глянула ему в глаза.

- Ты начинаешь личную жизнь?

- Да. И я люблю тебя, - сказал Виктор и поцеловал еще раз.

Вернулись они к Сивоусовым, когда порозовело небо на востоке. В комнате было накурено и душно. Никто не обратил на них внимания. Доиграв последнюю партию, игроки разом встали из-за стола и вскоре разошлись. Усталые хозяева предложили ложиться спать. Маша легла с Лидой на кровать, Виктор и Сивоусов устроились на полу.

Проснулись от стука в дверь - это молочник принес молоко. Сразу все встали. Виктору и Сивоусову пришлось выйти на веранду, пока женщины одевались.

В Пархаре не было еще ни банка, ни почты. Виктор ожидал в Кулябе денежный перевод из Наркомздрава. Перевод где-то задержался, и ему пришлось два дня бездельничать. Они с Машей сходили к доктору Кравченко, осмотрели больницу - маленькую, чистую, зашли в комнату, отведенную доктору во дворе больницы.

Вечерами, когда начиналась игра в лото, Виктор и Маша выходили на улицу. Они садились на скамеечку у парикмахерской, и часы пролетали незаметно.

На третий день Виктор получил деньги, и молодые люди поехали дальше. Дорога большей частью проходила по долине. Лишь с невысоких холмов они видели вдали сверкающую ленту широкой реки. Часто попадались встречные всадники, на мелких речках строились мосты, заболоченные участки дороги забросаны свежесрезанным камышом.

Через день въехали в Пархар - районный центр на границе. Несколько десятков домиков растянулись вдоль кривой улицы. Здание исполкома, недостроенная больница, чайхана отличались от остальных построек выбеленными стенами. На площади у большой лужи стояли привязанные к коновязи лошади и ослы. Красный флаг на высокой мачте выглядывал из-за длинного забора почты.

Секретарь райкома партии Джураев провел Виктора и Машу в кабинет и подробно рассказал им о положении с переселенцами.

Из высокогорных кишлаков Гармского округа сюда были переселены бедняцкие хозяйства. Представители Наркомзема отвели им для посевов огромное болото, питаемое водами нескольких озер. В густых зарослях камыша бродили свирепые кабаны. Рабочего скота переселенцам не дали, сельхозинвентаря тоже.

И все-таки горцы, привыкшие сеять ячмень и пшеницу на крутых горных склонах, упорным трудом осушили болото и засеяли землю семенами хлопка. Скоро выступили грунтовые воды, и половина посевов погибла. Влажные, болотистые заросли кишели мириадами комаров. Появилась малярия, которая быстро превратилась в эпидемию. В кишлаках некому было готовить пищу, заботиться о больных, - почти все население лежало в малярии.

Тогда началась паника. Те, кто мог еще двигаться, решили уйти обратно в горы. Но когда они подошли к переправе через реку, руководивший переселением в районе уполномоченный Наркомзема приказал перегнать паром к другому берегу и не давать его переселенцам. Обратный путь был отрезан. Переселенцы вернулись назад, к свежим могилам.

В это время в район приехал новый секретарь райкома - Джураев. Он арестовал уполномоченного Наркомзема и с единственным в районе милиционером отправил его в Дюшамбе. По дороге арестованный убил милиционера, захватил его винтовку и скрылся за границу.

Джураев реквизировал муку во всех учреждениях Пархара и отдал ее голодающим переселенцам. Потом послал в столицу телефонограмму о бедствии. Из Дюшамбе прибыл отряд доктора Хлопакова, привез хину, продукты. Теперь больных хинизируют, население получило продовольствие, болота осушаются. Но в районе по-прежнему нет людей - некому работать с переселенцами, поставить это дело по-настоящему, по-большевистски.

Виктор и Маша с большим вниманием выслушали рассказ Джураева. Нарисованная им картина была мрачна.

Вскоре из поездки по кишлакам приехал доктор Хлопаков - худой, почерневший от солнца и ветра человек с большим, крючковатым носом. Вместе с ним Маша и Виктор выехали в кишлак, где стоял медицинский отряд.

Началась напряженная работа.

Доктор Хлопаков оказался веселым и жизнерадостным человеком. Целый день он носился по кишлаку, проверял, принимают ли хину больные, измерял температуру, шутил с двумя медицинскими сестрами, ругал переводчиков, ленивых парней с вечно сонными глазами, пробовал пищу на кухне. Под вечер он сообщил Виктору, что как это ни печально, но его жилищный фонд ограничен. Кроме Маши, в отряде только две женщины, но они спят на одной кровати и в такой тесной клетушке, что третьему человеку там никак не поместиться. Ничего не поделаешь, придется Виктору поселиться с Машей в маленькой хибарке, рядом с походной амбулаторией Хлопакова - тем более, что стесняться не приходится - всё равно из-за холода все спят не раздеваясь...

Виктор почувствовал, что краснеет, но улыбнулся и сказал:

- Ну, что ж. Нам не привыкать.

Когда он рассказал все это Маше, она испытующе посмотрела ему в глаза. "Виктор нарочно устроил так, - подумала она. - Впрочем, нет, он не сделал бы этого..." Для собственного успокоения она зашла в комнату к медсестрам и убедилась, что третий человек там поместиться не может.

Принесли одеяла и бросили их на пол. Маша села к сандалу - у нее замерзли ноги. Виктор разобрал одеяла, выбрал для Машиной постели побольше и потолще, для своей - похуже. Подушки у них были свои.

Лежа на постелях, они чуть не касались головами друг друга. Желтыми полосками пробивался сквозь щели в дверях свет далекого фонаря, мутно светились какие-то пятна на потолке. Он слышал рядом с собою дыхание Маши, от этого неясное томление разливалось по всему телу. Виктор вполголоса окликнул Машу, но она не ответила - девушка спала. Он повернулся на другой бок и незаметно заснул.

Утром Виктор проснулся первым, тихо встал, стараясь не разбудить Машу, осторожно прикрыл высунувшуюся из-под одеяла ногу девушки и вышел во двор. Виктор умылся холодной и мутной водой из арыка, провел рукой по трехдневной щетине на щеках и с неудовольствием подумал, что небритый он кажется худым и некрасивым. Хорошо бы иметь с собой бритву!

Когда Виктор вернулся, в комнате все было прибрано. Маша сидела у окна и причесывалась.

- Ты почему меня не разбудил? - спросила она.

- Ты так хорошо спала. Не хотелось будить.

- Ну, я думаю, мы сюда не отсыпаться приехали.

Утро было серое, хмурое. Тяжелые свинцовые облака ползли по низкому небу. Иногда порывами налетал ветер, поднимал с земли желтые сырые листья, тростниковый пух, смешивал все это в пыльном облаке и уносил вдаль. Гнулись под ветром метелки камыша, трещала, будто ломалась, сухая трава.

У столовой уже толпились люди. Виктор присел на камышовую циновку и следил, как повар резал мясо на маленькие кусочки, долго и затейливо вертел в руках тесто, изготовляя лапшу. Возле кухни на земле сидели, поджав под себя ноги, худые, грустные люди. Они ждали, когда повар начнет раздавать шурпу, чтобы отнести ее больным.

Вокруг котлов валялась гнилая морковь, картофельная кожура, шелуха от лука, какие-то грязные тряпки. Несмотря на холод, тысячи мух летали под навесом кухни.

Виктор брезгливо посмотрел на всю эту грязь и сказал повару.

- Послушай, надо бы почище у котлов.

Повар взглянул на Виктора и усмехнулся. Подошел завхоз отряда, худой, в длинной старой шинели бухарец Садыков.

- Ничего, начальник, - сказал он. - Им и так хорошо. Скушают как-нибудь.

Но, увидев, что начальник нахмурился, Садыков сразу заговорил о недостатке топлива и, осторожно взяв Виктора под руку, повел его к месту, где были свалены дрова.

Обедал Виктор вместе с доктором Хлопаковым в амбулатории. Затем он отправился в кишлак узнать, принимают ли больные хину. Оказалось, что некоторые больные добросовестно глотают горькие порошки, но многие обманывают доктора и медсестер - высыпают хину на землю или прячут ее подальше. А одна старуха придумала зашивать облатки хины в треугольные лоскуты материи и вешать их на себя. Она считала, что порошки, висящие снаружи, помогут ей больше, чем принятые внутрь.

Усталый и расстроенный Виктор вернулся в свою комнату. Маша сидела у сандала, на котором кипел закопченный чайник. Одеяла были аккуратно постелены, а подушки даже взбиты.

- Семейный уют, - усмехнулся Виктор. - А все-таки, как бы от этой сырости чего не вышло.

- Зато закалка какая! - весело откликнулась Маша.

Молодые люди сели пить чай. Маша вытащила откуда-то горсть сушеного урюка и изюма. Вода пахла болотом, но согревала, и они выпили весь чайник. Виктор сбегал к арыку и наполнил чайник еще раз. На дворе стало совсем темно. Накрапывал дождь.

- Противная погода, - сказал Виктор, плотно прикрыв дверь. - Декабрь дает себя знать. Завтра такая слякоть будет - не вылезем.

- А ты знаешь, - задумчиво сказала Маша, - Садыков - вор.

- Какой Садыков?

- Завхоз наш. Он обвешивает. Столовые не получают того, что им полагается.

- Ты откуда знаешь?

- Во-первых, сама видела, а потом - с женщинами говорила.

- Надо проверить и убрать его сейчас же.

- Да... - Маша задумалась и тихо сказала. - Я сегодня ужасную картину видела. В кишлаке Донг, где много больных детей, Хлопаков устроил столовую. Детям варят хорошую пищу - вкусную и сытную. Но дети больны и поэтому пищу получают родители. Приходят их отцы. Такие длиннобородые, худые и мрачные. Они часами сидят возле котлов и ждут, когда пища сварится, потом наливают ее в деревянные чашки, глиняные миски, старые солдатские котелки. Бородачи несут эти чашки домой осторожно, чтоб не разлилась ни одна капля. Они держат миски двумя руками. Они любят своих детей.

И вдруг я увидела, как один из этих отцов, получив еду, зашел за куст камыша, присел и жадно съел все, что было в миске. Он облизал миску и ушел.

Неужели это возможно. Неужели отцы могут съесть пищу своих больных детей? Дать ребенку умереть от истощения?..

Маша замолчала. В глазах у нее стояли слезы.

Виктор задумался.

- Скажи, Маша, а как выдают эти обеды для детей?

Маша подняла брови - не поняла вопроса.

- Ну, вот откуда ты знаешь, что человек, который берет пищу, действительно отец ребенка? И вообще есть ли у него дети?

- Садыков составлял списки всех, кто получает обеды. Эти списки у поваров.

- А повара грамотные?

- Повар в кишлаке Донг неграмотный. О других не знаю.

- Вот в том-то и дело! Я не поверю, чтобы человек, на какой бы ступени культуры он ни стоял, мог отнять кусок хлеба у своего ребенка. Просто столовая для детей в Донге кормит каких-то жуликов по спискам Садыкова.

- Я целый день мучилась из-за этой истории. Если это штуки Садыкова мы докопаемся. Значит, ты думаешь - это не отцы?

- Совершенно уверен.

Молодые люди допили чай и пересели на свои одеяла.

- Будем спать, - сказал Виктор и потушил лампочку.

Они легли - каждый на свою постель и незаметно уснули под монотонный шум дождя.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

НОЧЬЮ ШАКАЛЫ БЕЖАЛИ

В первые дни после пленума обкома комсомола Камиль Салимов чувствовал себя неважно. Он чуть не попался из-за своего близкого знакомства с разоблаченным на пленуме секретарем Локайского райкома комсомола Хошмамедом. Когда его арестовали, Салимова вызвал следователь военного трибунала. Но Камиль прикинулся такой овечкой, с такой готовностью отвечал на все вопросы, что следователь, ничего не добившись, отпустил его. Хошмамеда расстреляли. Ну что ж! Сам попался, дурак. Надо тоньше работать.

