Leyderman_Yuriy_Moabitskie_khroniki_распознан

06.11

Заходили Михайловы смотреть работы. «Бога сетей» они, к моему разочарованию, не оценили, но остальное им понравилось. Боря высказал нечто схожее с оценкой Левашова - дескать, все это как бы идет из «прошлого», когда еще можно было делать «непонятно». В отличие от современного искусства, где сразу ясны основания, взобравшись на которые автор норовит сделать «следующий шаг»... - это я уже от себя добавляю.

07.11

Обама с женой и дочками выходит к своим избирателям. Да, несмотря на весь их гам, мир может по-прежнему только завидовать американским свободам. Манера речи Обамы - так здорово сочетающая американский гламур с увещевательностью школьного директора. Путин по сравнению с ним - просто какой-то унитаз булькающий.

И понятно, что когда Обама говорит: «Мы величайшая нация на Земле» - это истинная правда, а кому завидно, то пусть хоть обосрется.

08.11

Хакуин - как жестко соединял он тушь разной насыщенности, линии разной небрежности, «летящее белое» и осмотрительную точность контуров! При том, что живопись была для него просто времяпрепровождением - отдыхом усталого настоятеля.

09.11

Был на вернисаже Нико. Нико Валсамакис - грек, живописец, живет в Гамбурге со своей симпатичной женой, кореянкой. Они мои приятели. Еще Нико увлекается чтением в переводах русской литературы XX века, и я при каждой встрече составляю ему новый рекомендательный список. Картины у него хорошие, но не более того. Чувствуется тонкое понимание живописи, это отнюдь не салон, но и захвата в какое-то черт-те что тоже нет. И все-та-ки, насколько приятнее общаться с живописцем, нежели с «современным художником». Последние говорят всегда об одном и том же - политике и «системе». Они не читают стихи, не ходят в горы, не любят природу. Они даже чесать языками, и то по-настоящему не любят. В общем, они не греки.

А касательно уровня живописи, ну что ж, это опять-таки не московский концептуализм со своими хвастливыми «фельдмаршалами» и «генерал-майорами» (по степени расползания в обобществленный контекст). Живопись - это «оставь надежду всяк сюда входящий». Наряду со «скромнее надо быть, ребята». Хороших живописцев всегда много, и ты можешь быть лишь одним из них, располагаясь где-то между Тицианом и никем. Вроде автомобиля в Америке - комплексовать не стоит - какой бы ни была твоя тачка, у кого-то всегда найдется еще лучше, а у кого-то - еще хуже.

Мои претензии к «современному искусству» не в том, конечно, что все делают инсталляции вместо картин. Лучшие инсталляции Кабакова великолепны. Или «инсталляции» Бруно Жиронколли. Однако совриск сводит все к обыденности общего, к тождеству. Классическое искусство имело дело с общими местами, но возносило их всякий раз к «иному», искало необщее в общем. «Современное искусство», наоборот, как парламент, генерализирует необщее, множественное к единому, все тому же. И чем больше оно настаивает на своей вариабельности, мультикультурности, тем однобразнее оно становится. Любое мульти-культи вносится в его общий, коммунальный, парламентский зал.

10.11

Много рисовал, тянул картину «Писатель и рыба». В который раз перекрашивал все эти линии и кружки, но теперь в них есть дикость и секрет.

Вообще же, все мои картины пишутся на тему «страх смерти». Но уже не «интерпретационно», вроде бывшего у меня «спокойного подсчета несуществующих предметов», а напрямую - как деление вот этой линии, закраска вот этого кружка. Может, столь же прямым будет и найденный выход.

11.11

«Большой формы» (романа) жаждут только дураки и коммерсанты. «Настоящая книга должна быть такой, чтобы по ней можно было поставить фильм» (Саша Иванов). Ну да, «настоящая музыка должна быть такой, чтобы ее можно было напевать» - привет от усатого.

А у меня - Богданов, Ильянен, «Бесконечный тупик» Галковского, дневники - мягкий Пришвин, жесткий Юн-гер. Высокий снобизм Юнгера. Который просто знал, что надо быть солдатом, если не хочешь быть обывателем. И солдат не может «от сих до сих», он всецело. Впрочем, есть еще поэт, художник. Тоже солдат, как Гомер - самая симпатичная фигура, или поэт-разбойник.

Мы-то, конечно, уже не сражаемся, не убиваем, но еще способны ранить друг друга словами, терзать. Так и должно быть. А дружбу, как говорится, в петуха. Что за слизь у нас была в группе «Капитон»! «Эта работа похожа на ту работу, только лучше»... Дегенерирующая обыденность тождества. Три слизняка - лебедь, рак и щука. Я был как раз худшим их них: слизняк, мнящий себя лебедем.

Ночь прошла в безуспешных попытках дойти до моря в Одессе. Все попадал не туда - к каким-то станциям, железнодорожным путям, припортовым заводам. Невдалеке от меня, полем, шагала целая группа. Там были Гильбурд, Ракевич, Погребинский. Они оживленно беседовали, называли друг друга школьными прозвищами. Однако сейчас говорить с ними мне не хотелось, и я таился. По-моему, они меня так и не заметили.

13.11

Стихотворение Ли Бо. В котором он пишет о ком-то из предшественников, сравнившим воды реки с белым шелком, и что только за это его имя достойно остаться в веках. Неважно, кто там на самом деле сравнил первым, но вот само отношение к сравнению, как к некоему божеству! Мир рассекается и в него добавляется еще одно божество: Воды-Реки-как-Белый-Шелк. Теперь и ему будут поклоняться вечно.

14.11

Опять «Ливерпуль», опять «Челси». Суарес снова забил - невысокий Суарес забил головой! Какой снулой рыбой на фоне этого факела смотрится Торрес. А Суарес готов обвести хоть весь мир и забить кому угодно.

Видел лисицу у Тиргартена. Такая чистенькая, упитанная - темная морда, хвост с белой кисточкой. И наглая - почти не боится. Вроде оборотня.

Зимние созвездия - Орион, Близнецы, оба Пса, Телец с Плеядами. Так будут они вращаться с каждым годом все быстрее, пока не сольются в огромный вихрь.

15.11

Варшава, вручение премии Забеля. Я украсил зал своими холстами. Это были просто «огни» или «костры» в багрово-коричневом колорите, с толстыми черными стрелками поверх. А потом мы все вместе двинулись через горы, через степь и болотца, к морю. Кто-то хотел заночевать по дороге, но я решил один пойти дальше, надеясь все же добраться затемно.

У каждого движения кистью есть какая-то долгая и притянутая за уши причина-перспектива. Но это же движение отрицает свою причину, закрывает ее самим собой, замазывает. А что происходит тогда с перспективой? Не знаю - степь, болотца, море.

16.11

На счет украшения зала и путешествия к морю - это была фантазия, а на самом деле была коллективная поездка в туманный Отвоц, родину Мирослава Балки. Наш автобус застрял по дороге в песке обочины. Ждали несколько часов. Все разговаривали тем временем об «искусстве в публичных пространствах». Я слышу эти разговоры уже 20 лет. Всё пытаются уговорить себя, что их искусство нужно народу, когда оно ему совершенно не нужно. Что, кстати, не говорит ничего плохого - ни об их искусстве, ни о народе.

17.11

Вернулся в Берлин. Проезжал на велосипеде мимо огромной свалки, которую в своих мечтах я часто воображал «горной местностью» с возможностями поиска минералов. Но сейчас откосы там все равно огорожены. Вдруг вижу, где-то наверху человек бегает, такого нищен-ски-африканского вида. Причем с пистолетом! Потом заметил еще одного, и тоже с пистолетом, только уже, скорее, индеец латиноамериканский. И спускается прямо ко мне. Я испугался, но он спокойно прошел мимо. Пригляделся - а пистолет-то у него водяной, и струйка воды оттуда регулярно брызгает. «Что вы тут делаете?» - спрашиваю, осмелев. Оказывается, это такую работу дали бедолагам - собирать по свалке клопов. И чтобы клоп не убежал, его поливают струйкой воды, а потом хватают в пакетик. Они мне показали свои пакетики, а в них черненькие клопы, уже не шевелятся. Как дробь блестящая.

18.11

Гнилой брат, идеологический говняныш - мы всё спрашиваем по ту сторону дороги, там, где, дескать, находится «политика», но там не у кого спросить. Будешь спрашивать - политика обратится в говняныш. Что хорошо понимал Хайдеггер (поэтому все на него так и ополчились) - политика не находится «по ту строну дороги». Не захотел выспрашивать тепленько, выслушивать.

19.11

Читал эссе Кавабаты о грустной японской красоте «аварэ». Потом читал интервью Прилепина. Подонки боятся революции, поскольку хотят знать «что же будет потом». А ведь самое красивое в мире - это революция! Такой вот лозунг, старый, как СССР. Грустная, хрустальная красота революции на склоне горы, дзен Европы.

22.11

Вечером в мастерской рисовал Потемкинскую лестницу. Олег (Перец) как-то сказал, что я кажусь ему самым реализовавшимся из нашей одесской компании. И вообще не исключено, что я живу уже последнее перерождение перед нирваной.

Впрочем, так было раньше. А сейчас, со своей дурацкой живописью, я опять не реализовавшийся, зато живой. Индивидуация, идущая не через достижения, а через неодолимость препятствий. Самое главное, не становиться этакой контаминацией Джексона Поллока и Павла Бородина, готовой к примирениям даже в пространствах воображаемого. Вот это карьеризм!

Ведь мы же хорошо знаем: «Если некто живет свое последнее перерождение, ему никогда не достичь нирваны. Почему так, о Субхути?! Потому что если для него существуют понятия «перерождение» и «нирвана», то это перерождение никак не может быть последним».

23.11

«Челси» - «Манчестер Сити», 0:0. Не перестаю поражаться тяжеловесной, бескрылой, бездарной старательности Торреса - в сравнении с тем, каким он был раньше: «Эль-Ниньо», малыш, яростная звездочка, носившаяся по полю! Один мой старый друг, художник, мне сейчас напоминает Торреса. Даже еще глупее - не замечает собственного ничтожества. А может, как раз наоборот, мудрее -просто несет бред, чем без толку мучиться и стараться, как Торрес.

С утра в окне открылось обычное скучное пасмурное небо. Но когда я вновь задремывал, мне мерещилось совсем другое - горная цепь в пятнах света, цветущие деревья. Собственно, жизнь между тем и этим. А потом можно будет приписать: «Для белочки связь вещей аккуратно закончилась...».

27.11

Картины «трансавангардистов», Киа, Клементе, обладают замечательными достоинствами плаката - нар-ративность, застывшая в блеске своего исчезновения. Однако в них нет живописи, за исключением похвальбы

- посмотрите, вот как я умею. Не ставится живописных задач. Каких таких задач? Движения живописи к себе самой, к тому фронтиру, где она только и может стать, наконец, не заслоняющей себя картиной (не «картинкой»!). Но живопись трансавангарда, даже самая лучшая

- статуарна, она не движется, не взламывает себя на ходу, она репрезентирует, просто показывает товар лицом. Будто поднимает саму себя на щит.

28.11

Идея картины «Портрет мудака Ройтбурда» - с гигантским свисающим пейсом. С одним или двумя?

И еще два голоса слышу я. Один этак ехидно восклицает:

-Охуительно! Охуительно!

А другой с тревогой вопрошает:

- А конопляный? А конопляный?

29.11

Читал, как надо рисовать узлы и извивы на ветвях мэ-йхуа - «подобно суставам на журавлиных лапах». Потом читал о Сезанне, который трактовал портрет как пейзаж, и Бэконе, который писал портрет как Сахару. И так повсюду, начиная с фаюмских портретов - писать нечто как иное. Не в смысле зрительных иллюзий, конечно. Но в ритме и ступоре пафоса.

30.11

«Манчестер Сити» - «Эвертон» (1:1), «Бавария» -«Боруссия» (1:1), «Реал» - «Атлетико» - 1:0 после первого тайма, и дальше смотреть мне надоело, хотя «гаденыш» (Криштиану Роналду) забил великолепный гол ударом со штрафного. Мы смотрели вместе с Вадиком в кафе на Эйзенахерштрассе. Мне вдруг стало так грустно, устало и безнадежно.

01.12

Продлевая ступени Потемкинской лестницы, дальше в край, в летней светящейся белизне камня, поверх тени. Будто Потемкинская лестница, ждущая другую Потемкинскую лестницу.

Совсем не то, что Московский Концептуализм. Который без усилий пришел на готовое, расположился в не им построенном доме. (Дом построил Советский Союз). Там было, правда, два гениальных художника - Кабаков и Монастырский. Кабаков еще сохранял нерешительность относительно этих предзаданных сил - страх, незнание. И он приручал их опасливо, обрамлял. Будто в не до конца обставленной квартире: тут можно гвоздь прибить, вазочку поставить. Ему удалось небывалое - создать уютные, приватизированные варианты совершенно чудовищных пространств: коммуналки, клиники, конторы, сортира. Наверное, Кабаков мог бы создать и уютный вариант концлагеря. Что как раз попытался сделать два года назад его ученик, Монастырский, на Венецианском бьеннале. Однако у Монастырского ничего не получилось - как раз потому, что он живет уже в совершенно семантическом, устроенном мире. Квартира целиком обставлена и не требует никаких дополнительных усилий. Нулевой вариант становления.

02.12

Дьявольская гордость, высокомерие еврея и одессита. Я, дескать, получил самое лучшее. Моя светлая и яростная любовь к Одессе. Потом опять думал о Московском Концептуализме, о его разлагающемся теле, на которое теперь-то слетелись критики. Так затоптали - уже не разберешь, где падаль, где песок. Но интересно, что я ведь просто бесконечно проигрываю шизофреническую мелодию на этих двух картах любви и ненависти: «моя» Одесса и «не-моя» Москва. Истина и Ошибка. Вчера в разговоре я назвал свое отношение к тексту «христианским». В смысле, текст как весть, проброс в мир. Я бросаю оборванные фразы, оборвышей нищих, которые еще только должны обрести смысл. Бросаю отчаянно и наугад. Сами не знающие своего смысла - именно поэтому они остаются для меня живыми, взывающими к сочувствию.

03.12

Вот на картине, скажем, изображен чей-то портрет, под ним - соответствующая подпись в две строки, но строчкой третьей туда доставляется, как стул, такая фраза: «Остров в Днестровском лимане подарен Венеции». А что тут, в сущности, небывалого?! Например, крепость в Белгород-Днестровском, на берегу лимана, принадлежала Генуе. Другое дело, что я вообще не знаю ни одного острова в Днестровском лимане.

