- Мы немедленно подаем апелляцию в вышестоящую инстанцию! - крикнул с места Сидельников.
- Позор! - раздался голос Лычкина. - Невинного человека на семь лет...
Инна стояла бледная как полотно, с опущенными вдоль тела руками. Алексей видел, что по ее впалым щекам текут слезы. И она не вытирает этих слез. У него дрогнуло сердце... "Это был мой ребенок, - вдруг ясно дошло до него. - Именно мой. А с Лычкиным она встречалась назло мне... Из-за этого дурацкого случая с Ларисой..."
О чем-то оживленно переговаривались отец и сестра Татьяна. Мать была больна и осталась в Загорске, недавно вновь ставшем Сергиевым Посадом.
- Держись, Леха! - крикнул Сергей. - Мы еще за тебя поборемся!
На запястьях Алексея щелкнули наручники, и его увели из зала. Он не сделал никому ни одного жеста, не произнес ни слова. Для него закончилась прежняя жизнь... Он больше не был полноправным гражданином России, больше не был капитаном в отставке, кавалером правительственных наград, не был и коммерческим директором фирмы "Гермес". Он был заключенным Кондратьевым, осужденным на семь лет усиленного режима...
Инна выходила из зала суда, не вытирая слез, едва не натыкаясь на стулья... Она была одна, совершенно одна - нет ничего, ни Алексея, ни его ребенка... Сочувствие родителей ее лишь раздражало... Она поняла окончательно, что любит только Алексея, не может без него жить и будет ждать его все семь долгих лет... Ничего, ей будет только тридцать один, а ему сорок один... Она верила, они обязательно будут счастливы... А потом, как и Алексей, представила себе, что такое семь лет, восемьдесят четыре месяца, и силы снова оставили ее...
Михаил подхватил ее под руку, когда она уже теряла сознание, и усадил в машину. Было холодно, под ногами гололед, с неба падала снежная крупа. Он отвез ее домой и проводил до дверей квартиры.
- Инночка, - произнес он. - Что бы ни случилось, ты всегда можешь обращаться ко мне. Бывают моменты, когда надо быть выше взаимных обид...
Она с благодарностью поглядела на него и нажала кнопку звонка.
Михаил же вышел из подъезда, сел в "девятку" и поехал к платной стоянке неподалеку от его дома. Там пересел в новенькую "Вольво-740", которую купил полмесяца назад, и поехал обмывать происшедшее... Сегодня он препоручил дела в казино своему заместителю, предварительно испросив позволения у Гнедого. Тот разрешил погулять в честь такого замечательного события.
Путь его лежал в Чертаново.
...Лариса была сегодня особенно очаровательна. Она стояла в дверях в ослепительном голубом платье, слишком коротком для ее двадцати восьми лет. Зато это платье давало возможность полюбоваться ее стройными длинными ногами в черных колготках. На ногах были темно-синие туфли на высоченном каблуке. Лариса благоухала французскими духами, на лице - фирменная косметика.
- Семь! - произнес Михаил с порога.
- Мало, - сузила глаза Лариса.
- Не покажется, - поправил ее Михаил. - О нем позаботятся, чтобы не показалось мало...
- Тогда... - хлопнула она дверью, - выпьем за это... Раздевайся, дорогой...
Михаил снял дубленку и сапожки, прошел в комнату.
Посередине комнаты был накрыт шикарный стол. Накануне он дал ей денег на угощение, предчувствуя праздник. В том, что он состоится, не было никаких сомнений. Все было предопределено заранее. Даже семь, а не десять лет, к которым приговорили Кондратьева. Зачем раздражать публику слишком строгим приговором? Все равно ему не досидеть до конца срока. Алексей Кондратьев, перебежавший дорогу Гнедому, был обречен...
Лариса сама открыла бутылку шампанского и стрельнула в потолок пробкой. Разлила по бокалам.
- За успех! - провозгласила она. - Так им... - прибавила тихо.
- Тебе-то все это зачем? - спросил Михаил, выпив до дна свой бокал.
- Ненавижу, Мишенька, эту тихоню... И мать ненавижу, которая моего замечательного крутого папашу Владика променяла на этого правильного во всех отношениях инженера Федьку Костина. И всегда мне пеняла моим отцом, мол, в него пошла... Порой и выражения не выбирала, такое мне, девчонке, говорила... А Инночку всегда в пример ставила - умница, отличница, комсомолочка, не то что ты, беспутная..
- А ты была беспутная? - усмехнулся Михаил.
- А как же? - блудливо улыбнулась Лариса и села к нему на колени. - Я всегда была беспутная и немножечко блядовитая... Потому что умела радоваться жизни... А теперь радуюсь вместе с моим золотым Мишенькой, моим директором казино, моим крутым кавалером... Как хорошо, что ты пришел к ней именно в тот момент, когда мы там пировали. Недостойна она такого мужчины, как ты... Еще хотела ребенком привязать, зараза... Ты у меня сам ребеночек еще, тебя надо нежить и лелеять...
И стала теребить ему пальцами известное место. Михаил возбудился от ее ласки и потащил ее в постель. Между занятиями любовью они пили шампанское и лопали угощения, приготовленные Ларисой.
- Какой ты мужчина! - восхищалась она. - Разве тебя сравнить с моим бывшим муженьком, это же рохля, живой труп... Единственное достоинство двухкомнатная квартира, которой он поделился со мной. А то бы так и жила с этими Костиными, вот уж тоска-то, врагу не пожелаешь... Такие правильные, такие мудрые, смотреть противно...
- А что, от Кондратьева-то небось тоже возбудилась? - ревниво спросил Михаил. - Когда очаровывала его? То-то ты так радуешься тому, что его посадили...
- Да что ты? - скривилась Лариса. - С тобой не сравнишь... Седой, занудный... Правильный тоже очень. Подходили они с моей сестричкой друг другу, слов нет, только не заслужили они счастья. И не будет его у них никогда...
- Это точно, - помрачнел от какой-то внезапно возникшей мысли Михаил и закурил сигарету.
За окном начинало темнеть. Был мрачный, ветреный ноябрь. И Михаилу от чего-то неведомого, непонятного, висевшего в воздухе, стало очень страшно...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
= САМОЕ СЛАДКОЕ
ЭТО МЕСТЬ
Глава 1
Июль 1995 г.
- Не знаю, Виталий Владимирович, - нахмурился Михаил Лычкин. - Мне кажется, вы просто не выполняете данного мне слова. В нашем с вами договоре ясно сказано, что вы мне сдаете дом к десятому июля 1995 года. Сегодня двадцать четвертое, и как вы полагаете - можем мы въезжать в этот дом или нет? Ну честно скажите - можно в нем жить немедленно, сегодня?
Бригадир строителей Виталий Трошкин отвел глаза в сторону и стал топтаться на месте.
- Так как же, Виталий Владимирович? - буравил его глазами Михаил. Ответьте мне на простой вопрос, можно жить в этом доме? Можем мы завтра ввезти сюда мебель и жить?
- Нет, конечно, Михаил Гаврилович, - откаш-лявшись, пробормотал Трошкин. - Жить пока никак нельзя...
- И из этого следует что?
- Из этого следует то, что надо ускорить темпы внутренней отделки, Михаил Гаврилович, - попытался улыбнуться Трошкин.
- Из этого следует то, что вы мне должны компенсировать невыполнение заказа в срок. Вот что из этого следует, дорогой мой Виталий Владимирович. То есть я вам заплачу меньше той суммы, о которой мы договаривались.
- Но вы же были за границей, в Париже, и мы никак не думали, что вы приедете так рано, - пытался возражать Трошкин.
- Да это мое дело, где мне быть, в Париже или в Анадыре. А ваше дело сдать мне дом под ключ к десятому июля сего года, - стал раздражаться Лычкин. - То есть вы опоздали уже на две недели. А еще работы невпроворот...
- Михаил Гаврилович, пойдите навстречу, учтите трудности, о которых я вам говорил. Меня самого так подвели с материалами. Вы же хотите, чтобы ваша вилла была из самых изысканных материалов, которые порой еще трудно найти в России. Мы заказали черепицу в Германии - и вот она, на вашей крыше! - гордо произнес Трошкин. - Наилучшие сорта вагонки для отделки сауны тоже здесь, и подвесные потолки, и кафель для бассейна - все уже здесь. Все заказано в лучших, как говорится, домах, и дайте нам еще месяц времени. Первого сентября вы будете праздновать новоселье, я вам клянусь, Михаил Гаврилович!
- Первого сентября - день знаний, если бы это было лет этак пятнадцать назад, яичко было бы как раз к Христову дню. А теперь что для меня это первое сентября? - усмехнулся Лычкин.
- Но раньше мы не успеем, - вздохнул бригадир. - Хоть работать будем практически круглосуточно.
- Двадцать третьего августа у меня день рождения, - осенило Лычкина. Сделайте подарок, Виталий Владимирович, и я вам заплачу, как договаривались, несмотря на просрочку.
Трошкин призадумался, но тут за забором послышался шум двигателей каких-то машин. Затем постучали в ворота.
- Мишель! - раздался знакомый скрипучий голос Гнедого. - Открывай ворота, смерть твоя пришла!
Шутка была поддержана лошадиным хохотом телохранителей. Лычкин опрометью бросился открывать ворота.
- Напужался? - улыбался Гнедой, одетый в шелковые бордовые брюки и легкую тенниску того же цвета. Наглые его глаза теперь были защищены красивыми каплевидными очками в золотой оправе. - Пошутил, пошутил насчет смерти, рано тебе еще, это мать пришла, молочка принесла... Заходите, братаны! - пригласил он четырех подручных.
- Проходите, Евгений Петрович, проходите, ребята, - приглашал, угодливо улыбаясь, Лычкин.
- Пройдем, пройдем, будь спокоен, Мишель, - продолжал улыбаться Гнедой и вдруг, как он умел это делать, внезапно стер улыбочку с лица и нахмурился, взглянув на оторопевшего от таких опасных визитеров бригадира Трошкина. - Что тут происходит?
- Да вот... - развел руками Михаил.
- Что вот? Где твое новоселье? Ты в дом собираешься приглашать или нет? Где Лариса твоя? Ты чем нас собираешься потчевать? Тут, извини за грубость, какой-то прямо-таки хаос...
- Вот... не получилось в срок, - виновато произнес Михаил, косясь на Трошкина.
- Не получилось в срок?! - вытаращил глаза Гнедой. - Сорок седьмой год на свете живу и первый раз в жизни такое слышу, чтобы деловые люди что-то не выполняли в срок... Нет, вру, были, помнится, прецеденты, да и то в проклятое время коммунистического ига, но все жулики уже того... самого... - Он щелкнул пальцами и показал непонятно куда, то ли в небо, то ли в землю. - Кто не выполнил? Ты? - Он вытянул свой холеный указательный палец в сторону Трошкина, да так резко, что ткнул его в лоб. - Договор есть?
- Есть, - ответил Михаил.
- И он не выполнил в срок? - продолжал таращиться Гнедой. Он подмигнул братанам, и те окружили Трошкина плотным кольцом. Оловянными глазами смотрели поверх лысой головы Трошкина.
- М-м-мы... только что договорились с Михаилом Гавриловичем, что дом будет полностью сдан к двадцать третьему августа, - лепетал одуревший от страха Трошкин.
- Что значит, только что договорились? Не выполнили договор в срок и снова договорились... А потом еще договоритесь, и он так и не дождется вожделенного скромного садового домика, о котором мечтал с младенчества. Михаил Гаврилович молод и наивен, но я, его старший товарищ, этого не потерплю! Не потерплю!!! - пародировал он известного политического деятеля, да так похоже, что все, кроме Трошкина, расхохотались. - Да что вы, едрена мать, стоите, как истуканы?! - прикрикнул он на братанов. - Бейте его, язвите его, в гробину его мать! Покажите ему, гаду земному, где раки зимуют... - замахал он кулаками и затопал на месте ногами в изящных летних ботиночках из крокодиловой кожи.
Трошкин тут же получил несколько ощутимых, но не слишком сильных ударов по почкам и печени. На шум из дома выскочили трое дюжих работяг, но, увидев эту странную грозную компанию, притормозили и стояли в отдалении, недоумевая, что им дальше делать, выручать ли из беды бригадира или беречь собственные шкуры.
- Ну, что же вы, пролетарии, приостановили свой чеканный шаг? - криво усмехнулся Гнедой и вытащил из кармана брюк вороненый "вальтер". - Смело, товарищи, в ногу! Что вам терять, кроме своих цепей? Золотых, я имею в виду... Знаю я, как вы дерете с бедных клиентов... Объегорили моего младшего товарища, обули его, а теперь хотите устроить тут потасовку, избить культурных людей, его друзей, пришедших к нему на помощь? Не выйдет, мы вам этого не позволим... Я подам на вас в Конституционный суд... А для начала я вашему бугру сейчас шмазь сотворю, не побрезгую...
Он сунул пистолет обратно в карман и пошел с растопыренными пальцами на обалдевшего от страха, пятившегося назад Трошкина.
Кто знает, чем бы закончилась эта фарсовая сцена, если бы за воротами не послышался шум двигателя машины и через пару минут на территорию не вошла бы в шикарном белом летнем платье белокурая Лариса. Гнедой тут же позабыл и про Трошкина, и про обещанную ему шмазь.
- Цветешь, красавица Лариса, - разулыбался он и пошел навстречу ей с распростертыми объятиями. Подошел, крепко обнял и присосался к ее накрашенным губам.
Михаил с елейной улыбочкой наблюдал это действо. Гнедой гладил ее по спине и ниже, потом оторвался наконец от ее губ и слегка отстранил ее от себя. Потрепал по белокурым распущенным волосам.
- Чем-то она напоминает мне покойную Нелю, только вот чем именно, никак не пойму, - призадумался он. - Как ты полагаешь, Мишель, чем она мне ее напоминает?
- Наверное, волосами, Евгений Петрович, - угодливо произнес Михаил.
- Волосами на каком месте? - вдруг расхохотался Гнедой. Братки поддержали его конским ржанием. Михаил изобразил на побледневшем лице жалкое подобие улыбки. Зато Лариса не растерялась нисколько. Она тоже нарочито громко расхохоталась.
- Шучу я, просто пошутил, и все, - вдруг, потупив глаза, тихо произнес Гнедой. - Ты же знаешь, я так скорблю о бедной Неле. Знаешь, бугор, по-дружески хлопнул он по плечу несчастного Трошкина, - у меня была любовь, такая любовь, знал бы ты... Ее звали Неля, это было давно - два с лишним года назад. И знаешь, что с ней произошло?
- Нет! - отрывисто вякнул Трошкин.