Говорящий встретил Леньку очень ласково. Сказал, что работа идет успешно. Свои люди расставлены повсюду. Но случай с Хошмамедом показывает, что надо еще больше конспирироваться. Нужно собирать силы.

С пленума Ленька уехал довольный, уверенный в себе. Всю дорогу он подшучивал над перетрусившим Камилем и рассказывал всякие смешные вещи.

Зима в Гарме наступила быстро и неожиданно. Проснувшись утром, Ленька увидел в окно засыпанную снегом улицу, дома под пушистым снежным покровом. Все сказочно изменилось: цепь гор от подножия до вершин, деревья, склонившие тяжелые от снега ветви, всегда грязная, а сейчас белая базарная площадь, крылечки соседних домов, копны сена на глинобитных крышах.

Яркое солнце сверкало на снегу, отражалось в застывших лужах и стеклах домов. Все казалось замершим и безжизненным, и только неутомимая вода в арыках пробивала снежную толщу и убегала вдаль, прочерчивая темные полосы на белой земле. А в вышине простиралось ослепительно чистое, синее, солнечное небо. Выйдя на крыльцо, Ленька поежился от холода.

- Вот тебе и субтропики, - пробурчал он про себя. - Зима, как в России.

Вначале он даже обрадовался этому. Но когда днем потекло с крыш и невылазная грязь поползла по улицам, настроение испортилось. Однако ночью снова пошел снег, утром мороз усилился, днем больше не таяло. Началась настоящая зима.

Дни стали короткими. После обеда зажигались лампы. Холод пробирался в дома. Ставили железные печки, которые наполняли комнаты удушливым дымом. На службе сидели не раздеваясь, писали в перчатках.

Как-то Камиль предложил Леньке съездить в горный кишлак. Потеплее одевшись, они поехали. Их приняли подобострастно, повели в хороший дом с надстройками и службами, усадили на толстые ковры. Посредине комнаты стоял накрытый одеялами сандал. Продрогшие гости спрятали под одеяла руки и ноги. Подавали плов, еще какие-то замысловатые азиатские блюда. Ленька чувствовал себя большим человеком - за ним ухаживали, перед ним склонялись.

Впервые он ел без вилки. А когда наелся, то как и все - вытер жирные пальцы о голенища. Потом он огляделся и тихо спросил Салимова:

- Это что же, все здесь так живут?

- Что вы, рафик Ленька, - ответил с улыбкой Камиль. - Здесь только немногие живут так хорошо. Этот дом - лучший в кишлаке.

- Кто хозяин? Этот седой?

- Да. Большой человек. Раньше еще больше был.

- Значит, его не раскулачили?

- Пока мы здесь - он цел. Нас не станет - ох, плохо ему будет!

Леньку уложили отдыхать на мягких одеялах, а хозяин отозвал Камиля на террасу и долго с ним шептался. Сквозь дрему Ленька видел, как Камиль писал что-то на принесенной хозяином бумаге, потом вынул из кармана печать.

"Сволочь, наверно, взятки берет", - подумал Ленька и задремал.

Утром они вернулись в Гарм.

Зима прошла спокойно. Горный климат сказывался на здоровье. Ленька поправился и еще больше округлился. Если бы не скука, которая частенько заставляла его прикладываться к бутылке с разведенным спиртом, жизнь была бы не так уж плоха.

Но вот, наконец, кончились метели, ушли морозы, солнце стало пригревать остывшую землю, повеяло близкой весной. Ленька, зевая и потягиваясь, сидел у себя в кабинете окружкома. Солнце заглянуло в окно, стало тепло, захотелось вздремнуть.

Вошел Камиль, устало опустился на стул.

- Пропали, рафик Ленька, - уныло сказал он.

- Кто пропал?

- Мы пропали. Все пропали.

- Почему же это мы пропали? - не мог сдержать улыбку Ленька.

- К нам выехала комиссия, - сообщил Камиль.

- Ну и что ж. Какая комиссия?

- Комиссия по делам переселения.

- А-а... - Ленька сразу стал серьезным.

- Комиссия обследует переселенческие дела, - продолжал Камиль, - и раскроет все наши штучки.

- Да-а... это возможно. Нужно что-то предпринять. Когда она выехала?

- Вчера или третьего дня.

- Что ж, можно устроить какой-нибудь горный обвал.

- Это не поможет, - решительно заявил Камиль. - Всех не уничтожишь. Кто-нибудь останется и все-таки доберется до нас.

- А если выслать к ним своего проводника, он заведет их в такой брод Сурхоба...

- Эх, рафик Ленька, - перебил Салимов. - Кого-нибудь конь вынесет, кто-нибудь сам выплывет. Не поможет нам и Сурхоб.

- Ну, ты уж очень мрачно смотришь. Что ж, по-твоему, совсем нет спасения?

- Зачем нет спасения. "Если есть коршун, есть и ружье", - говорят. Есть спасение. Только его не у них искать надо, а здесь у нас.

- У нас? - удивился Ленька. - Что-то не вижу.

- А я вижу. Нам все может испортить только один человек. Надо его убрать. Чтоб к приезду комиссии его здесь не было.

- Ах ты черт! - восхищенно воскликнул Ленька. - Я до этого не додумался.

Камиль скромно улыбнулся.

- Правильно! - продолжал Ленька. - Эй, Зайцева! - крикнул он. В комнату вошла девушка, управделами окружкома.

- Зайцева, где сейчас Гулям-Али?

- Гулям-Али в Навдонаке.

- Хорошо. Можешь идти, Зайцева.

Ленька задумался, потом, что-то решив, обратился к Камилю:

- Мы его вызовем. Немедленно. Собираем бюро и ставим вопрос об исключении.

- А за что, рафик Ленька?

- Ты не беспокойся. За что - найдем. Это уж моя забота. Мы его исключим, и он сейчас же уедет в обком жаловаться.

- А если восстановят?

- Во-первых, если и восстановят, будет уже не опасно: комиссия закончит свою работу и уедет. А, во-вторых, мы ему такое запишем, что его никто не восстановит.

- Правильно! - подхватил Салимов. - "Пока из Ирака привезут лекарство, укушенный змеей умрет". Но где мы возьмем бюро.

- Да ты прав. Нас только два члена бюро: я и Сакиджанов. Остальных вызвать из районов не успеем. Ну, ерунда. Сегодня же кооптируем тебя в состав бюро. Раз. Вызовем из актива несколько человек с правом решающего голоса. Два.

- А это разрешается? - нерешительно спросил Камиль.

- Кто здесь секретарь окружкома? Я, кажется. Мне все разрешается.

Камиль льстиво улыбнулся.

- Тогда все в порядке, рафик Ленька, - сказал он. - Из актива обязательно вызовите Рудого и Сатвалды Авезова. Это свои.

Разговор закончился. Довольный и успокоенный Камиль ушел. Ленька долго просматривал бумаги и делал из них выписки. Затем он распорядился, чтобы немедленно послали за Гулям-Али нарочного. Вечером он вызвал к себе домой каких-то людей, долго разговаривал с ними, тихо читал им бумаги, уговаривал, доказывал.

Гулям-Али приехал в Гарм еще больше почерневший от ветра и солнца. Он похудел за последнее время, глаза его ввалились. Оставив коня у маленького дома почты, он с волнением подошел к окошку и спросил нет ли для него писем. Как-то давно, в минуту особенно острой тоски, расстроенный неудачами, преследовавшими его в нескольких кишлаках, он при свете лучины написал длинное и нескладное письмо Зайнаб в педтехникум - первое в жизни письмо к девушке. Он мало верил в то, что Зайнаб ответит, считал, что она обидится и даже не захочет разговаривать при встрече.

А она ответила. Гуляму выдали измятый серый конверт с большими разбегающимися в стороны буквами - его адресом.

На крылечке почты Гулям с волнением вскрыл конверт и вынул вырванный из тетради в две линейки листок бумаги. Зайнаб передавала привет от своих многочисленных подруг по техникуму, описывала, как они занимаются, какие были вечера, кто выступал на концертах и только в самом конце письма сообщала, что ее подруги скучают без него и ждут с нетерпением, когда он вернется. А также просят писать письма...

Гулям счастливо улыбнулся и, спрятав письмо в карман гимнастерки, пошел в окружком комсомола.

Ленька встретил его необыкновенно любезно.

- А, Гулям-Али! Здорово, дружище! - приветствовал он Гуляма. - Садись, рассказывай, что нового.

- Зачем вызвал? - прямо спросил Гулям-Али.

- Ах, какой горячий! - восхитился Ленька. - Так сразу и выкладывай ему, зачем вызвал. На бюро вызвал. Сегодня вечером бюро будет, тебе непременно надо присутствовать.

- Я не член бюро, - возразил Гулям-Али.

- Твои вопросы будут стоять.

- Какие вопросы?

- Переселенческие... - усмехнулся Ленька.

Это было неожиданно. Гулям-Али удивленно посмотрел на Леньку. Впервые бюро заинтересовалось его работой. Он спросил, в котором часу собирается бюро, и ушел.

В ближайшей чайхане Гулям-Али поел, выпил чаю, завернулся в белый шерстяной халат и заснул тяжелым сном уставшего человека.

А Ленька вызвал из исполкома Камиля, обсудил с ним все подробности предстоящего заседания, написал проект постановления, проверил список вызванных. Затем Ленька пообедал и тоже лег соснуть. Вечером его разбудил Камиль, и они вместе отправились в окружком.

Люди собирались медленно. Гулям-Али пришел одним из первых и молча сел у окна. Он не выспался, болела голова. Пришла молодая красивая девушка, учительница Гаибова. Гулям-Али относился к ней с симпатией и сочувствием. Родом из Ферганской долины, она была чужой в этих краях, но работала смело, не боялась враждебных байских выходок и недвусмысленных намеков. Гулям-Али оживился с ее приходом, сел возле нее и тихо заговорил.

Вошли Рудой, заведующий магазином Узбекторга, и Хмельниченко - с почты.

Было тихо, чувствовалось какое-то напряженнее ожидание.

- Как в театре перед спектаклем, - прошептал Камиль на ухо Леньке.

Тот улыбнулся и кивнул головой.

Он сел за стол, перебрал какие-то бумаги, положил перед собой папку и оглядел присутствующих.

- Ну, что ж, начнем, пожалуй. Зайцева, садись поближе, пиши протокол.

- Опять я! Надоело до чего... - проворчала Зайцева и села к столу.

- Членов бюро не вижу. Куда девались? - спросил кто-то.

- Членов бюро два: я и Сакиджанов. Кооптированный - Камиль Салимов. Так как заседание закрытое, приглашены из актива городской организации с правом решающего голоса четверо: Рудой, Гаибова, Хмельниченко и Сатвалды Авезов.

- А Гулям-Али зачем здесь? - спросила Гаибова.

Ленька на вопрос Гаибовой не ответил. Он порылся в бумагах, положил перед собой длинный исписанный лиловыми чернилами лист и быстро проговорил официальным тоном:

- Итак, считаю заседание бюро открытым. На повестке дня один вопрос: о Гулям-Али.

Как вам известно, из нашего округа переводится избыточное население на пустующие земли долин. Салимов, сядь возле Гаибовой и Авезова и переводи им - они плохо русский язык понимают.

- Хоп, рафик секретарь, - угодливо склонился Камиль и подсел к Гаибовой и Сатвалды.

- Так вот, - продолжал Ленька. - Это важное политическое дело поручено приехавшему из столицы Гулям-Али. Этот... гражданин оторвался от нас, вообразил себя крупным работником из центра и все эти месяцы проводил работу по переселению.

- Камиль-джон, переведи, пожалуйста, - попросил Гулям-Али. Камиль даже не ответил.

Ленька выпрямился за столом.