04.12

Еще раз о масках Маланган. Загнутость, пребывающая за своей собственной решеткой - внутри и снаружи одновременно, а между ними промелькнет узорчатая ткань, крыло.

Головы, замкнутые, заключенные в открытость своих собственных взглядов. Или в отсутствие взглядов. Стигматизирующие сами себя - без всяких молитв. Как природа, ее бесчисленные разрезы, но без крови. Смерть, но без крови, в шорохе листвы. В темноте я выхожу на охоту за смертью, вооруженный клыком кабана.

05.12

Ходили в кино на «Облачный атлас» Вачовски - тупая раздутая подделка под их же «Матрицу». В какой-то момент соседка справа возмущенно поинтересовалась, почему я не ухожу домой, если вместо того, чтобы сопереживать, я все время смеюсь. Точно так же, как Маша Захарова возмущалась, что я все время фыркаю на таком трогательном, духовном фильме Сокурова о Тарковском. Проводим через меня, как говорится, линии до пересечения и обнаруживаем равенство голливудской сказочки и высоконравственного фильма Сокурова о Тарковском. Опровергнуть эту схему можно только убрав меня, ту самую бесчувственную, бездуховную вершину. А тогда и останется Путин, «Россия, которую мы потеряли», «Зачем нужна дорога, если она не ведет к храму?!» и прочий хлам.

07.12

В самолете думал о живописи, для которой надо откинуть все внешнее, общественное... Но равным же образом, и внутреннее, личное. Только сама эта нить - как маленькие извилистые уши Ариадны. Которые не слышат ни газетного бреда, ни личных историй. Идти по ней ко всегда единственному и всегда другому приключению.

Огромная пришибленная Москва, в которой за год, кажется, ничего не изменилось. Те же нищие в переходах

и те же носки продаются в ларьках. Проходил по Ленинградскому проспекту, там в самом начале снесли здание Московского Часового завода. Порадовался - хоть какое-то изменение. Атак - полное бессветие Москвы. Хочется срочно что-то сделать, пока не слился с ним. Скажем, побежать и купить «Вольво».

08.12

Участвую в выставке, посвященной Тарковскому. Подготовил работу с комментариями точечных фрагментов из его фильмов. Но когда я требую это смонтировать, девушка-ассистент не понимает, зачем надо вырезать и соединять такие маленькие фрагменты: «Пусть будут фильмы целиком! Вас же позвали делать выставку про Тарковского!». Возмущенный этакой тупостью, я в гневе вскакиваю с кровати, где до этого полеживал в монтажной, натягиваю брюки и гордо удаляюсь до выяснения ситуации с главным куратором.

09.12

Но среди всех волшебных ударов жизни есть маленькое мистическое поле, куда чистое поле не проникает.

11.12

Был у Даши с Моней. Обсуждали мое вчерашнее литературное чтение («Цветник»). Когда я упомянул о своих текстах как о «пути по склону», Даша заметила, что пути там нет, скорее, «кружение волчком на склоне». Ну хотя бы и так. Надеяться, что в этом кружении, в его радужном мареве вдруг проблеснут какие-то пространства.

Рисовать природу, которая была бы лишь знаком, намеком самой себя - орнаментом, смахивающим на тюрьму.

Совсэм белый, танцующий.

12.12

Забавно, что в Москве, даже когда я трезвый, мне особо нечего записывать. Будто все время просто идет указание мира на то, что ты - это ты. И ты тихонько подвываешь в ответ.

13.12

В полупустом автобусе один из парней развивает стандартные бредни про Советский Союз, который всех держал и братствовал.

- Артек! Вспомни Артек! Как мы ждали его весь год! И нас там ждали!

- Это тебя-то ждали в Артеке? - я не выдерживаю.

- Ну по крайней мере, я каждый год подавал документы!

Дальше, хоть и не очень логично, он сполз на то, что основой культуры в России должно быть православие. Но, взглянув искоса на меня, он быстро успел добавить:

- И Тора! И Тора!

14.12

Смотрел выставку Германа в «Стелле». Говорить о ней «плохо» или «хорошо» - совершенно бессмысленно, потому что сама выставка сделана неизвестно для чего, как демонстрация запутанного тождества для «своих», которое никому не интересно и в котором никто из «своих» и не думает сомневаться в виду отсутствия всякого любопытства по этому поводу. Главное ведь не выставка, а чтобы все «свои». Левашев откровенно хихикал и сравнивал нынешнюю катавасию с двоемыслием Советского Союза. Но не все так просто, потому что тогда выходит, что Моня - вроде члена КПСС, и мне это больно.

16.12

Диктую Вите Мизиано список моих любимых композиторов:

- Альдо Клементи, Тристан Мюррей, Стефан Вольпе...

- Килограммов сколько весит? - деловито спрашивает он.

Он все понимает, но в скобочках ему все равно надо указать в килограммах.

17.12

Рисовать Маланган и вкладывать в него отвращение к тем самым линиям, которые ты ведешь. С этакими презрительными поворотами кисти. Нечто сродни отвращению капитана Ахава.

Капитан Ахав, смешанный с пианистом Рихтером.

Да, в моем «Малангане» все пришло к такой крапла-ковой закорючке, разделяющей горизонтальную полосу пейзажа и вертикальную полосу плаща, лица, перьев. Даже непонятно, это имеет отношение к форме или к содержанию. Неясные, растворяющиеся в скукоженной лихости мазка взаимоотношения между формой и содержанием.

19.12

Или странное созерцание полосок НАТО. Которое выполнило свою задачу, спасло мир от русификации, но теперь, именно теперь, когда прошлое тонет в анахронизме, а будущее - в пошлости, оно становится чистой эстетикой, путешествием внутрь этих самых полосок, внутрь горы, эмблемы, горошины.

Или иконы растут на вкладышах тростника.

Или:

Маша руками вдоль Америки,

она все равно поет ту утерянную жизнь, карамеличную кожу-решетку события.

22.12

Взял у Юли Кисиной несколько ненужных ей, как, впрочем, и мне самому, альбомов по искусству. Был там и некий Ричард Мизрах, который фотографирует старую живопись в музеях и ищет в ней скрытые колониальные, евроцентристские и прочие некорректные устремления. Анализ контекста - то же самое, что взгляд раба на искусство.

Позже - я как раз пришел в мастерскую и собирался выпить с Франком - вдруг позвонил Боря Михайлов и в очередной раз захотел узнать, как я понимаю московский концептуализм. Чтобы отвязаться быстрее, я ответил ему теми же словами: «Искусство рабов». А потом еще перевел на украинский: «Якщо не 31м, так понад-кусюю».

23.12

Делал набросок с «Иакова, благословляющего детей Иосифа» Рембрандта. В независимости от того, что получается, просто следовать потокам Рембрандта - это уже духовное приключение. Насколько чудесен Хальс, но Рембрандт еще ступенью выше, именно какой-то мистической накачкой своих работ, крышеванием, в котором текучесть воображения и текучесть красок проникают друг в друга. Это воистину Ветхий Завет. И Новый тоже.

У Рембрандта сзади всегда темно. Но вот что там темно - ночь, зима, вечер? Или просто забито оконце, откуда приходили сияющие персонажи? После Рембрандта мы сами уже должны иметь дело с этим окном, поддерживать этот свет. Как круглые щеки Альбертины, про которые писал Мамардашвили.

24.12

Читаю Улитина, наталкиваюсь на фразу: «Атам сразу с тобой на «да брось ты херовину!». Это точно 60-е! Тогда всюду были строительные траншеи, Черемушки. Эта сущность моей жизни. Которая вспоминается все реже. А потом приходит смерть, чтобы мы не предавали уже больше своих воспоминаний, не отбрасывали дарованного. Мы только и занимаемся всю жизнь этим предательством. За исключением искусства, где сами можем создавать и длить происходящее. Поэтому искусство и есть бесстрашное, бесконечное приближение к смерти, лицом к лицу.

«Двадцать минут девятого,

а он готов!» -

такой голос слышу, -

в смысле, пьяный я уже.

Но разве не был я в молодости «готов» по вечерам, опираясь в пространство, -я был готов к очередному приключению.

25.12

Арчи Шейп. Дерек Бэйли. Орнэтт Колмэн. Энтони Брэкстон. Это я узнал, что позавчера в Дортмунде умер Вилен Барский. В честь него я прочел его воспоминания и выписал имена его любимых джазменов.

26.12

Среда, знаменитый Вохтц 1)ау, тур английской лиги сразу после Рождества. Трижды «Ньюкасл» выходил вперед на Олд Траффорд, и трижды усилиями Эванса, Эвра и ван Перси «Юнайтед» возвращался в игру. Наконец, на 90-й минуте, с пятой, шестой, не знаю уж какой попытки, обстукав до того все штанги и перекладины, Чичарито Эрнандес выскочил с линии оффсайда и забил все-таки, выстрадал, вымучил победный гол. И плясал от радости, и обнимал его старый Фергюсон, и вместе они пошли благодарить трибуны. Как можно не любить этих ребят!

27.12

А вот Пригов - это Путин со связующей прослойкой Прохоровых.

28.12

Сделал очередную штудию Рембрандта и начал «Портрет мудака Ройтбурда». Второй своим библейским идиотизмом странным образом подхватывает библейское головокружение первого. Цвет, свет - которым можно учиться у Рембрандта, у Тинторетто, у кого угодно. Но вот эти четыре жалкие перекрещивающиеся линии на «Портрете мудака Ройтбурда», они обозначают его жакет или нечто в таком роде. Им не надо ни у кого учиться, и они для меня важнее, чем весь тот свет и цвет. Потому что я их прокладываю только для себя. И даже мне самому непонятно, как их дрожащая легкость соединяется со слоновьим «только раз бывает в жизни счастье». Их гордое отвращение.

Вроде как, гуляя с ребенком, находишь чьи-то останки, падаль.

29.12

Мне думается, казус Улитина в том, что он не мог писать на языке литературы, ибо всё вокруг него, да и он сам, уже находилось в другом языке. И тогда он стал пробовать писать на этом черемушкинском языке, на котором ничего написать невозможно. Эту невозможность он сделал своей темой.

Его письмо напоминает Роберта Вальзера. Только Вальзера, которому отбили все печенки. Да и мозги в придачу.

30.12

Как и Кабаков, я сочиняю свои рисунки в состоянии крупяной беспамятности. Правда, Кабаков утратил это состояние, когда к нему пришла памятливая Мила.

А мне продолжали приводить лишь всякие курьезы. Например, приводили девушку-скалу. Я приглядывался - ничего особенного, линии скалы переходили в линии девушки, но скала помнила, что она скала, и девушка помнила, что она девушка. Так же было с девушкой-веткой, девушкой-домом и т. д. А я всё ищу пусть только линию, закорючку, но чтоб не помнила она, откуда взялась, и не понимала, что она тут делает.

«Испытанием мы называем то, что испытали из того, что не хотели испытать. А если хотели? Тогда это приключение» (Улитин). Или это он сам у кого-то выписал? Неважно. Как неважно реальное существование Дона Хуана у Кастанеды.

31.12

Ехал на велике в мастерскую и все повторял про себя любимую строфу из Кузмина:

1.1 йс1е$ АрозЮйса

МапеЬй рег ае!егпа...

Я вижу в лаке столика

Пробор, как у экстерна.

Большая редкость в поэзии - рифмовать слова разных языков. У Пушкина, кажется, что-то есть такое. «Чужой язык, - пишет Улитин, - дает нам надежду, дуновение другого мира, где все чище, радостнее, понятнее и яростнее, чем у нас». А тут - сочетание двух яростных материй, ловко втиснутых друг в друга щелчком рифмы. Это уже геология, живопись.

01.01

Думал о Кейдже. Вообще, жить кроме как в золоте при жизни очень сложно - даже Кейджу это не вполне удалось.

Ночью вышел на улицу после полуночи купить сигарет. Всюду жгут фейерверки. Красиво. Хорошо жить все-таки в центре города. Но тогда ночью представилось - вот понадобилось бы мне что-то в мастерской, поехал бы туда сейчас сквозь фейерверки и пороховой дым. И Анюта поехала бы со мной. Это было представление о какой-то очень хорошей, настоящей жизни.

С утра читал Сатуновского. Местами здорово:

Кто там за Фишера?!

Шушера разная.

А мы за русского,

За Васю Спасского!

Хотя в этом для меня больше ностальгии, чем реального языкового, бытийственного клэша.

Ох уж этот Фишер - как он разбил, полностью деморализовал беднягу Полугаевского. А потом и «железного Тиграна», и Спасского... Это был, кажется, 1971 год, возвращаясь из школы, мы проходили с дедушкой мимо шахматного клуба, где на улицу вывешивали таблицу матча -единички, нули и половинки...

Забавно еще, что Сатуновский, сознательно или не очень, контаминировал Спасского (который не «Вася», а Боря, и примерно такой же «русский», как и сам Сатуновский) с Василием Смысловым.

02.01

Новогодняя фотография от Деборы. Она со своим новым семейством - новый муж и, как я понимаю, еще одна, его дочка. Дебора уже не молода и выглядит вполне удовлетворенной жизнью американской тетей. Соответственно муж ее производит впечатление просто хорошего, лысоватого, американо-еврейского интеллигентного дяди. (Правда, у одной из их дочерей - уж не могу разобрать, чьей именно, некрасивые прогнатические зубы). Однако мне отвратительна сама стареющая семейная удовлетворенность этих ничем не примечательных людей (а ведь были у Деборы в молодости этакие духовные поползновения, она даже плакала от восторга перед картинами назарейцев). Прекрасны фотки молодых людей, юношей, девушек, вместе и порознь. Любовные парочки, друзья - как, скажем, моя любимая фотка Сереги с Федотом, за полгода до того, как я сам с ними познакомился. Но к старости все это становится бессмысленным и отвратительным. Семейные фото, которые призваны заслонить полное и подлое отсутствие бытийственности. Если это, конечно, не фотка семьи Хайдеггер на лыжах. Хотя и там гнилая улыбающаяся семейственность заслоняет просвет его жизни. В общем, к старости следовало бы запретить людям фотографироваться - особенно семейно. Кто сподобился, пусть лучше показывает свои книги и картины, а не банальное безобразие лиц.

03.01

Анжела вдруг обрезала Анюте волосы. Анюта успокаивающе пояснила мне, что она теперь похожа на «Валю». Я так расстроился, что даже не сразу сообразил, что она имеет в виду девочку из книжки про «Карика и Валю». Потому что она стала похожа теперь именно на «Валю вообще», на никакушку. Странно, что люди не чувствуют этого - волосы ведь не просто для красоты, это мистический знак. Знак гордости, чистоты, самособойности. А мужчины носят короткие стрижки потому, что волосы свои они пожертвовали богам. Отказались, принесли в жертву свою независимость и гордость, дабы исполнять свой долг.