Гнедого очень развеселил этот ответ, и он от души расхохотался. Он почти истерически хохотал примерно с минуту, вытирая с глаз слезы. Потом внезапно помрачнел.
- Нет... - передразнил его Гнедой. - Еще бы ты это знал... Лысиной ты не вырос это знать... Это святое... Это личное... У тебя-то была любовь когда-нибудь? Я имею в виду любовь к женщине, а не любовь к даровым баксам, - уточнил он. - Отвечай, когда тебя спрашивают, пес приблудный! вдруг обозлился он.
- Б-б-была, - промямлил Трошкин.
- Сказал бы честно, что не было, - с досадой сплюнул Гнедой. - Какая у такого хама, как ты, может быть любовь? Пошел отсюда, не зли меня... Договорились, значит... Или к двадцать третьему дом готов, или ни цента ты не получишь, хоть стреляйся потом, наше дело правое, мы победим... А если тебе интересно, то моя Неличка потонула, вот как получилось...
Он приложил к краешку глаза белоснежный пла-точек. А головорезы при этих его словах как-то напружинились, и глаза их стали совсем уже оловянными. Все они, включая Михаила, прекрасно знали, что, когда белокурая Неля стала предъявлять на Гнедого слишком большие права, поскольку их связь длилась весьма долгое для Гнедого время - почти целый год, он велел утопить ее в собственном бассейне и при этом заливисто хохотал. Хохотал он и тогда, когда ее труп вынесли из бассейна и унесли в неизвестном направлении на усмотрение челяди. Гнедой же бросился в воду и поплавал всласть. А потом отправился спать и дрых до десяти утра как убитый...
- Ступай, - отпустил он Трошкина.
Тот, вытирая платком пот со лба, бросился к рабочим давать им наставления. Гнедой же продолжал стоять на месте и глядеть в одну точку. Так же стояли и остальные, не смея проронить ни слова. Закончив изображать на лице вселенскую скорбь, Гнедой вдруг улыбнулся и подмигнул Михаилу.
- Ладно, тут разговора не получится, не люблю, когда посторонние присутствуют, - покосился он на рабочих и Трошкина, о чем-то оживленно спорящих. - Мат стоит кромешный, просто страшно становится... В каком обществе мы живем, жуть одна... Поехали лучше ко мне, побалдеем...
Он махнул рукой и пошел к воротам. За ним последовали и остальные. У Гнедого появилась новая машина "Мерседес-600" стального цвета. Он уселся туда со своим телохранителем и шофером. Сопровождал его черный "БМВ". Туда сели остальные телохранители. Михаил Лычкин теперь ездил на "Вольво", а Ларисе, с которой он жил гражданским браком, он подарил алого цвета "Ниссан". Кавалькада отъехала от недостроенного дома и помчалась в сторону Москвы к дому Гнедого, который находился километрах в двадцати от лычкинского.
Неожиданно Гнедой дал знак всем остановиться. Он высунулся из окна машины и скомандовал:
- К Москве-реке! Купаться хочу, и не в бассейне, а в проточной воде.
Через десять минут все были у песчаного берега реки.
- Жарища! - воскликнул Гнедой, снимая с себя бордовую тенниску и потягиваясь. Тело у него было холеное, с заметными жировыми отложениями и очень мало загорелое, несмотря на конец лета. - Раздевайтесь, ребята, все раздевайтесь, - предложил он, снял с себя брюки, ботиночки, а затем и трусы, обнажив свой детородный орган, довольно скромных размеров. Остался в одних золотых очках.
На пляже было довольно много народа, но, увидев эту компанию, люди стали судорожно собираться, бросая испуганные взгляды на прибывших. Гнедой же не обращал ни малейшего внимания ни на кого, делал какие-то нелепые гимнастические упражнения, приседал, размахивал руками.
- Да раздевайтесь же все! - с какой-то досадой крикнул он.
Телохранители через минуту остались в одних плавках, обнажив могучие торсы. Разделся и Михаил, показав всем модные трусы до колен.
- Я без купальника, - смутилась Лариса. - Я не знала, что поедем купаться...
- А я что, в купальнике? - нахмурился Гнедой. - Я вот не стесняюсь, а они тут целок из себя корчат. А ну скидывайте все все, и марш в воду!
Телохранители мигом скинули плавки, медленно снял свои трусы и Михаил. Он сделал глазами жест Ларисе, чтобы она не выпендривалась. Делать было нечего - она сняла свое платьице и осталась в лифчике и трусиках. Гнедой мрачно глядел на нее, ожидая дальнейшего. Густо покраснев, Лариса сняла лифчик. Это был уже явный перебор, такого поворота событий она не ожидала, и ее раскованность испарилась. Гнедой напрягся. Посетители пляжа издалека наблюдали за странной сценой. Наконец Лариса взяла себя в руки и скинула трусики. И тут Гнедой весело расхохотался.
- Вот. Давно бы так. Поймите все - что естественно, то не стыдно. Добро бы мы были какими-то ущербными, кривобокими, однорукими, безногими, а то... все красивые молодые ребята, пиписки до колен висят, яйца как у слонов, один я среди вас старик, да и то не стесняюсь... Я бывал за кордоном на нудистских пляжах, так там никто ничего не стесняется. А у нас... Нет у нас еще никакой культуры... Расти нам еще до Запада да расти...
При этих словах он подмигнул Ларисе, крадущейся походочкой приблизился к ней и стал гладить ее по волосам, затем по грудям, затем ниже, ниже.... Стал возбуждаться, от этого зрелища возбудились и телохранители, а Михаил, наоборот, совершенно сник. Он настолько привык к Ларисе, ему стало даже казаться, что он любит ее. Она стала для него необходима. Когда надо, мобильная, активная, способная преодолеть любые преграды, когда надо, мягкая и нежная, и к тому же чем-то похожая на Инну, это была именно та женщина, которая ему нужна. Михаил купил четырехкомнатную квартиру на родном ему Ленинградском проспекте недалеко от того дома, где жил в детстве с родителями, они с Ларисой сделали там евроремонт, обставили квартиру прекрасной мебелью и жили там припеваючи. Изредка заезжал Гнедой, бывали и они у него, но до сегодняшнего дня он никакого внимания ей не уделял. Как-никак, ей шел тридцать второй год, а он был специалистом по очень молодым особям. Гнедой был при ней в меру вежлив, не допускал особенно крутых выражений, и, главное, совершенно равнодушен, как к женщине. Михаила даже несколько задевало это равнодушие, Гнедой не проходил мимо красивых женщин. И вдруг такое странное внимание... Михаил знал, что неделю назад куда-то бесследно исчезла его любовница манекенщица Жанна, а когда у него исчезали любовницы, это всегда вызывало нехорошие подозрения... И вот... такое внимание... Жанна была жгучей брюнеткой, а у Гнедого было правило брать следующую любовницу обязательно другой масти. И это настораживало...
- Ты не бойся, Мишель, - успокоил его Гнедой. - У нас с Ларисой чисто дружеские отношения... - Он убрал руку от ее тела, щелкнул себя указательным пальцем по воспрявшему органу и крикнул: - Купаться! Всем купаться! А ну поплыли наперегонки!
Снял с себя золотые очки, бережно протянул их шоферу, подмигнул ему и, схватив Ларису за руку, побежал с ней к воде...
Телохранители, кроме шофера, бросились вдогонку. Затрусил за ними и голый поникший духом Лычкин.
Гнедой и Лариса поплыли. Лариса плавала очень хорошо, профессионально, в детстве она занималась плаванием. Гнедой тоже был достаточно натренирован в своем домашнем бассейне. А вот Михаил никак не мог за ними поспеть со своим почти собачьим стилем плавания. Да это и не нужно было. Лариса стала хохотать, хохотал и Гнедой. Заплыли они далеко, долго лежали на спинах, отдыхая, а затем поплыли на противоположный берег. Этого Михаил уж никак не мог себе позволить. Он стал захлебываться, задыхаться и повернул обратно к берегу. Телохранители же плыли вслед за хозяином.
Михаил сидел голой задницей на песчаном берегу Москвы-реки и курил. Из стального "Мерседеса" раздавалась легкая музыка, которую слушал бритоголовый шофер, сидевший совершенно голый на песке, с оловянными глазами и пистолетом под раскрытой газетой, на первой странице которой были изображены профили президента и премьер-министра, мрачно глядящих друг на друга, а на последней - снятая в огромную величину женская грудь самого последнего размера.
А на противоположном пустынном берегу происходило нечто любопытное. Гнедой махнул рукой телохранителям, чтобы они сели поодаль от него. Они примостились не очень уж близко, но и не так уж далеко. А суть происходящего дальше не понял бы разве что шестилетний ребенок. И все было очень хорошо видно, несмотря на отдаленность противоположного берега, поскольку погода была очень ясная и солнечная. Гнедой заставлял Ларису принимать разные позиции, и Михаил не мог оторвать глаз от этого чудовищного по своему цинизму зрелища. И посторонние глаза тоже внимательно наблюдали за действом. Наконец все закончилось, и группа поплыла обратно...
Держась за руки, голые Гнедой и Лариса вышли на берег.
- Хорошо поплавали! - как ни в чем не бывало воскликнул Гнедой. Водичка тепленькая, как парное молоко... Правда, ребята? - обратился он к идущим сзади телохранителям. Те промычали нечто невразумительное, им было совершенно все равно - хоть как парное молоко, хоть как лед, лишь бы платили хорошо...
Михаил продолжал сидеть, пригорюнившись, и боялся поднять глаза на Ларису.
- Ты что, Мишель, сидишь тут, как старикан? - рассмеялся Гнедой и хлопнул Лычкина по покатому плечу. - Дыхалка слабая? То-то, я старик, а многим молодым фору могу дать... Эй! - крикнул он. - Тащите сюда что там у вас в тачке есть, будьте расторопнее, люди искупались, тащите пиво, виски, воду, закуски всякие, надо отдыхать культурно, а не кое-как...
Михаил набрался мужества и бросил мимолетный взгляд на Ларису, словно надеясь на чудо. Но то выражение лица, какое он увидел у нее, ужаснуло его. Эта гордая, крутая, активная женщина стояла, прикрывая руками интимное место, дрожа всем телом, опустив глаза и кусая губы от перенесенного унижения. Это был первый случай, когда он испытал к своему благодетелю чувство всепоглощающей ненависти, еще более сильной от того, что вместе с ненавистью он ощущал свое полнейшее ничтожество и бессилие.
Гнедой же продолжал наслаждаться жизнью. Он при всех справил малую нужду и развалился на траве, почесывал правой рукой поникший член, а затем той же рукой брал нарезанный карбонад и жевал его.
- Хорошо, правда? - обратился он к Михаилу, протягивая ему кусок карбонада. - Славно, и все тут... Ты что сидишь, угощайся, вот ребята пивко холодненькое открыли, давай, прямо из горла, так вкуснее, вспомни молодость!
Михаил схватил дрожащими руками бутылку "Хольстейна" и стал жадно пить из горлышка.
- А может быть, водочки? - угощал Гнедой. - Со слезой, вот, давай под карбонадик...
Выпил Михаил и водки. В голове зашумело, он попытался думать про строящийся из лучших импортных материалов дом, про свою шикарную квартиру, про счет в банке... В сочетании с выпитой водкой это немного облегчило душу и отвлекло от черных мыслей о только что происшедшем действе. На Ларису же, примостившуюся сбоку и не говорившую ни слова, он старался не глядеть.
- Иногда, в свободное от работы время я люблю пофилософствовать, произнес Гнедой, отпив "Боржоми". - И поражаюсь перипетиям судьбы. Вот взять тебя, Мишель. Кто ты был? Несчастный сирота, сын оклеветанного легавыми и трагически погибшего в неволе отца, потом грузчик на кондратьевском складе, потом его помощник... А теперь ты настоящий "новый русский", управляющий казино, зажиточный человек. Имеешь недвижимость, две тачки, счета, живешь всласть... А что будет завтра, знает один Всевышний. Может быть, ты станешь президентом России, а может быть, обезображенным трупом, плавающим, как кусок невесомой дрисни, например, вот в этой замечательной водичке...
Михаил побледнел, поняв страшный намек благодетеля, опустил глаза и глотнул водки из пластмассового стаканчика.
- То же самое относится, кстати, и ко всем нам, - утешил его Гнедой. Все мы жалкие черви, суетящиеся под этим прекрасным голубым небом в поисках хлеба насущного и теплого местечка. И чем ближе человек к природе, к естеству, тем лучше. Вот мои ребятишки, - указал он на телохранителей, - не склонны к рефлексии. Для них один бог - зелененькие... За то я их и люблю, за их святую простоту... Скажу им, чтобы они тебя на руках домой отнесли, отнесут, скажу, чтобы перерезали тебе горло, так ведь перережут, расчленят, сожгут и закопают, такие уж они люди, - засмеялся он и погладил Ларису по белокурым мокрым волосам. А потом по спине, по которой побежали мурашки. Да ты, видать, замерзла, Лариса... А ну-ка, Михаил Гаврилыч, давай, давай, грей свою даму сердца, что сидишь, дуешь водку с пивом? Нельзя быть таким эгоистом, отдай Ларисе тепло своей большой и чистой души...
Он подтолкнул Михаила в спину по направлению к Ларисе. Михаил пододвинулся к ней и обнял ее за спину, по-прежнему не глядя в глаза.
- Да разве так отдают тепло души? - рассмеялся Гнедой. - Ты что такой потерянный? Никак, ревнуешь к старику? Прекрати, какой я тебе соперник? Стар, лыс, сед, близорук, разочарован в жизни... Пережил бы столько, сколько я, полагаю, ты вообще бы не существовал на свете или твоя душа переселилась бы в какое-нибудь иное существо - в кошака, например, или в крысака... И были бы у тебя, Мишутка, совсем иные проблемы, нежели теперь, не о строительстве виллы ты бы думал, а о куске рыбы, крошке хлеба или о том, чтобы никто ненароком не раздавил... Давай, давай, лапай ее, лапай, грей! - привскочил он с места, снова начиная возбуждаться. - Она ведь на самом деле похожа волосами на покойную Неличку!
Насмерть перепуганный и согретый водкой и пивом Михаил крепко схватил Ларису, и их губы слились в долгом поцелуе. Она тоже хорошо поняла слова хозяина и стала жарко обнимать Михаила. Это очень понравилось Гнедому, он начал приплясывать около них, хлопая в ладоши, а затем помрачнел, придал лицу мечтательное выражение и стал декламировать заунывным голосом:
- Это жуткая страсть, это нежности власть, это мы среди гроз и ветров...
Он закатил глаза, ходил вокруг них и читал стихи. А возбужденные страхом Лариса и Михаил обнимались совсем уже откровенно. Неожиданно Гнедой сам прервал действо.