- Гулям, не разговаривай, ты мне мешаешь. Так вот. Как же он проводил порученное ему государственное дело? Нами получено сообщение из центра: "То, что имело место в Пархарском и Дехканарыкском джамсоветах, когда переселенцы была предоставлены самим себе в самый тяжелый период, доказывает не только халатное, но прямо преступное отношение". Дальше тут говорится о том, что вся работа по переселению была проведена неправильно. Переселенцы направлялись в долину не добровольно - их принуждали. В дороге они не получали питания, переселялись больные, старики, беременные женщины и так далее. Все эти дела совершал уполномоченный по переселению Гулям-Али.

- Дело ясное. Исключить, - сказал Рудой.

- Подожди, рафик Рудой. Как можно так быстро? Дело разобрать надо, поспешно перебил его Камиль.

- Дайте мне сказать, - поднял руку Гулям.

- В ветреный день не кричи, твой голос не услышат, - тихо сказал ему Камиль.

Ленька повернулся к Гулям-Али.

- Не дам тебе слова. Успеешь. Кто хочет высказаться?

Первым поднялся Рудой.

- Товарищи! Перед нами находится явный враг. Посмотрите на его лицо. Мы здесь волнуемся, разбираем важные государственные вопросы, - а он хоть бы что! Сидит себе и усмехается.

- Давай к делу! - крикнул кто-то.

- Товарищи! Дело ясное, как божий день. Гулям-Али проводил классово-враждебную политику, перегнул палку в переселении и в результате мы имеем искривление линии. Короче говоря, я считаю, что таких типов в комсомоле держать нельзя. Они нас дискредитируют, подрывают авторитет и делают контрреволюционные дела. Исключить его и все!

- Кого исключить? - спросил Гулям-Али.

- Как это кого? Тебя исключить, - сказал Рудой и сел.

- Дай мне слово! - поднялся Гулям-Али.

- Не торопись. Придет и твоя очередь, еще наговоришься, - сказал Ленька.

- Можно мне? - Гаибова встала, глаза ее горели. - Я не понимаю, как можно так быстро решать большое дело? Легко сказать - исключить. Пускай Гулям-Али сам расскажет, как было дело. Может быть, он и не виноват.

Камиль предостерегающе замахал рукой.

- Гаибова не верит указанию руководящих органов. Тут черным по белому написано. О чем же говорить? Рафик Рудой немножко горячий, но что потому, что он честный комсомолец. Он правильно говорил. Надо решать, а не обсуждать.

Гулям-Али взволнованно заговорил:

- Товарищи! Я плохо говорю по-русски. Может быть, я скажу по-таджикски, а кто-нибудь переведет?

- Ладно. Камиль переведет, - сказал Ленька.

- Товарищи, я поступил так, как мне указали в Дюшамбе. Перед отъездом мне дали в Наркомземе инструкции. Я их здесь проводил. Но кто-то мне все время мешал. Никогда правильных списков в кишлаках я не получал. Несколько раз я обнаруживал, что середняки записаны, как баи, а баи, как бедняки. Когда я приезжал в кишлаки, почти всегда оказывалось, что кто-то здесь был незадолго до меня и агитировал народ против переселения. Когда я начинал говорить, народ расходился, а вакили просили меня поскорее уехать и обещали все сделать после моего отъезда. Приходилось уезжать. Все делалось за моей спиной. Я об этом говорил во многих организациях, писал Говорящему.

- Давай перевод, - обратился Ленька к Камилю.

Держа перед собой бумажку с записью, Камиль начал переводить.

- Он, рафик секретарь, говорит, что писал Говорящему...

- Говорящего сюда нечего вмешивать, - прервал его Ленька. - Говорящий крупный ответработник. Зайцева, вычеркни из протокола.

- Гулям-Али признает себя виновным в том, что допустил насильственное переселение.

- Эй, Камиль, я совсем не то говорил! - сердито сказал Гулям.

- Не перебивай меня, Гулям. В общем, ввиду того, что он сам малограмотный, из рабочих, просит простить его.

- Врешь, Салимов, он не говорил этого! - вскочила Гаибова.

Ленька зазвонил в колокольчик.

- Рафик секретарь, я ей объясню. Она не понимает. Женщина. Сказано же: "Десять женщин составляют одну курицу. Если бы у курицы был ум, стала бы она клевать сор?"

Гаибова побледнела. В глубоком возмущении она снова вскочила с места.

Ленька опять зазвонил в колокольчик.

- Хоп, рафик секретарь. Молчу. - Камиль злобно глянул на Гаибову и сел.

- Чтобы все было понятно, - медленно сказал Ленька, - я зачитаю еще сообщение из центра. Слушайте: "Район переселения не был обследован ни в агрономическом, ни в гидрогеологическом, ни в санитарном отношении. Людей из горной местности поселили в кишлаках в хвостовой части обширного болота, питаемого водами нескольких озер". Дальше говорится о том, что переселенцев не обеспечили необходимым сельхозинвентарем, оборудованием для жилищ и так далее.

- Но ведь эта работа не относится к Гулям-Али. При чем он здесь? удивленно спросил Хмельниченко.

- При чем он? Сейчас увидишь. Салимов, приведи старика, который приходил утром, - резко сказал Ленька.

Камиль вышел из комнаты. Все молчали. Слышно было, как шуршала бумага в руках Зайцевой. Наконец, вернулся Камиль, подталкивая старика в изорванном халате.

- Вот. Только он боится. - Камиль сказал несколько ободряющих слов старику.

- Во имя бога милостивого и милосердного, - начал старик смиренно. Предопределенное богом наступит. Много лет мы спокойно жили в горах, где могилы наших отцов. Этот юноша, - старик указал на Гулям-Али, - явился к нам и повелел собирать наши вещи. Он сказал: такова воля власти. Что собирать беднякам? Мы собрались быстро. Потом пошли вниз. У нас не было хлеба. Дети умирали в пути. Пока мы пришли в долину, половина людей погибла. Начальник! Зачем согнали нас с родных мест? Зачем погубили столько людей?

- Ты из какого кишлака, отец? - спросил старика Хмельниченко.

- Кишлака? Кишлака?.. Я - из Пингона.

Гулям-Али снова вскочил с места.

- Я никогда не был в Пингоне!

Камиль обернулся к Леньке.

- Старик очень волнуется. Можно ему идти? Он совсем больной.

- Да, старик может уйти, - ответил Ленька.

Когда старик вышел, Ленька заявил:

- Дело ясное. Мы разобрали вопрос со всех сторон. Я думаю можно голосовать.

- А я думаю - дело не ясно, - сказал Хмельниченко. - Мне ничего не понятно. Старик говорит одно, Гулям-Али - другое. Этот вопрос нужно подработать и вторично обсудить.

- Что подработать? - перебил его Камиль. - Что обсуждать? Все выяснено. Гулям-Али сделал преступление, мы должны его судить крепко, по-комсомольски. Старик сказал правду. Он одной ногой в могиле, ему незачем врать. Гулям-Али я знаю давно. Мы вместе с ним воспитывались в интернате, вместе учились в техникуме. Он не хотел учиться и сбежал в типографию. Он всегда был склочник и вообще... не наш парень. Удивляюсь, как ему поручили такое большое дело. Я за исключение его из комсомола.

- Правильно! Исключить! Гнать из наших рядов! - поддержал его Рудой.

- Дайте мне сказать... - растерянно попросил Гулям-Али.

- Подожди! Твои разговоры впереди! - оборвал его Ленька. - Так вот, товарищи. Сегодня мы решаем очень важный вопрос. Наша бдительность притуплена. Мы виноваты: мы мало уделяли внимания вопросам переселения и передоверили такое важное дело Гуляму. Из-за этого пострадали невинные люди. Повторяю, мы должны исправить свою ошибку. Я присоединяюсь к мнению большинства присутствующих. Предлагаю исключить Гулям-Али из комсомола.

- Дай мне сказать! - снова попросил Гулям-Али.

- Подожди, скажешь еще! - снова оборвал его Ленька. - Ставлю вопрос на голосование. Кто за исключение Гулям-Али, как чуждого комсомолу, разложившегося, проводившего антисоветскую линию в переселении, - прошу поднять руки. Так. Четыре. Кто против? Два. Кто воздержался? Авезов. Один. Так. Большинством голосов Гулям-Али исключен из комсомола. Гулям-Али! Отдай комсомольский билет. Заседание бюро с активом считаю закрытым.

- Постой! А когда же я выскажусь?

- А ты в обкоме выскажешься, когда аппелировать будешь.

Утром следующего дня Гулям-Али уехал из Гарма. Билета он не отдал, несмотря на угрозы Леньки.

Прошло еще несколько дней. Комиссия не появлялась. Наконец, Камиль признался, что слухи о ее приезде оказались ложными. Ленька нахмурился, но потом подумал, что от Гулям-Али рано или поздно, а все равно надо было отделаться. Он спешно отредактировал протокол заседания бюро, сам написал постановление и срочно отправил все это в обком.

- Пускай попробует восстановиться с таким решением, - злобно процедил он сквозь зубы. Камиль усмехнулся.

- Рафик Ленька, а старика не вспомнил?

Ленька отрицательно покачал головой.

- Мы у него плов ели, помнишь? Ты еще спрашивал, все ли здесь так живут? Я ему тогда справку выдал от исполкома, что он бедняк.

Ленька отвернулся от Камиля - вспомнил.

Незаметно приближалась весна. Снег остался только на вершинах гор и в тенистых ущельях. Кое-где пробивалась молодая, ярко-зеленая трава. Набухали почки тутовника и урюка.

Камиль пропадал где-то в районах. Ленька скучал и мечтал об отпуске. Часто приходил Антон. Он стал еще угрюмее и молчал целыми часами. Потом говорил:

- Ну, когда же работа будет? Надоело мне это мыканье. Я теперь, знаешь, какой лютый стал. Давай дело!

Ленька успокаивал его, обещал вскоре отправить в столицу, а там, может, и дальше. Антон уходил.

На окраинах Гарма дехкане чинили омачи - готовились к севу. На южных склонах гор, где солнце подсушило землю, уже началась пахота. Худые, костлявые быки с трудом тащили деревянную соху, а за ней, напрягаясь из последних сил, шли пахари, подоткнув длинные полы халатов. Свисающим концом чалмы они вытирали потные лица, пили воду из тыквенных кувшинов и спешили до заката вспахать свою узкую, круто уходящую в гору полоску поля.

Шла весна.

Как-то вечером в комнату к Леньке неожиданно вошел Камиль. По виду он только что слез с седла. Запыленный и усталый, он повалился на стул. Ленька удивленно молчал.

- Ну, Ленька, теперь держись! - сказал, наконец, Камиль. Впервые к его имени он не прибавил слова "рафик". Ленька с улыбкой взглянул на него и спросил:

- Что, опять комиссия едет?

- Шутки потом шутить будешь! - оборвал его Камиль и придвинулся ближе. - О Фузайль Максуме слыхал?

- Ну, слыхал.

- Так вот, я тебе скажу, Фузайль будет в Гарме через три дня. И с ним двести джигитов.

Ленька вскочил.

- Врешь!

- Зачем мне врать? Ты думаешь, где я был? Я встречать его ездил.

- Встретил?

- Нет, не встретил. Я видел Ходжа-Султана. Это его передовой. Ходжа-Султан впереди Фузайля едет. Вот что: Максум подойдет к Гарму. Нужно отдать ему Гарм. Его все знают. Он здесь при эмире хозяином был. Гарм станет центром, куда сойдутся все, желающие встать под знамена священной войны. Отсюда Фузайль поведет наступление на Дюшамбе. С юга, от афганской границы двинется Ибрагим-бек. Мы начнем войну. Понял?

Ленька стоял ошеломленный. Потом подошел к окошку, задернул занавеску, обернулся к Камилю и сказал:

- Но мы с тобой не одни. В городе еще есть люди. Они не дадут Фузайлю войти в Гарм.

- Вот об этом я и пришел с тобой говорить.