Впрочем, вот сумасшедший Ануфриев именно так относится к волосам, запрещает стричь своих детей. Я помню, какой он устроил скандал, когда его сыну в детском саду случайно отрезали запачкавшуюся пластилином прядку волос.

04.01

Рембрандт в передаче фактуры («$1о1ийс1гиккт§») -скажем, соболиного меха в портрете Николаса Рютса. Здесь дело не просто в техническом мастерстве. Рафаэль тоже замечательно передает фактуры, но бархат в его портрете папы Льва X это всего лишь великолепно написанный бархат, и ничего более. А у Ребрандта подобные вещи - мех, бархат, блеск оружия - становятся самособой-ными духовными сущностями, как ангельские энергии.

«Все на этой земле - и восход луны, и какой-нибудь полдень в детстве - случается лишь несколько раз, а мы живем так, как будто этому не будет конца». Так пишет Боулз. Но я предпочту считать, что этот восход солнца будет всегда, вечное возращение его-другого. Бытие, я знаю, никогда не умирает. Умирает только наше предательство этого бытия.

05.01

«Портрет мудака Ройтбурда» у меня окончательно не получился. Зато я подрисовал серебряные лучики к портрету Доки Умарова.

06.01

Возился в мастерской и думал о Васе Кондратьеве (перечитывал на днях прекрасный текст о нем Скидана). Как все-таки получилось, что я не сберег самого лучшего, самого интересного друга из тех, что у меня когда-либо были?! Вспоминал наши странные патафизические затеи. Спиритический сеанс с вызовом духа Эдуардо Роди-ти, который Вася проводил в Петербурге, а мы с «Ирвинами» должны были подхватить в Америке. Два наших фургона, выезжающие из леса на шоссе где-то в Айове -поехали на спиритический сеанс! Ничего не получилось, я перепутал номер телефона, на который мы должны были звонить в Питер. Как водится, был с похмелья.

Гораздо лучше прошло организованное самим Васей патафизическое заседание в Петербурге. Я, Вася и Чечет распивали вино в темном зале Новикулы Артис и говорили - о чем же мы там говорили?... Надо будет спросить у Милены... Чечет рассказывал о какой-то странной встрече со своим другом, там еще было солнце на мосту через Неву, я - о своих видениях Геры... Потом мы шли ночью мимо Нового Эрмитажа.

Когда Вася погиб, Чечет бросил фразу, резанувшую меня тогда своим безразличием и даже цинизмом: «Недолго музыка играла...». Хотя, может, в ней-то как раз ничего и не было, кроме простой и мужественной констатации утраты.

Пустые места и заполненные (лица) изображай четко. Пустые места выражают душу человека.

Решил больше не трогать «Портрет мудака Ройтбурда». По цвету он красив - с этим бело-синим, с понтом, еврейским шарфом, но птичий реализм лица все сводит к невнятице.

О стиле. Американский абстрактный экспрессионизм покончил со «стилем», заменив его действием, поступком. Пикассо - это в первую очередь стиль, вкус. «Я не ищу, я нахожу», и все такое... Не Пикассо работает с картиной - картина работает с Пикассо. Конечно, он -великий художник. Но если сравнить его картины с теми, в которых чувствуется огромный объем внутреннего созерцания, решения - скажем, с Леонардо или Сезанном, Пикассо покажется легковесным.

Поллок, который, как сейчас выясняется, не столько писал «абстрактные» картины, сколько набрасывал фигуры Пикассо друг на друга, забрасывал их ими самими же, вплоть до неразличимости - он был как раз озабочен возможностью поступка, через наслоение, напластование, разрушение стилей под собственной тяжестью и тяжестью действия.

Или полосы Мазарвелла. В чем прелесть этих работ? В закрашивании - почти каждый участок холста перекрывался по многу раз. Ты не можешь повторить этот результат с ходу, руководствуясь «чувством стиля». Потому что стиля нет - он замещен процессом, живописью, которая для Мазервелла всегда не имя существительное, но глагол. Достоинство не жалеет ни времени, ни потраченных красок, достоинство вожделеющей (и тут же презирающей саму себя) вовлеченности вот в это перекрывание, изничтожение для торжества фона. Пресловутый «автоматизм», который американцы взяли у французских сюрреалистов, стал здесь совсем другим. Не элегантный «изысканный труп» с набором зонтиков, шкафчиков и швейных машинок, но формула хинаяны, достоинство пролиферации: меня нет - но я же стремлюсь к просветлению. И конечно, где-нибудь поверх этого великолепный, сиюминутный, не рассуждающий мазок-бросок.

После того, как велосипед будет отделен от сути... Нет, для абстрактного экспрессионизма это неприемлемо, велосипед не может быть отделен от сути...

08.01

Читаю рассказы Кудрякова 70-х годов. Общее мнение

- во-первых, это непонятно, во-вторых, мрачно, и в-третьих, наверное, что-то подобное уже писали на Западе. Вот с такими воззрениями как раз связана популярность соцарта и приговщины. Во-первых - понятно, во-вторых

- весело, и в-третьих - ну как такое можно было написать на Западе, когда у них даже «милиционеров» нет! Наш уютный кружок посвященных, песня у костра - расширяющаяся до размера народа и тут же сужающаяся к веселому дружескому междусобойчику.

Надо различать литературу маргинальную и литературу авангардную. Скажем, Маяковский - это авангардная поэзия, но отнюдь не маргинальная. Последняя обращается не к читателю, но ведет тяжбу с самим бытием, письмом. Читатель может внимать ей косвенно, вроде всегда постороннего на судебном процессе. Нагорная проповедь, обращенная непосредственно к нам, и странный, невнятный спор Господа с самим собой. Мысли Господа, настолько нам чужеродные, что они кажутся какими-то бессвязными восклицаниями. А порой и наоборот, - восклицаниями очень обыденными, чрезмерно обыденными. Поэзия начинается с такой маргинальности - тяжбы богов у Гомера. Подхваченные людским языком, они кажутся - только кажутся! - обычными сварами.

Авангард часто становится приторным, как Маттерхорн на шоколадной обертке, как вертолетный концерт у Штокхаузена. Но порой и маргинальность, ее чистый, чуть сладковатый вкус дзеновской водицы тоже крепнет к шоколаду, к облачному атласу. На склоне лет у Кейджа.

Тем более, с упрямой маргинальностью, без шоколада, есть другая проблема - как мы о ней вообще можем узнать?

Конечно, меня несколько отталкивает избыточность Кудрякова. Характерная для всех, кто стремится писать «ритмическую прозу», возвышая ее к поэзии, но забывая, что поэтическая частота трюков в прозе выглядит чрезмерной. Текст начинает крошиться внутрь себя, перестает быть подобием просто-животного, спокойно дышащего, переваривающего пищу. События исчезают в пользу микро- и пыльно-событий. Я, к сожалению, тоже так пишу.

Однако если события и проваливаются бесследно, ритм у Кудрякова замечательный. Он не боится рифмовать не к месту, пускаться вскачь, а потом вдруг останавливается через два прыжка, замирает в нелепой фигуре. Жалко, я не читал его текстов раньше - был бы смелее сам. Немногим смелее.

09.01

Рембрандт, «Иаков, борющийся с ангелом». Ангел, скорее, женственен, но при этом сам обнимает Иакова, даже неприлично вспрыгивает на него, обхватывая ногами. И еще смотрит с каким-то влюбленным сожалением. Его темно-оранжевая нога внизу, цвета камня, скалы. Это не Ангел-Господь пытается вырваться из объятий Иакова, но наоборот - Иаков тщетно пытается отлепиться от Господней любви. Он уже положил все силы, он проваливается в сон, грезу, забвение. Вот почему так грустно и любяще смотрит на него Ангел - так родители смотрят на обессилившего, наигравшегося ребенка: «Да, ненадолго же тебя хватило!». Или взрослые дети так смотрят на дряхлеющих родителей. В миг божественного равноправия. Считается, что Ангела Рембрандт писал со своего сына Титуса. Это наши дети, это будущее, не отпускающее нас, обхватившее нас обеими ногами, попирающее, и в то же время ласкающее с неизбывной грустью: «Ну как же вы не додумались до того или этого, там, в своих шкурах, в своих холодных пещерах!?».

Странное видение невероятной мощи, пронзительности и деликатности. Никто с такой очевидностью, прослеживаемостью, как Рембрандт, не демонстрирует нам, что живопись - это попросту грязь, почва, слои разноцветных охр, умело размазанные по холсту. И одновременно - самое спиритуальное занятие, дарованное нам. Как если бы Ветхий Завет прорывался обычным дождем, ни на миг не переставая быть Заветом.

10.01

«Легенда о Тимощуке»: Увеличить колонны. Затемнить перевязь. Общее притенение фона.

Кудряков, Рембрандт... А я пишу «Легенду о Тимощуке», украинском футболисте, игравшем за «Зенит», а теперь вот за мюнхенскую «Баварию». Тимощук - как некая равнодействующая Рембрандта и Кудрякова.

Кроме того я пишу картину «Хуй Ненг и бамбуковая изгородь». Про Шестого патриарха дзена. Это уже состояние, когда твои родители - молодчики, когда рукава их пустые, белые. Когда они не борются, когда папа танцует твист.

11.01

- Ты подождешь?

- Я подожду!

- Тогда услышишь весть:

Курилов Слава уж в пути,

Некрасов Сева уж в пути,

И нам готовят плеть.

Из водорослей сплетена, Стрекалом озорных медуз

Она наполнена сполна, И будут жалить и колоть

Тех, кто в озерный подколод Зудит: «Другие времена...».

Ведь нет «других времен» воды И клети на Донском -Генисаретской рябью сад Всегда туманится с лихвой, Усатый дядя Водяной

Стоит за каждой каланчой.

12.01

Почему-то считается, что в «Ночном дозоре» Рембрандт изобразил «тупых буржуа». Отнюдь, там половина людей с университетскими дипломами - врачи, философы, адвокаты. Это народная милиция, добровольцы, ГгееЯош й§1Иег8. И самый молодой из них (ему и суждено умереть молодым через несколько лет) распластывает над их головами огромный, голубой с золотом, флаг Амстердама. Это либеральное амстердамское сопротивление федеральному голландскому обскурантизму «строго реформированной церкви». Пусть даже их рвение уже выродилось в компанейство, джентльменский клуб. Как антипутинское рвение либералов выродилось в заметки Рубинштейна из журнала «Сноб». И все-таки этот дозор - единственное, что у нас есть, просвет свободы, застывший в истероидном ступоре, сйзЮПес!, с1егап§ес1, сияющий. Топот земли - там, где, казалось бы, уже ничего не слышно. Хорошо, пусть даже псевдосражение, псевдотопот, перестроение, топот цветка, султанчик на алебарде.

13.01

Я навожу стволы деревьев в «Хуй Ненге» и слушаю Джими Хендрикса. Разве этого не достаточно: «понимать» живопись и «понимать» Хендрикса?! Греческое отношение к божествам - почитание, хвала и одаривание просто за то, что они есть.

14.01

Читаю у Симона Шамы о знаменитом офорте Рембрандта «Три дерева», там вроде должны быть две скрытые пары - любовники справа и рыбаки слева. Любовников в зарослях под холмом я так и не нашел, зато разглядел лицо в небе, в росчерках облаков - о нем ни Шама, ни кто-либо другой, писавший о Рембрандте, насколько я знаю, не упоминают.

15.01

Заходили Коос и Марион. У Кооса отрос живот, он по-тютчевски забывает застегнуть ширинку, из-под низа штанин вылезают кальсоны. Ему 62 года. Впрочем, с лица и голосом он по-прежнему голландский Маяковский.

Вечером читал Улановскую. Это очень хорошо, амальгама японских «дзуйхицу» и русской «деревенской прозы».

20.01

Конечно, евреям нечем гордиться в Ветхом Завете, передающем всю туже племенную, пещерную суть: «хорошо, если я украл у соседа, плохо, если сосед украл у меня». Масаи тоже скомпилировали бы нечто подобное, будь у них письменность. Как и многим другим, подобно Иоахиму Флорскому, мне хочется верить, что Второй Завет когда-нибудь сменится Третьим: после заветов с Отцом и Сыном - наконец-то Завет с Духом. Но пока мы отброшены даже от Нового Завета. Путинская Россия, исламский фундаментализм, китайский патернализм - все это формы полуязыческого Ветхого Завета. Не говоря уже про обыденную медиальность, которая вообще тянет нас во времена мхов и лишайников.

21.01

Буду снова переписывать «Портрет мудака Ройтбурда».

22.01

Ох уж эти инженеры человеческих душ, знатоки причинно-следственных связей, которые могут предвидеть мои реакции на генетическом национальном уровне. Примерно, как предвидеть выражение Кулька - в зависимости от материала, из которого он сделан. Правда, ничего не говорится о том, что же находится в Кульке. А там ведь моя личная связь с каштанами может оказаться покруче еврейского вопроса.

23.01

Неоконченный портрет на коричневом фоне. Поверх какие-то геральдические прямоугольники. Называется «Домоправительница Хайя ван Кластенбург». Это греза о портрете кисти Рембрандта, где только и есть, что эти прямоугольники на глубоком фоне. Но вглядываясь в них, понимаешь, что они - домоправительница.

25.01

Теперь я делаю «Портрет папского мальчика». Как всегда странно, что в нескольких корявых линиях с кружочками, в этих «веточках с ягодками», может быть больше «романского» для меня, чем в напластованиях капителей. Разумеется, это очень субъективно! Для тебя, для меня, для слона... Такое подхватывание бытийствен-ными линиями, в противоположность спокойному, объективному никогда-не-подхватыванию на поверхности Кулька.

(Р.8. Если говорить о форме шапочки, то мальчика правильнее было бы назвать «кардинальским».)

26.01

Мой отец выглядит совсем дряхлым. В палисаднике перед домом на Черемушках в Одессе мы ухаживаем с ним за каким-то экзотическим деревом - пальмой, баньяном, баобабом. Отец все жалуется, какая это для него мучительная боль - просто пытаться стоять. О, эти страшные ножницы, вгоняющие нас в один коллаж, монтаж поколений, угасающих друг за другом. О, эта всесвязую-щая кисть, вечно длящая линию небывалости.

Я переделал «Папского мальчика», убрал пастозность на лице. Буду теперь так же переделывать «Маланган», все седлать свою линию, чтобы не было так мучительно больно стоять.