- Да вы что, - прикоснулся он к плечу Ларисы, нахмурив жидкие брови. Обалдели, что ли, от своей любви? Люди же кругом, что вам здесь, публичный дом, что ли? Вы где находитесь? Здесь же общественное место, место отдыха горожан и поселян... Еще минута, и трахаться бы здесь, при людях, начали... Вот что любовь с людьми делает...
Лариса оторвалась от Михаила и стояла, тяжело дыша и какими-то ошалелыми глазами глядя на Гнедого. Тот подмигнул ей и укоризненно покачал головой.
- И вообще, приведите все себя в приличный вид! Одевайтесь! скомандовал он. - Распустились тут, знаете, что старик Евгений Петрович Шервуд добр и терпим... И в силу своей природной застенчивости не может никому сделать даже замечания...
Орава стала одеваться. Затем сели в машины и поехали по домам.
- Эй, Мишель! - крикнул Лычкину из окошка машины Гнедой. - Будь сегодня вечером дома, я тебе позвоню, дело есть. Сейчас хотел поговорить, а ты тут со своим развратом меня выбил из колеи... Я, возможно, даже заеду к тебе. Не поздно, часиков в двенадцать ночи, ну, максимум, в два-три... Очень важный разговор...
...Войдя в свою шикарную квартиру, Лариса и Михаил долго не могли произнести ни слова, сидели в креслах и молчали. Затем она вскочила и бросилась в ванную. Там она провела не менее часа. Из ванной сквозь шум воды слышались какие-то судорожные приглушенные звуки. А когда она вышла из ванной в белом банном халатике, Михаил, сидевший в кресле и уже осушивший полбутылки армянского коньяка, увидел, что ее глаза красны от слез. Она просительно глядела на него...
- Ничего, - произнес уже ощутимо пьяный Михаил. - Зато у нас есть деньги, много денег... Мы можем позволить себе все, чего хотим...
Но его слова не утешили Ларису, она стала оседать на пол, встала на колени, а затем уронила голову на пушистый красный ковер и отчаянно зарыдала. И Михаилу нечем было утешить ее. Стресс заливали спиртным и заедали яствами...
А в час ночи, когда они, совершенно пьяные, уже легли спать, раздался звонок в дверь. Михаил бросился открывать.
- Ну, Мишель, - улыбался стоявший на пороге Гнедой, облаченный в ослепительно белую тройку, - впускай гостя. Важное дело есть...
Глава 2
Ноябрь 1995 г.
Заключенный Кондратьев лежал на верхних нарах и думал... У него было странное ощущение какой-то внутренней тревоги. По старому опыту он знал, что это чувство его не подводило, примерно такое же ощущение было у него тогда, в августе девяносто первого года, перед взрывом на душанбинском вокзале.
Он был вне обычной жизни уже три с лишним года, сначала девять месяцев "Матросской тишины", затем три года здесь, в лагере усиленного режима в Мордовии. С одной стороны, это время пролетело как-то ужасно быстро, словно выкинутое из единственной, богом данной жизни, а с другой, казалось, что иной жизни вообще никогда не было, что она привиделась ему во сне здесь, на этих жестких нарах. Было ли вообще все это? Танковое училище, танцевальная площадка в Белгороде, Лена, Митька? Разве могло в реальной жизни произойти такое событие, как тот страшный взрыв в Душанбе, разве может выпасть на долю человека такое зрелище, как голубенькая Митькина кепочка, лакированная босоножка Лены, вещи людей, пять минут назад живых и здоровых, занятых своими проблемами, кто-то будущей семейной жизнью, кто-то сладким мороженым?... И вот нет людей, нет проблем...
Были ли вообще предприятие "Гермес", офис в Теплом Стане, поездки в Китай, торговля продуктами питания? Суета сует... И вкрапления какого-то кровавого фарса... Аккуратный вежливый человек Борис Викторович Дмитриев, любитель расписать пульку, исчезнувший неизвестно куда, затем постоянно ерошивший свои волосы вертлявый человечек с глазками-бусинками, представившийся Пироговым, получивший вместо Дмитриева товар на полмиллиона долларов, затем грубый наезд на офис, двухметровый черный бандюга Амбал, вскоре застреленный на пустыре... И появившийся, словно призрак из утреннего тумана, Дырявин по кличке Мойдодыр, направивший на Алексея дуло пистолета и через несколько минут задушенный неизвестно кем... Следствие, предатель-адвокат Сидельников, нанятый непонятно кем, в течение всего следствия топивший его...
И Инна, вроде бы предавшая его, и в то же время... Что это была за грязная история Восьмого марта? Почему эта ее сестра Лариса бросилась к нему в объятия? Любовь с первого взгляда? Вряд ли... Скорее всего, это тоже часть чьей-то большой игры. Чьей только, вот в чем вопрос?
Вчера в колонию прибыла новая партия заключенных. И Алексей с радостью встретил своего сокамерника по Матроске Меченого. Тот, правда, не выказал ни малейшей радости, хмуро подал руку и пошел занимать освобожденное для него удобное место на нарах. Меченый успел за это время побывать на воле и снова попал за решетку. Он отощал до такой степени, что стал похож на живой скелет, и тем не менее был достаточно бодр и спокоен, по-прежнему курил "Беломор" и душераздирающе кашлял по утрам. Среди вновь прибывших заключенных выделялся некто Нырков по кличке Нырок. О том, что он прибудет, в колонии были уже оповещены по воровской почте.
Какой-то неприметный, серый Нырок был известен тем, что убил известного петербургского ювелира Нордмана. Он долго готовился к ограблению его богатейшей квартиры на пересечении Литейного и Невского проспектов. На драгоценности Нордмана уже были найдены покупатели, уже была договоренность о цене изделий, тщательно подобраны ключи к его квартире, заранее отключена сигнализация. Семидесятилетний Нордман должен был находиться в это время у сына в Америке, все было разведано и тщательно изучено, каждый шаг его передвижения по земному шару. Но... человек предполагает, а бог располагает... Нордман поссорился с сыном и прилетел из Сан-Франциско на день раньше. Как он попал в квартиру, никто не знал, видимо, наблюдатели прозевали его...
...Ложился Нордман рано, свет в его окнах не горел, когда спокойный и уверенный в безопасности своего мероприятия Нырок, открыв многочисленные замки квартиры ювелира, оказался внутри...
Только Нырок зажег свет, как услышал звонкий старческий голос:
- Руки вверх!
От неожиданности у сорокалетнего Нырка чуть не случился разрыв сердца. Ограбление Нордмана он считал главным делом своей жизни и такого подвоха не ожидал никак. Перед вором стоял небольшого роста седой человечек во фланелевой пижаме и направлял ему в лоб дуло пистолета.
- Грабить меня пришел, быдло вселенское? - Глаза Нордмана горели от бешенства. - Моих драгоценностей захотелось, шакал? Девять граммов получишь в свой медный лоб и больше ничего...
Медлительность и излишняя разговорчивость подвели Нордмана, надо было молча стрелять в лоб... А Нырка выручил обычный животный страх. Делать ему было нечего, глаза Нордмана говорили, что он шутить не собирается и обязательно выстрелит через несколько секунд, Нырок пригнулся, сделал отчаянный рывок в сторону, а затем сильно толкнул ювелира головой в грудь. Тот упал, выронив пистолет, но сдаваться не собирался, и отдавать хоть что-нибудь из накопленных годами денег и ценностей тоже. Они сцепились на полу, оба пытаясь дотянуться до пистолета, Нордман оказался на удивление силен физически и достаточно ловок для своего возраста. Ненависть к вору придавала ему дополнительных сил, и он чуть было не задушил незваного гостя. И все же более молодой и сильный Нырок одержал верх, дотянулся пальцами до пистолета и выстрелил Нордману в голову из его же оружия. А затем жадность подвела вора. Он, презрев опасность, все же не хотел отказываться от дела своей жизни и стал опустошать квартиру. На этом занятии его и взяла бригада оперативников, вызванная соседями, услышавшими выстрел.
Нырок получил за свой подвиг пятнадцать лет и строжайший выговор от тех, кто готовил почву для этого преступления. А готовил его некий уголовный петербургский авторитет по кличке Паленый. И отправился Нырок, несолоно хлебавши, в дом родной на пятнадцать лет...
...Отчего-то Алексею не понравился тяжелый напряженный взгляд исподлобья, которым одарил его вновь прибывший Нырок, взгляд изучающий, любопытный... Бесцветные глазенки из-под густых бровей загорелись интересом...
В зоне к Алексею большинство заключенных относились с уважением. Статья у него была почтенная, человек он был заслуженный, бывший офицер, бывший предприниматель. Несколько попыток как-то ущемить его права он предотвратил мгновенно. К тому же по воровской почте передали, что у Кондратьева есть влиятельный покровитель в воровском мире - об этом сумел побеспокоиться Сергей Фролов, связавшийся со своим боевым товарищем Алексеем Красильниковым. И хоть его старший брат, знаменитый Черный, находился в бегах, это громкое имя производило впечатление... Кондратьев попал в разряд "мужиков", от теплых мест отказывался и работал на лесоповале.
...Он ворочался на нарах и вспоминал свою жизнь... Сидеть оставалось еще долгих четыре года... И что ждет его на воле? Ничего у него нет, ни квартиры, ни близких людей. Недавно он узнал, что от инфаркта умер его отец и тяжело больна мать... Тридцать семь лет, и ничего - ни дома, ни семьи, ни детей...
Грели душу только воспоминания о погибших Лене и Митеньке, только это и было точкой опоры. Да еще, пожалуй, печальные глаза Инны, глядящие на него, сидящего в клетке, из зала суда, когда зачитали приговор, слезы, текущие по ее бледным щекам... Про Инну он вспоминал все чаще и чаще...
Нет, никак ему не спалось... Он слез с нар и пошел в сортир. Шел и не слышал, как вслед за ним с нижних нар поднялся еще один зэк... Был первый час ночи.
Стоя в туалете, Алексей не расслышал за своей спиной бесшумных шагов. Он почувствовал присутствие человека каким-то шестым чувством, тем самым тревожным чувством, ощущением приближающейся неизвестно откуда опасности, которое не давало ему спать. В этот момент он закуривал сигарету...
Он резко обернулся и увидел прямо перед собой перекошенное лицо Нырка. В его руке блеснула острая заточка. Еще мгновение, и заточка вонзилась бы в его тело...
Ни секунды ни раздумывая, Алексей ногой выбил заточку из руки Нырка.
Затем ударом кулака в челюсть он сбил киллера с ног. Сразу припомнился злополучный Мойдодыр, но на сей раз мысли у Алексея были совершенно иные. Теперь не только обороняться хотелось ему, надоело бесконечно защищать свою жизнь неизвестно от кого. Бешеная, захлестывающая злоба к этим темным неведомым силам, ополчившимся против него неизвестно за что, охватила его. Ему захотелось смерти киллера. Но еще больше захотелось, чтобы он рассказал, кто его подослал. Должно же когда-то тайное стать явным...
Нырок лежал на спине на полу сортира, а Алексей сидел на нем верхом. "Только бы не зашел не вовремя вертухай, - молил он. - Сейчас, сейчас я узнаю все..."
Он поднял с пола острую заточку и приставил ее к бесцветному выпученному глазу Нырка.
- Говори, кто тебя подослал, кто заказал меня? Говори! - буквально шипел Алексей.
Нырок пытался сопротивляться, но железные пальцы танкиста не оставляли ему никаких шансов. К тому же он понимал, что одно движение - и его же собственная заточка лишит его правого глаза. А этого ему никак не хотелось...
Не хотелось, конечно, и колоться. Слишком уж серьезным человеком был тот, кто послал его на это дело, кто дал взятку за то, чтобы его направили именно в эту колонию, где сидел Алексей. Но выбора не было. Побарахтавшись немного, Нырок выдавил из себя через силу:
- Паленый.
Сказанное им услышал не один Кондратьев. Рядом с Алексеем стоял так же бесшумно вошедший в туалет Меченый.
- Знаю Паленого, авторитет из Питера, - прохрипел Меченый. Алексей обернулся от неожиданности, Нырок было дернулся еще раз, но железные пальцы продолжали давить ему горло.
- Что делать? - спросил совета Меченого Кондратьев.
- Жить хочешь? - вместо ответа спросил Меченый.
Алексей как-то неопределенно пожал плечами, а потом все же утвердительно кивнул головой.
- Мочи его, - шепнул Меченый. - Он тебя в покое не оставит, останется жить - ты труп.
Слова эти услышал Нырок и сделал еще одну попытку вырваться из тисков.
- Мочи, - повторил Меченый. - Сейчас вертухай придет. Тогда тебе крышка...
И Алексей сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он резким движением всадил заточку под сердце Нырка. Тот еще раз дернулся и затих. Удар получился абсолютно точным, второго не потребовалось. Пригодились рукопашные схватки в Афганистане, когда Алексей так же яростно боролся за свою жизнь...
- Клево получилось, - похвалил удар Меченый. - Надо отпечатки пальцев стереть...
Алексей взял платок и стал тщательно стирать с заточки, торчащей в теле Нырка, отпечатки своих пальцев.
- Хватит, - прохрипел Меченый. - Порядок. Пошли спать... Завтра побазарим, утро вечера мудренее...
Они вышли из туалета и огляделись по сторонам. На сей раз удача была на стороне Алексея. Никто ничего не видел...
Сердце бешено колотилось у него, когда он ворочался на своих верхних нарах. Снизу он слышал клокочущий кашель Меченого. В таких условиях он никогда не лишал жизни человека, и тем не менее совесть не мучила его. Не было ему и страшно. А сердце колотилось от чувства гордости за себя. Он не дал себя победить. Он узнал, кто его заказал, хоть это имя и ничего ему не говорило. Но зацепка уже была. А это значило, что он узнает имена тех, кто стоит за Паленым, обязательно узнает...
И вскоре он заснул. А во сне он видел мальчика, маленького голубоглазенького мальчика, бежавшего к нему по зеленой травке и кричавшего: "Папа! Папа приехал!" И с удивлением Алексей понял, что мальчик этот не Митенька... Это кто-то другой... И похож этот мальчик не только на него, но и на кого-то другого...
Но поспать долго ему не удалось. Проснулся он от шума в бараке.
- Встать! - слышались голоса вертухаев.
"Нашли Нырка, - понял Кондратьев. - Интересно, что будет на сей раз повезет мне теперь или будет новый срок, уже за убийство? Если повезет, значит, для меня наступила полоса удачи".
Что Меченый может выдать его, ему даже и в голову не пришло, до того он верил этому тощему, татуированному человеку, проведшему более половины жизни за решеткой.