В Гарме было 22 винтовки и тысяча патронов. Все это хранилось в милиции. Недавно создали добровольческий отряд для охраны города от шныряющих в окрестностях мелких шаек басмачей. Отряд насчитывал двадцать человек, главным образом, молодежи - учителей, служащих городских организаций, учащихся. Вооружены они были винтовками и охотничьими ружьями, старинными огромными пистолетами, какие выдавались лесничим, саблями, кавказскими кинжалами. В отряде имелся даже один финский нож. Командовал отрядом учитель Гани-Зода из Ходжента.

Требовалось во что бы то ни стало вывести отряд из города. Вместе с отрядом ушло бы почти все оружие. Оставшиеся в городе милиционеры и немногочисленные ответработники, имеющие личное оружие, долго бы не продержались.

План придумали простой. Камиль сообщает отряду о появлении шайки басмачей и ведет отряд по направлению к Хаиту. Перед Нимичским перевалом джигиты Фузайля окружают отряд и уничтожают его. В это время другие фузайловские молодцы захватывают Гарм.

- Очень хорошо! - согласился Камиль. Но тут же задумался и спросил: - А если не удастся? Если Фузайля вышибут из Гарма, что я буду делать?

- Ты прав. Надо и это обдумать, - ответил Ленька. - Впрочем, выход есть.

- Какой?

- Мы сделаем так: я дам тебе направление в Джиргаталь. Поедешь, скажем, на работу заворгом райисполкома. Там как раз такой нужен. После расправы с учителями ты приедешь в Джиргаталь и начнешь работать. Но если в отряде останется хоть один человек - можешь искать себе могилу.

- Об этом не беспокойся. Сделаем так, чтобы ни один не остался в живых.

- Ну тогда все в порядке. Желаю успеха.

- А ты как, рафик Ленька?

- Что? Я буду ждать прихода Фузайля. Ведь это же свои. Меня они не тронут.

- Рафик Ленька! Свои или не свои, кто их разберет. "Крокодил разевает рот не для того, чтобы зевнуть". Ты бы лучше уехал отсюда. Сам знаешь, резня начнется. Кто скажет, кого надо резать, кого не надо. Всех резать будут. Черная собака, белая собака - все равно собаки. И тебя очень просто могут убить.

- Ты думаешь? Тогда, я, пожалуй, уеду. Только, как это сделать, пока не знаю. Впрочем, кажется, знаю. Завтра собираю бюро.

На следующий день Ленька поставил на бюро такие вопросы, которые в Гарме разрешить было нельзя. Требовалась командировка в обком. Ленька заявил, что в Дюшамбе поедет он сам. В тот же день он выписал Камилю путевку в Джиргаталь. Путевка была датирована задним числом.

Вечером Ленька отправился в Дюшамбе. Он захватил с собой несколько человек, в том числе Рудого и Антона.

Как условились, Камиль сообщил Гани-Зода, что во время поездки он обнаружил возле Нимичского перевала шайку басмачей - немногочисленную и плохо вооруженную.

Гани-Зода немедленно созвал свой отряд и вместе с Камилем выехал из города.

На пути из Гарма в Хаит, возле перевала Нимич раскинулась широкая долина. Она поросла густой травой и низким кустарником. Дикие джейраны спускаются сюда пить воду и лакомиться сочными, молодыми побегами. Узкая тропинка пересекает долину и поднимается на перевал.

Здесь, посредине долины, стоит столб, окруженный деревянной изгородью. На столбе доска с надписью:

Погибшим борцам

в борьбе с басмачеством

22 апреля 1929 года.

1. Раджабали Сайфулла - Самарканд.

2. Умаров Насырджан - Рашидон.

3. Гани-зода Хаммат - Гарм.

4. Рахим-зода Абдулахат - Куляб.

5. Хасан-зода Акбар - персиан.

6. Яхья-зода Али - Ходжент.

7. Мухамед-зода Абдуджаббар - Гарм.

8. Гутовский.

9. Райхер.

10. Гайнутдинов Абдулла - Казань.

Зарастает травой могила, спокойно подходят к ней пугливые тонконогие джейраны, иногда горный козел-киик почешет свой крутой лоб о деревянную ограду. Редкий путник остановится здесь, вытрет потное, усталое лицо и снимет шапку, читая надпись о погибших борцах.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В ПОИСКАХ РОМАНТИКИ

Утром Толю привезли в редакцию. Абрам Максимович нежно усадил его на стул и долго терпеливо рассказывал, что вся страна в целом и редакция, в частности, нуждается в культурных, грамотных людях, имеющих склонность к литературе. Товарищ Пенский должен простить его за несколько резкий тон при последнем разговоре, но нервы, он сам понимает... У товарища Пенского, безусловно, есть литературное дарование и вкус, но растрачивать все это на пустые, да, на пустые стишки сейчас - преступление. Эпоха требует от нас совсем другого. Товарищ Пенский должен работать в газете. Его место - в гуще активных участников строительства, а не среди жалких пессимистических воздыхателей на луну. Для начала он пойдет репортером в местный отдел. Потом, когда освоится с работой, получит более ответственный участок. В местном отделе работает очень опытный профессиональный газетчик с большим стажем - Феоктист Модестович Фемовс. Он, правда, несколько пристрастен к алкоголю, но свежая струя, которую, бесспорно, вольет в местный отдел товарищ Пенский, освежит и старого газетчика. Итак, за работу!

Толя, оглушенный длинным монологом Абрама Максимовича, неожиданно свалившимся на него счастьем, как во сне выполнил все формальности. Он машинально написал заявление, заполнил анкеты, ответил на вопросы. Совершив, таким образом, все таинства обряда посвящения в редакционный мир, Толя, наконец, с трепетом открыл дверь местного отдела. Секретарь редакции подвел его к высокому седеющему человеку с опухшими веками и представил:

- Вот, Феоктист Модестович, наш новый сотрудник.

Феоктист Модестович улыбнулся.

- Очень, очень рад, - сказал он хриплым басом. - Вот ваш стол, отрок, садитесь и творите.

- Я, собственно, еще не умею творить, - сказал Толя. - Вам со мной придется много повозиться.

- О, отрок! Что есть творчество? - возгласил Феоктист Модестович и продекламировал:

Умей творить из самых малых крох,

Иначе, для чего же ты кудесник?

Среди людей ты божества наместник

Так помни, чтоб в словах твоих был бог.

- Ну, насчет бога это я по старой памяти загнул. - Он улыбнулся и сел к столу.

"Культурный человек, - подумал Толя, - но со странностями".

Феоктист Модестович выправил какую-то заметку и попросил Толю отнести ее в машинное бюро. Толя вышел в коридор. Мимо пробегали люди, кричали, читали вслух, спорили. В углу стояла группа репортеров. Рыжий, толстый кричал на весь коридор:

- Это черт знает что! Я прихожу к ним, а они говорят: "Много вас тут шляется. Опять нас ругать будете! Не дадим сведений". Да я их за это так расчехвостю, - будут знать!

- Успокойся, Коля, успокойся, - похлопал его по плечу стоявший рядом высокий, худой человек.

- Нет, это им так не пройдет! Подвал напишу! Их будут судить! продолжал волноваться рыжий.

Толя открыл дверь машинного бюро, треск машинок вырвался на секунду в коридор и заглушил крик рыжего. Большое количество женщин смутило Толю, но он быстро принял деловой вид, подошел к ближайшей машинистке и протянул ей листок с заметкой. Толя хотел было сказать, что заметку надо срочно перепечатать для местного отдела, но машинистка, не отрывая глаз от работы, кивнула головой - показала на свою соседку.

Толя протянул бумагу другой машинистке. Та, как и первая, мотнула головой в сторону соседки. С третьей повторилась та же история. Толя разозлился, молча бросил бумажку на столик и выскочил из комнаты.

- Что, небось, бабы дурачатся? - с улыбкой спросил Феоктист Модестович, когда Толя угрюмо сел за свой стол. - Ничего, отрок, смирись и плюнь.

До конца рабочего дня Толя не выходил из комнаты. Он следил, как Феоктист Модестович писал, перечеркивал, искал что-то в старых газетах и делал выписки. Иногда Феоктист Модестович вскакивал, комкал исписанную бумагу, бросал ее под стол. Он ходил по комнате, дымя дешевыми зловонными папиросами. Толя, молча, стараясь не шуметь, смотрел на это священнодействие.

Вспомнив о странной фамилии своего нового патрона, он робко спросил:

- Феоктист Модестович, кто вы по национальности?

- А что?

- Да фамилия у вас не русская - Фемовс. Латышская, что ли, или эстонская?

- Русская, отрок, русская. Я из духовного звания. И фамилия моя духовная - Всехсвятский. Такой неудобно подписываться. Скажут, дьякон в газете завелся. Вот я и придумал себе новую: сложил первые буквы от имени, отчества и фамилии. Получилось - Фемовс. Двадцать лет так подписываюсь.

Толя вспомнил, как и он тоже придумывал себе фамилию - Пенский - и сразу почувствовал, что Феоктист Модестович стал ему ближе, понятней.

Во дворе типографии, против окон редакции ударили в рельс. Рабочий день кончился.

Феоктист Модестович обнял Пенского за талию и сказал:

- Пойдем, отрок, ко мне, отпразднуем твое вступление на стезю творцов. - К концу дня он уже говорил Толе "ты".

Отказаться было неудобно и, хотя Толя предвидел дома очередной скандал за опоздание к обеду, он согласился.

По дороге они зашли в лавчонку, где Феоктист Модестович купил каких-то закусок и огромную бутыль водки.

"Неужели все выпьет?" - подумал Толя.

На базаре взяли репы, соленых огурцов и лепешек. Потом кривыми переулочками пошли к жилищу Феоктиста Модестовича. Это была небольшая, низенькая комнатка с маленьким окном. Когда Толя привык к полумраку, он разглядел в углу широкий матрац, стоящий на кирпичах, рядом - стол, заваленный книгами и бумагами. У двери - ведро с рукомойником. В углу лежала горка мусора.

Феоктист Модестович локтем сдвинул с края стола бумаги и положил покупки.

- Садись, отрок. Не брезгуй логовом льва, - пригласил он. Толя посмотрел на матрац, зачем-то потрогал его пальцами и только после этого сел.

- Богато живете, - похвалил он.

Феоктист Модестович вскрыл консервную банку и ответил стихами:

- Не завидуй другу, если друг богаче,

Если он красивей, если он умней.

Пусть его достатки, пусть его удачи

У твоих сандалей не сотрут ремней...

С последними словами он налил водку в стаканы.

- Откуда вы знаете столько стихов, - с уважением спросил Толя. - Вы не сами их сочиняете?

- Отрок! - укоризненно сказал Феоктист Модестович. - Ты опоздал родиться. Я знал этих людей. Я видел их, как вот вижу тебя. Бальмонт, Северянин! Умы эпохи! Ее душа! "Все прошло, как с белых яблонь дым", как сказал поэт позже. Того я не знал, - хвастать не буду. Выпьем.

- Ну, что вы, разве я столько выпью?! - ужаснулся Толя, но стакан взял.

Феоктист Модестович пил водку медленно, со вкусом, как пьют горячий чай. Толя разом отхлебнул полстакана и набросился на закуски. Феоктист Модестович выпил стакан, налил второй и чокнулся со своим юным другом, но Толя воздержался. Он вообще пил мало, а сегодня и вовсе не хотел напиваться. Во-первых, ему интересно было поговорить с Феоктистом Модестовичем, во-вторых, водка усилила бы и без того неминуемый скандал в доме. Впрочем, Феоктист Модестович уже не замечал, пьет Толя или нет. Ему было все равно.

- Вы давно, говорят, работаете в газете, - сказал Толя.

- Давненько. С 1913. Считай, сколько будет.

- Раньше интересней было, правда?

- В каких смыслах?

- Ну вот репортер, например, гонялся за сенсацией. Он искал выдающихся событий и если находил, то легко мог прославиться. Правда?

- Прославиться? Прославиться всегда можно.

- Ну, не скажите. Как сейчас прославишься? Сенсаций нет, а на отчетах о посевной далеко не уедешь.

- Ты хочешь прославиться, отрок?

Феоктист Модестович задумался. Он был уже заметно пьян.

- Слава... - хрипло сказал он. - Славу ищешь, отрок. Славу не ищут. Она сама приходит к нам, когда мы уже не ждем ее. Она падает нам на голову и наше дело - устоять на ногах, не свалиться под ее тяжестью. Я тоже искал славу...

Я испытал все испытанья,

Я все познания познал...

- Почти двадцать лет назад я начал искать славу. Это казалось мне простым и легким делом. Я обнаружу то, чего еще никто не обнаруживал, я сообщу об этом всему миру и вот - я уже славен, я богат. Да, я богат. Вы теперь мечтаете только о славе, а нам тогда требовалось еще и богатство. Потому что слава без денег была пустым звуком.

Тогда существовал такой закон: хочешь получить хороший кусок - топи своих ближних. Я это делал. Я устранял с дороги всех слабых и робких. Я вылезал наверх. Я все время торчал на виду. Газетка, правда, считалась неважной, прямо скажем, бульварной. Но я пользовался почетом. Меня знали. Меня звали. Я был на ты с великими мира сего...

А слава не приходила. Больше того. Она уходила от меня. Она бежала от меня. Все происходило как нарочно. Помню, четырнадцатый год. В начале июня я летел с авиатором Янковским на моноплане. Тогда это считалось рискованным делом. Мы благополучно сели на землю. А на следующий день Янковский летел без меня и упал. Случай мелкий, но упади я вместе с ним - ко мне пришла бы слава.

Расстроенный я уехал в Одессу. В день моего приезда из зверинца вырвался огромный слон "Ямбо". Он разрушил цирк. Вызванные солдаты выпустили в него больше 150 пуль. Слон погиб. Это была сенсация. Утром репортеры отправили в свои редакции телеграммы. А я узнал про слона вечером...

Слава уходила от меня.

Началась война. Я, конечно, мог поехать на фронт военным корреспондентом - писать патриотические оды, но подумал, что выиграют от этого одни генералы, а я все равно останусь в тени, как "наш кор." Я не поехал на фронт.

Это была первая ошибка. В то время вырвались вперед те, кто присылал с фронта сводки, воспоминания лихих поручиков, описания боевых дел Кузьмы Крючкова. Я же давал отчеты о верноподданнических молебнах, благотворительных балах, заседаниях городской думы. Я думал - война продлится не больше двух недель, а она затянулась на три года. Я потерял веру в себя. Мне стало казаться, что я всю жизнь буду писать отчеты о молебнах и балах.

Зимой шестнадцатого года я влюбился. Безумно влюбился в одну актрису. Ничего особенного. Так себе, заурядная актриска. Я ходил за ней по пятам. Я дежурил до полуночи у театра, чтобы проводить ее. На последние деньги я приносил ей цветы. Я забросил газе ту, перестал появляться в редакции. Меня грозили вы гнать.

Актриса уехала в Туркестан. Я - за ней. В начале семнадцатого года я попал в Ташкент. Это была вторая ошибка.

Ташкент в то время жил, как и вся Россия. Газеты целый месяц писали о процессе Болотиной, которая из ревности облила серной кислотой свою соперницу Марцинкевич. В кино показывали "Тайна ночи, или маска сорвана", "Не пожалей жену ближнего твоего", "И сердцем, как куклой играя, он сердце, как куклу разбил". Туркестанский генерал-губернатор Куропаткин устраивал раут в честь пребывающего в Ташкенте его высочества генерал-адъютанта Сеид Асфендиар-Богадур-хана Хивинского. На рауте присутствовало около 270 гостей, в том числе много почетных туземцев. Я говорю с тобой языком газет того времени. Такая была жизнь.

Я не смог устроиться в редакциях. "Туркестанские ведомости" и "Туркестанский Курьер" оказались для меня закрытыми. Что прикажете делать? А тут еще эта актриса! Я пошел работать в театр суфлером... Окунулся в новую для меня среду.

Неожиданно грянула революция. Я как-то мало думал о ней. В театре шли все те же водевили, скетчи, оперетки. В соборе с церковной кафедры объявили об отречении Николая от престола, а через день генерал-адъютант Куропаткин приводил к присяге новому правительству войска Ташкентского гарнизона.

Жизнь суфлера в маленьком провинциальном театрике, ох, никому не пожелаю! Угасла любовь, моя актриса куда-то с кем-то уехала, а я все сидел в своей фанерной будке и подавал реплики бесталанным, часто пьяным актерам. Смотрел я на это, смотрел и сам запил... Теперь я вспоминал о славе, только хлебнув лишнюю стопку. Да и к чему мне слава? Время голодное, тревожное. С утра надо стараться дожить до вечера...

Весь мир потрясла Октябрьская революция, началась война. Не та, что три года гремела где-то далеко, на западе, а новая - под стенами Ташкента, в его садах, на улицах. Мой театрик рассыпался, я остался без места. Некоторое время я грустил о растраченной молодости, даже всплакнул за бутылкой самогона, а потом пошел служить. Нужно было питаться, чтобы жить, - а умирать не хотелось. Я служил стрелочником на трамвайной линии, продавцом в булочной. Куда только не бросает человека судьба?

А в двадцать пятом году я случайно снова попал в редакцию. Вспомнил прошлое, хотел пофорсить большим стажем, опытом. Не вышло! Новые люди, новые требования. Я притих. Окончательно. В большие дела не лезу. Держат меня, терпят - и за то спасибо. Большего не желаю и ни о чем не мечтаю. А слава? Что слава? Понадобится - сама придет...

Феоктист Модестович допил оставшуюся водку и, ничем не закусив, повалился на матрац.

- Теперь другое время, - возразил Толя. - Сейчас слава сама не ходит. Ее надо хватать за хвост.

- Что ж, хватай! Авось поймаешь, - Феоктист Модестович пьяно усмехнулся.

- И ухвачу! - с задором крикнул Толя. - Она от меня не уйдет.

Феоктист Модестович лежал на матраце безответно. Но вдруг он вскочил, как ужаленный, подошел к окошку и стал громко декламировать:

Распахните все рамы у меня на террасе,

Распахните все рамы

Истомило предгрозье. Я совсем задыхаюсь,

Я совсем изнемог.

Надоели мне лица. Надоели мне фразы,

Надоели мне драмы.

Уходите подальше, не тревожьте. Все двери

Я запру на замок...

- Ну и, пожалуйста, ну и уйду, - обиженно сказал Толя, направляясь к двери.

- Дурак! Это же Северянин.

- А мне все равно Северянин или не Северянин! - бросил Толя и вышел на улицу. Пьяный Феоктист Модестович действовал угнетающе и к тому же было поздно, а дома еще ждали неприятности.

Утром Феоктист Модестович явился на работу злой и молчаливый. Угрюмо поздоровался с Толей. До полудня бесцельно слонялся по редакции. В полдень сбегал на угол с ларек, выпил там два стакана красного вина и вернулся в редакцию веселый и добрый.

- Ну, отроче, пора браться за работу! - заявил он и предложил Толе идти в город за материалом.

- Хватай все, что лежит, - напутствовал он Толю, - пожар, грабеж, строительство родильного дома, растрата в магазине, гвозди в хлебе - для нас все годится. Мы ведь - местный отдел. Тем и кормимся.

Толя сунул в карман бумагу, очинил карандаш и пошел. Теперь город показался ему совсем не таким, каким он привык его видеть до сих пор. Каждое происшествие, каждый дом, каждую улицу он теперь рассматривал, как материал для заметок в местный отдел Толя проходил мимо законченных недавно зданий и жалел, что они уже выстроены. Если бы их только начинали строить, можно было дать заметку. Возле магазинов Толя невольно замедлял шаг, будто ждал, не выбежит ли оттуда растратчик-кассир, преследуемый милицией. Вот материал для заметки! Или вот, например, если бы этот усатый армянин, что проходит сейчас мимо, оказался главарем шайки грабителей, обокравших базу Таджикторга, Толя сразу бы вернулся в редакцию с сенсационным материалом. Но усатый армянин был, наверно, только агентом по снабжению.

Усталый и вспотевший Толя пришел на базар. Возле небольшого магазина толпились женщины. На дверях магазина висел замок.

- Вот он, материал! - обрадовался Толя. - Женщины не станут зря стоять на солнцепеке.

Он медленно подошел к толпе и равнодушным голосом спросил у какой-то старушки:

- Что здесь случилось, мамаша?

Старушка посмотрела на него снизу вверх и ответила:

- Говорят, примусы пришли!

- Неужели примусы? - удивился Толя.

- Да как же, милый! Сколько ждем, а их все нет. А нынче, говорят, выбросят.

Запахло материалом. Толя решительно выпрямился и отправился искать черный ход в магазин.

На дворе возле ящиков возился человек в сером халате.

- Послушайте, - начал Толя, - говорят, примусы пришли?

- А тебе что? - недружелюбно спросил человек.

- Я из редакции, - заявил Толя с достоинством. - Зашел к вам узнать, пришли примусы или нет?

- Ну, пришли. Вам сколько?

Толя смутился.

- Мне, собственно, они не нужны...

- Ну, а не нужны, нечего зря говорить. Видишь, человек занят.

Толя вынул из кармана бумагу и карандаш.

- Какой у вас номер магазина? - спросил он, приготовившись записывать. Человек в халате испугался. Он выпрямился, вытер руки полой халата и любезно улыбнулся.

- Вы, пожалуйста, не сердитесь. Понимаете, наше дело такое. Видите, баб сколько наперло? Номер наш шестой.

- Когда прибыли примусы?

- Сегодня. Сейчас начнем продавать.

- Почем?

Человек в халате назвал цифру. Толя вежливо поблагодарил и ушел. Это, конечно, не ограбление банка, но для первого раза можно написать и о примусах.

В редакции Толя быстро написал заметку, перечитал ее и решил, что она выглядит слишком легковесно. Тогда он расширил ее, переписал. Получилась статья на двух страницах.

Феоктист Модестович прочитал Толино сочинение, улыбнулся, взял перо и начал черкать. Автор мрачно смотрел, как из статьи вылетала одна строчка за другой. От двух страниц уцелели только три строчки.

После правки заметка выглядела так: "В магазин Таджикторга № 6 сегодня прибыла большая партия высококачественных примусов. Потребности населения будут полностью удовлетворены".

- Ты хорошо проверил? - спросил Феоктист Модестович. - На всех хватит?

- Ну еще бы! Я сам смотрел, - уверенно заявил Толя. - А как подписать?

- Подпиши "А.П.", что ли, - посоветовал Феоктист Модестович.

- На следующий день Толя, развернув свежий номер газеты, первым делом стал искать свою заметку. Она красовалась возле объявлений и буквы "А.П." стояли на надлежащем месте.

Все шло прекрасно, Толя уже собирался идти за материалом, как вдруг Феоктиста Модестовича вызвали к редактору. Вернулся он красный и злой.

- Ну и делов ты наделал, отрок! - набросился он на Толю. - Примусы! Примусы! Всего-то их было четыре штуки, а из-за твоей заметки с утра у магазина собралась огромная толпа домохозяек. Да и я виноват - не проверил. Эх, ты, искатель славы! - Феоктист Модестович отвернулся и начал быстро писать. Толя почувствовал себя очень плохо.

Снова он целыми днями блуждал по городу в поисках выдающихся событий, а когда возвращался в редакцию - получал от Феоктиста Модестовича задания писать о торговле ларьков, о поливке улиц, об очистке арыков, об уличных фонарях. В конце концов, он научился коротко в трех-четырехстрочных заметках отражать будничную жизнь города. Это было совсем не то, о чем он мечтал, к чему стремился. Слава была так же далека от него, как и раньше, когда он работал секретарем в Доме дехканина. Где ж она, эта слава? Как найти ее?

Толя бродил по городу в поисках материала, заходил в чайханы, толкался на базарах, сталкивался с разными людьми. Однажды он попал в опиекурильню, побывал в двух "малинах", куда сносились краденые вещи. Но об этом заметки не напишешь, об этом надо сообщать в милицию. Событий не было, слава не приходила.

А редакция жила своей жизнью. Утром печатали и правили вчерашний материал. Днем из типографии приносили еще сырые гранки. Близорукий корректор Степка, ругаясь и отплевываясь, исправлял бесчисленные ошибки наборщиков. Редактор бесконечно задерживал передовую. По комнатам носился секретарь, возмущаясь тем, что метранпаж опять куда-то пропал.

Иногда приезжал из района кто-нибудь из специальных корреспондентов. И тогда в коридоре становилось шумно. Раздавались приветствия, поцелуи, вопросы, будто спецкор вернулся, по-меньшей мере, из экспедиции за полярный круг. Корреспонденты приезжали загорелые, обветренные, привозили кучу новостей, разные безделушки - в подарок друзьям. Газета целую неделю печатала материалы о районе, из которого приехал корреспондент. Все эти дни приехавший был героем в редакции. Ему улыбались, предсказывали блестящую будущность, приглашали на домашние вечеринки.

Толя завидовал этим людям. В районе, казалось ему, он сразу нашел бы то, что тщетно искал в городе. Горы, тугаи, бурные реки хранили замечательные, еще никем не открытые тайны. Если бы Толе удалось туда попасть, к нему, наконец, пришла бы слава. В горах скрывались шайки басмачей, в камышах таились свирепые тигры, в кишлаках жили чудесные красавицы, которых надо было от кого-то спасать, привозить в город, приобщать к культуре...

Разве можно все это сравнить с городом, где - прямые улицы, милиционеры на углах, электрический свет? Нет, только в горах, только там, где еще осталась экзотика, можно найти славу! Толя запоем читал Киплинга, Джека Лондона, и ему казалось, что стоит выехать за черту города, как начнется жизнь, описанная в этих увлекательных книгах.

Когда Толя сказал Феоктисту Модестовичу о своем желании поехать в район, тот рассмеялся.

- Что, вшей покормить захотел? Вряд ли удастся. Ищи, отрок, славу в городе.

Феоктист Модестович взял со стола какой-то конверт и запел:

Она мне прислала письмо голубое,

Письмо голубое прислала она...

Потом он распечатал конверт, прочитал бумажку и сразу скривился.

Но я не поеду ни завтра, ни в среду,

Ни завтра, ни в среду ответ не пошлю.

- Как тебе нравится? - обратился он к Толе. - Повестка. От следователя. "По поводу буйства в пьяном виде, учиненного вами на базаре". Но...

Я ей не отвечу, я к ней не поеду.

Она опоздала! Другую люблю...

- закончил он и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Толя пошел к редактору. Абрам Максимович встретил его довольно сухо. Теперь Пенский был сотрудником газеты, а редактор считал своим долгом сурово разговаривать с подчиненными.

Абрам Максимович выслушал просьбу Толи о командировке в район и сказал, что подумает об этом. Но людей и здесь не хватает, работы и в редакции очень много. Толя должен писать побольше, получше узнать жизнь города. А поехать в район он всегда успеет.

Толя ушел от редактора грустный и разочарованный. "Опять примусы"... с горечью подумал он и весь день бесцельно шатался по городу.

Через неделю его вызвал к себе Абрам Максимович. Он был задумчив и разговаривал без обычного крика.

- Вы, кажется, хотели ехать в район? - спросил редактор.

Толя даже покраснел.

- Да, - ответил он.

- Я могу предложить вам одну поездочку. Район дальний, но работа интересная. Нужно побывать в нескольких совхозах. Хотите?

- Хочу! - радостно ответил Толя.

- Завтра и выедете, - решил Абрам Максимович.

Толя целый день носился, как одержимый, по редакции. У одного он одалживал полевую сумку, у другого бинокль, у третьего - очки от пыли. Ему писали длинные мандаты и удостоверения. Он взял в бухгалтерии аванс на дорогу, записал в карманный словарик таджикские слова первой необходимости, со всеми попрощался.

Закончив все дела в редакции, Пенский побежал в караван-сарай подбирать коня подешевле и поспокойней. После долгих поисков и сомнений он выбрал красивого вороного коня.

Поздно вечером, усталый и голодный, он пришел домой. Жена сердито подала на стол тарелку супа и легла спать. Толя поел, поставил на керосинку чайник и сел писать письмо матери. Хотелось написать о многом. О том, что, наконец, он нашел для себя интересное дело. О том, что скоро он будет знаменит и слава о нем дойдет и до их маленького города. Мама еще услышит о нем, о ее Толе. И это будет скоро, скоро... Незаметно для себя Толя задремал, положив голову на стол. Проснулся он от какого-то внутреннего толчка. Чай уже давно кипел на керосинке Толя положил недописанное письмо в записную книжку - он допишет его, когда вернется из командировки.

Утром чуть свет Толя, обвешанный сумками и ремнями, пришел в караван-сарай. Конь стоял уже оседланный. Неумело взобравшись в седло, Толя выехал из ворот.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ДАЙТЕ РУКУ, ДРУЗЬЯ!

Проснулся Виктор от резкого света. Он приподнялся. Неподалеку стояла зажженная лампа. Машина постель лежала в углу, сбитая в кучу. Посредине комнаты стояла большая лужа. С потолка непрерывно капала вода, взбивая в луже пузыри, которые тут же лопались. У двери стояла Маша в гимнастерке и юбке и выжимала сорочку. За стенами хлестал дождь.

- Что случилось? - встревоженно спросил Виктор.

Маша улыбнулась.

- Вот видишь, наводнение. Я так крепко спала, что не почувствовала, как вся промокла. До нитки.

Виктор встал, отодвинул дальше в угол мокрую Машину постель. Затем он прокопал ножом маленькую канавку у двери, под порог. Вода из лужи потекла на улицу. Только теперь он заметил, что Маша дрожит. Он взял ее мокрую, холодную руку. Острое чувство жалости охватило его.

- Замерзла? - спросил Виктор.

Девушка кивнула головой.

- Замерзла. Зуб на зуб не попадает.

- Бросай свою рубаху. Иди грейся.

Маша встряхнула сорочку и бросила в угол на одеяла. Потом легла на постель Виктора и сжалась в клубок.

- Вот не было печали. Не хватает только заболеть здесь... - прошептала она.

Виктор старательно укрыл Машу, но девушка никак не могла согреться. Тогда Виктор лег вместе с ней. Он обнял ее и крепко прижал к себе. Сердце забилось часто, гулко. Виктору хотелось все свое тепло передать Маше. Наконец, девушка перестала дрожать. Виктор услышал ее ровное дыхание. Она задремала. А Виктор до рассвета так и не смог заснуть.

Утром он встал с головной болью. Тихо, стараясь не разбудить Машу, Виктор вскипятил чай, приготовил завтрак, написал ей, что постарается вернуться пораньше, и уехал в кишлак Донг.

Холодный, порывистый ветер бил в лицо. Стыли руки, державшие повод. Недалеко от Донга Виктор встретил доктора Хлопакова. Они долго разговаривали, и только когда Виктор собрался ехать дальше, Хлопаков вспомнил о письме, которое со вчерашнего дня возил с собой. Виктор узнал почерк Жорки Бахметьева. Длинно и обстоятельно описывал он все происшествия со времени отъезда Виктора из Дюшамбе. Он также писал об исключении Гулям-Али из комсомола, давнишняя ненависть Жорки к Камилю Салимову прорывалась в письме в крепких выражениях.

Виктор был поражен. Он хорошо знал Гулям-Али. Совсем недавно его, как лучшего секретаря ячейки в городе, выдвинули на работу в орготдел ЦИК'а. Как горячо он взялся за дело! Он бывал и на предприятиях, и в учреждениях, в кишлаках, на полях - везде, где люди работали и нуждались в его совете, в его помощи. И вдруг Гулям-Али - враг. Нет, этого не может быть. Чем больше Виктор думал об этом, тем сильнее крепло в нем убеждение, что Гулям непричастен к страшным преступлениям, которые он наблюдал в последнее время. Виктор вспомнил рассказы Игната о Камиле Салимове, о Гарме. Ну а как же Ленька? Неужели он не видит, что творится в округе, какие люди его окружают? А вдруг и сам Ленька... Нет, нет, этого не может быть!..

Виктор не заметил, как добрался до первых построек Донга. Возле столовой он устало слез с коня. Здесь уже раздали обед, и возле тлеющих очагов сидели люди. Виктор присел тут же, вытянув застывшие от долгого пути ноги. Люди продолжали монотонный и нескончаемый разговор о еде, о топливе, об одеялах.

Вскоре все разошлись. У очага остался лишь старик с длинной свалявшейся бородой. Он уныло сидел, поджав под себя ноги, и палочкой помешивал потухшие угли. Иногда он пытался раздуть огонь, тогда лицо его краснело, воспаленно блестели глаза.

Виктор осторожно завел с ним разговор о переселенцах. Он рассказал старику все, что слышал вчера от Маши. Старик сидел, не шевелясь, лицо его оставалось бесстрастным.

- Большой начальник! - тихо сказал он. - Послушайте речь глупого старика. Когда в доме курица кричит, как петух, она предсказывает несчастье. Курица трижды кричала петухом там, у нас в горах, в Каратегине. Потом приехали большие люди и велели нам идти сюда, в долину. Как мы жили там? Жирную пищу мы видели во сне, светильник с маслом - в мечети. Мы послушались и пошли вниз. Да видно, как говорится, осел и в Мекку сходит, а чистым не будет. Что увидели мы здесь? Погиб скот, умирают дети, болеют женщины. Верно, что для несчастного вся земля в ямах...

Старик печально склонил голову и медленно помешал палочкой остывающие угли.

- Разгадай загадку, начальник, - снова сказал он. - Что это такое: ты ее не ешь, а она тебя ест?

Виктор подумал и отрицательно покачал головой.

- Не знаю.

- Земля, - ответил старик и чуть улыбнулся. - Земля. Она ест нас.

Старик замолчал. Пришлось снова издалека начинать разговор о санитарном отряде, о докторе Хлопакове, о работающих в отряде людях. Под конец Виктор спросил о завхозе Садыкове.

- Садыков? - оживился старик. - Ремесло отца наследуется сыновьями. Его отец был караулбеги в Больджуане. Не верь ему, начальник. Он не Садыков.

Старик хотел сказать еще что-то, но, услышав шаги, замолчал. К очагу подошел Садыков. Он склонился к Виктору и сказал:

- Конь ваш оседлан, начальник.

Сразу вспомнив о больной Маше, Виктор встал и сказал старику, что приедет завтра утром.

Когда он выехал из Донга, пошел снег. Крупными пушистыми хлопьями падал он на черную землю, налипал на брови, ресницы, забивался за воротник шинели. Все исчезло в мутной кипящей мгле. Виктор отпустил повод, и конь, каким-то чутьем распознавая дорогу, стал медленно продвигаться вперед.

Виктор думал о старике. Завтра же надо поговорить с ним начистоту. Пусть скажет все, что знает, а знает он, видимо, много.

Вдали уже мелькали огоньки Юлдуза. Скоро Виктор увидит Машу. Как она там? Что с ней? Ночь, холод... Как он мог так надолго бросить ее одну? Его сердце тревожно забилось.

В этот момент что-то громко хлопнуло позади. Конь вздрогнул и сразу перешел в галоп. Виктор схватился за луку и еле удержался в седле. Только проскакав минут пять, он понял, что это был выстрел. "Что за черт! выругался он вслух. - Этого еще не хватало!" Но возвращаться назад и искать стрелявшего не было смысла - он уже, наверняка, скрылся.

Дома он застал доктора Хлопакова и сестру Зою. Они сидели возле метавшейся в бреду Маши. Виктор тревожно взглянул на доктора. Тот покачал головой и тихо сказал:

- Думаю, воспаление легких.

Виктор тяжело опустился на одеяло.

- Что же делать, доктор? - растерянно спросил он.

- В больницу надо. Здесь мы ее погубим. - Доктор сел рядом с Виктором. - Но больница в Пархаре не достроена, ты сам видел. Крыша еле покрыта. Окна без стекол. Не знаю, есть ли двери. Простудим больную. Прямо скажу, положение скверное...

Виктор печально посмотрел на Машу. Щеки ее пылали. Она поминутно сдергивала с груди одеяло и разбрасывала руки. Зоя терпеливо укрывала больную, прятала ее руки под одеяло.

- Что же делать? Что делать? - шептал Виктор и мучительно напрягал мозг в поисках выхода.

Доктор поднялся.

- Не тужи, дружище. Завтра утром отвезем ее в больницу. Все-таки лучше, чем здесь...

Хлопаков ушел к себе, оставив с больной медсестру Зоя и Виктор, сменяя друг друга, всю ночь дежурили у постели Маши.

Утром доктор привел четырех санитаров. Больную осторожно положили на носилки и понесли в Пархар. Хлопаков послал Виктора вперед - приготовить палату. В больнице Виктора встретил врач - молодой человек, только что окончивший медицинский институт. Они забили досками окно в палате, завесили его одеялом, втащили койку. Молодой врач с волнением ждал первую больную в своей еще не открытой больнице...

Машу положили на койку, укрыли тремя ватными одеялами. Кто-то притащил заржавленную железную печку, которую тут же затопили. В палате стало дымно, но тепло.

Больничный врач тихо поговорил с Хлопаковым, затем подошел к Виктору.

- Послушайте, товарищ, вы не можете перевезти больную в Куляб? Кравченко ее быстро на ноги поставит. Там прекрасная больница.

Виктор уже сам думал об этом и поэтому сразу же согласился.

- Каким образом вы ее перевезете? - спросил врач.

- На бричке, конечно... Настелим одеял... - начал было Виктор, но врач перебил его.

- Нет, нет! Это невозможно. Малейшая тряска убьёт ее. Придумайте что-нибудь другое.

Виктор, грустный и подавленный, ушел из больницы. Он бесцельно походил по площади, где раз в неделю собирался базар, потом зашел в ошхану, съел там какой-то обильно наперченный суп и решительно зашагал на погранзаставу. Отсюда можно было передавать телефонограммы в Дюшамбе. Он написал Жорке Бахметьеву: "У Маши воспаление легких. Необходимо перевезти в кулябскую больницу. Вопрос о бричках отпадает. Всякая тряска грозит смертью. Что делать - не знаю. Виктор".

Потом он поехал в Донг.

В дороге опять вспомнилось письмо Жорки. Гуляма исключили из комсомола, он оказался врагом. Нет, Виктор в это не верил! Нет! Сейчас он поговорит со стариком, выяснит, как их переселяли, кто переселял. Старик много знает, надо только к нему подойти, чтобы он все рассказал. Нужно снять с Гуляма обвинение.

В кишлаке Виктор подъехал к столовой и, не слезая с коня, спросил, где найти старика. Повар как-то боком посмотрел на Виктора и усмехнулся в усы. Потом скорчил печальное лицо и сказал:

- Старик умер ночью, начальник.

Виктор непонимающе посмотрел на повара и слез с коня.

- Как умер? Ведь он был совсем здоров?

- Каждый день умирают люди, начальник. Болезнь.

К ним подошел Садыков. У него тоже был скорбный вид. Виктор обратился к нему:

- Где старик?

- Умер старик, - грустно ответил Садыков. - Ах, какой хороший старик был! Я думал, он еще много лет проживет.

- Отчего он умер? - спросил Виктор.

- Каждый день умирают люди, - повторил Садыков слова повара. - Отчего они умирают? Это доктора знают, начальник.

- Веди меня к нему! - приказал Виктор. - Покажи.

- Как покажи? - удивился Садыков. - Мы его уже похоронили. Сами знаете, начальник, мусульманский закон такой: как умер - сразу же и хоронят.

- Когда же он умер? Я вечером с ним разговаривал.

- На рассвете, начальник, на рассвете. Ох, как много людей умирает...

- Где его похоронили?

Садыков махнул рукой в сторону кишлачного кладбища.

Виктор сел на коня и молча выехал из кишлака. Он решил взять Хлопакова и вернуться обратно. Они выроют труп старика и определят причину его смерти.

К вечеру Виктор и врач прискакали в Донг. Садыков повел их на кладбище и указал на десяток свежих могильных холмиков.

- Вот здесь где-то...

Начали разрывать одну из могил. Всего на глубине одного метра обнаружили твердый грунт. Мертвеца не было. Могила оказалась ложной. Виктор посмотрел на Хлопакова.

- Лавочка, - тихо сказал врач. - Все эти могилы липовые. - Старика не здесь зарыли.

- Да-а, - протянул Виктор, - замели следы. Едем домой.

Виктор спал в пустой, осиротевшей комнате. Сны были путаные, тревожные - Маша. Старик. Гулям-Али.

Утром, когда он сидел у постели разметавшейся в бреду Маши, принесли телефонограмму. Из обкома лаконично сообщали, что Виктора вызывают в столицу. Он вспомнил о Гулям-Али и снова поехал в Донг. Там Виктор долго сидел в столовой, ходил по дворам, расспрашивал, но толку не добился. Люди испуганно отмалчивались или отговаривались незнанием. Смерть старика, видимо, всех напугала. Садыков льстиво улыбался, кланялся и старался услужить чем-нибудь. Только повар по-прежнему нагло смотрел на Виктора и усмехался в усы.

- Басмач, определенно басмач, - решил Виктор. В тот же день он уехал из кишлака.

Утром, когда Виктор входил в больницу, до него донеслись из комнаты доктора громкие, удивительно знакомые голоса. Он бросился вперед, распахнул дверь. В комнате сидели Жорка Бахметьев, рябоватый Рахимов, Ушмотьев из горкома и худенький, бледный Азимов. После первых восторгов встречи Жорка сказал, что они приехали выручать Машу из беды. Азимов, по решению обкома, останется здесь вместо Виктора, а остальные - помогут ему вывезти Машу из Пархара.

Комсомольцы пригласили больничного врача и устроили совещание. Все единодушно решили, что единственное спасение для Маши - кулябская больница. Везти ее туда нельзя - значит, надо нести. За день Виктор познакомит Азимова с работой, а завтра - выйдут в Куляб.

В кишлак поехали все вместе. По дороге Виктор рассказал друзьям историю убийства старика. В Донге остановились отдохнуть и перекусить. Садыков засуетился, принес чайник с чаем, изюм и лепешки, затем скромно сел в уголок.

После чая Рахимов предложил Виктору и Жорке пройтись по кишлаку. На улице Рахимов заговорил:

- Старик правду сказал. Это не Садыков. Я его знаю.

- Как не Садыков? - удивился Жорка.

- Я ведь больджуанский - всех там знаю. Это сын нашего караул-беги Иноятбека. Я мальчишкой был, когда он ушел к басмачам. В двадцать третьем году он вырезал половину Больджуана. С тех пор я не видел его.

- Арестовать! - предложил Жорка.

- В кишлаке этого делать нельзя. Его джигиты нас перережут. У него здесь своя братия подкармливается, - сказал Виктор.

- Правильно, - согласился Рахимов.

- Как же быть? - спросил Жорка.

- Давайте сделаем так, - сказал Виктор. - Я назначу его завхозом нашей группы, которая будет переносить Машу. Так мы доведем его до Куляба. А там сдадим, куда следует.

Все согласились.

Вернувшись в столовую, Виктор объявил Садыкову о новом назначении. Садыков остался доволен - он увидел в этом доверие к нему.

Утром Машу, закутанную в одеяла, осторожно положили на широкие, удобные носилки. День выдался солнечный, теплый. Кое-где в тени белели пятна нестаявшего снега. На черной дымящейся дороге копались прилетевшие с севера на зимовку грачи.

Друзья осторожно шли с носилками, чтобы не беспокоить больную. Маша вскоре заснула, убаюканная мерным движением. Жора вполголоса рассказывал какую-то длинную, как дорога, историю. Он шагал позади, рядом с Виктором они были одного роста. Впереди шли Рахимов и Ушмотьев. Садыков ушел далеко вперед. Его услали к переправе подготовить ночлег.

Тропа вилась в нескончаемых тугаях. Непроходимые камыши стояли с двух сторон. Высохшие желтые стебли качались и шумели от ветра. Шли долго, не останавливаясь. Только раз присели покурить. Когда отдыхали, проснулась Маша, и Виктор напоил ее молоком.

Ночевали в будке каючников на берегу реки. У Маши снова поднялась температура, она начала бредить. Виктор проклинал затею с переноской, хотел возвращаться назад, но Жора заявил, что скорее умрет, чем понесет Машу в Пархар. Утром переплыли на каюке через маленькую, но бурную речку и двинулись дальше.

За рекой дорога стала подниматься в гору. Погода испортилась. Небо затянуло темными тучами. Поднялся холодный ветер. Виктор снял шинель и укрыл Машу.

- Брось, - сказал Жора, - простудишься. Что, думаешь, и тебя понесем?

Друзья устали. Они с трудом преодолевали подъем. Через полчаса Жора снял с себя кожаную куртку и положил ее на носилки. Холодный ветер приятно освежал тело. Бахметьев посмотрел на Ушмотьева - измученного, потного, усталого и запел сочным, звонким голосом:

К Баба-Таг горам

Путь далек лежит,

У Хазрет-Баба

Командир убит.

Все знали эту старую красноармейскую песню. С ней лихие кавалеристы шли в атаку на басмаческие банды, ее пели перед началом комсомольских собраний или по вечерам, когда возвращались с занятий в кружках.

Полк второй там вел

С басмачами бой,

Там погиб Савко,

Командир-герой.

Пели все - Виктор, Рахимов, Ушмотьев. Даже Маша слабо улыбалась и шевелила губами.

Не щадил врагов

Наш герой в бою,

За народ родной

Отдал жизнь свою.

С песней идти стало как будто легче. Пошли быстрее, незаметно взобрались на перевал. Здесь укрыли Машу от ветра и немного отдохнули. Потом поменялись местами: высокие пошли впереди. Спуск оказался совсем легким. Шли быстро, споро. Садыков попытался было помочь нести носилки и долго уговаривал Ушмотьева смениться. Но тот отказался от его услуг.

В сумерках спустились в долину. Совсем близко катил свои коричневые воды Пяндж. По ту сторону реки, в туманной дымке чужой страны высились белые громады Гималаев. На крутом берегу будто кем-то рассыпанные стояли юрты кишлак Курбан-Шиит. Здесь жили полукочевники-скотоводы. Кишлак готовился ко сну. Женщины доили коров и коз, босоногие мальчишки скакали на неоседланных конях - сгоняли скот на ночлег.

На пришельцев никто не обратил внимания. Только огромные, лохматые волкодавы встретили их неистовым лаем. Друзья поставили носилки возле придорожной чайханы. Садыков пошел договариваться с хозяином чайханы, толстым татарином, о ночлеге и ужине. Смуглый мальчишка - сын хозяина сливал Виктору на руки воду из медного кувшина и опасливо глядел на укрытую одеялами девушку на носилках. Маша шутливо хмурила брови и дико вращала зрачками. Мальчишка испугался и чуть не выронил кувшин. Маша рассмеялась, сбросила все одеяла и, усевшись на носилках, решительно заявила, что она уже выздоровела.

Все спали в сырой, пропахшей дымом землянке чайханы. В сандале, чуть видные под пеплом, тлели угли. Садыков, где-то пропадавший весь вечер, улегся у входа.

Ночью Виктор проснулся от щемящего чувства тревоги. Тихо, чтобы никого не разбудить, он вышел из землянки. Ночь была светлая и холодная. Из-за темных гребней гор поднималась полная луна. Холодным металлическим блеском отливала поверхность реки. Немые, неподвижные, похожие на стога сена, стояли юрты Курбан-Шиита.

Неподалеку, за ближней юртой, Виктор услышал тихие голоса. Он осторожно приблизился. За юртой, освещенные ярким светом луны, стояли два человека. Садыкова он узнал сразу, другого - видел в первый раз. Это был невысокий коренастый человек в чалме с длинным концом, спадающим на спину. Такие чалмы носили по ту сторону реки... Человек держал за повод двух оседланных коней.

Виктор кашлянул и вышел на освещенное луной место. Садыков отшатнулся и замер.

- Не спится что-то, - Виктор зевнул. - А ты, Садыков, что тут делаешь?

Садыков судорожно сжимал и разжимал кулаки. Он растерялся. Виктор помог.

- Лошадей нанимаешь на завтра, что ли?

- Да, да, начальник, лошадей! - обрадовался Садыков. - Нанимаю лошадей. Завтра дорога трудная, я подумал - надо помочь товарищам.

- Так почему же только двух? Ты бы уж на всех нанимал.

Садыков молчал.

- А, понимаю, - Виктор улыбнулся. - Молодец! Ты хочешь носилки привязать к коням. Хорошая мысль.

- Вот-вот! Я так и хотел сделать, начальник. Носилки на плечах нести тяжело. Пускай лучше кони несут. Правильно?

- Верно. Только зачем этим ночью заниматься? Тебе отдохнуть надо, Садыков. Скажи твоему приятелю, пусть утром приходит.

Виктор обнял Садыкова за талию и, улыбаясь, повлек к землянке. В кармане у завхоза он нащупал револьвер.

- Пойдем, пойдем. Поспи немного, отдохни. Ты, брат, и так устал за дорогу.

Садыков мрачно нагнул голову, но пошел. Он снова улегся у двери. Виктор не спал. Он покашливал, поворачивался с боку на бок, шумно поправлял шинель - давал Садыкову понять, что не спит.

Утром напились чаю и двинулись вперед. Это был последний переход до Куляба. Маша чувствовала себя почти здоровой. На щеках у нее появился румянец, она хотела есть, часто улыбалась.

Настроение у друзей поднялось. Они шутили, смеялись. А когда Виктор, воспользовавшись тем, что Садыков ушел далеко вперед, рассказал о своем ночном приключении, хохотали так, что пришлось поставить носилки на землю.

С трудом перебрались вброд через речонку у Пайтука. Здесь остановились, позавтракали, Виктор похвалил Садыкова за хорошую организацию перехода. Садыков кланялся, улыбался, благодарил и прятал мрачные огоньки в глазах.

Вечером пришли в Куляб. В сумерках добрались до больницы. На крыльцо выбежал встревоженный доктор Кравченко. Машу окружили сиделки и сестры, забрали у друзей носилки. Рахимов вызвал милицию и Садыкова задержали. Утром доктор Кравченко заявил, что состояние Маши прекрасное: ей очень помогла прогулка по свежему воздуху. Сейчас она вне опасности. Ей нужно хорошо отдохнуть и окрепнуть. Оставив Машу на попечение доктора Кравченко, друзья выехали в Дюшамбе.

Через месяц в столицу приехала Маша. Она поправилась, порозовела. В комнате Виктора снова собрались друзья. Немного выпили, вспомнили славное путешествие из Пархара в Куляб, пели старые комсомольские песни и в первый раз при всех Виктор, красный от смущения, крепко поцеловал Машу в губы.

Однажды Виктору принесли в кабинет толстый пакет из Наркомзема. Он вынул из конверта несколько листков мелко исписанной бумаги и узнал почерк Николая. Лиловые чернила расползались по листкам, бумага была в пятнах и подтеках. Виктор отодвинул в сторону бумаги и взялся за письмо.

"Дорогой друг мой, Виктор! - прочел он. - Ты, наверно, удивишься, когда получишь от меня письмо. Но в эту страшную минуту я никому, кроме тебя, не могу писать. Да, пожалуй, больше и некому. Прочитай письмо до конца, каким бы сумбурным оно тебе ни показалось.

Это мое последнее письмо.

Не знаю, когда оно дойдет до тебя. Я забрался в глухой угол, куда почта заглядывает не чаще одного раза в месяц. Представь себе этот Саидон чудесные просторы, заросшие камышом, где первый плуг посевной пойдет прямо по следам тигров.

Впрочем, все это шутки, к тому же - горькие. А если говорить всерьёз, Саидон - кишлак, в котором я торчу уже два месяца, - это кучка полуразвалившихся глинобитных мазанок, меж которыми свободно гуляют горные ветры, на единственной улице - липкая, густая желтая грязь, долгие дождливые ночи, черные, как мои мысли.

Я хожу по унылому кишлаку, смотрю вокруг себя. Вот она, страна моей мечты!

Да, я мечтал! Мечты согревали мое печальное детство. Часами сидел я, бывало, на чердаке нашего старого дома, закрыв глаза, не шевелясь. Я мечтал. Забитый, одинокий мальчик, я жил только в это блаженное время.

Я рос без друзей, без ласковых слов и улыбок. Мальчишкой, вытирая слезы обиды, я мечтал о мести. Страшные планы возникали в моем воображении. Я жег, громил, убивал, мстил всему миру за то, что я некрасивый, забитый, угрюмый.

Я рос, и вместе со мной изменялись мои мечты. Я начал мечтать о богатстве, о власти. Я смотрел на витрины магазинов (шли первые годы НЭП'а), и мне хотелось разбить стекло и взять все, что там сияло, радовало, соблазняло. Я заглядывался на проходивших мимо девушек, они не обращали на меня внимания, а мне хотелось, чтобы они любили меня. Для этого надо быть сильным и богатым - так думал я тогда.

Я набросился на колониальные романы. И вот мне стало казаться, что я такой же смелый, с твердой волей человек, как и те, которые открывали новые земли, охотились на хищных зверей, убивали своих соперников, покоряли народы и становились королями диких племен. Я мечтал об экзотических странах, о ветрах прерий, о жемчужных дворцах раджей, о покорных чернокожих рабах. Но что видел я, кроме кирпичных тротуаров заштатного провинциального городка, облезлых конторских столов да бухгалтерских книг?

И тогда я поехал в далекую таинственную страну, где за хребтами снежных гор, в дымке романтического тумана, мерцали власть, слава, почет.

Первые дни я жил, как во сне. Я ходил по базарам, навстречу мне вставали и низко кланялись смуглокожие торговцы, из-за дувалов на меня смотрели любопытные глаза девушек, старики у мечети с почтением произносили мое имя. Ибо я - представитель великой империи, покровительницы этой захудалой и нищей страны. Я - европеец в белом пробковом шлеме... Но это была только иллюзия. Действительность оказалась совсем иной. Жизнь беспощадно и бесповоротно сразу разрушила мои мечты.

В Дюшамбе меня усадили за кривоногий конторский стол, заставили составлять платежные ведомости и проверять авансовые отчеты.

Разве за этим я ехал сюда?

История ускорила свой бег. То, что раньше происходило столетиями, теперь совершалось за несколько дней. Страна сдвинулась с места. Я был нужен стране, но нужен, как маленький незаметный винтик нужен огромному механизму. Годовой зарплаты мне бы не хватило на покупку одного белого пробкового шлема...

Осталось одно - высиживать повышения, завоевывать доверие руководства, льстить, унижаться. Это уже не дорога, а тропинка, не ходьба, а ползание. Но она тоже могла привести к власти и славе. Я занялся мелкими интригами, склоками, сплетнями - это казалось мне важным, вело к заветной двери с надписью: "Главный бухгалтер".

Я жил двойной жизнью. Днем, на людях я был незаметным счетоводом в стоптанных туфлях, лохматым и молчаливым. Я держал себя скромно, старался всему услужить, не высовывался со своими мнениями, никогда никого не перебивал в разговоре, почтительно вставал, обращаясь к начальнику.

А когда я приходил домой, то сразу забывал об этой унылой и жалкой жизни и, оставаясь наедине с собой, превращался в большого, смелого и красивого человека. Я уходил в мечты, я совершал замечательные дела, распоряжался судьбами тысяч людей, любил прекрасных девушек и они любили меня. Только твой приход возвращал меня к действительности. Вы создавали новую жизнь - воздвигали города, строили школы, сеяли хлопок. Как-то в споре ты сказал мне: "Ты можешь только мечтать о подвигах, а совершать их будут другие..." Я много думал об этом. Твои слова отрезвили меня. Я увидел, что мой удел - конторский стол и отчеты. Что ж, для меня это значило примириться с судьбой маленького человечка, замкнуться в своем собственном мирке и попытаться жить своей маленькой жизнью. Это был выход. Я решил найти друга и пройти с ним жизнь, подняв воротник и не оглядываясь по сторонам.

В это время я встретил девушку. Я полюбил ее. Она была в центре моих мечтаний. Все мои мысли и чувства вращались вокруг этой тоненькой девушки с большими глазами. Ходыча! Для нее я завоевывал страны, подкупал, убивал, соблазнял. Ради нее совершал я героические подвиги, пересекал земной шар.

Но это были только мечты, так не похожие на действительность. Это была моя вторая жизнь. А в первой жизни - в реальной серой жизни счетовода, метящего в главбухи, я потерпел сокрушительное поражение. Я полюбил честную, хорошую девушку и, боясь открыто взглянуть ей в глаза, сбежал в глухую дыру и спрятался в кишлаке Саидон с горьким сознанием, что последний мост, который я пытался перебросить от мечтаний к действительности, - рухнул. Я сразу понял, что никогда не смогу превратить мою мечту в действительность, понял, что не помогут мне ни пробковый шлем, ни склоки, ни интриги...

Здесь тихо, очень тихо в этом кишлаке. Я стою перед собой во весь рост - как голый перед зеркалом, и вижу каждое пятно на моем теле. Их много, этих пятен. Они покрывают меня всего...

Чем я живу? Я не радуюсь вашим успехам, меня не печалят ваши неудачи, я не злорадствую над вашими поражениями. Какое-то тупое равнодушие отрешает меня от всего окружающего.

Исчез мир моей мечты. Остался один мир - мир, в котором существует этот грязный и унылый кишлак Саидон, с его залитыми грязью улицами, разрушенными дувалами, с его сырой, темной мазанкой, где за трехногим столом протекает моя жизнь. Моя жизнь! Она никогда никому не была нужна, а сейчас она не нужна мне! Я решил уйти. Когда получишь это письмо - ты не найдешь меня в живых. Прощай. Николай".

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЖИЗНЬ

В конце осени неожиданно прекратились дожди, разошлись свинцовые громады туч и открылось глубокое синее небо. Днем солнце припекало, подсохла грязь. Запоздавшие осенние цветы подняли головки. В садах, перепутав времена года, расцвел миндаль.

В выходной день, под вечер. Ходыча пошла в городской парк. Деревья бросали длинные тени. Стояла ленивая тишина. В желтой траве прыгали огромные кузнечики. Под ногами шелестела опавшая листва. Ходыча медленно ходила по дорожкам, полной грудью вдыхая прохладу вечера. Ей нравился тихий парк, одиночество.

Свернув в боковую аллею, она столкнулась с высокой девушкой. Звали ее Тоней, она тоже работала машинисткой в их наркомате. Ходыча обрадовалась встрече и с улыбкой протянула ей руку. Тоня как-то искоса посмотрела на нее и покраснела. Она поздоровалась с Ходычой и, не отпуская ее руки, спросила:

- Ну как, дорогая, чувствуешь себя после всего этого?

Ходыча удивилась.

- После чего - этого? - спросила она.

- Ну, этого несчастья... - девушка замялась, - что произошло с Николаем.

- Я не понимаю, - тихо сказала Ходыча, чувствуя как что-то твердое подкатилось к ее горлу. - Что произошло с Николаем?

- Ты не знаешь? Ведь из Саидона сообщили, что он застрелился.