27.01

Был на выставке ГДР-овской фотографии. Много хороших вещей. Особенно понравилась фотография работы некоего Эразмуса Неважно-какого: тетка в светло-коричневом платье, с сумкой под мышкой, на фоне синей керамической стены. Великолепная по цвету и композиции, и вдобавок эта типично социалистическая, семиде-сятническая, теткинская тупость. Вот, думаю, купил бы такую! Зашел в магазин при музее - посмотреть, может, у них хотя бы открытка с нее есть. Гляжу, а фотка эта красуется на обложке каталога! Как самая выигрышная с точки зрения кураторов, надо полагать. Т.е., вкусы мои стали совпадать со вкусами большинства, типа «мыла никто не ест». Но это так необычно, после десятилетий занятия искусством для «своих», всегда требовавшим объяснений. Вроде вынырнул и вздохнул полной грудью. Или напротив, попал в миры, где вообще не требуется дышать?

Смотрел «Енуфу» в постановке Баварской оперы. Очень динамично поют, хоть и на немецком. Но в сцене сельского праздника Енуфа, к моему разочарованию, не прихлопывает в такт крестьянской песне и танцу пьяного Лацо. А для меня именно в этом жесте квинтэссенция оперы. Великое, странное искусство оперного театра, когда всё под музыку и поют, но успех может зависеть от такой мелочи, как прихлопывает или не прихлопывает Енуфа.

28.01

Я слышал, что «Портрет мудака Ройтбурда» был объявлен «порождением космического мусора». В современной России был объявлен... Или «порождением космического ужаса»? Я не разобрал. Но так или иначе, он был заклеймен. Ну и ну! Куда смотрели Павловский и Гельман?!

29.01

По поводу Мониных увлечений информатикой и рассуждениям о «другой эпохе» - «дигитальной», «мусорной» или какой-то там еще. Вот это воистину буржуазные разговоры, вычисления «другой», новой эпохи - все равно, что разговоры о погоде на поле битвы. Или, чтобы не было так уж зловеще, скажем: на футбольном поле. Конечно, погода влияет на ход игры - поле вязкое, мяч скользкий, но играют-то все равно в футбол, а не в погоду.

30.01

Читал о зимних пейзажах Рембрандта и о «пейзажных машинах» Геркулеса Зегерса. Рембрандт коллекционировал его офорты. Изучение старого искусства - как блуждание в бездонной сладкой пещере, где открываются все новые закоулки. И все они связаны между собой. Точнее сказать, каждый из них есть тот самый Закоулок, который сводит улицу с ума. Лет двадцать назад, когда я занимался «поэтическими машинами», офорты Зегерса могли бы вдохновить меня на создание целой серии «перформансов» и «инсталляций». Но, может, хорошо, что этого не произошло, потому что я еще бы лет пять потом тупо шел по этой линии, улице.

История изогнута, совершенно изогнута,

остались только гнутые зубки -офорты Зегерса, например, и прочие маргинальные Кафе-Минутки.

Кафе-Минутка на остановке замызганной, откуда автобусы идут на юг и на север -Никуда они не идут! Только грязные подтеки на окнах станции той вымеряют потери.

Но в грязных подтеках на станции той петухи, кабаны и прочая живность, садись в автобус, не бойся, дуралей, воткни себе в зад их дешевых сидений костливость.

Да, я думаю, это имеет отношение и к той ГДР-овской тетке в сиреневом платье на фоне синей кафельной стены. Тем более, самая известная ГДР-овская писательница, Анна Зегерс взяла себе псевдоним как раз в честь Геркулеса Зегерса.

31.01

Фестиваль фриджазовой и экспериментальной музыки в Прибалтике. Публика, впрочем, с виду самая непритязательная, да и обстановка больше напоминает советский дом отдыха. Уже с утра, разложив свой закусон по столикам у тропинки вдоль моря, все начинают квасить. Что не мешает истово отдаваться музыке. Кто-то из участников наложил свои импровизации на магнитозапись таких посиделок. Получилось прекрасно!

И еще эта тропинка в дюнах вдоль моря. И люди, пьянеющие, дружелюбные - предлагают присесть к их компании, попробовать каких-нибудь домашних драников.

Что, опять тетка в сиреневом платье? О, конечно, конечно!

Это из серии «Под мостом»: композиция для магнитофонной ленты, называющаяся «Под мостом». Помню, мы шли с Таней Могилевской вдоль набережных Сены. Я был с похмелья и крутил в руках баночку пива. Под мостом сидели клошары за красным вином. Они что-то весело стали кричать мне вслед.

- Что они кричат? - спросил я у Тани.

- Они кричат: «А пить, между прочим, вредно!».

01.02

Просматривал верстку «Заметок». Наверное, это моя вершина. Не в смысле литературы - весьма сомнительной, но как интеллектуальное предприятие. Очевидно, что сотворение этих текстов подчиняется какой-то неведомой логике. И также очевидно, что логика эта, безусловно существующая, неведома и самому автору. Который в смятении - ибо он не может ухватить парадигму своего собственного письма! Вот только что была она здесь, почти что на языке - и нет ее! Как та пресловутая куртка престарелой немецкой четы под дождем: «Ведь была она здесь, вот в этом углу! И нет ее! Без куртки не пойдем!». Да, как исчезнувшая и беспрестанно поминаемая куртка в дождливый день.

02.02

С пятой попытки мне удалось написать «Портрет мудака Ройтбурда». Зато застрял с «Папским мальчиком» -не получаются шапочка и затылок.

03.02

Посмотрел отличную игру: «Манчестер Сити» - «Ливерпуль», 2:2. Один из голов - с великолепного дальнего кика Джеральда. Главная, шекспировская интрига таких матчей: опять и опять «сборная мира», высокооплаченная гастрольная труппа, которой, в общем-то, похуй весь этот Манчестер с его «Манчестер Сити» - против великого, дворового, здешнего и отчаянного «бей-беги». А «Ливерпуль», когда они в ударе, возвышают «бей-беги» просто до какого-то небесного уровня.

04.02

Пьяный, после дружеского вечера с Никой, Джудит и Гораном. Но черт, все не то - как хотелось бы иметь друга, с которым я мог бы вместе пойти на Снайфельдс! (Даже, если знаешь, что кратер все равно забит льдом, и прохода к Центру Земли не существует).

Я пытаюсь записать это красивым почерком. Хотя бы. Я вспоминаю: ул. Новоселов, ромашки, космии.

Какою пыльною веревкой

Соединив себя с судьбою

Уходит вдаль Андрей апостол

Чтоб горы ставить на другое

Смотри, готовится ученый

Дворец ученых в резьбе и розах В какой опушке, в какой чащобе Твой огонек мелькнет сквозь воздух

На чай горчицу не поставишь

Уроду не приделать крылья

Во тьме пронырливой и верткой

Готовь последнее усилие

Р.8. Пришла в голову мысль - может, Ройтбурд у меня не получается, поскольку я не могу психоделизировать персонажа, к которому не чувствую никакой симпатии, в отличие от Есенина, Ануфриева и даже Саддама Хуссейна.

07.02

Альбер и Травиата поют щекой к щеке. При этом открытый рот Альбера придает ему выражение крайнего изумления (к усталому отчаянию Травиаточки). Над ними я пририсовал звездное небо. Очень важное в моих устремлениях чувство небрежного отвращения.

Опять начал переписывать «Портрет мудака Ройтбурда» .

09.02

Парень с девушкой стояли на остановке, ждали автобуса. У парня в руках была губная гармошка, время от времени он проигрывал несколько тактов - и девушка тут же начинала подплясывать, все время одинаково, поводя плечами вверх-вниз. Будто дрессированная обезьянка. Вот ведь, - подумал я, - так все сейчас танцуют, в дискотеках и клубах. Танец, который был когда-то формой оргиастической свободы, стал образцом коллективного послушания.

Но было у меня сегодня и обратное впечатление. Я ехал на велике, какой-то мужик, явно подвыпивший, выскочил на дорогу, растопырил руки, будто пытаясь меня словить, и забурчал что-то угрожающе картавое на немецком. Я еле успел объехать его, остановился и стал по своему обыкновению ругаться матом по-русски, крутя пальцем у виска.

«Гт ]оскт§, шоШегГискег!» - закричал мужик уже натуральным голосом, захохотал и, продолжая все веселее выкрикивать «Гт]оскт§! Гт ]оскт§!», перелез через бордюр на другую сторону улицы. Я сам рассмеялся, показал ему большой палец - дескать, не сержусь, мы помахали друг другу, и он вместе с товарищем своим побрел дальше, выкрикивая «Гт^скт§!». Жив еще Китай, курилка, даосские дела! Да и сам я со своей вечной злобой как герой «Речных заводей» - те тоже, не узнавая «братца», сперва ругаются, лезут в драку, но все заканчивается узнаванием и попойкой.

11.02

Правил «Заметки». Наткнулся на фразу: «Эх, хочется быть уверенным, что никогда в старости не выдумаешь кабаковских «Спивака» и «Розенталя», не пойдешь на сделку с нормальностью... Скорее, наоборот, отталкиваясь молочком, будешь все дальше уходить в частное, в «нежить-поля» и «хуй-перемена». Это было написано больше шести лет назад. Ну что ж, пока я это исполняю.

13.02

Вечер молодых обэриутов - прошел очень хорошо. Хармс много шутил, показывал фокусы, публика смеялась и все были довольны. Но по окончании его Введенский рассказал нам о странном происшествии, случившимся с ним накануне.

Была жаркая летняя ночь. Введенский спал, укрытый одеялом, и не догадывался во сне сбросить его. Лишь время от времени он просыпался, хватал из стоявшей неподалеку миски кусок льда, запихивал его себе под простыню и засыпал опять. Всю ночь казалось Введенскому, что давит на него из-под земли православный крест. Лишь под утро догадался он откинуть одеяло и заснул на уже гладкой простыне без сновидений.

15.02

Выбрался наконец-то из череды смутных дней. Писал «Портрет мудака Ройтбурда», и снова показалось мне, что он начинает получаться.

Правил «Заметки» и даже выписал цитату, которая может пригодиться нам на Крите - про ветер истории, который он же кальян.

Застывшая галлюцинация истории. Ее вечная пчела, вечный побег.

Или, наоборот, жалкий побег, иллюзорный, по-бег-Голливуд.

Два стихотворения, навеянных чтением Кейджа:

Отступил или не отступил,

но вечер субботы уже наступил -

изменил ли там дальше хоть что-то Джон Кейдж, как хотел, или не изменил, но я должен уйти, повинуясь тому, что звучало.

* * *

Вадик - такой грустный, такой скучный -будто никуда уже не собирается бежать.

Ну что ж, он белый, мокнет грустно,

будто на чердаке, откуда не собирается бежать.

16.02

«О духовном в искусстве».

В чем проблема существования «духовного» и пребывания в нем? В гарантии. Но раньше такой гарантией был Бог, чье собственное существование под вопросом. Однако Ницше показал нам, что гарантией «духовного» является не «Высшее», но «другое». Собственно говоря, «духовное» это и есть неукоснительно «другое». Причем существование «другого», существование перемен в нашем мире поставить под сомнение невозможно - о чем свидетельствует хотя бы смерть. Или смена времен года.

17.02

Закончил правку «Заметок». (Теперь они выйдут у Германа Титова вслед за «Цветником»).

Две мои книги -

это 128 ступеней жизни,

это тундра и режиссер,

две мои книги - 128 очков.

Как ни удивительно, но «Портрет мудака Ройтбурда» тоже получился!

Поздно вечером заглянул Китуп. Курили, говорили о книгах. Я возвеличивал Блока, от которого, дескать, «все пошло», весь проклятый русский двадцатый век. Китуп бормотал, что страданий и откровений не нужно - сиди себе просто и пиши. Это было так глупо, что я даже сомневался, не шутит ли он.

Но среди прочего Китуп вдруг упомянул, что давно, еще в декабре прошлого года, умер Омри Ронен - мой земляк по месту рождения, мой конкурент по премии Андрея Белого. Друг Набоковых, Берберовой и прочих. И участник Венгерского восстания 1956 года.

18.02

Набросал очередной кусочек «Моабитских хроник» для «Синефантома». Если сравнивать их с «Заметками», то суть письма перемещается от тягучести (абсурдных?) инвектив к ритму их вставки между «нормальными» дневниковыми записями. Такие более простые ритмические дела.

Вот я уперся в пустоту,

но червяковым «на бегу»

по переходу я ползу,

еще чего-то жду -

пусть в Ленинграде, не в Москве, поднять бы головы дугу.

Но не случится змея винтовой полет,

и даже книжку в Питер никто не перешлет...

Это я о своих книжках, понятно. Но ползу я, как мне представляется, в переходе под эстакадой, что ведет от Белорусской Радиальной к Ленинградском проспекту. То есть, все-таки в Москве.

Несколько дней слушал «Кольцо Нибелунгов». «Веселый», простодушный Зигфрид и озабоченный Миме

- прямо я и мой дедушка. Как ни печально, Вагнер именно это имел в виду: мерзкий, сквалыжный еврей. Впрочем, я - тоже Миме. А кто был Зигфридом на моем пути? Ануфриев?

Толику насчет рефлексии.

Почему Моне или Ренуар продолжали работать, сделав уже десятки шедевров? Да потому, что их «тащило», они были на Пути. Ты просто не смотришь их картины, ты смотришь «импрессионизм». Но Моне всю жизнь прорывался не к «импрессионизму», он его не интересовал, а к воздуху, к тому, что между вещами. Его «Кувшинки» уже за изнанкой восприятия, там, где меркнет разница между «абстрактным» и «фигуративным», только какие-то очерченности мелькают. И он пришел к этому к своим 80-ти годам. А могли бы мы жить по 160 лет

- он уебал бы еще дальше, незнамо куда.

Или Дега, который совсем другой. Я уверен, он был визионером-мистиком. Просто в силу замкнутости характера никому об этом не говорил. Но и не мог «остановиться», осаждаемый видениями.

Так что твое объяснение - дескать, это была терапия восприятия - представляется мне слишком плоским. Они в ней не нуждались. Наоборот, они занимались возгонкой видений. Как, впрочем, и любой художник - до них или после.

19.02

Приехал Франк. Болтали о живописи вообще и о Сае Твомбли, в частности. Я упирал, что пусть декадент, пусть манерный, претенциозный, но претензия его, по крайней мере, указывает в сторону истинных, уже скрывающихся горизонтов, и в наше время полных сумерек она заслуживает уважения. На том и сошлись.