Заключенных вывели из барака и построили лицом к стене с заложенными на затылок руками. Начался тщательный шмон помещения и личный досмотр.
Стоять в таком положении пришлось долго. Ведь обыскать надо было каждые нары, каждого человека.
Было холодно и темно, лаяли собаки, матерились взбудораженные охранники, хриплым голосом ругался на них начальник лагеря полковник Кавун.
Затекли ноги и руки, но переменить положение никто команды не давал. Пошли обыскивать зэков... Меченого, стоявшего через несколько человек от Алексея, обыскали особенно тщательно. Дошла очередь и до Алексея. Грубые руки обшмонали его сверху донизу... Пошли дальше...
Наконец Кавун дал команду "кругом". Зэки повернулись.
- В сортире найден труп Василия Ныркова, прибывшего к нам три дня назад, - сообщил зэкам Кавун. - Он убит заточкой в сердце. Вопрос один кто что-нибудь видел? Не беспокойтесь, убийца будет найден и получит по заслугам. Как и сообщники, и те, кто укрывает убийцу. Статьи за недонесение и укрывательство действуют не только на воле, но и здесь...
Шелест удивления пронесся по шеренге замерзших от долгого стояния на ноябрьском холоде зэков. Но никто ничего сообщить Кавуну не мог...
Затем в зону приехал следователь областной прокуратуры. Начались допросы. Вызывали всех, долго беседовали с каждым, но никто ничего не сказал. Никто ничего не видел...
- Не боись, - шепнул Алексею на лесоповале Меченый. - Никто ничего не скажет, тут законы блюдутся, не то что на воле... Хотя и Хорек, и Бердяшка видели, как ты вставал с нар и направлялся в сортир...
- Да? - вздрогнул Алексей.
- А как же? - усмехнулся Меченый. - Хорошо еще, что только двое, ты думаешь, тут все мертвым сном спят по ночам? На зоне сны чуткие, любой шорох может последним в жизни оказаться. Человека легко жизни лишить, спящего взять под красный галстук, и все... Было бы умение, а его тут хватает... А Хорек меня давно знает, когда я вставал, я чуял, что он не спит, я ему знак подал, чтобы пасть свою не открывал... И Бердяшка будет молчать, у него статья хреновая - за изнасилование сидит, боится, что опустят... Слово вякнет - я ему это дело организую... Нет, будет молчать. А больше никто вроде бы не видел... И пусть нас почаще вдвоем видят, уважают меня, я вор в законе, из старых, звание это заслужил... Так что не бойся ничего. Бояться надо одного человека - Паленого. Но я ему уже маляву послал. Паленый - мой старый кореш, мы с ним еще в шестьдесят восьмом году в Новочеркасске банк брали.
- Удачно? - непроизвольно вырвалось у Алексея.
- Ага, - равнодушно произнес Меченый. - Ювелирно. Пятьдесят штук взяли, мокрухи не оставили, не наследили... Вспомнить приятно...
- А дальше?
- Погудели всласть, вот гудели, видел бы ты... А через две недели и нас кирных обчистили как липку... Без гроша остались... Пашка, Паленый то есть, узнал, кто это сделал, нашел его через полгода и кишки ему выпустил... Пятерик получил тогда Паленый - шакал-то выжил на его счастье... А все одно, пришили его потом в зоне... Так что мы с Паленым старые кореша. Он сейчас в Питере обитает, на Васильевском острове клевую хату купил, большими делами заправляет, семью завел, - совсем уже неодобрительно проворчал Меченый. - Один я остался чист как стекло - ни семьи, ни хаты, ни пахоты... Ничего никогда не было, как и положено по закону. Ладно, не судите, да не судимы будете, жизнь теперь сложная пошла, боевые офицеры вон тушенкой торгуют, Мойдодыров заваливают, Нырков мочат, лес рубят, а что же делать бедным ворам? Только в бизнес и идти. А по мне лучше свободы ничего нет. Мне никто не должен, я никому не должен...
- А что, у тебя и детей нет? - поинтересовался Алексей. - За почти шестьдесят лет никого так и не произвел на свет?
Меченый отвел в сторону взгляд, едва заметно усмехнулся.
- Почему не произвел? - хрипло произнес он и закурил "беломорину". Проживает в городе Нижнем Новгороде, а по-старому в Горьком, один паренек. Славик Дзюбин его фамилия. Ему недавно тридцать лет стукнуло.
- И фамилию твою носит? - удивился Алексей, зная, что фамилия Меченого Дзюбин, а звать его Степан.
- Мать дала ему мою фамилию, - усмехнулся Меченый. - Хоть женаты мы никогда не были. Больно уж у нее фамилия никудышная - не поверишь, Могила. Ну как тебе такая фамилия? Погоняло такое нарочно не придумаешь... Вот и дала мою фамилию. А то был бы Вячеслав Могила. А так - Вячеслав Степанович Дзюбин, - с гордостью произнес он. - А? Звучит?
- И чем он занимается? - спросил Алексей.
Меченый внимательно поглядел на него.
- Наследственную профессию не взял, вором не стал, это знаю точно. Мне бы быстро по нашему телеграфу сообщили. А чем он теперь занимается, понятия не имею. Раньше музыкантом был в ансамбле, в кабаках на гитаре играл, Зинка писала... Она-то померла недавно. От рака.
- Ты что, и не видел его никогда?
- Ни разу. С Зинкой переписывались иногда. Хоть мне-то писать трудно. Я-то то здесь, то там, адрес - не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз. Познакомились-то мы с ней в Горьком, в шестьдесят четвертом году, когда на стрелке к ней чуваки приставали, трахнуть хотели вечером. Она на Сормовской фабрике работала, ей всего-то восемнадцать было. А я как раз в Горьком хату одну клевую взял и в кабаке с корешами гудел. Выхожу из кабака, кореша там остались, и гляжу - свара, она кричит, чуваки ржут, толкают ее друг к другу, как мяч... Я крепок был, раскидал их руками и ногами, даже перышко из кармана не вытащил... А потом и кореша услышали, выскочили, но тех уж не догнать было... В мае дело было, погуляли до утра, на травке повалялись. Она вообще-то девка строгих правил, но тут с перепугу и отдалась мне. А в феврале Славик родился. А я тогда долгое время на воле гулял, не меньше полутора лет, везло капитально, хоть работы было невпроворот, бомбили хаты богатые, банки, ничем не гнушались... И не попадались долго... Вот я и жил тогда в Краснодаре, домик снимал, адрес собственный имел... Ох, как жил, от червонцев прикуривал, - глаза Меченого загорелись огнем приятных воспоминаний. - А Зинку я не навещал, - продолжал он. - А что там делать-то? Она с родителями жила в халупе какой-то. Мать злющая, била ее смертным боем, шалавой называла. Потом квартиру получили двухкомнатную, как раз перед рождением Славика, старую, правда, квартиру, в хрущобе на первом этаже, а все же не барак... А потом оба ее родителя и преставились в одночасье. Помогать некому, я иногда помогал, бабки переводил, пока на свободе гулял, старался побольше, долго-то гулять не приходилось...
- А как узнал, что она умерла?
- Сын сообщил. Я пошел на почтамт, гляжу - почерк на письме незнакомый... Так-то вот... Ладно, хватит об этом. Ты спросил, я ответил... А Паленый скоро маляву от меня получит. Я знаю его - ты ему не нужен, кто-то из корешей его об услуге попросил. А вот кто - думаю, он мне сообщит... Не откажет старому кенту...
- Слушай, Меченый, - произнес Алексей, глядя в сторону. - А почему ты решил мне помогать? Я ведь не из вашей братии. А Нырок этот, наоборот, из нее...
- Дело не в этом, - спокойно ответил Меченый. - Ты мужик, настоящий мужик, честный, прямой. Идешь вперед, как паровоз, и все... Жалко мне тебя, братан, хитрости в тебе ни на грамм. Какой из тебя бизнесмен, когда в этом деле главное - честным не быть, деньги больше людей любить? Да и люди добрые про тебя говорили. Алешка Красильников вскоре после суда над тобой в Матроску попал и мне все про тебя и порассказал. Мы с ним и раньше были знакомы, у него уже вторая судимость. А Алешка из ваших, из афганцев, срочную там отбывал. Какому-то жулику рожу начистил и попал за решетку. Братан старший его оттуда вытащил. А знаешь, кто его братан?
- Знаю, слышал на суде. Авторитет Черный.
- Вот именно, Черный, - подтвердил Меченый. - Ты полагаешь, твое спокойствие здесь только из-за твоих боевых заслуг? Черный - человек влиятельный, крупный человек... Сейчас он в Лондоне, от цугундера там ховается... Его даже по телевизору показывали, нашел его какой-то корреспондент... А когда Алешка служил в Афганистане, командиром взвода у него был знаешь кто?
- Сергей? - догадался Алексей.
- Вы вообще-то переписываетесь с ним или нет? - поразился Меченый. Только на догадках одних и живешь. Он сам, похоже, тебя за придурка держит, друг твой. Про Красильникова ты узнал только на суде, про то, что Фролов был у него командиром десантного батальона, ты не знаешь. Алешка демобилизовался еще до того, как ты туда попал. А когда на вас наехали в феврале девяносто второго года, Сергей к нему и обратился. А тебе ни слова не сказал. Тем Петр Петрович и воспользовался. Знаешь, какое у твоего адвоката погоняло в нашем мире?
- Нет.
- Опять "нет"... - тяжело, со свистом, вздохнул Меченый. - Ох, и простак же ты... Пиранья его погоняло. Он человека до костей обглодать может... И если бы захотел, он бы тебя и на червонец упрятал, а то и под сто вторую подвел, за зверское убийство нескольких человек - Амбала, например, или Дмитриева. Они все могут, что хотят... Только не нужно им это было, вот Грибанов тебе семерик и впаял, не больше и не меньше. А они тебя к другой мере приговорили - к высшей. А палачом назначили Нырка, так-то вот, тебе, седому мужику, все разжуй и в рот положи...
- А кто "они"? - снова задал нелепый вопрос Алексей.
Меченый даже сплюнул от досады.
- А ну тебя! - вытаращил он глаза и сжал кулаки, все в набухших жилах и живописных татуировках. - Сказал же, маляву послал Паленому, ответит узнаем... Все. Пошли. Вертухай на работу зовет. Я-то не пойду туда, вызвался, чтобы с тобой без свидетелей в лесочке перебазарить. Мое дело воровское - лежать вверх брюхом. Может, в карцер отправят, - равнодушно зевнул он.
Следователь из областной прокуратуры так ничего и не добился, и дело об убийстве Нырка повисло...
А Меченый и Алексей стали напряженно ждать малявы от Паленого.
Глава 3
До начала нового, 1996 года оставалось чуть более часа. Но настроение у Евгения Петровича Шервуда было далеко не праздничное. Пришедшие буквально одна за другой две малявы привели его в состояние бешенства и лютой злобы. Первую гонец привез к нему на дачу часов в девять. Он вскрыл конверт без адреса и прочитал жесткие чеканные слова, адресованные ему из Европы.
"Оставь Кондратьева в покое, предупреждаю в последний раз. Григорий".
Вот и все, что написал ему Черный. Но этого было вполне достаточно.
Тут надо заметить, что Григорий Красильников вовсе не был так уж озабочен судьбой какого-то отставного офицера Кондратьева. Но отказать в просьбе любимому брату Алексею, на которого семья уже получила из Афганистана похоронку, но который оказался тяжело ранен и вернулся домой, он не мог. В свое время Григорий, старший брат в семье, потерял всех своих близких и находил их по одному... Самый младший брат успел к тому времени погибнуть в детском приемнике, замученный жестокостью извергов-воспитателей. И своих выживших двух братьев и сестру Черный берег как зеницу ока, стараясь исполнять все их прихоти. А потому и принял участие в судьбе Кондратьева.
Фактом являлось то, что малява с недвусмысленным содержанием была получена Гнедым, фактом являлось то, что Черный в далекой Англии был прекрасно осведомлен о неудачном покушении Нырка на Кондратьева, и фактом являлось то, что Гнедой панически боялся Черного, человека жестокого и мстительного.
Не успел он переварить первую маляву, как ему доставили вторую. Из Санкт-Петербурга от Паленого. Вор в законе Павел Федорович Кривенко по кличке Паленый старался придерживаться старых воровских законов, хотя завел семью, купил квартиру и занимался бизнесом. И именно к нему обратился Живоглот с просьбой убрать Кондратьева, так как знал, что Паленый имеет возможность послать в зону нужного человека для устранения неугодного. Живоглот сумел обрисовать Кондратьева как провокатора, убийцу ни в чем не повинного вора Мойдодыра и доказать необходимость устранения Кондратьева. Разумеется, за это Паленому была отвалена щедрая сумма.
Как раз в это время был арестован Нырок. Подготавливавший ограбление Нордмана Паленый очень рассчитывал на удачу, но Нырок и подстраховывающие его провалили дело с треском. И Паленый решил поручить устранение Кондратьева именно Нырку. За ограбление Нордмана Нырок должен был получить пятьдесят процентов от общей суммы, так, по крайней мере, ему было сказано. Только Паленый знал истинную цену драгоценностей ювелира и нашел на них заранее богатых покупателей. Но поскольку в данном случае Паленому просто ничего не надо было делать, он решил и впрямь заплатить киллеру пятьдесят процентов от той суммы, которую ему предложил Живоглот. А предложил тот тридцать тысяч долларов. Именно во столько оценил жизнь Кондратьева Гнедой.
"Живой там еще этот капитан?" - задал как-то Ферзь вопрос Гнедому. Так, между прочим, на какой-то презентации. Тот поежился в своем шикарном смокинге, не понимая, зачем это нужно Ферзю. После ограбления склада Ферзь получил от Гнедого сто тысяч долларов вообще непонятно за что, причем не в общак, а в личное пользование. И что-то еще ему было надо, почему-то Гнедой должен был этим злополучным капитаном заниматься... "Я не интересовался, Андрей Валентинович", - ответил Гнедой. "А ты поинтересуйся, - сквозь зубы процедил Ферзь. - Я не хочу, чтобы мне и моим тюменским друзьям на горло наступали. Не привык к этому, ты привык, чтобы на тебя помои выливали, а я вот нет..." Затем к ним подошла какая-то дама в вечернем платье, и Ферзь обворожительно улыбнулся своей великолепной металлокерамикой. А Гнедой понял, что надо выполнять, раз сказано. Второй раз Ферзь повторять не будет, подошлет к нему своих головорезов или подложит под его автомобиль взрывное устройство. Его же телохранители, подкупленные людьми Ферзя, и подложат. И все - ни виллы, ни девочек, ни бассейна, ни его богатого духовного мира... Надо выполнять...
Живоглот поехал в Питер к Паленому. И взял с собой Михаила Лычкина.
Оба явились в шикарную квартиру Паленого на Васильевском острове. Пятидесятипятилетний Паленый жил с молодой женой и двумя детьми, двенадцати и десяти лет.
Паленый угостил их чаем со всевозможными сладостями, а потом выслушал их.
"Надо, значит, сделаем... - улыбнулся он. - Братва просит, значит, надо... И деньги лишние тоже не помешают... И человечек нужный есть. Землю носом будет рыть и за бабки и за, так сказать, восстановление престижа. В нуле он, братки, в полном нуле. Давайте задаток. Половину давайте, и я берусь за дело..."
Он хорошо заплатил кому нужно за то, чтобы Нырка отправили в ту колонию, где сидел Алексей. Но не успел узнать о плачевном результате операции, как получил маляву от старого кореша Меченого.
Поразмыслив некоторое время, оценив ситуацию, сопоставив возможности авторитета Черного, хоть и находящегося в розыске, и отморозка Гнедого, он отправил маляву Гнедому, в которой отказывался от заказа в силу того, что посланцы Гнедого Живоглот и Мишель ввели его в заблуждение. Деньги он готов вернуть в любое удобное время и в любом назначенном месте.
Вот это послание и пришло к Гнедому за два часа до наступления Нового, 1996 года.
"Да что же этот мерзкий Кондратьев и в огне не горит, и в воде не тонет, и столько из-за него неприятностей..." - думал Гнедой, расхаживая по огромному каминному залу. Он хотел шикарно встретить Новый год, были приглашены весьма любопытные гости, среди них и Михаил с Ларисой. Очень ему нравился этот тройственный союз. Пресыщенный женщинами, Гнедой уже не знал, что бы ему изобрести погаже и поомерзительней. На эту ночь он наметил групповой секс. Ларису они с Михаилом будут трахать одновременно, а при этом действе будут присутствовать приглашенные на праздник проститутки. Уже продуманы наряды, он долго думал, под какую музыку будет происходить акция. Готов был маскарадный костюм и для него самого - кроваво-красная шуба Деда Мороза, а под ней костюм Адама. Лариса же должна быть Снегуркой, а Михаил Новым годом. Нижнее белье должно быть заранее снято. Дед Мороз, Снегурочка и Новый год должны были плясать тарантеллу в середине хоровода из полуголых блядей, а затем устроят игрища на ковре. Все это будет сниматься на видеокамеру, а утром под шампанское просматриваться всеми участниками спектакля... Его не волновало то, что терпению Михаила или Ларисы может прийти конец, они были так щедро вознаграждены за свои постыдные роли, что он был уверен в своей безнаказанности и на этот раз. Хотя они оба, естественно, не были поставлены в известность о новых планах хозяина. Похабное действо должно было стать для них новогодним сюрпризом.
Грандиозное представление готовилось с музыкой, живописными деталями. И на тебе - такие неприятные известия под самый праздник...
Жуткая досада овладела Гнедым. К досаде примешалось недоумение - он толком не знал, что ему делать дальше. Ссориться с Черным было чревато, ссориться с Ферзем тоже. К счастью, Ферзь укатил встречать Новый год куда-то в теплые моря, а до того тоже месяца два мотался по заграницам и вообще был не в курсе неудачного покушения на Кондратьева.
"Я, что ли, виноват в том, что поганый Нырок оказался ни на что не годен? - пытался утешить себя Гнедой. - И этот старый мудак Паленый отказался от заказа тоже по моей вине? Что мне, самому лезть в зону, чтобы пришить этого ваньку-встаньку?" И тем не менее перед глазами стояла ослепительная улыбка Ферзя, и предновогоднее настроение сходило на нет.
Гнедой уселся в кресло и задумался...
Придумать он, однако, ничего не смог. Положение было крайне неприятное и двусмысленное. Давно ему не приходилось быть в таком положении. Он кичился своей хитростью и изворотливостью, гордился тем, что он, от рождения трус и подлец, получивший при первой ходке в зону погоняло Гнида, потом аккуратно переделанное им в Гнедой, стал авторитетом, руководителем довольно крупной преступной группировки. Сел он в двадцатидвухлетнем возрасте по позорной сто семнадцатой статье за изнасилование. Быть бы ему петухом, если бы тогда за него не вступился на зоне тот самый Ферзь, угадавший в молодом трусливом и угодливом зэке те черты, которые могут пригодиться ему в будущем. И пригодились - время Гнедого пришло, из жалкого насильника он превратился в уважаемого в своих кругах человека. Он сумел создать себе легенду - пригодился курс обучения в театральном институте, откуда он был отчислен за развратное поведение. Он окружил себя завесой таинственности, люди, подчиненные ему, были уверены, что за его спиной два убийства, хотя он не смог бы зарезать и курицу. Один раз, правда, случай помог ему. Он попал за решетку за убийство, которого не совершал. Поначалу от отчаяния бившийся на Петровке головой об стену, Женя Шервуд вдруг призадумался и понял, что ему пригодится эта крутая статья. Он признался в не совершенном им убийстве и был осужден на восемь лет. Но уже через полгода адвокаты, нанятые Ферзем, без труда доказали, что Шервуд убийства не совершал, что полностью соответствовало действительности, и он вышел на свободу. Сам же он, подмигивая дружкам, намекал, что убил того мужика он, просто жить надо уметь и влиятельных друзей иметь. Так появилась первая легенда... Затем, лет через пять, Гнедой пошел ва-банк, желая укрепить свой авторитет. Он взял на себя убийство директора автобазы, которое совершил его кореш Фикса. Игра удалась на славу. Гнедой был оправдан и выпущен из-под стражи в зале суда, и в это же время Фикса, чья вина была доказана, был зарезан нанятыми Гнедым людьми. Так появилась вторая легенда о кровавом жестоком убийце, мастере уходить от наказания... К мнению Гнедого стали прислушиваться... В девяностом году Ферзь поручил ему крупное дело, контроль над многочисленными торговыми точками западного района Москвы. Они поделили сферы влияния с другим протеже Ферзя, полной противоположностью Гнедого, Расцветаевым по кличке Славка Цвет. Цвет был прирожденный бандит, убивать и грабить было для него удовольствием. Угрюмый, не умеющий связать двух слов без отборного мата, проведший полжизни за решеткой, с украшающим лицо страшным шрамом, он вызывал у Гнедого одновременно чувство страха и ненависти. Гнедой постоянно пытался скомпрометировать его перед паханом. А в девяносто втором году он, разумеется, с согласия чем-то разгневанного на непокорного Цвета Ферзя, не погнушался доносом на него в прокуратуру, в котором сообщал, где Цвет хранит оружие и наркотики и где его можно взять тепленького. Цвет догадывался, кто заложил его. Осужденный на два года за хранение оружия, он готовил расправу над предателем, но на зоне в потасовке убил человека и получил за это новый срок. Месть была отложена...
О трусости и подлости Гнедого не знали только его подчиненные. Они боялись его как огня. А уж с ними он умел обращаться, тут его изощренная жестокость не знала предела. Это постоянное глумление над окружающими его людьми стало неотъемлемой частью его жизни. Над ним, хилым избалованным ребенком и подростком, немало издевались в школе и во дворе, теперь пришла его пора издеваться. Начитанный, нахватанный, имевший знакомых в творческих кругах Шервуд знал, что, как и где сказать, чтобы произвести впечатление на окружающих. Где нужно показать себя настоящим аристократом, а где подчеркнуть, что сидящий рядом для него что-то вроде собаки, которой стесняться не стоит. Можно раздеться догола, издать любой непристойный звук, сказать все, что угодно, оскорбить находящегося рядом любым возможным способом, чтобы он понял свое ничтожество перед таким человеком, как он...
А вот авторитеты прекрасно знали цену Гнедому. Тот же Черный понимал, что это очень слабое звено в группировке Ферзя и через него вполне можно делать свои дела, можно надавить, припугнуть, можно и подкупить жадного и практичного Гнедого. Так же получилось в случае со злополучным капитаном Кондратьевым. Гнедой теперь был уже не рад, что связался с ним. А уж если связался, надо было сразу дать отпор Черному. А вот на такое он не был способен. Один спокойный уверенный басок Черного вызывал у него трепет, этот человек был способен на все, и Гнедой прекрасно знал, что против него он полное ничтожество.
- А пошли они все, к той самой матери! - вдруг громогласно провозгласил Гнедой, встряхнул головой и стал расхаживать взад-вперед по залу. "Кто они вообще такие?" - подумал он, глотнув любимого виски "Джонни Уолкер", попытался он с презрением подумать о всех этих авторитетах. Для Ферзя он, слава богу, тоже кое-что сделал, никак не меньше, чем звероподобный Славка Цвет, так что ничего он ему не сделает, поворчит и все... Гнедой не такой человек, он порой Ферзю неожиданные подарочки преподносит, вроде тех ста штук баксов в девяносто втором году. Так, ни за что, ради уважения, чтобы поднять настроение... А Черный просто мужик, отвратительный мужик. Смелый, конечно, слов нет, но мало ли кто смелый. Он не человек, он животное, хищник, кровавый хищник... Но его надо бояться, как вырвавшегося из клетки тигра или леопарда. И каждый дорожащий своей жизнью забоится. Ничего не боится только набитый дурак. И нечего его дразнить, надо оставить этого придурочного капитана в покое. На кой хрен он ему сдался?
Гнедому сообщили, что приехали гости.
Компания получилась более чем оригинальная. Четыре полуголые шлюхи, Михаил с Ларисой и он сам. Михаил был в красной рубашке, на груди серебряными цифрами было написано 1996, Лариса - в серебристом, до пят платье Снегурочки. Сам Гнедой вышел к гостям в шубе Деда Мороза, с седой бородой и в остроконечной шапке. За ним телохранители несли мешок с подарками. Гнедой стал вытаскивать из мешка флаконы французских духов, которыми одаривал каждую даму, снабжая презент долгим засосом в губы. Особенно долгим был поцелуй Ларисе. Он уже несколько месяцев сожительствовал с ней, при этом сохраняя серьезный деловой вид в отношениях с Михаилом. Сегодня же он решил дать себе волю. Он подарил Лычкину бутафорскую саблю в красивых ножнах, которую порекомендовал тут же надеть на себя, подвесив к поясу. Такую же саблю прицепил и на свой пояс...
Затем началось застолье. Пить он заставлял всех помногу, лишь сам только пригубливал после каждого тоста...
Пробили куранты. Наступил Новый год.
Гнедой погнал всех во двор, где они устроили фейерверк с петардами, хлопушками, бенгальскими огнями и шампанским.
А после этого он отвел душу. В нескольких комнатах шла настоящая вакханалия. Трахались все на глазах друг у друга, телохранители совокуплялись с приглашенными проститутками, одну из них имел он сам, а потом, чем-то крайне недовольный и раздраженный, жестоко избил ее на глазах у всех и выгнал из дома. Он пинками провожал ее до двери, сопровождая экзекуцию отвратительной бранью.
- Шалава, не умеешь общаться с людьми искусства, так получи! Валяй отсюда по морозцу! Пешком попрешься до Москвы, тебе мало не покажется!
- За что? - отчаянно рыдала проститутка. - Что я сделала?
- Ничего не сделала, вот именно - ничего не сделала, - закричал Гнедой, схватил флакон с французскими духами, который сам же ей подарил, и стал вытрясать его содержимое ей на голову. - А надо делать, тебя для чего сюда пригласили? Чтобы ты делала все, что надо для полноценного отдыха серьезных людей. А ты... привыкла общаться со всяким быдлом... Пошла вон, скажи спасибо, что без шубы тебя не отправляю, надо было бы в твоем платьице, да по морозцу! Добрый я слишком, все этим и пользуются... Пошла вон! Эх, собачек, что ли, на тебя спустить, чтобы они порвали тебя? хитренько улыбнулся Гнедой.
- Не надо! - завопила проститутка, бросаясь перед ним на колени, вспомнив разгуливающих по его участку злобных ротвейлеров и стаффордширов.
- Не надо, - проворчал Гнедой. - Ладно уж, пользуйтесь добротой старого дяди Жени. Эй, вы, проводите шалаву до ворот... А все же надо было бы спустить для острастки...
Наказанную вывели за ворота и, снабдив увесистым пинком на дорожку, захлопнули калитку.
Гнедой, находящийся в жутком возбуждении, хотел было воплотить в жизнь свое намерение - устроить групповой секс с Ларисой и Михаилом под легкую музыку и хоровод, но тут раздался телефонный звонок.
- Алло, Гнида! - приветствовал его мужской голос.
Гнедой вздрогнул от произнесенного вслух давно забытого погоняла. Он даже не нашел сразу, что ответить.
- Я тебя поздравляю с наступлением Нового года и желаю тебе, чтобы он стал последним в твоей поганой жизни, грязная тварь, - произнес мужчина. И не только желаю, но и побеспокоюсь об этом, - добавил он.
- Т-т-ты... - пробормотал Гнедой. - Т-т-ты кто?
- Я конь в пальто, - усмехнулся голос. - За каждым твоим шагом буду следить. Чем шустрее будешь дергаться, тем меньше проживешь и тем оригинальнее будет твоя кончина... Понял?
От ужаса Гнедой чуть не обмочился. Он снял остроконечную шапку Деда Мороза со вспотевшей мигом головы и пробормотал что-то невнятное. Незнакомец понял это как знак понимания.
- Ну и хорошо, - одобрил он его мычание и положил трубку.
Посидев несколько минут, Гнедой позвонил нужному человеку и попросил выяснить, с какого мобильного телефона последовал звонок. Незнакомец звонил со своего телефона и не думал скрывать себя. Вскоре Гнедому сообщили, что телефон этот зарегистрирован на имя Красильникова Алексея Григорьевича. И тут Гнедому стало совсем страшно.
Веселье закончилось. Не хотелось уже ни группового секса, ни хороводов с музыкой. Он велел гостям убираться восвояси. Михаил с Ларисой уехали на его "Вольво". Проституток повезли на микроавтобусе "Ниссан".
- И эту... там подбери, - мрачно приказал шоферу Гнедой. - Замерзнет еще в своих туфельках. Пошли все вон, спать хочу...