20.01

Пытаясь помочь Толику с его альманахом, я стал выпытывать у Франка имена немецких искусствоведов: «Ну а кто поддерживал Базелитца? А кто поддерживал Рихтера?». Когда мы дошли до Польке, Франк сказал, что тот был с самого начала так очевидно хорош, что не нуждался в чьей-то поддержке.

21.02

Натягивал холсты на подрамники, остановился на «Портрете Сережи Есенина в тростниках». Какая хорошая работа! Естественная как выдох - немного умышленный, странным образом артикулированный выдох, за гранью «хорошей» или «плохой» живописи.

Как выдох Марка Ротко, который, по свидетельству Мазервелла, слегка плевался при разговоре в лицо собеседнику и от него обычно попахивало виски.

22.02

Как-то мать он послал на черное поле, Следы заместить, те, что видел вдали, Голубые следы в переплетеньях земли.

23.02

Были с Анютой в Этнографическом музее. Выставка находок профессора Грюнведеля в Турфанском оазисе в 1908 году. Совершенно точно, что именно он послужил прототипом карикатурного немецкого профессора Шпенферкеля из « В дебрях Центральной Азии» Обручева. Все сходится - и Турфан, и знание профессором русского языка, и даже умение рисовать. Но зачем прекрасному геологу и неплохому писателю Обручеву среди всех этих манящих, неизведанных пространств понадобилась тупая посконная насмешка над немцем? Непонятно.

Одна песня была повыше,

другая - ниже,

один глаз рыбке я сделал больше,

другой - поменьше,

как так получилось, я не знаю, но потом картину заполнили рыбы -пришлось рисовать их повсюду - и в центре, и с краю.

25.02

В книжке о воззрениях Делеза на «музыку, живопись и искусство» наткнулся на следующее замечание: «Делез и Гваттари утверждают, будто религия является чем-то общим для животных и для людей, поскольку соотносит и тех и других с территориальной сборкой сил».

Вот это да! Религия Васеньки... Какой простор для смутных созерцаний!

Делез, кстати, презирал любовь к домашним животным как форму ущербного присвоения, ретерритори-зации - сродни психоанализу. Но моя любовь к нашему коту, думается, не связана с переносом на него отцовских чувств. Это больше сродни любви к живописи, к футболу, небу. Я восхищаюсь несравненной изобретательностью Моне, но не могу зайти в его картину, поваляться там на лугу и маках. И не могу поиграть в пас с Суаресом. Однако нечто подобное я испытываю, беря на руки Васеньку. Который в ответ только мурлычет, слава богу, ничего не говорит, не тратится на коммуникацию - не перестает быть (другой) силой и дает мне возможность приблизиться к ней, поучаствовать в сборке, разделить религию.

Еще Д/Г пишут о музыке: «музыка никогда не трагична, музыка это радость», которая «дает нам вкус смерти - не столько вкус счастья, сколько счастливого умирания, исчезновения».

26.02

Вялая, извилистая, отвращающая саму себя стигматизация. Это я о своей живописи.

Я почти закончил «Портрет мудака Ройтбурда». Осталась только лессировка шарфика.

27.02

«Барса» проиграла 1:3 «Реалу».

Когда я смотрю со стороны на себя, смотрящего футбол, мысль о вечном исчезновении кажется ужасной.

Но когда я также смотрю на себя, длящего краски в углу холста, эта мысль уже не столь чудовищна, и даже в чем-то занимательна.

Приятно думать о своих следующих работах, надеяться, что они будут еще пронзительнее в своей никчемности. Еще думал о замечательных теориях фон Икскюля - о любовной паре осы и орхидеи и пр.

01.03

В туалете валялась газета, раскрыл ее на странице «Кино». Фотография из фильма - какой-то долбоеб в фантазийном костюме сражается с огромным сумоистом, чье предплечье переходит в чудовищную бронзовую руку. В общем, обычная голливудская полова для недоношенных умов. Однако же сколько суггестии в этом имидже, сколько привлекательности! И здесь я возвращаюсь к своим живописным штудиям. Суггестивность, выразительность апроприированы высшим властным миром -как модернизм апроприирован консумеризмом. Но мы хотим, я хочу сохранить свою маргинальность - делая ставку на невыразительность, на какие-то вихляющиеся, разлохмаченные линии. И тогда хвалы, расточаемые многими, скажем, моему «Портрету Саддама Хуссейна на ветру», не заслуживают внимания, поскольку хвалят как раз его репрезентативность. Такую картинку вполне можно вставить в газету. А вот «Бога сетей» не вставишь.

Или «Портрет Сережи Есенина в тростниках». Вообще, «Есенин» показался мне вчера едва ли ни лучшей картиной на выставке.

Два основных занятия моих. Я смотрю футбол и занимаюсь живописью. Но в наслаждении футболом меня пронизывает мысль о смерти. Зато я не думаю о ней, когда пишу картины.

Между ними, правда, еще проносится музыка. Вихрем, завесой, уроком счастливого умирания.

02.03

Смотрел фильм Криса Маркера «Полоса». Путем каких-то инъекций отправляют человека в его снах в прошлое, пытаясь найти точку возврата, развилку, до взрыва в аэропорту, с которого началась Третья Мировая война.

Итак, этот человек наведывается в свое прошлое (или воображаемое прошлое), знакомится с девушкой, они встречаются в разных местах. Скажем, в «музее, набитом животными» (это «Галерея Эволюции» в Париже, ныне уже несуществующая). Вокруг них пронзительные 60-е. Голос за кадром говорит: «Теперь они попали в точку. Он должен остаться здесь и жить дальше». Я вижу 60-е: дома на Черемушках, окна, нашу кухню, дешевый паркет. Я говорю себе: «О, как я хотел бы остаться здесь и жить дальше!».

Прекрасно понимая, что так ведь и произошло - я жил оттуда и дожил до сегодняшнего дня. Но все равно какой-то другой жизнью. Не соответствующей тем темным, пресветлым, продуваемым 60-м.

Толику о Дюшане (контекстуальное искусство).

Искусство всегда интересовало меня как возможность здесь-и-сейчас Другого. В их неразрывности. Другое без «здесь-и-сейчас» - это дурдом, белый шум. «Здесь-и-сейчас» без Другого - тупость, журнализм, Берлинская бьеннале. В совр. искусстве процесс коллективизируется и Другое меркнет. Соответственно, умирает здесь-и-сей-час, как его сиамский близнец - становится газетной полосой, пылью под колесами пригородного автобуса.

03.03

Ездил на выставку Вадима. Висит у него на стене землемерный циркуль - для измерения расстояний в «ор-сонах уэллсах». Ну ладно, после стоппажных эталонов Дюшана можно измерять в чем угодно. Рядом с циркулем еще и фотография - Вадик меряет им набережную в Кельне. Спрашиваю его: «Ну а фотография-то зачем? И так циркуль здесь - понятно, что им измеряют!». Он смотрит на меня как на идиота: «Ты что не понимаешь?! Для документации!».

Странно выяснять, что человек, вроде бы всю жизнь занимавшийся искусством, не разумеет простейших вещей. Типа того, что «документация» не может превратить в эстетическое событие то, что им изначально не являлось.

04.03

Видел большую коллекцию европейской живописи 20-го века и какие-то перипетии вокруг нее, попытки скрыть, что большинство протагонистов этих работ сгинули, были убиты во время войны, эмигрировали, изменили себе, стали ничтожествами.

Еще я видел подобие фильма «Красная палатка». Я хожу, пинаю ногами ледяные утесы у того места, где погиб Мальгрем, погибли многие другие, почти все погибли.

Потом я лежал без сна, думал об Улановской, которая советует не чураться бессонницы. О том, как ее героиня, жизненного опыта ради, идет помочиться в разбитый дворовой туалет, в разбитый двор, где и туалета уж нет

- только подвал, по щиколотку залитый мочой. И о том, как это может сопрягаться с опытом наших детей, точнее, с отсутствием у них подобного опыта, с настойчивыми рекомендациями жены брата, которые она давала Анюте - не забыть «промокнуть пипочку». (Это когда мы гостили у них на Лонг-Айленде).

05.03

Даже наутро у меня оставался горький осадок от вчерашнего поражения «Манчестер Юнайтед». Такое же чувство, как в детстве, когда обычно в одну «черную среду», где-то на уровне 1/8 финала, все советские клубы вылетали из еврокубков. И на следующее утро я шел в школу

- с такой вот горечью, в такое же, как сегодня, солнечное и еще слегка морозное мартовское утро.

Они смеются каждому,

и он смеется им в ответ,

в корыте сидя,

на демонстрации несомый,

смеется лошадям вполне цветущих лет -

индусом на демонстрации несомым смеется: «Образы моей эпохи».

Или как я писал в своих ранних стихах:

Идти по шовчику

Чувствовать стрельчик.

06.03

Два человека работают у меня в мастерской: Энтони и Андерсон. Энтони - саксофонист, Андерсон - я сам. Но картины мы пишем вдвоем. Люди, привозящие подрамники и забирающие готовые работы, общаются в основном с Энтони, предполагая его здесь главным. И я поддакиваю, принимаю правила игры, хотя знаю, что никакого Энтони в мастерской нет, все делаю я сам.

Энтони - это мои друзья, нормальные люди искусства: Жан-Люк, Кристоф, Паша Жагун. Я мало общаюсь с Энтони, в этом моя проблема. Захаров - тоже Энтони.

07.03

Главное впечатление - чтение Пименова, «Бог под диваном». Просто замечательно! Белая возвышающая зависть. Даже глядя на свои холсты после чтения Пименова, я вижу их яснее и веселее.

Пименов, Улановская, Ильянен, Богданов - сборная моих дневников. Это надо записать - все ведь сейчас составляют сборные. Нить, огибающая склон. Совершенно атеистическая. Это тоже надо записать - кто знает, что еще подумают ...

И заметь, до недавнего - все петербуржцы! Но теперь вот Пименов, который как раз очень московский товарищ. Вроде Ивана Грозного.

Холст в мастерской идет неплохо. Я назову его «Бог корней». И «Зенит» проиграл в Лиге Европы. В общем, приятный вечер выдался.

08.03

По просьбе Толика прочел статью Бенджамина Бухло - он напомнил мне буйнопомешанного, который отмахивается руками от фантомов собственного (идеологического) воображения. Поразительно, что люди, подобные Бухло, в упор не любящие искусства, не умеющие его видеть, все норовят о нем писать. Несчастное искусство, ну не хочет быть таким, как должно - и они прямо сатанеют! Луначарский в ярости и отчаяньи катается по полу. Не может сообразить, что в искусстве не трава растет из земли, а равно наоборот - земля воздвигается под травой. А эта проклятая трава возникает то здесь, то там, без всякого земельного порядка.

Помню еще, была статья Тупицына в русском «Флэ-шарте», написанная, как тогда полагалась, не человеческим языком, но сугубо на «дискурсе», и заканчивалась она ядовитым пассажем, что вот дело обстоит так-то и так, «а совсем не так, как хочет показать мистер Бухло!». Один другого не лучше... Нас с Пашей эта фраза ужасно веселила: «... мистер Бухло!». Я все любил ее приговаривать, особенно когда сам уже находился под бухлом. Мы торчали тогда в Милане.

09.03

«Помимо собственно живописного, выставка приобретает поэтическое измерение - за счет ритмической организации пространства». Нет, это уже не Бухло. Это Сабина заставила меня реконструировать ее высказывание о моей выставке. Мы выпили кофе в итальянском ресторанчике на углу Линденштрассе. Потом пошел мокрый снег, все сильнее. Я хотел было залезть с велосипедом в метро, но в конце концов все равно покатил по улицам -снег был какой-то не холодный, одесский.

Читал «Драму» Соллерса. Очень красиво и очень серьезно. Вот когда читаешь Пименова, никогда не знаешь, то ли он всерьез, то ли читателя за дурака держит. У Соллерса понятно - к читателю он со всем уважением.

Экспериментальная литература движется между двумя ипостасями - капитан Лебядкин, занятый игрой в унижение паче гордости, но не знающий метода, и великий методолог Соллерс, не знающий глупостей унижения. Лебядкин боится сказать, сосредоточен на усилии сказывания, письма, глупого подвига. А Соллерс ничего не боится. Он по-прежнему француз, который просто делает «книгу, женщину и обед». Но не путешествие.

11.03

Закончил портрет Германа Зонина, старого советского тренера. Он в синем свитере, за ним - синие-синие горы, нагромождения гор, кружков. Над ним - журнал «Крокодил».

Кто-то из великих дзеновских живописцев лежал больной дома. Вокруг сидели ученики. Шел дождь. Они долго молчали. Вдруг они услышали, что какой-то путник прошел под дождем через деревенские ворота, распевая во все горло. «Вот так нам следует писать», - сказал мастер.

Он край,

Он крошечка,

Он на краю.

12.03

Опять говорил с Сабиной относительно своей выставки и тамошней «ритмической организации поэзии». Причем всем - ей, Моне, Никколо - особенно нравится тетраптих «Портрет Доку Умарова», где эта самая ритмическая организация явлена наглядно. Действительно, дело ведь не в прорисовке лиц или живописности мазков, а в самом качестве ритма, качестве бегства.

13.03

Читаю дневник «Путешествия по Китаю» Алексеева. Вот уж лет тридцать, укрывшись пледом, я читаю по утрам нечто восточное, читаю летом в родительской квартире, в общаге, в бараке на сборе картошки, в бесчисленных съемных комнатах - читаю, мечтательно слегка смежив глаза.

Относительно академика Алексеева - возникает довольно симпатичный образ энергичного идеалиста, влюбленного в познание. Очень русского. Но забавно, как среди удовлетворенных заметок, что, дескать, говорит он хорошо, понимает на разных диалектах, видит китайскую жизнь изнутри, и она представляется ему вполне естественной, удобно построенной, а не какими-то «китайскими церемониями» - среди всего этого вдруг проскакивает крик души, что ничего-то он в китайцах не понимает!

14.03

Много времени занял просмотр спортивных трансляций. К моей величайшей радости, «Зенит» вылетел из Лиги Европы. Ух ты! - как я злорадствовал, показывал рожи монитору, делал вид, что пержу, раскатисто приговаривая при этом: «Газпр-р-ром! Газпр-р-ром!». Даже не знаю, списывать такую реакцию на углубляющуюся болезнь или, напротив, на остаток душевного здоровья.

Но до этого была еще вернувшаяся на лед Ким Ю-На. О, эта журавлиная мощь! Эта ажурная кромка ударной волны!

15.03

Еще раз о московском концептуализме и его кроющем взгляде. Если хочешь обозревать равнину и рефлексировать ее, то должно, конечно, стоять на вершине горы. Красивый вид оттуда. И можешь чувствовать себя царем горы. Однако, будешь стоять там долго - превратишься в камень, столб, полицейского. Хочешь изведать путь - придется спуститься вниз. Тогда ты уже не будешь видеть равнину целиком и гордиться собой, созерцающим ее со стороны, ты не будешь обсуждать, ты должен будешь просто идти, продираясь сквозь заросли.

16.03

Посмотрел «Смерть Эмпедокла» Штраубов, сверяя перевод по Голосовкеру. Уроки остранения. Эти подчеркнуто «греческие» туники! И камера, вдруг опускающаяся куда-то вниз, в район пояса, чтобы дать возможность непрофессиональным головам наверху, за кадром, спокойно смотреть в текст.

17.03

Для съемок на Крите

Мальчик услужлив, но надоедлив. Узник не может отлепиться, они связаны этим кальяном.

Мальчик - будущее, к которому мы так привязаны: «что же мы оставим после себя?!», «что мы оставим нашим детям?!», «а с природой-то как будет?!». Мальчик служит Узнику, но тот именно Узник Мальчика. Узник пытается сбежать, но не может бросить кальян своей заботливой привязанности. Мальчик со смехом преграждает ему путь. Мелким планом на фоне гор. Однако в конце, когда появляются Некрасов и Курилов, их героическое пресветлое «здесь и сейчас», Мальчик исчезает.

Критяне были другими. После сбора шафрана. Или они просто сидели под деревом. Или стояли руки в боки. Или целовали камни. Они не охотились на быка, они прыгали через быка, над ним - как прыжок через «завтра», через «что же с нами будет» - дабы зависнуть в невозможном полете между его рогами, в ракурсах света и тени. Они прыгали через быка, чтобы не стать муравьями, оставаться пчелами. Пчелы тоже живут коллективно, но они летают и жалят.

Курилов и Некрасов - «но нет других времен воды и ниши на Донском...». Нет других времен у света морской волны, нет других имен у тьмы колумбарной ячейки.

18.03

Читаю бредни Соллерса о «культурной революции», которую он воспринимал с тупой буквальностью левого интеллектуала: Культура! да еще и Революция! Надеюсь, в следующем перерождении он попадет именно туда, в Китай времен «культурной революции». А еще лучше - в какую-нибудь Кампучию.

Но все же нельзя отрицать иррациональность, исходившую от Китая в те годы. Как мы боялись Китая (этих фанатиков - в отличие от Америки, с которой всегда можно договориться)! Не революция, конечно, но ее изнанка, темный ветер истории, насилия, сама чудовищность коллективного, задувавшая в сравнительно уютный, приватный конформизм брежневских времен.

19.03

Некий шейх или индусский мудрец, сидя скрестив ноги, глядит на мою картину с морской волной и морячком. Он усталый, он с сомнением качает головой. Я прошу его потерпеть еще немного - может, у меня и получится. Что получится? Картина или нечто большее - я не знаю.

20.03

Меня интересует патос (или пафос, что то же самое), наталкивающийся на орнаменты. В каждом частном, сингулярном случае это становится вздохом истории, ее затаенностью, дидактической конфигурацией, лишенной судьбы. Будь то моя бабушка Рая, отец Анны Франк или Саддам Хуссейн.

И это живопись. Ее этические конфигурации, лишенные судьбы - как чистый ответ на вопрошания пространств.

22.03

Опять заприметил в облаках на одном из офортов Рембрандта абрис лица. Собираюсь перерисовать, но все откладываю - берусь то за одну книгу, то за другую. «Да, - говорю я себе, - тяжело ухватить эту воздушность Рембрандта». Но при чем же здесь Рембрандт, ведь там нет на самом деле никакого лица, лишь несколько облачных линий! Это моя собственная воздушность! Вот ее-то тяжело ухватить. Если она вообще есть.

24.03

Новая выставка Захарова. Посвящена ламаизму. С большой помпой организована. У входа раздавали несколько каталогов, один из них был посвящен целиком самому открытию. По мере вечера из типографии довозили и вклеивали новые листы - под руководством Маши Сумниной. С гордостью сообщалось, кто из ламаистских иерархов уже успел посетить открытие. Сам Вадик, тоже в костюме восточного учителя, скромно маячил где-то сбоку.

26.03

Ночью, уже собирался уходить из мастерской, и тут, как водится, опять начал подмазывать здесь и там «Бога корней». Удача в том, чтобы перенестись от эскиза к процессу. Тогда увлекаешься, будто идешь по тропке, в самом деле чувствуешь, что для бога рисуешь. Божка какого-нибудь. Сам процесс становится божком. Божидаром.

Вроде того сербского капитана Божидара, с которым мы как-то раз в большой компании пьянствовали в Одессе. И с тех пор, вот уже лет двадцать, он вдруг проявляется то здесь, то там и требует моей дружбы.

Мазервелл, Гастон, Ротко все время употребляют слово рат1дп§ как глагол - «я иду писать», «я пишу обычно с 2 до 7», «я не могу писать в Нью-Йорке» и т. д. Но не как существительное («картина»).

В конце концов, спонтанность, дриппинг существовали и раньше - в дальневосточном искусстве, например. Но там жест письма был слишком кратковременен, графичен (тушь, бумага). Абстрактный экспрессионизм растянул, утяжелил, впихнул этот процесс во время. Причем, не только личное, эгоистическое, но и время истории - «после войны», «после сюрреалистов», «после великой депрессии». Патетический местечковый кунштюк - «у всех суббота, а у меня четверг». И тем самым они перевели жест в Путь. В Учение (в смысле нем. ВПс1ип§). И сделали моральным не результат, но сам процесс. Ответом на моральный вызов мира.

Надо заметить, кстати, что во многих (не во всех!) акциях КД я ощущал схожее моральное измерение.

Вот по линии скажешь:

- Не надо бесплодных товарищей!

Вот по линии скажешь:

- Скоро и дух!

Это Вова в избушке в горах,

и не надо бесплодных товарищей,

вот по линии скажешь:

- А скоро ведь дух!

Но можно и так:

Это Вова в больнице,

и не надо бесплодных товарищей

Или даже так:

Это сперма в горах,

и не надо бесплодных товарищей

А лучше всего:

Это Поллок в избушке в горах,

и не надо бесплодных товарищей

27.03

Бросил читать надоевшего самовлюбленного Толи-киного Соллерса и вернулся к тому, что мне сейчас надо и ценно - к японским картинкам и к Улановской.

Улановская поражает стойкостью созерцания, и неважно, в каком стиле она пишет. Пусть даже в сравнительно конвенциональном. И темы могут быть соответствующие - экология, опустение русских деревень. Модернизм ее в другом - в концентрации, нерушимости созерцания. Настолько непреложных для нее, что она даже не считает нужным это объяснять.

Изначальный модернизм Гомера, Торо.

«Древнее, исконное состояние человечества - насилие, рабство, изгнание, плен, казнь, куда ни брось взгляд - везде только об этом, вся мировая культура и литература. Судьба..., жалкая зависимость от нее.

А вот у Торо - нет Судьбы. Он не зависит ни от кого. Природа разговорчива, но не избирательна. Торо высокомерен, внутренне замкнут, счастлив. Понятию судьбы соответствует множественность хаотических столкновений. Беспорядочное движение - ставки на удачу-неудачу. Как же отказаться от судьбы. Только аскезой» (Б. Улановская) .

Я возвращался из мастерской рано, около семи вечера. Вставала огромная серо-желтая луна. А перед ней были очень легкие, ровные облачка. И в какой-то момент показалось, что над луной проведена совершенно прямая черта, под которой она торчит как колесо от брички. Это было столь странно, столь геометрически точно, что я мог только вспомнить Исландию - там, подымаясь на Снайфельдс, я видел вдали торчащую из моря до неба совершенно прямую линию, ну прямо земную ось. Однако сейчас луна стала быстро подыматься, уже через минуту-другую эта черта оказалось поперек нее, а потом и вовсе исчезла.

И еще о Соллерсе. Он скучен, поскольку честно ставит свои литературные задачи, честно находит метод, и честно их решает, не отвлекаясь. Ну как если бы какой-то физик мне объяснил, что он хочет скрестить протон с каким-то там мезоном. Это, пожалуй, интересно, только теперь я должен сидеть весь день и смотреть, как он, в белом халате, все возится и возится у своего прибора. В конце концов, мне это надоедает, я встаю и ухожу.

Я гибель линейного А,

я урочище пиздуна,

я в саду только шорохи

28.03

Перечитывал с утра «Пьяный корабль» Рембо, этот невообразимый сплав парящей ярости и чисто книжного, литературного вдохновения. Я до сих пор не понимаю, как же они учились, эти хулиганы и прогульщики - Рембо, Жене. И видно, насколько беспомощны переводы - Лившица, Антокольского. Стоит попытаться произнести это по-французски, услышать рокот рифм, и ты оказываешься совсем в другой вселенной, где не рассказывают и не показывают, но плывут.

29.03

Конечно, я не «против современного искусства»? Я даже не против Сальвадора Дали. Но вот формы, которые оно приняло сейчас - весь этот тупой журнализм, повседневность, актуальность, «искусство взаимоотношений» (ге1аПопа1 ап). Впрочем, надо признать - будь оно другим, меня бы в него вообще не позвали, не заметили, и я не знал бы о его существовании. Остался бы вписанным в свою жалкую судьбу инженера.

И еще раз касательно фразы Мазервелла о живописи как серии эстетических решений на тему этики. Речь ведь здесь идет не о колорите и т. п., но о том, чтобы относиться к каждому мазку, как к моральному выбору -не подчиненному нуждам репрезентации. Отсюда дрип-пинг Поллока и прочие неклассические способы нанесения краски. В этом есть великая местечковость абстр. экспрессионизма - вернуть мораль, патетическое «ой-же вэй!» туда, где, казалось бы, давно правит автономия эстетики. Причем никаких кодифицированных оснований, никакого Закона под этой моралью не подразумевается. Это каждый раз поступок рас ехсеПеисе, чистая выдвину-тость - стоять на ветру в экспрессии ради нее самой. Мораль индейца, бизона, волны.

31.03

Я остался на ночь в мастерской. Писал картину и слушал Окуджаву. Это было прекрасно. В какой-то момент мне показалось, что сейчас накатит сатори. Я даже испугался. Но нет, эта кромка прибоя немногим не дошла до вершины и отхлынула. Окуджава опять стал Окуджавой и картина - картиной.

01.04

С четой Кабаковых мы решили наконец подружиться и обменяться визитами. Однако живу-то я в самом дальнем, захудалом районе Москвы - Верхнее Братково называется. Даже стыдно было заставлять Илью с Эмилией туда тащиться. Но они не испугались и нанесли мне визит. Теперь моя очередь, но здесь все гораздо проще. И адрес у них соответствующий - ул. Николиной горы, дом 1.

02.04

Я вспоминал акции «Коллективных Действий» и думал, что мало-помалу они превращались просто в демонстрацию различных типов одежды на фоне подмосковного пейзажа. «Референтный круг» (круг постоянных зрителей) КД представлял собой довольно пеструю в социальном и имущественном плане группу. При этом все они были художниками - т.е., людьми, склонными к внешней демонстрации своих житейских конструктов. Отсюда огромные, идиотские шапки собачьего меха, в которых щеголяли братья Мироненки, и тут же советская, подчеркнуто «никакая» ушаночка Паниткова, интеллигентские шерстяные колпачки-пидорки Альберта и Лейдермана, шизофренические прикиды Ануфриева, внешне скромный, дорогой кожаный реглан Титова. Ко всему этому понизу добавлялось подобие уравнительной линии - знаменитые полиэтиленовые пакеты на ногах, защищающие от снега. В последние годы на каждом перформансе присутствовал существенный процент трепетных неофитов из молодежной тусовки, так они вообще воспринимали натягивание на ноги пластиковых пакетов как едва ли не главный элемент акции КД. Да, да, тех самых элитарных, эзотерических КД! Идя им на встречу, организаторы стали запасаться этими пакетами заранее на всех, так что их раздача превращалась чуть ли не в обряд.

Вот это сочетание индивидуальности лиц и головных уборов с корпоративной унифицированностью пластиковых пакетов на ногах оказалось для меня главным впечатлением от просмотра в интернете фотографий последних акций.

Еще читал рассказы зрителей. Большинство из них сводится к перипетиям с автомобилями - их чистят от снега, в них ждут кого-то опаздывающего, паркуются, буксуют на снежных заносах и так далее и так далее. В промежутках между заботами о машине разбирают пресловутые пакеты на ноги, потом - выпивку, пластиковые стаканчики, сувенирную документацию. Судя по текстам, вся эта суета целиком занимает их внимание, на созерцание самой акции сил уже не остается.

Чем это отличается от классических «рассказов участников» ранних акций КД - Кабакова, Булатова, Некрасова? У тех все строилось как драматургия. По бокам - обрамление, тоже рассказ как ехали, добирались, но все это лишь для того, чтобы подвести к самому промежутку созерцания перформанса, удовлетворенного непонимания. В котором как отражение, отблеск в зрачке, покоится созерцание облаков, поля - «пустое действие». Или, что то же самое, ложное созерцание, упущение «сути», смотрение не туда. Обыденность, приподнятая над самой собой. Весь третий том «Поездок за город» вытянулся из несуществующей веревки, привидевшейся Кабакову между Монастырским и Панитковым. Сравнительно с этим нынешние рассказы участников кажутся эстетически неплодотворными, они с самого начала смотрят прямо в суть обыденности - поэтому из них ничего не вытянешь. Перипетии пути, тревога за машину, сборы заслоняют здесь все, в то время как Кабаков и компания приезжали на электричке, ну в крайнем случае, на собственных «Жигулях», и это было неизменным годами, десятилетиями, тут не на что было отвлекаться и не о чем говорить.

То же самое, если сравнивать «Каширское шоссе» Монастырского с его же последующими «Ремонтными работами». Стиль, интонации А. М. никуда не делись, но «Каширское шоссе» я ставлю гораздо выше - в плане поэтической событийности. Как раз потому, что весь их внешний антураж нейтрален - герой перемещается на общественном транспорте, троллейбусами или электричками. Которые от века ходят по одним и тем же маршрутам, и билет в троллейбусе стоит все те же четыре копейки. А квартира на улице Цандера пока еще вообще ничего не стоит - она принадлежит государству и ее невозможно продать. В разреженности этого пространства ничто не отвлекает от перемещений и схождения с ума в «умном делании».

В «Ремонтных работах» протагонист по большей части сидит в своей квартире, которая и становится главным героем. Вместо него самого. У нее есть рыночная цена. Цена квартиры. Цена вопроса. Вопрос доплаты. Коммунальный сюжет в самом глубинном смысле этого слова.

03.04

Соображение для Толика. Который пытается служить двум богам - и пластике и инсталлированию (контексту). А что, надо служить лишь одному из них? Нет, никому.

05.04

Весь день провел в суете. Ждал приглашения из Японии. Поехал в галерею, куда его должны были переслать - его там не было. В последний момент, когда я уже собрался уходить, этот конверт чудом обнаружился в почтовом ящике. Зато потом в японском консульстве - где тишина, вежливость и полное отсутствие подающих на визы. По сравнению со всеми другими консулатами, где мне приходилось бывать, этот показался преддверием буддистского рая.

Вечером смотрел «Разбойников» Верди. Типично современная постановка - все в каких-то кожаных пальто. Но это создает некую фантазматичность происходящего. Поющий прорастающий фантазм. Хотя опера, вроде, не принадлежит к числу известных. Интересно, с чем это связано? Со случайностью, с популярностью или провалом первой постановки? Ведь плотный, захватывающий мелодизм Верди всюду один и тот же. Но сама мощь театральности, ее срабатываемость - наверное, они не предсказуемы. Привходящие обстоятельства. А дальше - уж как пошло с самого начала. Я, например, очень люблю «Бал-маскарад», потому что когда-то, еще подростком видел замечательную постановку по телеку. Или она показалась мне замечательной. А самой известной оперой Верди считается «Набукко», которая в Совке вообще не шла, потому что там про евреев. «Симон Бокканегра» тоже почему-то нигде не шел. У меня он был на пластинках, я очень любил его слушать в мастерской в Москве. Но почему-то в каждом провинциальном оперном театре Советского Союза бесконечно ставили «Риголетто». Это уже превратилось не в оперу, а во что-то нарицательное -тебя тошнит и ты «делаешь риголетто».

Или вот тоже, где-то в Австрии, после лазанья по горам, я пришел поздно вечером в гостиничный номер, включил телевизор, шла какая-то оперная постановка -они там переодевались в военную форму, раскачивались на качелях над залом, и одновременно пели. Это было так пронзительно, будто вся наша человеческая история, упорно зовущая в какой-то абсурдный и величественный героизм. Я был в восторге, с мокрыми глазами - просто не мог понять, что это такое?! Оказалось «Соы Гап 1ийе». Это же комическая опера, и вообще я не очень люблю Моцарта. Но все безуспешно пытаюсь с тех пор найти где-то видеозапись этой постановки.

06.04

О «неправильных» линиях и о том, что не стоит бояться их оставлять:

Рыжий кот не боится лишних игрушек.

08.04

Покажи, где ты вернешься,

Покажи, вернешься ли и зачем...

Напевая эти слова, я вдруг почувствовал - нет, не на губах, но где-то в овальной сходимости мозга - вкус детсадовской манной каши. Можно сказать, в этот момент я был отделен от нее не на целую вселенную, как обычно, а лишь на одну-две галактики.

09.04

Раздумывал о нашей грядущей японской антрепризе, об одиноком актере, читающем мои тексты на манер театра Кабуки, делающем паузы, жестикулирующем. Будто работаю я нахимическом заводе, что расположен за городом, там, где начинаются горы. Ехать туда надо несколькими автобусами, с пересадкой. И вот, стоя на остановке, в лесистых предгориях, я все жестикулирую, читаю свои тексты на японский манер. (Этот завод, кстати, находится в Ивано-Франковске. Я должен был там работать по распределению, но сумел отвязаться).

10.04

Видел «чудо в Дортмунде», когда «Боруссия», проигрывая 1:2 к 90-й минуте, играя отвратительно и сама уже ни во что не веря, вдруг забила два мяча в компенсированное время и прорвалась в полуфинал.

Однако главное для меня случилось раньше, еще в перерыве между таймами. Я в который раз с неудовольствием созерцал «Портрет Т. Шевченко и лодку», но вдруг пришла мысль чуть-чуть - на 1 см, не более - удлинить пестик у мальвочки. И картина воспрянула - с этим желтым пестиком, который стал напоминать кинжал и в то же время сопрягаться с желтым веслом на корме! А над ними - сияющий и мрачный Шевченко.

11.04

Еще раз о театре Кабуки. Вспоминается странное чувство, когда я понял, что их маски - всего лишь раскраска. Такая же была и у подражавшей им группы «К188», такая же была и у автобусов. Я помню, как первый раз подошел разрисованный автобус - кажется, номер 146. Ну и что, я сел в него и поехал, в этом автобусе 146-го маршрута. Это было в эпоху перестройки.

12.04

Я вижу лодку. В ней два человека. Один - совсем старый, другой - помоложе, но оба готовятся к смерти. Они раскрывают днище, под ним обнаруживается огромное гребное колесо. «В колесе упасть на штрафную», - говорят они. Что-то в таком роде. И оба совершенно спокойны. «Я был неплохим моряком», - думает Бернар. (Это из рассказа Бунина).

Анжела напомнила мне. Сегодня три года, как мы переехали в Берлин.

13.04

Готовлюсь к Японии. У зрителя должно возникнуть смущение: не понимает ли он потому, что это совершенно понятный не-японский текст, однако зачем-то исполненный в странной японской манере, или, напротив, это очень японский текст, и потому так сложно перевести его в европейскую манеру.

Смотрел «кёгены» - фарсы театра Но. Такая чистота, аккуратность, стиль. И в то же время народная терпкость. Как они бьют ножками! Топают.

14.04

Вспомнил вдруг «тысячелетнюю» оливу рядом с церковью Агонии в Иерусалиме, в Гефсиманском саду - дескать, свидетельницу пленения Христа. Ее пыльный обрубок. Почему так жалко выглядят места божественного явления, оказавшиеся в толще городов - эта церковь Агонии, выходящая фасадом на убогое шоссе, или даже Стена Плача? Но по-прежнему будоражат места откровения в горах, на высотах. Храм 1еры на Самосе, где чуть выше по склону, на залитой полуденным солнцем тропе я встретил саму Геру - в виде старушки в черном. Плато Ниды на Крите, каким увидел его маленький Зевс, впервые выглянув из пещеры.

Встреча с силами, а не преданием. Предание рано или поздно обернется предательством. В то время как силы не способны предать. Разрушить тебя, изничтожить в жажде, упереть в каменную стену - но не предать. Их эпюр, абрис на склоне. Старушка Гера - особенно, если тебе повезет и будет шанс перенести ее через ручей. В одной сандалии. Суарес, ван Перси, которые всегда в силах забить - сейчас, вот в этот самый момент.

Ну и «Христос в силах», конечно.

Снова думал о том, как удлинил пестик у мальвочки. Это называется «прикол». Но что такое прикол, как не свободная жизнь, сама композиция жизни?!

15.04

По школьному коридору, в тени весеннего дня за окнами, я возвращался к себе в рабочую комнату. Навстречу мне, с кем-то в паре, скользил Владик Монро. Еще издали он протянул руку: «Пока, Юрка!» Я сразу все понял, и мы находу хлопнули друг друга ладонями, «дали пять»: «Пока, Владик, пока!». Я обернулся и смотрел ему вслед. Мне подумалось еще крикнуть: «Встретимсяу берегов Реки!», или что-то в таком роде, но зачем - это было бы излишне.

16.04

Я стою у себя в мастерской, у рисовального стола, и рассматриваю каталог японской живописи. Причем работы там не какие-то привычные, а больше смахивающие на Филипа Гастона. И вдруг понимаю, что в своем творчестве я обречен следовать именно этому (работы, смахивающие на нечто другое, на то, чем они не являются) - нравится мне этот принцип или нет.

18.04

В аэропорту Гераклиона. После дней, заполненных мерзким интернетовским утрясанием билетов, арендой, машиной и проч., понимаешь, почему сейчас в кино снимают только то, что снимают, и даже великий Херцог вполне банально снимает наскальную живопись в пещере Шавен - потому только, что ему разрешили там снимать. Сколько трудов стоит отправить на Крит восемь человек, чтобы просто снять двоих из них на развалинах Феста. Где, кстати сказать, нам все равно снимать не разрешили. Что уж говорить о больших фильмах. Они делаются, как они делаются. Как их делает с1а$ Маи. И если я хочу от всего этого оторваться, то правильнее было бы уж сидеть в мастерской и водить карандашом по бумаге, чем бултыхаться на Крите во флаконе всемирного бултыхания. (Через год, когда вместо Крита возникла моя страна, я понял, что все не так-то просто).

Проект для «Бирмингемского орнамента».

С потолка свисает большой мешок. В мешке кто-то сидит. Разговор в кадре:

- Конечно, то, что они делают, могло бы стать находкой для какого-нибудь крутого продюсера. Экспериментальное кино! Совершенно экспериментальное!

- Но кто будет в это вникать?!

- Забравшийся в мешок.

- Какой мешок?! Зачем мешок?!

20.04

Съемки фильма. Папу (это наш актер) путается в простейших (для меня) словах, типа Додона и Диотима. Ну а метафорические выражения вроде «судьба человечества» или «прыжок в прошлое» вообще ставят его в полную растерянность. Все-таки нам надо не иметь дело с актерами, а приглашать только интеллектуалов и ебанатов - вроде Монастырского, Подлипского и т. д. Текст мой они точно также все равно не выучат, но, по крайней мере, не скажут вместо «прыжок в прошлое» -«прыжок через прошлое». Они пусть уж лучше закричат вне всякого сценария, как кричал Монастырский: «А-а, ты подобно Бренеру хочешь! Жопу Бренера тебе показать?!».

Да, это должен быть основной принцип нашего «театра»: актер не является персонажем того текста, который он произносит. Мы это табуируем! Но он не является и чтецом-декламатором.

Наши герои должны читать примерно как поэты читают собственные стихи - отдаваясь патетике, но не зная, как «сыграть» - неумело, стеснительно. При том зрителю сразу понятно, что стихи эти - не их, и они не поэты. Зачем же они - не-поэты, не-вестники, не-актеры - читают эти тексты? И кто их автор? Из какого они приходят далека? Из каких ошметков соглашательства?

21.04

Плато Нида. Мне очень хотелось поснимать внутри пастушеской закуты - круглые, грубо сложенные из камней, с окулусом наверху, точно такие же ставили и три тысячи лет назад. Увидел большую кошару, двое пастухов возились как раз у такой постройки. Оказались весьма любезны и сами отодвинули для нас бочку, загораживавшую вход. За ней оказалась овца с симпатичнейшим ягненком. Пастух, кивая на ягненка, все показывал мне на пальцах «два» и «один», смешно натягивал шапку на уши, сутулился и приговаривал: «крио, крио». Потом, я думаю, из деликатности, чтобы не мешать нам, они вообще уехали. И только позже меня осенило, ну конечно: «крио» - холод! Завод холодильных установок «Криогенмаш», где работал мой отец. Тот пастух имел в виду, что было, дескать, два ягненка, но один замерз.

22.04

Снимали на рассвете на кромке прибоя. (Мы специально приехали на это место, чтобы солнце всходило прямо над морем). Папу, размахивающий руками и изо всех сил пытающийся сыграть «ликование освобожденного узника», был ужасен.

23.04

Мы можем идти, пока луна стоит высоко. И мы пройдем всюду, и запишем свой путь в ее лунном свете. Прощай, Греция, моя голубка, лунная тень авторучки. Я был на берегу моря, я облокотился о камни, запрокинул голову, увидел свет луны сквозь траву на краю обрыва. Я рожден быть художником, видящим этот свет сквозь ости травы и знающим: этого достаточно, это хорошо. И я рожден быть ебанатом, записывающим эти мысли в свете луны.

Море как таковое меня не очень интересует. Или, точнее, я не знаю его - никогда не плавал на кораблях и пр. Хоть и родился в таком морском городе. Я приникаю изнутри к земле, и травам, и кронам деревьев, горам и камням. Но я благодарен волнам и морю, когда они готовы быть фоном моих земляных душ.

И еще фонарь под приморским пансионатом, над приморской улицей - это будто я сам, полупьяный, все записывающий ебанат.

24.04

Но как разворачивается Левандовский! На легких кружащих ногах. Он не бьет, он просто касается и с неотразимой мощью пропихивает мячи. Даосский Левандовский!

Но даже здесь где-то рядом маячат «петь», «петух», «Петя».

«Бавария» - это как живопись Рубенса. И по сравнению с ней все остальные покажутся манной кашей.

«Боруссия» - это как японская живопись или Клее. По сравнению с ней все остальные покажутся как сучковатые поленья.

26.04

Был сегодня молодым любителем искусства - сидели за столами в светлых комнатках, пронизанных солнцем и морем. Листали альбомы. Мне так хотелось иметь альбом Клее. Я скопил пять или, там, пятьдесят, приобрел его. Потом подумал, что зря - гораздо чудеснее было листать время от времени лишь, в чужих домах, как случайный праздник.

29-30.04

Посмотрел в самолете «Джанго» Тарантино. Он, конечно, великий режиссер современности. Даже если где-то не сводит концы с концами, не гармонизирует -наверное, он специально не сводит концы жанров, не гармонизирует.

Мне удалось вздремнуть часок. Потом я проснулся и подумал - нет, ни «Убить Билла», ни «Джанго» не могут сравниться с «Палп фикшн». Как раз потому, что в них видны ходы - входы и выходы в стиль. А в «Палп фикшн» ему удалось построить, вознести совершенно замкнутый мир. Туда не ведет стилистических дорог, или они не видны в сумерках предгорий, а сам этот мир - сияющий и легкий (да, сияющей легкостью насилия), абсолютно непротиворечивый, небывалый, как и полагается великому выдуманному миру. Подобно «Илиаде».

03.05

Глиняные фигуры «ханива» раннеяпонского периода. «Культура поливного риса». Они пришли в Японию откуда-то с островов Тихого Океана. На север перед ними расстилались леса, они прищурившись глядели на леса, ветер Тихого Океана вился над их головами.

Ханива-варриор -

в своих мечтательно суженных глазах,

в своих толстых штанах-ногах -

он пришел осторожными загребающими ногами -

в его ногах двигались леса.

Глядя на древнюю японскую керамику, я думал, что истоки человеческих культур - там, в неолите - сходны. В конце концов, это все та же глина, ну, может, чуть разная химическим составом, консистенцией, примесью песка - не знаю. И отсюда где-то больше внимания к кругу, скажем, а где-то - к овалу. К гладкости или бороздкам, узлам. И так, из этих различий, идет весь разлет человеческих культур - от летящей японской каллиграфии до кропотливых европейских минускулов.

05.05

Так плотно, выпукло пересекаются тонкие ветви ив. Думать о пересекающихся ветвях, о нескольких орнаментах, просвечивающих друг сквозь друга. Через переплетения ветвей проглядывают страдальческие, нагруженные орнаментом уши. Есенин или зайчик. Травы выражают готовность смириться, лицо (зайца) выражает решимость. Но трава перекрывает решимость лица наброском решимости. Это называется «моно-но аварэ» - грустная красота непостоянства.

06.05

Мы снимали на берегу моря, потом переместились наверх, снимали с нескольких точек в парке. Ватаби делал примерно то, что я и ожидал. В этом была какая-то мистерия предсмыслия. Или, скорее, момент, когда ты уже не можешь отличить чувства скорого прибытия смысла от чувства его недавнего исчезновения.

Потом мы вышли за ограду, на парковку машин. Солнце садилось. Ветер был все таким же сильным, раскачивая тростники. Мне вспомнилась строчка «По всей равнине Сайо сильный ветер...» или что-то в таком роде. За тростниками и соснами синел залив. Мы снимали последний эпизод, среди изгибистых сосен. На дальнем плане, поглядывая на нас, жили своей жизнью кошки. Впервые с приезда я увидел Японию «без людей» и она приоткрылась к той Японии, о которой я всегда грезил.

07.05

Заприметил в холле гостиницы маленький алтарь -крошечный самурайский шлем на лакированной подставке и две такие же сабли, короткая и длинная. Оказалось, это украшение на «День мальчиков».

Мальчики - будущие воины. Воины - это те, кто убивают друг друга. Очевидность этого факта со времен пещер и до недавнего времени никого не смущала. Людям свойственно пытаться забрать чужое и отстоять свое - тут в дело вступают воины. Черные Охотники. Интересно, как далеко прослеживаются обряды инициации в истории человечества? Пьер Кластр, впрочем, полагает, что юноша-воин стремится не столько накопить и удержать, сколько растратить(ся). Чистое разбойничество (Вальзер) - без армии и силы, как птичья трель.

В любом случае непонятно, что с нами станется в ближайшее же время - время исчезновения воинского духа. Сейчас остались только воины-террористы. И в этом смысле, сражение Путина с Умаровым - это архаическое сражение Царя и Юноши-Воина. Попавших, однако, в одну медиальную петлю, медленно растворяющихся в одном и том же с1а$ Мап желудочном соке.

09.05

На обратном пути по склону Фудзи - солнце уже начало садиться, и там, где лежал снег, деревья вдруг ударили меня по глазам чистейшим сияющим светом. Какие-то горные березки со скручивающейся розоватой корой. Вроде соединения русского апрельского леса с огромным нависающим пиком горы. Даже не «японской», но абсолютной, вулканической - из тех абрисов, которые не подразумевают ни России, ни Японии. Лишь благосклонная мощь абриса.

По существу, в мире есть только две главные, загадочные вещи: гладкость моря, оборачивающаяся волнами, и склон горы, оборачивающийся путем. Речь всегда идет о пути.

10.05

В Музее Европейского искусства. Маньяско, «Пейзаж со штормящим морем». Сначала, конечно, умения. Но потом ты отпускаешь их на волю, и они мчат тебя, как стадо взбесившихся коней. Уже не ты используешь их в кузнице кадров, но они используют твой парус. Чувство великолепной рассогласованности. Ты вроде летишь, и остаешься на месте. Дробность, конек-горбунок, срез молекулярный. Удача, рушащаяся в росчерки, неудачей прозмеенная.

Поздним вечером на кладбище Яката, здесь похоронены Токугава. Сейчас тут только я со своим Саке и странная пожилая женщина с озабоченным видом шныряет между могил. Кажется, она подкармливает кошек. Два огромных толстых кота воют, рычат, - не знаю как сказать - поют друг на друга. О, эти японские кошки, особая песнь - бездомные, но до невозможности упитанные, лоснящиеся. Хочешь - пятном, хочешь - абрисом. Очень японское животное. Хотя они ведь не сбиваются в стаи. Скорее, изнанка японского - которую японцы так любят, как изнанку самих себя. Изнанка Токугавы. Изнанка Гогена. Текучий и нерушимый абрис Гогена. Делеза. Я так его люблю, что просто приятно написать имя. Почему бы и нет, здесь в Японии. Так постепенно затуманиваются мозги. Почему бы и нет. Затуманиваются светом. Кошачьим светом.

Делез, кстати, не жаловал кошек. Говорил, что они «трутся», а он не любит, когда об него трутся. Впрочем, тут же прибавлял, что это еще терпимо по сравнению с собаками, которые гавкают - «самый глупый звук на свете»! Придется Делезу это простить - как и небрежение футболом. Зато он увлекательно говорил о теннисе и «Христе» Бьерне Борге. А для футбола у меня есть мессир Хайдеггер. Если бы я лег между ними.

Надо учесть, что где бы то ни было, я продолжаю набрасывать «Моабитские хроники». Которые, думается, будут моей последней книгой. Перед превращением в кота. Хотя Перец предполагает, что я живу уже последнее перерождение. Перед нирваной. Ну-ну...

Прямо против меня, за кладбищем, высится верхняя часть громадного 32-этажного (прикидочно) жилого дома-башни. Этакое Свиблово. Интересно представлять себя живущим там. Нити Свиблово, расходящиеся над миром. Но я не хочу жить в Свиблово, я хочу жить в фонарном свете, в Одессе. На кладбище? Возможно.

Черт возьми, если бы транспонировать все, что я бессмысленно выпил в компаниях, в мои одинокие созерцательные выпивания - на берегу моря, на берегу пруда, на городской стене в Лионе - я точно давно бы уже был в нирване. Это я называл когда-то «места, где хорошо выпить с Андрюшечкой» (Филипповым). Выпить с Андрю-шечкой - без коммунала Андрюшечки. В этом кошачий секрет нирваны.

С Андрюшечкой, я помню, мы пили еще «Гавляр» (вино такое было) перед телевизором, празднуя окончание Советского Союза. Напились оба - он стал кричать «гав-гав!», а я, глядя как над Домом Советов спускают красный флаг, начал бить стаканы на счастье. (Ни на одной из моих трех свадеб мне такого в голову не приходило). Не помогло - Советский Союз остался. Ну ладно, не все коту масленица. Иногда ему изнанка.

Мое первое большое стихотворение я написал примерно в таком же состоянии, лет тридцать назад, на берегу моря в Одессе. Там значилось: «Луна поворачивается, дабы открылся вой Аписа» - ну это полная ерунда. Потом - «мимо свисающих ветвей достигаю Дании» - это уже неплохо. Потом - «фургон сворачивает на зачумленную дорогу, которая неизбежно заканчивается дезинфекцией под сексуальным душем» - ну в девятнадцать-то лет, что вы хотите. Потом - «эти перемигивания не попадают в такт». Вот тут было самое оно! Кошачье, токугавное! (В смысле, так и не удалось до конца убрать Андрюшечек. Гав-гав).

Ужасно пресветлое небо сквозь кроны деревьев. Не то чтобы обещает, но просто стоит, как есть. Как изнанка Сезанна - белая, пречистая. Ну еще 5-10 перерождений, какая разница.

12.05

Вспоминал историю одного японского художника. Его свитки с изображением монастырей красуются в дальневосточных музеях. Но свою главную задачу - нарисовать портрет Петруши Первого - он не выполнил. Не захотел пить. Далее - «Епифанские шлюзы».

14.05

Я будто опять на лакокрасочном заводе. Сочетание пастель - акрил - белила позволяет создать единую кровеносную, жилковую систему картины.

А поверх усиливать опять-таки пастелью, акварелью - если бумага, и маслом - если холст.

15.05

Обсуждали с Андреем критский монтаж. Он предложил ввести фигуру комментатора. Не знаю, как быть с этим комментатором. Ведь люди «не понимают» мои тексты не потому, что им непонятно, а потому просто, что им похуй весь тот «неактуальный» Крит с его минойски-ми печатями. Или вся та Япония со своими токугавами.

Рисовал «Ласточку-православицу», потом перекрасил ее в «Синичку-православицу».

16.05

«Не каждый может найти покой, даже рисуя уток». Так вот записал, а теперь не могу понять. Каждый может найти покой, даже рисуя уток? Или: не каждый может найти покой, просто рисуя уток?

17.05

Сделал еще раз «Ласточку-православицу», пытаясь быть «раскованным» и мешая пастель с белилами. Получилось хорошо.

Потом, пользуясь эскизом с критской печати, попытался сделать нечто «опустошенное» - с ореховым деревом, домиком на груде камней и большим пустым фоном вправо. Замкнул его полосой а 1а Барнетт Ньюман. Получилось невразумительно.

18.05

Финал Кубка Испании, «Реал» - «Атлетико», 1:2, в нервном, страстном, испано-истеричном 120-минутном матче. Гаденыш очень старался, он, в самом деле, великий футболист. На последних минутах был удален за удар соперника по лицу, от безнадеги. Впрочем, такие жесты тоже говорят в пользу Гаденыша - есть у него, оказывается, трепетное, восстающее сердце.

Возвращался домой, у выхода на Ноллендорфплатц обратил внимание на уже хорошо знакомого приплясывающего чудака - полупьяный, голый по пояс, в одной руке губная гармошка, другой - прижимает к уху транзисторный приемник. Порой вместо транзистора у него огромный двухкассетник. Так он приплясывает днями

напролет перед входом в метро. Все три года, что мы здесь живем. Иногда он исчезает на пару недель - черт его знает, уезжает куда-то или болеет, потом появляется снова. Шляпа у ног лишь для антуража - милостыня его не интересует. Мелодия зачастую одна и та же, но он стоит, вихляется в стихии своего собственного пребывания. Еще один колосс даосского Берлина. Колоссы по всей земле - что наши художества по сравнению с такими?! А художества Вадика Захарова - ха-ха-ха!

Анжела говорит, что видела пару раз и его супругу - суровую, прокуренную мегеру, загонявшую его домой. А он все шел, наигрывал, шутя делал вид, что пытается от нее сбежать.

19.05

«Кальян за решеткой» (посвящается футболисту Ю. Жиркову, которого видели курящим кальян перед матчем сборной). Пара в диптих «Сова за решеткой». В одном слегка подсвечена гора, в другом - грудка совы.

Самое главное - сохранить это чудо живописи, сопрягающееся с чудом существования всего мира, его приходом, уходом, зимой, вечером. Как-то я сидел у Сережки с И. Т. и вдруг пришел художник Жданов. Полупьяный. Зачем он забрел к ним этим синим зимним вечером? Не знаю. Стал учить меня. Бросил мой рисунок на пол, втоптал каблуком кусочек пастели. Бумага порвалась. «Ничего, - сказал Жданов, - можно склеить потом, зато черное у тебя теперь, как надо». Это было прекрасно.

20.05

Ехал в электричке на прогулку в Барним. В голове крутилась фраза из Юнгера - про «мавританцев», которые захватили Сагунт на своих бронированных машинах. Город Сагунт взялся здесь, конечно, из «Войны с Ганнибалом» Тита Ливия, из того детского восторга, с которым Юнгер когда-то читал это, как тысячи других немецких мальчиков. (Этой теме целиком посвящена самая знаменитая книга Юнгера - «В стальных грозах», про немецких мальчиков, которые начитались книг про Винету и Ганнибала и побежали на Первую мировую войну А там уже не мечи и не карабины, а 200-миллиметровые гаубицы стреляют).

Я тоже читал в детстве «Войну с Ганнибалом» в переводе С. Маркиша, в чудесном издании - с суперобложкой, с картинками к каждой главе, каждому году войны. Осадные машины, легионеры, римские знаменосцы в лисьих шапках. Эта книга и сейчас у меня есть - только суперобложка еще в детские годы порвалась, пропала. Но что перечитывать ее теперь! Сколь много бы отдал я, чтобы перечитать это с таким же тревожащим изумлением, как в детстве. Хотя куда это изумление делось, раз было оно? Не могло же исчезнуть. Отлетело на небеса и там поджидает меня?

Как куртка из 10-й Геопотики, что была вот здесь, и нет ее. «Без куртки не пойдем!».

21.05

Путь наверх был плохо поставлен. «Все пути наверх -плохо поставлены», - говорит Делез. Важно разобраться, почему.

Опять писал пейзажи: «Кальян на вершине горы за решеткой», «Сова на вершине горы за решеткой».

Делез пишет, что соприкосновение с силой - это всегда радость. Даже если сила слишком велика для тебя, и ты не можешь ее вынести. Тогда это жалоба, элегия - начало поэзии. Катулл, Тиберий. Или «Лисао», жалобы Цюй Юаня. Моня, кстати, говорил когда-то, что мои тексты напоминают Цюй Юаня - этика жалобы, противостояния, неприятия.

(Забавно, кстати, что моя фамилия, происходящая от простого немецкого Тейегтапи («кожаный человек», «кожевник»), будучи перегнана через идиш, русский и вновь теперь вернувшись к немецкому, превратилась в ЬеМегшап («жалобный человек», «жалобщик»).

22.05

Снова о стихах Димы Пименова. Вроде кто-то - непонятно кто! - поручил ему сыграть И. Грозного. А он все колеблется, как играть: по Черкасову, по комедийному Яковлеву, по Мамонову? Колеблется, но уже играет - и это замечательно!

23.05

Мои ранние рисунки - почеркушки этакие, мы называли их «мирошки» (в стиле Миро), их потом использовал Фейхтвангер в своей оратории, посвященной жертвам Холокоста. И слушая музыку, я вдруг увидел мощь этой графики, превосходящую все, что я делаю сейчас - несмотря на полный ее дилетантизм, сплошную контурность, точечки вместо глаз.

24.05

Я выходил из гастронома и все размышлял, какую форму придать микрофонам в «Автопортрете с тремя микрофонами». Нарисовать их с ободками? Без ободков? Откуда эта необходимость фигуративного, когда на самом деле меня интересуют лишь сгустки серых линий? Наверное, фигуративность дает момент узнавания и тут же отстранения, на границе между пониманием и непониманием. А вот к абстрактной живописи, которая мне казалась столь естественной в юности, я сейчас даже боюсь приблизиться. Нужна определенная святость, чтобы заниматься ею. Такими святыми - не как люди, но как участники («святые участники») - были Ротко, Ньюман, Франц Клайн. Сай Твомбли был полусвятым.