Затем сорвал с себя идиотский костюм, надел джинсы и белый свитер и долго сидел один в зале перед экраном телевизора, пил виски и жрал все подряд, что было на столе. Наклюкавшись до кошмара, он велел толстухе горничной вести его в спальню. Та отвела его, раздела и уложила под одеяло. Гнедого стало тошнить, и горничная притащила таз, куда он долго блевал. Горничная принесла ему "Боржоми". Он выпил всю бутылку, откинулся назад и велел горничной лечь рядом с ним. Она ласкала его, а затем он заснул тяжелым пьяным сном... Во сне ему мерещились бешеные глаза Алексея Красильникова, которого он видел всего один раз в ресторане "Золотой дракон", где тот сидел вместе со старшим братом. Сон был чудовищный... Какой-то совершенно огромный Алексей Красильников швырнул его, крохотного и голого, в большой костер, он горел, ему было ужасно больно, но он никак не умирал. А рядом стоял его тезка Алексей Кондратьев в военном мундире с иконостасом орденов на мощной груди и хохотал над его мучениями. "Скорее бы, скорее бы, когда я наконец подохну?" - молил он, а потом заорал от невыносимой боли...
- Да что с вами, Евгений Петрович? - суетилась горничная, наклонившись над ним.
- А? Что? Да ничего... Ты кто? Какого рожна ты здесь? Да голая еще, ощупал он ее пышное тело. - А ну пошла вон! Забралась, понимаешь, под одеяло... Катись, катись отсюда, спать хочу...
Обиженная горничная вылезла из постели, оделась и убралась восвояси. А Гнедой повертелся еще немного, выпил "Боржоми" и захрапел...
Глава 4
- Да быть того не может! - вытаращил глаза Кондратьев, услышав информацию Меченого, выданную им совершенно спокойно, обычным для него равнодушным вялым тоном.
- Да что ты, капитан, маленький, что ли? Быть не может... передразнил он его. - Чего только на свете быть не может. Я вот, например, считаю, что все может быть... Разве что честного правительства у нас быть не может. А так что? Даже летучие собаки бывают, я в газете читал, а ты говоришь...
- Но Михаил? Михаил Лычкин? - продолжал поражаться Алексей. - Он вместе с каким-то там Живоглотом заказал меня? А может быть, это все же не он был у Паленого?
- Да он это, он. Паленый сам справки наводил... Мишель его погоняло. А оба они из банды Гнедого... А от этого отморозка ожидать можно все, что угодно, наслышан о нем, хоть лично видеть не приходилось, бог миловал. Я и тогда догадывался, что все это его рук дело. Значит, еще соображаю что-то, капитан.
- Так... - призадумался Алексей. - Да, теперь мне все понятно. Лычкин и подсунул мне этого адвоката Сидельникова, который защищал его отца. И Сидельников прекрасно отработал свои тридцать сребреников.
- Точно, - кивнул головой Меченый. - А оплачивал услуги Петра Петровича этот самый Гнедой. А что? Задавили твою фирму, ограбили вас до нитки, не так уж мало у вас взяли, если каждого так обуть, большая сумма может образоваться... А возможно, и сложнее тут дело. Может быть, и Гнедой этот не последняя инстанция... Например, тюменцы могли бучу поднять против тебя, таких проколов не прощают, и из-за гораздо меньшей суммы жизни лишают. А связи там могут быть очень крутыми... Так что в переплет ты попал, капитан...
- Ну, и что дальше? - нахмурился Алексей.
- А ничего дальше. Жить не тужить, вот что дальше. Чего тебе теперь терять? Теперь ты такой же, как и я, ни хаты, ни семьи... Клево так жить, поверь мне, братан... И бояться тебе теперь нечего. Пускай они боятся, а особенно дружок твой и заместитель Мишель. Вот этот иуда у нас и забоится, мало не покажется...
Однако Алексей никак не мог разделить оптимизм Меченого. Хотя все происшедшее хоть и получило теперь конкретное объяснение, от этого светлее не стало. Напротив, оно заиграло черными, мрачными красками, от которых на душу лег тяжелый камень. Значит, все игра, значит, Лычкин с самого начала затевал против него игру. Как он вообще оказался в фирме, интересно было бы узнать. Не Инна ли, часом, его туда устроила? Значит, и она тоже активная участница заговора против него? Но зачем они все это затеяли? Впрочем, понятно, все ради выгоды... Денег-то сколько со всего этого поимели... Главарь Гнедой, ясно, взял себе львиную долю, но и всем тем досталось тоже немало - и Михаилу, и Инне, и сестрице ее Ларисе, затеявшей вместе с ней этот спектакль у нее дома... Твари, позорные твари... И здесь его хотели достать... Посадили на семь лет, так еще и убить хотели, зарезать в сортире, как свинью... Кому верить? Кому после всего этого можно верить?
В эту ночь он долго не мог заснуть, все думал и думал о том, что сообщил ему Меченый.
Мысли об Инне приводили его в особенное волнение... Она же спала с ним, целовала его, они говорили друг другу нежные слова. Он рассказывал ей про погибших жену и сынишку, делился самым святым, что было у него в жизни... От этих мыслей краска стыда выступила на его обветренных щеках. Какой же он лох, какой тупица...
Но вдруг ночью словно какая-то пелена спала с его глаз, и он постарался по-другому поглядеть на произошедшее несколько лет назад и проанализировать все беспристрастно. Ведь и раньше, когда он был распален гневом и не был в состоянии трезво мыслить, все же некоторые моменты заставляли его сомневаться... Какой был резон Инне устраивать этот фарс дома у Ларисы? Напротив, если она была в заговоре, неплохо было бы довести свою роль до конца... И зачем она послала эту фотографию в Матроску? Только для того, чтобы сделать ему больнее? Не похожа она на садистку, ну никак не похожа... И возмущение ее во время кухонной сцены, спровоцированной Ларисой, было до того уж натуральным... И зачем он порвал то письмо, которое принес ему Сидельников? Сидельников, Сидельников... Да, роль этого негодяя еще недостаточно понятна... А что, если они с Лычкиным устроили этот спектакль, чтобы вывести его из боевого состояния, добить до конца? Ведь то, что кто-то подделывал письма Сергея Фролова к нему и его к Сергею, он уже понял из писем Фролова в зону. То, что именно благодаря Сидельникову была запугана свидетельница Виктория Щербак и убит свидетель Сытин, стало совершенно очевидно. Так что же мешало им сунуть в конверт фотографию и передать ее Алексею? Что такого на ней было особенного? Инна и Лычкин в его машине. Что с того? Оставив даже мысль о возможности фотомонтажа, допустив, что она действительно сидела в его машине, совсем не обязательно искать в этом какой-либо криминал. Он заехал за ней, повез куда-нибудь, кто-то специально сфотографировал их вместе, фотографию положили в конверт, и Сидельников передал ее Алексею. А на следователя Бурлака давили с целью запрещения свиданий с ним, тоже нашлось, кому давить... Об этом он узнал из короткого письма следователя в зону, недавно полученного им: "Прости, капитан, за то, что допустил твое осуждение. Я знаю, ты не виноват. Если бы я разрешил свидания, результат мог бы быть иным. Но я не мог, я человек подневольный. Не держи зла на меня, если можешь. Я верю, что ты все выдержишь. Освободишься - заходи, кое-что расскажу. Илья Бурлак".
От этих мыслей у Алексея стало легче на душе, словно он освободился от какого-то тяжелого груза. Вдруг он поверил Инне, и мир для него снова стал красочным. Он хотел ей верить... Он заснул крепким сном.
Утром, увидев Меченого, он улыбнулся.
- Улыбаешься, капитан? - усмехнулся Меченый. - Вот это правильно, плюй на все, легче жить будет...
- Понял кое-что, - ответил Алексей. - Кажется, до меня теперь многое дошло...
- Я же говорил, что ты тугодум. Вот, через четыре года кое-что дошло, а еще через три все дойдет, так что откинешься умным чуваком...
В этот еще довольно холодный мартовский день впервые почувствовался едва заметный запах весны...
- А что это за Гнедой? - поинтересовался вечером у Меченого Алексей. Порассказал бы мне о нем. Как-никак, заочный корефан, интересно узнать о том, кто тебя заказал...
- Гнедой-то? - задумался Меченый. - О нем мало кто что знает, а если и знают, стараются забыть. Ему лет сорок пять, на нем два мокрых дела... Но... он не сидел ни за одно. За первое его посадили, а через несколько месяцев выпустили, а за второе вообще оправдали и из зала суда на волю выпустили...
- Крутые связи?
- Возможно. А возможно и другое - не совершал он их вообще, убийств этих... Легенду себе создавал. Вот она и пригодилась, легенда эта. А так... известно, что первая ходка у него была по сто семнадцатой за изнасилование, и еще одна, году в восемьдесят шестом, - за мошенничество. В целом он и пяти лет на зоне не провел... А теперь - авторитет, большими бабками ворочает, под ним несколько сотен ходит, в особняке живет... А больше про него я ничего не знаю. Говорят, он из культурных - то ли артист, то ли режиссер в прошлом, а по национальности то ли немец, то ли турок, то ли и то и другое... Пудрит мозги, короче, как может. Чтобы правду никто не узнал.
- А как бы о нем узнать поподробнее? Никак нельзя?
- Почему нельзя? Если надо, можно и узнать. Есть у меня один кореш, улыбнулся черными обломками зубов Меченый. - Бароном кличут. Сейчас он на воле, под Москвой живет, на даче, собак разводит... Любит он это дело, всю жизнь мечтал... И сбылось, как ни странно. Дело он одно сделал удачное пару лет назад, дело жизни, что называется, какое, понятно, говорить не стану, тем более, он и сам мне ничего не говорил. Но ему на всю остатнюю жизнь хватит, он одинокий, ни жены, ни детей, живет со сворой собак километрах в пятидесяти от Москвы. Дачка хорошая, добротная, деревянный сруб двухэтажный, с русской банькой, был я у него незадолго до... Ну, понятно... Он ведь меня звал с ним там жить, помогать ему по хозяйству. А я так не могу - тоска... Ну, недельку-другую еще выдержу, а так тоска... А ему кайф, хоть он меня лет на десять помоложе будет. Ему только недавно полтинник стукнул, хоть он и седой весь, такой же, как ты, только кудрявый. А связи у него налажены. Узнать он может все, что угодно. Особенно если я его об этом попрошу...
- А почему? - не удержался от вопроса Алексей.
Меченый бросил на него неодобрительный взгляд за излишнее любопытство.
- Тебе-то какое до этого дело? То слова из тебя не вытянуть было, за что я к тебе и привязался, не люблю пустобаев, а теперь на радостях ты кучу вопросов в минуту стал задавать. Что, да как, да почему? Говорю, что узнает, значит, узнает... Зря базарить не стану.
...Только летом Меченый получил маляву от Барона.
Меченый долго и внимательно изучал послание, а потом поделился его содержанием с Алексеем.
- Ну что, капитан, - усмехнулся он. - Узнал он кое-что ради нашего с ним корифанства. Фук этот Гнедой, настоящий фук, и больше ничего.
- Это как?
- Бывает и так. Подставное лицо, по-научному. Плавает на поверхности, как дерьмо, и не тонет, а всем делом заправляет какой-нибудь прикинутый джентльмен в галстуке и, например, с депутатским мандатом или удостоверением члена правительства. И Гнедой этот тащит ему в зубах, как пес, большую часть своего навара. Ну а перед подчиненными он пахан, и джентльмен помогает ему в том, чтобы все так думали. Гнедой к тому же, я говорил, артист, играет свою роль отменно и воздействовать на бритоголовых умеет. Держит всех в узде, а порой и сам себя крутым считает. Но... вопрос в том, что, если чьи-то высшие интересы столкнутся, Гнедого этого могут запросто прихлопнуть, как блоху или гниду. Кстати, его первым погонялом и была Гнида. Это потом он в Гнедого перекрасился опять же с чьей-то высокой подачи.
- А кто же этот высокий покровитель? - насторожился Алексей.
- Ну ты и спрос... Ну, разговорился, молчун-капитан, - неодобрительно покачал головой Меченый. - На черта это тебе? Человек, высоко сидящий, не миллионами - десятками, сотнями миллионов ворочающий, а то и миллиардами. Бизнесмен, собственник заводов, фабрик, предприятий многочисленных... А таких Гнид у него видимо-невидимо... И, кстати, имеющий прямое отношение к тюменской торговой компании, - подмигнул ему Меченый. - О чем я, если помнишь, догадывался и раньше...
- Точно, - восхищенно воскликнул Алексей. - Соображаешь...
- А тут только ленивый не сообразит. Человек ты маленький, и предприятие твое малое, но интересы ты затронул больших людей, сначала интересы, а потом амбиции. Сам посуди, заденешь "жигуленком" тачку какого-нибудь босса на улице, с тебя же три шкуры сдерут, а тут все же побольше самой крутой тачки получается по твоим рассказам. На товар их нагрели, они пахану пожаловались, тот приказал с тобой разобраться и твое предприятие сровнять с землей. А ты дергаешься, твой дружок Серега дергается, и не просто дергается, а обращается за помощью к такому человеку, которого опасается не только этот Гнедой, но и джентльмен в галстуке.
- К Черному?
- К нему самому. К Григорию, вору в законе, настоящему, не дутому... А Черный джентльмену не звонит, враги они лютые с давних пор, но друг друга опасаются. Паритет у них, как говорится по-научному. А звонит Черный напрямик через голову джентльмена фуку Гнедому. И дает ему распоряжение от тебя отстать. А отстать тот уже не может, потому что джентльмен брови свои нахмурил. Не привык, чтобы не по его было... Вот Гнедой и крутится, как угорь на сковородке, юлит перед обоими, которых боится как огня... Один покровитель, другой враг, но оба страшны в своем гневе... Так-то вот в наше время бизнесом заниматься, капитан. Сотрут в порошок, и могилы твоей не найдут, если высоким людям дорожку перебежишь, даже ненароком...
- Да... - покачал головой Алексей. - Ну и в поганое же время довелось нам жить на этом свете...
- Да ладно, - досадливо отмахнулся от его слов Меченый. - Базаришь, как тетка в очереди за колбасой... Всегда у нас поганое время было, и всегда большие люди всеми делами заправляли, а таких, как мы, давили, будто мелочь под ногами. Только раньше это одни люди были, а теперь другие, если раньше главным была только власть, паскудством и предательством заслуженная, то теперь это прежде всего бабки, крутые бабки, дающие ту же власть. А власть дает еще большие бабки и еще большую власть. Так вот и крутится этот мир, капитан. А нам что главное - чтобы перед смертью можно было бы самому себе в глаза поглядеть. И пока... вроде бы за пятьдесят восемь годиков, что землю топчу... Впрочем, не кажи гоп, до смерти еще, может быть, далеко... Что будет, то и будет...
- А я вот, - призадумался над его словами Алексей, - могу я в глаза самому себе посмотреть или нет?
Снова почему-то он вспомнил печальные глаза Инны, глядящие на него, сидящего под конвоем в клетке и слушающего приговор судьи Грибанова, и себя, в ярости рвущего в клочки ее письмо на глазах у адвоката Сидельникова.
- Это уж тебе судить, капитан, - усмехнулся Меченый и закурил "беломорину"...
Глава 5
Март 1999 г.
- Ну, прощай, капитан, - обнял Алексея Кондратьева Меченый. - Удачи тебе. Верю, что теперь у тебя будет все по уму, что таких делов, как тогда, ты больше не навертишь... Ты теперь чувак мудреный, через семерик лет зоны прошедший. А мне еще полтора года чалиться, - вздохнул он. - Привык я к тебе, скучно без тебя тут будет... Выживу ли, не знаю, здоровьишко, сам знаешь, пошаливает... И сердце, и печень, и еще хрен знает что там в моем отбитом нутре есть... Ладно, чему быть, того не миновать... Адрес Барона я тебе дал, езжай к нему, он поможет... И к сыну моему наведайся в Нижний, узнай, как он там. Как-никак, без матери он теперь и семейный... Если в чем нуждается, опять же обратись к Барону, тут он и вовсе не откажет.
Алексей обнял Меченого и пошел оформлять в тюремную контору документы на освобождение.
Настроение было какое-то странное, никакой радости от своего освобождения он не ощущал. Ехать было не к кому. Никого, кроме ставшей ему чужим человеком сестры Татьяны и ее пятнадцатилетнего сына Сашки, у него не было. Год назад умерла мать, а несколько раньше - в конце девяносто седьмого - Меченый мрачно протянул ему газету.
"На Востряковском кладбище в Москве произошел мощный взрыв. При взрыве погибло десять человек и еще восемь было тяжело ранено. В этот день участники афганских событий пришли на кладбище помянуть своего друга Николая Сатарова, заместителя председателя Фонда афганцев-инвалидов, застреленного год назад в собственной машине. На Востряковском кладбище погибли председатель Фонда Олег Шелест, управляющий делами Сергей Фролов..." Далее Алексей читать не стал. Слезы застилали ему глаза. Сергей, Серега, Сержик, веселый, одноногий, неунывающий майор Фролов... Взорван на кладбище... О трагической гибели Сатарова Сергей написал ему в зону. С командиром десантного батальона Николаем Сатаровым Алексей был хорошо знаком, они вместе участвовали в боевых операциях. Эх, Сергей, Сергей, его единственный верный друг... Что будет с его Настей и Маринкой? Ей теперь около семи лет...
Последнее письмо от него пришло месяц назад. В нем он сообщал, что, по слухам, Инна собирается замуж за своего сослуживца. Получив письмо от Алексея, в котором утверждал, что Инна перед ним ни в чем не виновата и все происшедшее было хорошо спланированной провокацией, Сергей поехал к ней и устроил ее на должность бухгалтера в новую, организованную Фондом фирму, которую возглавляет Олег Никифоров. Эта фирма, наученная горьким опытом "Гермеса", процветает, имеет офис на Арбате, ее сотрудники прекрасно зарабатывают, и Инна недавно купила себе однокомнатную квартиру. И вот теперь собирается замуж... Сообщение это Алексей воспринял болезненно. В глубине души он лелеял мечту, что, когда вернется, он снова сойдется с Инной. Он верил ей и понимал, что ее подставили, как и его, что все это дьявольская игра Михаила Лычкина. Он уже знал, что Лычкин стал преуспевающим человеком, управляющим казино. А устроиться на такое хлебное место можно только по протекции братвы. Все сходилось, Инна была чиста перед ним. А он перед ней нет...
Сколько раз он писал ей и рвал свои письма в клочки. А теперь... она собиралась замуж... И правильно делала, она еще очень молода, должна же у нее быть личная жизнь...
Сергея больше нет... Никого у него нет. Ни Инны, ни Сергея...
Он, бросив быстрый взгляд на курившего рядом Меченого, снова взял в руки страшную газету.
"...управляющий делами Сергей Фролов... - перечитывал он жестокие строки, - ...попали в разные больницы Москвы с ранениями различной тяжести восемь человек".
Меченый молча протянул ему другую газету, известную своими скандальными публикациями. Указал желтым от табака пальцем на маленькую заметку в нижней части первой страницы.
"Следствие по делу о взрыве на Востряковском кладбище отрабатывает версию о том, что причиной взрыва было присутствие на поминках бывшего солдата срочной службы, служившего в Афганистане, Алексея Красильникова. Известно, что это младший брат вора в законе Григория Красильникова по кличке Черный. Красильников, опоздавший на встречу и подходивший к могиле Сатарова, получил легкое осколочное ранение в ногу и был доставлен в Институт Склифосовского, откуда уже вечером был выписан домой. Разумеется, это лишь одна из версий, но вполне заслуживающая внимания. Недавно Григорий Красильников вернулся в Россию и был задержан в аэропорту Шереметьево, препровожден в Лефортовскую тюрьму, но уже через неделю выпущен под подписку о невыезде".
- Вот оно как, - прошептал Алексей, пристально глядя на Меченого.
Тот только пожал своими острыми плечами...
...И вот... Пролетели как миг, прошли словно вечность эти семь лет... Март 1999 года. Холодный, мрачный, вьюжный в этих затерянных в лесах глухих краях... Ему идет сорок второй год, нет у него ни дома, ни семьи, ни денег... Ничего нет. Нет любимой женщины, нет единственного верного друга... Все надо начинать сначала. Сумеет ли он?
Закутанный в телогрейку, с кургузой ушанкой на голове и с сумкой на плече, он поежился от холодного ветра, оглянулся на тюремные ворота и глухой забор с колючей проволокой над ним, на вышку с охранником и ответил самому себе:
- Сумею... Есть у меня еще дела на этой земле.
Стиснул зубы и пошел к железнодорожной станции...
...На Казанском вокзале, куда он прибыл через сутки, его останавливали несколько раз, требовали предъявить документы, спрашивали, куда он следует. Он отвечал, что едет по месту прописки в Сергиев Посад...
И впрямь, он перешел Комсомольскую площадь и направился к Ярославскому вокзалу. Сел на электричку, следующую до Сергиева Посада. Но до конечной станции не доехал и вышел на станции Радонеж. Именно там обитал кореш Меченого Барон. И к нему он держал путь. Его дача должна была стать отправной точкой его жизни. А затем он должен был поехать в Нижний Новгород и навестить сына Меченого. Это был наказ его единственного на это время друга - старого вора в законе...
Он вышел на станции. Было десять часов утра. Этот день в Подмосковье выдался довольно теплым, и, хоть солнца не было, Алексею даже стало жарко в его телогрейке и ушанке. Топая кирзовыми сапогами по свежевыпавшему снегу, он поглядывал на план, нарисованный ему Меченым. "Как он меня встретит? думал Алексей. - Меченый есть Меченый, друг есть друг, а я ему кто? Так, протеже, проситель... Вполне возможно, и отфутболит, что ему со мной возиться, помогать мне? Ладно, как встретит, так и встретит. Пока мне больше идти некуда. Подамся к сеструхе, в крайнем случае..."
Алексей вышел на протоптанную снежную дорожку и пошел по ней направо. Дача Барона должна быть минутах в пятнадцати ходьбы от станции, с левой стороны. Меченый подробно описал его глухой забор, выкрашенный в бордовый цвет, и какие-то резные украшения на черепичной красной крыше, которые хорошо видны с тропинки. Ну и лай собак, понятно. А их у него тогда было девять...
Так, вот это, кажется, она и есть... Алексей подошел к калитке и стал стучать. Послышался оголтелый лай собак. Они подбежали с той стороны к калитке и остервенело бросались на забор. Но никто не открывал. Алексей продолжал стучать.
- Вам кого? - послышался сзади старушечий голос.
- Мне... Б-б... Как его? - У Алексея из головы совершенно вылетело имя-отчество Барона. А оно было довольно сложное - Кирилл Игнатьевич Петрицкий.
- Так кого же вам надобно? - нахмурилась круглая словно мяч старушонка в ватнике и оренбургском пуховом платке, туго замотанном вокруг мячеобразной головы. Очень уж ей не нравился пришелец уголовного вида. Частенько в последнее время совершались налеты на пустые дачи. Впрочем, на дачу Петрицкого вряд ли кто-нибудь покусится, себе дороже. И тем не менее бдительность есть бдительность... - Сами, что ли, не знаете? Так можно и у участкового спросить, - пригрозила старушка.
- Да мне Игнатия Петровича, - ляпнул вдруг Алексей, припомнив что-то из имени-отчества-фамилии Барона.
- Эвона как, - хитренько улыбнулась старушка. - Игнатия Петровича, говоришь? Слышал звон, да не знаешь, где он? Ну, обожди, незваный гость, произнесла она и быстро засепетила валенками куда-то.
"А черт бы тебя побрал", - подумал Алексей, проклиная себя за провал в памяти.
Но тут сзади послышался собачий лай, и приятный басистый голос крикнул вдогонку старухе:
- Эй, Дорофевна! Не шустри, гость ко мне. Жду я его, пошел вот с Бураном погулять...
- А что же твой гость тебя по имени не знает, Кирилл Игнатьич? обернулась старушка. - Мое дело маленькое, а вот надысь Дресвянниковых дочиста всякие незваные гости обокрали, они приехали, а в доме шаром покати. Ты Дресвянниковых знаешь, Игнатьич? Там, за углом, рядом с Сычихой...
Алексей обернулся и увидел идущего в его сторону высокого, за метр восемьдесят ростом, худощавого загорелого человека с окладистой черной бородой с проседью. Одет он был в обливную желтую дубленку и кожаную кепочку такого же цвета, из-под которой торчали седые кудри. Рядом с ним на поводке шагала чудовищного размера среднеазиатская овчарка.
- Не знаю я никаких Дресвянниковых и никакой Сычихи, - пробасил он. И знать не желаю. Тебя только знаю, Дорофевна, поскольку ты снабжаешь меня чудесным парным молочком и домашним творожком. А человек этот - друг моего друга, приехал с доброй весточкой, а моего имени-отчества он может и не знать. Ты сама сколько лет выговорить не могла...Так что ступай с миром, Дорофевна, и завтра утречком нацеди нам молочка. Да и творожку принеси побольше. Гостю отъесться надо, кальций нужен, поняла?
- Принесу, - разулыбалась беззубым ртом Дорофевна. - Мы что, мы завсегда... Ежели так... По-нашенски... Молочко, оно пользительно... Витамин в нем... А ить, глянь, Игнатьич, солнышко выглянуло...
- Да? - сурово взглянул на нее Петрицкий. - Что-то я не замечаю никакого солнышка, напротив, похоже, снова снегопад будет.
Он открыл ключом калитку, и свора азиатов разных размеров бросилась к хозяину.
- Обождите, - сказал он Алексею.
Через несколько минут он куда-то убрал собак и открыл гостю калитку.
- Проходите, - пригласил он.
Алексей прошел. Оказался на просторном, довольно чистом участке. Перед ним был большой рубленый двухэтажный дом с резными украшениями на черепичной крыше. Хозяин прошел вперед и открыл перед ним входную дверь.
Приятно пахло деревом. Было чисто и уютно. Они сразу очутились в большой горнице, посередине стоял красивый стол из светлого дерева. С левой стороны русская печь, справа батареи водяного отопления. Тепло и уютно. Кроме дерева, пахло чем-то вкусным, кофе, пирожками.
- Снимайте ваш анарак, - предложил Барон. - И цилиндр тоже. В баньке попаримся, смоем с вас тюремное амбре... Согласны? - внимательно поглядел на Алексея он. Тот молча кивнул, снял ватник и ушанку, повесил на вешалку около входа.
- Кирилл Игнатьевич, - протянул хозяин ему свою мощную ладонь.
- Алексей Николаевич, - ответил Алексей.
- Петрицкий.
- Кондратьев.
- Барон, - блеснул черными глазами хозяин.
- Капитан, - едва заметно усмехнулся Алексей.
- Погоняло Меченый дал? - догадался Барон.
- Он.
- Мне тоже. Только лет эдак тому назад... Садитесь на лавку, кофейку попьем. Давненько не пили хороший кофе?
- Семь лет, с марта девяносто второго. Как раз горячего заглотнул, обжегся даже второпях, и вторую чашку не успел допить, спешил на встречу с клиентом. Знал бы, что семь лет не придется, обязательно бы допил и вторую... А теперь отвык... Первое время трудно было, так любил...
- Поблаженствуете зато теперь, по себе знаю... Я умею заваривать, похвалился Барон.
Алексей сел на резную лавку, а Барон пошел на кухню заваривать кофе. От чудесного ароматного запаха, распространяющегося по всему дому, у Алексея закружилась голова.
- А? - улыбнулся белыми зубами Барон, внося в горницу турку с дымящимся кофе. - Хорош запашок? Лучше, чем от тюремных портянок, не правда ли?
Алексей только вздохнул в ответ. А когда он отхлебнул из керамической чашки ароматного напитка, почувствовал себя наверху блаженства.
- Закурим, - предложил хозяин, вытаскивая из кармана вязаной куртки пачку "Вирджинии-Слим" с ментолом. - С кофе-то так хорошо... Вообще, вам предстоит большое удовольствие осваивать прелести жизни сначала. Да, произнес он, пуская в потолок клубы ароматного дыма и делая глоток кофе, тот, кто не сидел в тюрьме, не поймет всех прелестей простой цивильной жизни, не сумеет порадоваться и голубому небу без клеточек, и хорошей пище, и глотку кофе, и затяжке хорошей сигаретой. А вечером мы с вами попьем чудесного виски, зажжем камин, и у нас станет просто замечательно на душе... С утра не пью, и вам не советую, а вот во второй половине дня покайфуем... Надо уметь радоваться всем проявлениям жизни, Капитан... Далеко не все это умеют, живут как с похмелья.
Алексей ждал, что Барон будет расспрашивать его о прежней жизни и злоключениях, но тот не задал ни одного вопроса. Он вообще больше философствовал, говорил о вечных проблемах, изредка делал остроумные замечания насчет политики.
Они позавтракали, попили кофе, потом Барон предложил Алексею прогуляться по зимнему лесу. Он взял с собой двух огромных собак, которые сразу как-то прониклись к гостю и весело виляли хвостами. Алексей представил, как бы они вели себя, если бы он открыл калитку и вошел во двор Барона без приглашения, и невольно поежился.
Барон был человеком легким в общении, остроумным и очень философски настроенным. О чем-то конкретном он говорил крайне мало. Наконец задал вопрос и о Меченом.
- Как он там, мой добрый кореш Степан Аркадьевич Дзюбин? Как его здоровье? Наверняка высох, как мумия...
- Это точно, похудел до кошмара, - подтвердил Алексей.
- Плохо, плохо, сколько раз я говорил ему, чтобы он бросил курить. Шмалит свой "Беломор" до умопомрачения, кашляет так, что слушать страшно. А ведь ему уже шестьдесят третий годок идет, да какой жизни годок... Как он вообще еще жив, понять не могу...
- А, однако, крепок, - заметил Алексей. - Как-то года два назад одному так заехал своим костлявым кулаком, что тот чуть не загнулся...
- Силен, силен физически, знаю, знаю, - подтвердил Барон, и его красивое бородатое лицо озарилось воспоминанием о чем-то полузабытом, давно прошедшем...
Когда они вернулись с прогулки, уже кем-то была растоплена баня. И они долго парились, а потом стояли под холодным душем. После этого Барон предложил Алексею чистое белье. Они были примерно одного сложения, только Барон немного повыше и помощнее.
А вечером под рюмочку виски у камина Барон закурил сигарету и спросил напрямик:
- Скажи теперь, дорогой Капитан, что тебе от меня нужно, кроме уюта моего прекрасного дома, кроме теплого слова и моральной поддержки?
Алексей замялся. Ему много чего было нужно. Но больше всего он хотел отомстить тем, кто так жестоко распорядился его единственной жизнью. Михаилу Лычкину, Гнедому и адвокату Сидельникову. Но для этого нужны были деньги, помощь людей, транспорт... Вообще, нужно было иметь точку опоры. Он хотел было рассказать Барону свою историю, но хозяин, блестя черными глазами, предупредил его желание.
- Не надо долгих предысторий. Люблю поговорить о непреходящих ценностях, а всякие там душещипательные истории о человеческой подлости и предательстве меня не так чтобы очень занимают. К тому же я про вас практически все знаю. Меченый мне писал, а он умеет написать коротко, но ясно, хоть университетов не кончал. Я даже, честно говоря, не знаю, учился ли он в школе. Его школьные годы пришлись на конец войны, так что, сами понимаете... Но он из молчунов, ничего никому про себя не рассказывает...
- Почему? - улыбнулся Алексей. - Про сына Славика рассказал, просил съездить к нему в Нижний Новгород.
- А это да, это он любит... Гордится, что у него сын есть. И правильно, вот у меня никого нет, ни жены, ни детей... А у него есть. И мы с вами обязательно съездим к этому Славику в Нижний Новгород. А сейчас я вижу, что вы устали и хотите спать. Так идите на второй этаж, пока мы с вами гуляли, вам приготовили постель в уютной спаленке. Ко мне приходят посменно две домработницы, прекрасные женщины. А то я бы один не справился с таким хозяйством. У меня ведь и огород есть, и яблоневый сад, и малина, и смородина... Все свое... Так хотелось всю жизнь чего-то своего... Я ведь сирота, детдомовец. Из детдома попал в колонию для малолетних преступников, а потом дед меня отыскал. Знали бы вы, какой у меня был замечательный дед, кстати, тоже Петрицкий Кирилл Игнатьевич, дворянин, аристократ, полиглот, знал шесть языков, от английского до фарси... Учился до революции в кадетском корпусе, потом закончил Ленинградский университет, а потом... Пятнадцать лет отсидел при Сталине и был как огурчик, казался таким, по крайней мере... Мы с дедом жили в Москве на Мытной улице в коммунальной квартире. И он дал мне настоящее образование... Мы жили с ним пять лет в этой семиметровой комнатушке. А когда мне стукнуло восемнадцать, дед умер. Внезапно. Заснул и не проснулся, как настоящий праведник. Что мне было делать? Снова пошел воровать... И закрутилось, завертелось... Украл, покайфовал, сел, вышел, украл, покайфовал и снова сел... Ладно, пошли спать, Капитан. Я рано ложусь и очень рано встаю, жаворонок с детства...
Алексей поднялся на второй этаж и вошел в небольшую уютную спальню. На деревянной кровати было постелено белоснежное белье. Он снял с себя одежду и лег в постель. От этого давно забытого запаха чистоты у него закружилась голова, и волной нахлынули воспоминания... Такое белоснежное белье было у них там, в гарнизоне, в Душанбе... Лена стелила постель Митеньке, он жмурился от ощущения заботы и счастья, родители целовали его в крутой лобик и шли спать в свою такую же белоснежную постель... А потом дома у Инны была такая же постель, так же чудно пахнущая. Инна, Инна... Где она теперь? Что с ней? Вышла ли замуж?
Спал он крепким сном без единого сновидения. Проснулся довольно поздно, так как уже было светло. Оделся и вышел из спальни. На столе стояла крынка с парным молоком, рядом нарезанные ломти свежей сдобной булки, масло, творог в керамической мисочке. Никого не было. Алексей успел проголодаться и сел завтракать. Но только успел выпить стакан вкусного жирного молока, как за окном послышался шум двигателя машины и веселый лай собак.
Вскоре в комнату вошел Барон в короткой куртке "Пилот" и норковой шапке.
- Вижу, вижу, только сели завтракать... Отсыпаетесь после цугундера, и это правильно. Вы машину хорошо водите? - неожиданно спросил он.
- Конечно... Я же танкист. И своя машина была до ареста. "Шестерка". Сгнила небось вся около дома. Или угнал кто-нибудь. Я не узнавал, мне все равно...
- Одевайтесь, выйдем покурим на воздух. А кофе потом будем пить.
Алексей накинул ватник, натянул ушанку на стриженую седую голову. Они вышли во двор. Там стояла новенькая "девяносто девятка" вишневого цвета.
- Как она? - улыбаясь, спросил Барон, закуривая "Вирджинию" с ментолом.
- Машину приобрели? Поздравляю! Новенькая, так славно блестит на снегу...
- Славно блестит. Только это я вас поздравляю. Это ваша машина. Садитесь и прокатитесь...
- Да вы что, шутите?
- Нисколько. Это мой подарок вам. К освобождению...
- Да с какой стати я от вас буду принимать такой подарок? - не понимал Алексей.
- Вы полагаете, я буду неизвестно кому дарить новую машину? Почти новую, точнее - она прошла двадцать тысяч. Раз я дарю, значит, для этого есть основания, Капитан.
- Какие основания? Я не нищий, я сам заработаю себе на машину, когда время придет. А от вас мне нужна иная помощь... Я хотел рассказать вчера, но вы спать так захотели...
- Вам всякая помощь нужна, - нахмурил тонкие черные брови Барон. - Вам транспорт нужен, вам связь нужна, вам деньги нужны, не говоря уже о крыше над головой. И все это я вам дам, Капитан. Для меня это не составляет труда. Вы за меня не беспокойтесь, я последнего-то не отдам, самому нужно... Пошли в дом, кофейку вмажем. И я вам кое-что расскажу...
После второй чашки кофе Барон закурил, поглядел куда-то в сторону и заговорил:
- В тысяча девятьсот семьдесят втором году один бывалый зэк решил устроить побег из зоны, затерянной в сибирской тайге. Ему было тридцать пять лет, а вместе с ним сидел один парень, ему тогда было двадцать три. Первый был опытным квартирным вором, второй - просто уличной шпаной, осужденным за попытку ограбления. Вору оставалось сидеть три года, шпане два. И ни одному ни другому этого не хотелось. Было лето, тянуло на волю, хотелось вина, теплого моря, девочек, солнышка, шашлычков... Итак, вор устроил себе побег, его ждала машина... А шпана, неумный, но отчаянный, увязался за ним, и вертухай с вышки саданул ему из автомата в плечо. Но вор помог ему добежать до машины за оградой. И они-таки оторвались от погони... Представляете себе, Капитан? Вор классно вел машину, а шпана рядом истекал кровью. Вор гнал по лесным дорогам грузовик и довез своего глупого спутника до больницы. И заставил врачей делать перевязку под пистолетом. Взял у них медикаменты, снова усадил шпану в машину и повез дальше. Потом их взяли, но они успели погулять на воле, шпана полтора месяца, а вор целых полгода, его взяли на другом деле, ну и добавили за побег, конечно... Поняли, кто были эти люди?
- Разумеется. Помню в бане шрамы на вашем правом плече.
- Да, была операция в томской больнице. Тоже он все устроил... Степан Аркадьич Дзюбин, Меченый... Я для него все сделаю, что он попросит. А то, что он абы за кого просить не станет, в этом я уверен, Капитан. Да я вас вижу насквозь - вы честны до какого-то безобразия. Но... - сузил глаза он. - На вас уж мокруха, я в курсе. Я знаю все, что нужно. За вами охотились, вы оборонялись. За вами и теперь будут охотиться. И ваша задача своих врагов уничтожить раньше, чем они вас... И я вам в этом помогу. Машина ваша, вот вам еще достижение техники. - Он вытащил из кейса, стоявшего у двери, мобильный телефон. - Великая вещь, таскаете с собой и звоните куда хотите, хоть мне, хоть в милицию, хоть в больницу. А при ваших планах просто-таки незаменимая... И еще - знаю, вы без денег, вот вам на первое время две тысячи долларов. - Он вынул из кармана пачку долларов и положил на стол перед Алексеем. - А жить будете пока у меня. Да берите, берите же, говорю вам, последнего не отдам, даю, значит, в состоянии дать. А благодарность Меченому - для меня главная ценность. Так мало в жизни порядочных людей, что каждому из них готов и последнее отдать, между прочим... А я человек зажиточный, хорошее дельце провернул пару лет назад, - усмехнулся он, вспоминая что-то интересное. - Мне на всю жизнь теперь хватит, могу вот сидеть здесь, в глуши, и выращивать среднеазиатских овчарок. Почему-то мне эта порода нравится - не кавказских, не немецких, а именно среднеазиатских. О них мне много рассказывал покойный дед... А в принципе, мне не так уж много нужно для счастья. Хорошая пища, добротный теплый дом, покой и воля, как говорил поэт. Так что берите и действуйте. Удачи вам. Если нужно что-нибудь еще, говорите и не стесняйтесь.
Алексей задумался.
- Ладно, - сказал он. - Будь по-вашему. Машину я у вас беру напрокат, телефон тоже, а деньги взаймы. Спасибо вам большое, Кирилл Игнатьевич. А еще я попросил бы у вас радиоуправляемый фугас, если, разумеется, сумеете достать. - Он вопросительно поглядел на Барона. Тот едва заметно усмехнулся.
- Я все могу достать, связи имею, с кем нужно, - ответил он. - Вижу, крутое дело вы затеваете, Капитан...
- А как же? - усмехнулся в ответ и Кондратьев. - Если вы знаете от Меченого мою историю, что же вас удивляет? Я жил честно и порядочно. Был женат, имел замечательного сына. От них остались только кепочка и босоножка на вокзале в Душанбе. Я вернулся в Москву и принял предложение своего покойного ныне друга Сергея заниматься бизнесом. Что в этом плохого? Да, разумеется, я лох и простофиля, и не мое дело заниматься этим. Я был хорошим командиром танкового батальона, выполнял свой долг, рисковал жизнью, хоронил боевых товарищей. А торговля - это не мое... Но занялся, короче, работал, не покладая сил. Полюбил женщину... - потупил глаза он. А что получилось? Лычкин затеял против меня коварную игру, спелся с отморозком Гнедым, они дважды ограбили наш склад, убили Бориса Викторовича Дмитриева, представителя тюменской торговой компании, затем подослали киллера убить меня. Затем кто-то задушил неудачника-киллера, кстати, до сих пор никто не знает, кто это сделал. Затем Лычкин нанял подлеца адвоката Сидельникова, чтобы он заморочил мне голову и потопил меня окончательно. Параллельно подстроили вечеринку у сестры моей женщины Ларисы и поссорили меня с ней. Затем подбросили в тюрьму фотографию, чтобы выбить меня из колеи. И в результате я оказался совершенно один, в тюрьме, осужденный на семь лет усиленного режима, без семьи, без дома... Сейчас мне сорок один год, и все мне приходится начинать с нуля. А начать я хочу с мести этим людям. Потому что иначе я просто не смогу жить. Я им не ягненок и не подопытный кролик для их мерзких опытов. Так что поймите меня, Кирилл Игнатьевич.
- Вижу в ваших глазах здоровую злость, и в то же время не вижу излишней горячности и запальчивости, - сказал Барон. - И мне нравится то, что вы говорите. Я одобряю ваше решение. И помогу вам, чем могу... А Гнедого и впрямь давно пора отправить в ад. Самое ему там место... Будет вам и фугас, и что угодно...
- Спасибо, Кирилл Игнатьевич. А теперь, с вашего позволения, я поеду в Москву и навещу вдову своего друга Сергея Фролова. Это мой долг, и с этого надо начинать новую жизнь...
- Так в час добрый, - улыбнулся Барон. - Садитесь в вашу машину, вот вам доверенность на ваше имя, и езжайте к вдове. Дело святое... А я вас буду ждать, когда хотите, тогда и приезжайте. Двери моего дома всегда открыты для вас, Капитан... А вот вам еще джинсы, свитер и куртка. А то больно уж ваша серая униформа для ментов примечательна...
Через полчаса машина несла Алексея по Ярославскому шоссе в сторону Москвы... Он легко держал баранку, словно сидел за рулем только вчера, а не семь лет назад, нажимал на педаль акселератора, слушал музыку, и у него яростно билось сердце. Мимо проплывали заснеженные поля, вокруг были простор и свобода, он еще достаточно молод и полон сил. И он верил, что его час пробьет, что лучшее впереди... Он почувствовал, что ему снова хочется жить...
Глава 6
Как же все в жизни относительно! Еще вчера он был полон сил и надежд, он гордился собой, считал себя честным и порядочным человеком, а теперь... Какой замечательный сюрприз он себе преподнес... И зачем, зачем он это сделал? Зачем они это сделали?!
Алексей лежал на диване в квартире Сергея Фролова и глядел в потолок. Гудела голова от вчерашнего выпитого, сильно тошнило. Но главное - тошнило от того, что они сделали...
...Настя обрадовалась, когда увидела его, стоявшего в дверях, постаревшего, обветренного, но прилично одетого, и самое главное - живого! Она бросилась к нему на шею и зарыдала. Рыдала она долго, а он гладил ее по спине и белокурым волосам и испытывал ощущения, которых сам стыдился. Но он, сорокалетний мужчина, здоровый, полный сил, целых семь лет не общался с женщиной. А она была рядом, прижалась к нему и рыдала на его плече, красивая, теплая, вызывающая жгучее желание...
Он очень бережно и деликатно отстранил ее от себя, и они прошли в комнату. В этой комнате он жил, когда вернулся из Таджикистана и приехал к Сергею. Здесь они пили за счастливое будущее и ели вкуснейший плов, приготовленный Сергеем. Здесь Сергей внушал ему уверенность в себя, в свои силы... А теперь...
Огромный портрет Сергея в траурной рамке веселыми глазами глядел на него со стены. А бледная Настя сидела напротив него и вытирала слезы...
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги