Leyderman_Yuriy_Moabitskie_khroniki_распознан

25.05

«Моабитские хроники» - вроде маленьких стихотворений в прозе на тему того, как эмигрант постепенно сходит с ума, - от старения, от творческих неудач, от ненависти к правящему режиму на родине. Но заодно прихватывает и другие темы - футбол, история искусств, природа.

26.05

Я иду в Одессе по улице Карла Маркса - мимо двора, где жил Валера Школьник, а на углу рос чилим. Я напеваю песню «Последний деревенский озорник», и многие подхватывают ее, и мы играем в баскетбол, и ходим вместе по девочкам. Но вот я запел песню «Лук в росе на Южном склоне», я переместился в танце к морю, здесь уже немногие остались со мной - но был Чаца, и появились новые друзья, и мы гуляли по городу, играли в «царя горы», и пьянствовали, и курили дурь. Потом я начал петь про «Солнце, и весну, и белый снег», и мне уже пришлось уехать в Москву, ходить на акции «Коллективных действий», сидеть в кабаковской мастерской. Но вот я запел на ноте «шан» и ударял на ноту «юй», и в них вмешал поток «чжи» - уже никто не хотел мне подтягивать, я остался в Берлине один, стоя на одной ноге, приступил к писанию картин. Читал переводы академика Алексеева.

27.05

Замечательные переводы Алексеева из Тао Юань-ми-ня, который хотел быть помадой в волосах девы, пояском, стягивающим ее нижнюю одежду, и пр.

Вот у Саши Погребинского была эта великая, идущая из глубин культуры, поэтическая струя, когда он вздыхал по красотке из нашей школы и хотел быть «лоскутком трусиков Хейфец». Изначальная поэтическая тема «хотел бы я быть твоим тем да сем» - от Тао Юань-миня до страданий А. М. по младшей Автономовой («хотел бы я быть твоими автономными округами»). Жаль, что я всегда стеснялся писать нечто подобное.

28.05

Сидели с Сабиной в кафе Брехтовского театра. Наверху шел моноспектакль Вольфа Бирмана и Памелы Бирман. Вольф Бирман - это «ГДР-овский Окуджава», диссидент, невозвращенец поневоле и отчим Нины Хаген. Название спектакля тоже было из Окуджавы: «А как первая любовь...». Сабина все надеялась, что Бирман заглянет в кафе, так оно и случилось. Сабантуй бывших ГДР-овских диссидентов показался маленьким и скучным. Впрочем, Бирман, скромно чокающийся пивом с друзьями, выглядел симпатично, в мешковатом кожаном пиджачке. Выходя из туалета, я имел честь лицом к лицу столкнуться с ним, на ходу расстегивающем ширинку. Его охмелевшая Памела тем временем прямо в зале заголяла перед друзьями юбку, приспускала трусы и показывала что-то на своем дебелом бедре.

29.05

Посмотрел запись знаменитого выступления Бирмана в Кельне в 1976 году. Пожалуй, он ближе к Высоцкому. В нем была, несмотря на усы, какая-то мальчишеская круглолицесть. Он пел «из себя», но собирал вокруг ветер пространства, истории, собирал его в сгусток своего лица, а потом транслировал дальше.

Каштаны уже отцветают! Но как всегда в это время, чтобы не было мучительно бренно, зацветают акации. Первые цветы я увидел в маленьком парке возле Мар-тин-Гропиус-Бау, там, где было здание гестапо, а теперь -постоянная экспозиция «География террора».

Натолкнулся в дневнике Пришвина (1929 год) на упоминание о еврее-очеркисте, покончившем с собой во время Сибирской переписи. Вспомнил, что вроде читал уже об этом в этнографическом сборнике, купленном когда-то по случаю в Красноярске. Проверил, и в самом деле - этот Гиршфельд покончил с собой из опасения, что заразился сифилисом. Есть еще документы (в том числе предсмертное письмо, на которое ссылался Пришвин), но они так и не опубликованы. Какие-то материалы могут храниться в архиве напарника Гиршфельда, его фамилия Долгих - он стал потом крупным этнографом, специалистом по кетам. Кеты относятся к палеоазиатским народам, их осталось сейчас 30-40 человек, мужчины носят головные платочки на манер женских, язык обнаруживает отдаленные параллели чуть ли не с вьетнамским. Возможно, они пришли когда-то из тех мест. Все это могло бы стать материалом для прекрасного романа. В стиле Шишкина или Юзефовича.

30.05

Субботний день, дождь. Увидел на улице очередного даоса. С недопитой бутылкой пива в руке он шел, скользил увертливо, как в танце, что-то напевая, распространяя сладкий запах перегара. Небритый, лицо заплывшее, хотя одет вполне чисто - шерстяная шапочка с козырьком, белые бермуды. Может, просто как я порой - опохмеляется на 2-3-4-й день. С удовольствием бы выпил с ним. Меня все больше занимают эти берлинские даосы. Был бы я фотографом, сделал бы альбом «Дао Берлина». Не михайловские бомжи, а вот эти типки танцующие - наша надежда, надежда Дао. Надежда Ильича.

01.06

Ездили с Анютой в Этнографический музей смотреть маски Малангана. Фантомы, пребывающие в решетке своей собственной эманации. Закушенность, ебля, пробитые языки рыб, контрапункты Икскюля. Дискотечные смещения, трусики Хейфец. Фантазмы крутятся на подростковом - вечно подрощенном - хую, и вот тебе кокон, колос.

02.06

Получил письмо от Мони. С очередными стихами в стиле «аэромонаха Сергия» и фотографией Саши Ауэрбах в кухонном фартуке со свастикой. Чем дальше, тем больше московский концептуализм напоминает все возвращающуюся, надоедливую зубную боль.

«Они создали систему террора, которая под предлогом чего-то нового вводит скудость во все великое...» (Делез).

03.06

Мне бы очень хотелось написать текст о Малангане. Однако вглядываться, созерцать эти маски, есть их глазами - как я делал, когда писал о Миро и Маньяско - бесполезно. Ты можешь только приметить детали, но эта штука не унесет тебя в поход, в ней нет открытости корабельной скорлупки, она стоит как свой собственный целокуп-ный знак. Как монета. Как Бог, ебущий колбасу.

04.06

Цветет акация - второе счастье мое ежегодное. Листьев в кронах почти не видно - только кипы белого. И кажется странным, как из тяжеленного, вроде каменного ствола могло пробиться нечто столь нежное. Столь обширное в своей непокладаемой нежности. Но если близко приглядеться к стволу, обшарить взглядом, можно почувствовать в бороздах коры, в их напряженной каменности все туже безоглядную изысканность цветочных кистей.

Я решил отпраздновать цветение белых акаций. Запасся бутылочкой обстлера и ночью, после мастерской, подъехал к облюбованному дереву у фонаря в начале моста над Шпрее.

Издержки жизни в большом городе - вскоре вместо акациевого я почувствовал запах анаши. Или мне так показалось? В любом случае, и это неплохо, - запах белой акации, смешанный с запахом анаши. Это же Серега Ануфриев во весь рост!

Но акация - не сакура. Созерцать ее тяжело, дерево большое, раскидистое и рыхлое, кажется полностью покрытым цветами только издали. А вблизи - взгляд все равно будет вползать в фонарь и окна дома напротив. И все равно, моя глубочайшая породненность с деревьями в городе. Я хотел бы прожить одну жизнь как платан, одну - как каштан, одну - как акация. И еще - южный пирамидальный тополь. Итого, четыре жизни.

А почерк становится все отвязнее. А улыбка - нет, не ширится, не кривится, просто приобретает должные милые пропорции, круглится подбородок.

В общем, заметки городского фенолога. Весьма редкий ныне жанр. Покойный, как Брежнев.

Я вернулся к нам на Мотцштрассе. По другой стороне улицы шли двое «голубых», оба в опьянении средней тяжести. Один - впереди, вроде пытаясь уйти, убежать, впрочем, не очень истово. Другой семенил за ним метрах в десяти сзади, пытаясь нагнать, но тоже не сильно утруждаясь. И еще он будто извинялся. О, как пластично он это делал! Воздевал ладони, гулил на английском, всеми позами своими подчеркивая, что «если нет, то и не надо, он не в обиде». Понтий Пилат, умывающий руки, блекнет рядом с ним. Впрочем, в отличие от Пилата, ему ведь никого не надо распинать.

(Хотел было написать «раздевать». Фрейдовская оговорка - вдоль по улице. Сама улица, сама жизнь - как фрейдовская оговорка. Но почему-то большинство людей понимают это по-гнусному, не с той стороны. Как Виктор Ерофееев. Как «вдоль по улице, да по Тверской»).

05.06

Гуляли с Анютой и где-то на перекрестке, у бордюра дороги увидели жука-рогача (или такие жуки называются «дровосеки»?). В общем, рогатого жука, но с какими рогами! - белыми, раскидистыми, как у оленя, стоящими торчком, с выростами в виде маленьких сеточек, заполненных белыми же камушками. Рога слегка сгибались под своей тяжестью, тряслись, когда он полз, и все-таки он умудрялся нести на себе этакую красоту.

Слушал вчера «8йтши炙 Штокхаузена. Эта пластинка, правда, в другом издании, была у Мони, когда я первый раз пришел к нему в гости - наряду с пластинкой Лори Андерсон. Сейчас это как шелест, привет из ушедшего мира, от забытого языка. Там скандируют имена богов: «Варуна! Кецалькоатль!...» - как бы нас восхитила (и восхищала) эта идея тогда, в семидесятнической Одессе. А сейчас, имена богов - ну да, ну и что, имена богов...

Проезжая Тиргартен - к вопросу о том, почему каждый вид птиц поет по-разному. Потому что включает в свою песнь весь лес, его древесный состав, его обитателей и даже город вокруг - как скворец может включить в свою песнь трель трамвая. И других птиц - гомон которых он должен перекричать, выделиться. Весь этот вихрь мира вокруг. Которому следуют, под который подстраиваются тоненькие связки его горла. Хороший пример, что все причины лежат, бушуют вокруг нас, а не внутри. Внутри ничего нет, кроме пустого мешка-резонатора.

06.06

Если считать, что все попытки художественных новаций вызваны какой-то необходимостью, в чем же кроется моя необходимость - этих повторов, кружочков, крестиков, разбегающихся от лиц? Все в том же - упрямство стоять, когда все обрушено: уе$, Ьи1. У вас суббота, а у меня четверг! Таки четверг? Таки да! («М1$1ег Уе$ Вщ» - это мне дали такое прозвище французские друзья).

В этом смысле наиболее «еврейским», идишским направлением в искусстве XX века являются, конечно, не стилизованные лапсердаки Шагала, а американский абстрактный экспрессионизм - Гастон, Ньюман, Ротко.

07.06

Читал книжку о живописи Сенгая, и на стр. 146 автор (Шокин Фурута), комментируя знаменитую композицию с квадратом, треугольником и кругом, пишет, что, на его взгляд, они обозначают буддистские секты Тендай, Син-гон и Дзен, однако тут же оговаривается, что «мы можем интерпретировать в любую сторону - будь то универсум или комбинат (русское слово для индустриального комплекса)». Да-да, он так и пояснил - «русское слово...»! Забавно было вдруг встретить его в таком контексте! Советский шестидесятнический Дом быта, комбинат в буддистских трансмиссиях квадрата, треугольника, круга.

Мне очень нравится как Сенгай возюкает, накладывает тушь - она приобретает качество расцветающей грязи. Этого нет у Хакуина. А у Сенгая - будто куяльниц-кая грязь, грязевой куяльницкий рассвет.

Мальчики, девочки, готовы полететь. Полетели, полетели! Они обратились в злых духов. Они играют надудочках. Иногда только возглас: «Папочка!».

08.06

И еще, когда будешь писать, помни, Юрка, не акку-ратничай! А то ты все аккуратничаешь - как малолетний кусочничает, как И. К. пылесосничает.

09.06

Смотрел «Свадьбу Фигаро» и опять думал о сходстве Моцарта с Клее. Дуэты, трио, квартеты. Нагромождение земли, холмов. Если бы Моцарт сам жил на холме, он бы, возможно, не умер так рано.

По необходимости мне пришлось изобрести несколько типов письма. Поэтические прыжки, застывающие в цепях повествования - это в «Именах электронов». Псевдоафоризмы, приключения в полях, дидактические конфигурации, лишенные судьбы - в «Заметках». Суггестивная афазия лепестков, кружение венчиком на склоне - в «Цветнике». И вот сейчас - натяжка событий, дневниковые струны.

- К бакинникам? Зачем вы едете в гости к бакинни-кам?

- Там девушки!

- Бакинники ведь наши заклятые враги!

(Бакинники, то бишь, бакинцы-нефтянники, и в самом деле были заклятыми соперниками одесситов по КВ-Нам 60-х).

10.06

Смотрел «Деву озера» в постановке Херцога. Сначала вроде ничего особенного, только почему-то чучело голубя на голове у короля-странника. Но во втором акте Херцог развернулся - сталактитовая зала дворца, королевская свита с кристаллическими париками, сияющий известковый трон. И на нем, в отчаянии уронивший голову, всемогущий и добрый, «самый одинокий король». Аккорд вдруг останавливается, музыка зависает в сцену.

11.06

Читал мемуары Льва Клейна. Тюремные описания со всеми их «опущениями» и «прописками». Это же просто Ад! Самый адский из всех существующих адов! И через него проходят тысячи, десятки тысяч людей. Такого нигде больше в мире нет. Мужеложеская криминальность тюремной камеры пронзает все существование этой страны. Она воспаряется через лицо Путина, и через маленького говнючка Медведева в пиджачке, и всех их присных. И сквозит понемногу на лице каждого, кто соприкасается с этой властью, вплоть до лица Вадика Захарова, «объясняющего» свою работу на Венецианском бьеннале.

Начал делать «Черный тюрбан». И придумал еще один трюк с «Расцветанием колеса». Посмотрим.

Куролесили с Машей Серебряковой до восьми часов утра. В четыре ночи - ругались из-за Путина, в шесть -танцевали под Воиеу М. Вышел утром, решил благоразумно оставить велосипед в Митте и пойти домой пешком. Завернул за угол, пошел - шел, шел, и обнаружил себя в Веддинге! Купил фляжку «ягермайстера» и почапал обратно. Дошел до Звезды, присел на скамейку отдохнуть и заснул. Проснулся и думал, что хорошо быть бомжом, если летом.

Поиски смысла через орнамент - пока он (смысл) не появится во всей своей ущербной незамысловатости, во всей своей тупой способности суждения, во всей своей постыдной соглашательской неподвижности - вроде фразы «Хорошо сидим!».

(Маленькое приключение на тему «хорошо сидим». Только лет с 45 моя жизнь стала цепью приключений на тему «а хорошо ли сидим, товарищи?!». И это не (обязательно) связано с выпивкой).

Отличие живописи от рисования (и от правил хорошего поведения) - неважно, как оно нарисовано и с кем ты там сидишь, а важно - как ты отклоняешься в тени виноградных ветвей.

О, СКОЛЬ ВЕЛИКИ МОГУТ БЫТЬ КРУЖКИ в ТЕНИ КУСТОВ!

И еще здесь должны быть продуманы многочислен-

ные варианты условностей, их новая конфигурация:

- условность светотеневого рисунка;

-условность выражения эмоций (все эти «всплески», «выплески», «визии», «смерчи») - орнаментация эмоций;

- условность дружбы - «совместное сидение», условность девиации - «он отклонился в тень» нт. п.

12.06

Я обратил внимание, когда был последний раз в Москве, что на поэтах там еще лежит ветер веселого несчастья, любви-люблянушки. С ними можно общаться. В отличие от художников - выхолощенных буржуа. Как трусы у голкипера.

13.06

Какая была у Победоносцева игра, -какой там был «персьют»!?

Лыжные гонки были?

Мама в школу не позволяла, не могла -

вот такое там созерцание было!?

Вот такая Непрядва расцвеченная.

В чем суть этих стихов? В торкающемся пестром созерцании. Или, точнее, в созерцании, не могущем найти, определить свою пестрость, решить - то ли оно «матушка», то ли «ой, не шей ты мне, матушка, пестрый сарафан». Вот такое Хлестаков оно, в желудок пойдет, близкий к сердцу. Плетикоса.

Хлестаков-Победоносцев-Вишну-Кришна [уродливый]. Все равно идешь к мальчику внутри горы.

14.06

Тициан, «Три возраста». Девушка держит в каждой руке по флейте, чьи звуки, как считалось, пробуждают мужское желание. Так сказано в комментарии. Но когда срисовываешь, особо обращаешь внимание на бессмыс-

ленность двух одинаковых флейт, и на то, что одна из них буквально исходит из естества парня. Так что это гораздо непосредственнее, вроде версии «Дарьи-многостаночницы», часто рисуемой в сортирах. Я думаю, во время Тициана это воспринималось именно так, и всякие Гонзаги с хохотом хлопали себя по ляжкам. Просто порнографическая сцена, выполненная в чудесной живописной программе возрождения античности.

15.06

Штудии японской живописи: «Солнце льется прямо с крыш - в потоке солнечного света, Мацубуро, ты стоишь», - что-то такое. Точнее, стоит Цураюки (Ки-но). В общем, Хакамада стоит.

Я тоже работаю - больше клацаю, как Воццек, - в Лебединском подворье, в юбочке из перьев, но никто на мое клацанье особого внимания не обращает. Я - даос, не могущий улететь из Лебединского подворья, в юбочке из перьев, лишь клацающий понапрасну, но никто на мое клацанье внимания не обращает.

16.06

Увидел в витрине книжного магазина детскую книжку «Пересказ Илиады и Одиссеи». Судя по толщине, они уместили содержание обеих поэм страниц в тридцать. Однако дело не в этом. На обложке красуются ахейские герои со щитами и копьями верхом на конях. Верхом! Когда в мое время всякий ребенок, увлекавшийся Древней Грецией, знал, что конница появилась у греков только во времена Александра Македонского, что верхом они не ездили, и поэтому были так поражены, впервые увидев скифов, приняв их за кентавров, и пр. и пр. И кому могут быть нужны мои «Моабитские хроники», если греки верхом на конях?! Причем не в какой-то дурацкой рекламе, а в ответственно изданной детской книжке, в самой, наверное, сегодня «культурной» стране Европы -Германии! В общем, это конец мира, моего мира.

Так записал в дневнике мрачный стареющий Лейдерман.

17.06

Встречался с Вадиком. Все шло ничего до того момента, как он стал намекать на «политическое» высказывание в своей работе на Венецианском бьеннале. И тут же - не замечая противоречия - что он, конечно, мог бы и отказаться, но «не хотел подводить Стеллу». Такую трепетную Стеллу! Она даже заплакала, когда узнала, что русский павильон не получит приза!... Тут уж я не выдержал.

18.06

Я хотел бы представить себя маленьким негритянским мальчиком - воспитанным, и его спрашивают из темноты: «Ну а что ты читать любишь?» - «Люблю вот то да се...» - «А стихи любишь?!» - «Стихи люблю!».

19.06

Живопись - рисунок, композиция и т. п. здесь не в своей опере. Надо, наверное, обладать пониманием, где ставить темное, где - светлое, и как «соединять планы». Однако суть живописи в созерцании (патос) и акции (орнамент). И нежная мягкость красок между ними, вписывающая одно в другое. Или совсем не нежная.

Картина несет в себе свой собственный вихрь (Тинторетто). «Инсталляция» никогда не может быть таким появлением в себе, поскольку она - реди-мейд, чьи части привезены со склада. Соответственно, представлять событийность она может только в форме театрального действа, свершившегося скандала, имущественного спора - будь то коммунальный анекдот у Кабакова или новорусское развлекалово (Захаров, «Купидон»).

Ито Якучу открывал бесконечные горизонты свободы в изысканных повторах - лепестки, листья, треугольные тела петушков, арабески хвостов, глазки, венчики цветов.

21.06

Он ушел, но потом, в 15-16 часу он вернулся, он возвращался еще несколько раз, он качал головой: «Ах, Юрка, что ты с собой сделал!». Это был я сам - в автопортрете, который называется «Расцветание колеса». Именно так: глупое, безграмотное «расцветание».

22.06

Я закрыл глаза, и мне представился какой-то умирающий художник или поэт, который «прощается навеки со всем ему принадлежащим». Я так и не понял, кто это был - Мережковский, умирающий в Париже, кто-то из японцев, или я сам. Мы все трое в одном исчезающем флаконе.

Сегодня в Берлине был Боуе Рагас!, или как он там теперь называется. Мы с Анютой вышли поглядеть - как раз когда последняя машина уже заворачивала с Кляйст-штрассе к Тиргартену. За этой манифестацией остались груды мусора. Собственно, она вся и состояла из пивного мусора и музыки типа «тыц-тыц!». Однако интересно не это. Тут же, на Бюловштрассе, с включенными моторами, как танки перед атакой, стояли машины мусорщиков. Перед ними крутился в полной боевой готовности одетый в оранжевую униформу персонал. Весь этот дивизион только ждал команды от замыкающих шествие полицейских. И в самом деле, когда через час мы возвращались домой, никакого мусора уже не было.

Поздно вечером прочел в интернете, что умирает Нельсон Мандела. Жалко! Я помню, как он приезжал в Нью-Йорк, сразу после освобождения. Мы с Иркой бегали по Манхэттену, весь даунтаун был завален бумагой. У них так принято - в знак приветствия выбрасывать из офисов, из всех окон на улицу ненужную бумагу. По-моему, так было в первый раз в тот день, когда закончилась Вторая Мировая. А я такое видел в Нью-Йорке потом еще один раз только, лет десять спустя, когда «Янки» выиграли финал.

23.06

Я разглядываю неоконченную картину, она называется «Репка». Попутно я слушаю квинтет Стефана Вольпе. Вот одна из частей его закончилась вибрацией виолончельной струны: «П-у-м-м!», и в голове у меня тут же сложилась фраза: «Рисовать листья репки и не знать! Мы оба не будем знать! П-у-м-м!». Я всегда ощущал особую настойчивость в музыке Вольпе. «Еврейская дотошность!» - как, не без зависти, отзывался Вася Кондратьев, в том числе и о моих текстах.

24.06

К лекции в Бергене. Рассмотреть вводные ситуации:

- боксирующие мальчики из Акротири, ласточка из Акротири (самая счастливая цивилизация в истории человечества);

- плато Нида - то, что увидел малыш Зевс, впервые выглянув из пещеры;

- развалины Фестского дворца. Понимание, что дворец этот - по сути, склад, мелодия складских отсеков;

- книга Кереньи - складирование и распределение опиумного мака;

- книга Ходдера - тема Хранения;

- путешествие в Тоднаубург, «в гостях у дядюшки Хайдеггера». Наблюдение муравейника - «те, кто не слушали Хайдеггера». Путь Пчелы и Путь Муравья. Игры с мобильником и сбор минералов;

- Штраубы/ Беньямин: рабство перед будущим и тигриный прыжок в прошлое;

- споры с Моней;

- Курилов Слава/ Некрасов Сева.

Сильвестров держит кальян и камеру.

25.06

«И1и81га1е(1 Неге 18 а с1оиЫе ра§е 81юмпп§ 1ккуи Зорю (1399-1481), а ргппе й§иге т Йзе Трапезе 1гас1йюп ок ессепШсйу, с1ерк1е<1 аз а саПфгарйег мче1с1т§ а фаШ Ьгизй», - так читаю я в книге, посвященной японским художникам. О, я будто опять иду в подвал, заброшенную мастерскую, выделенную мне Лариской Звездочетовой - там стоит только старая газовая плита, на которую я положил лист стекла, и делаю монотипии. Не были мы, конечно, мастерами каллиграфии, но тоже двигались в солнечном ветре эксцентрики - освежающем и слегка опасном, инаковом ветре. Потом мы забываем его, предаем всей длительностью своих жизней. И только великая эксцентричность смерти приходит во спасение. Как если бы был возможен солнечный Тракль. Тракль и Кришна в одном флаконе. (На склоне Кукушетры).

Проводил девочек в Америку, возвращался автобусом из аэропорта Тегель. На заднем сидении помещался возбужденный гебефреник, смуглый, немецко-мусульманского вида, с болезненно раздутым животом. Казалось, он пытается изобрести новое имя Господа - обратив взор к потолку и комбинаторно взывая: «Рамбрат! Абрат! Ма-брат! Рамрат!». Время от времени он будто отмахивался от сонма ангельских крыл - наверное, подсказывали ему не то - и ругался: «Шайсе! Не делайте из меня идиота!». Он был громогласен и весел. Возможно, просто смеялся над нами всеми в автобусе. Хотя вряд ли - ему интереснее было смеяться над глупыми ангелами, лезущими не в свое дело, подсказывающими ему не те имена - этот дервиш с раздутым водянкой, но все равно как весна, животом!

Бутылочный цвет, цвет хаки, пальмовый цвет. Все зеленое обычно уходит туда. Что ж, по этому поводу можно сказать: «Ну, он уйдет в мяч! Пусть уйдет в мяч! Уйдет в мяч, уйдет в мяч!».

«... а горожане разбредались по своим домам, музыка звучала на темных улицах, мерцали факелы, все ели, пили и по мере сил веселились», - это Д. Г. Лоуренс грезит о вечерах в этрусских городах. А я вижу Одессу летним вечером. Вряд ли во времена моего детства там жили так уж весело. Скорее, наоборот. Но детство, любое детство - эх, детство человечества - само есть веселый свет факелов в теплой июльской ночи. Потом я подрос, ходил на дискотеки на Каролино-Бугазе, там, в самом деле, был свет кругом, и музыка, и «все старались веселиться». Однако, это уже было другое веселие, я был в нем и старался, «как другие». А вот раньше «стараться» мне было не надо - я был вне, в созерцательной темноте космоса, в стороне, но все происходило без остановки, само собой.

26.06

Вчера в письме к Толику упомянул, насколько меня поразил в первый раз микеланджеловский потолок в Сикстине, его пронизанность пространством, меня прямо начало подташнивать.

Юра Альберт, когда я ему эту пересказывал, рационально заметил, что, дескать, всегда подташнивает, если долго стоять, запрокинув голову.

Но полно, умеют ли «концептуалисты» вообще «запрокидывать голову»?

Альберт, по-моему, даже не знает, как это делается.

Моня, безусловно, это хорошо умеет, он главный за-прокидыватель головы в Москве. Но в последнее время он этим не занимается.

Кабаков сам отучил себя - сознательно, постепенно. Или его «жизнь» отучила - неважно.

Свен, Никита, Костя когда-то умели, но очень давно, почти в подростковом возрасте еще.

Вадик - слишком «хороший», чтобы запрокидывать голову.

Еще написал Толику о скульптуре. Которая гораздо плотнее, материальнее, чем живопись, связана со своим временем, контекстом. Вытащенная из него она отчасти становится снулой рыбой или «описавшимся Давидом» (желтоватые железистые подтеки на мраморе «Давида» во Флоренции, которые так забавляют американских туристов).

Я не очень люблю греческую классику, хотя восторгаюсь мощью куросов - но даже они несравнимы для меня с росписью ваз, которая кажется сделанной только вчера, за углом, моим лучшим другом. В тех самых городах, на улицах, где «все по мере сил старались веселиться».

Хотя в скульптуре больше отчаянности, безнадеги, обреченности. Она уже сразу будто выставлена на кон. Здесь боги будут решать больше, чем мы.

Титов спросил меня недавно о моем «Обществе израильско-нигерийской дружбы» (еще в предварительном, акриловом варианте) - это графика или живопись? В зависимости от настроения можно было бы сказать: «графика», или «живопись», или «набросок», или «вы знаете, это просто шутка». Со скульптурой все сложнее, серьезнее, там или делаешь, или не делаешь.

27.06

Идея для нашего фильма (связующая).

Художник рисует портрет Путина. Камера со спины. Странная связь с Яром-Кравченко, рисующим Есенина. Так ведь оно и есть - мои галлюцинации художника, рисующего Путина. Галлюцинации всех художников.

После этих размышлений я стал читать стихи Уитмена. Есть ли в мире нечто, столь же противоположное, как сказать «Путин» и сказать «Уитмен»?!

28.06

Для спорта и игры

мы рождены.

Когда я слышу

голоса играющих детей,

готов бежать туда,

хотя, казалось, руки, ноги

немощны давно.

Это строки из хэйянской баллады, написанной императором-иноком Го-Сиракавой. Рассказывают, самому императору она так нравилась, что как-то раз он декламировал ее в одиночестве всю ночь напролет.

29.06

Едем мы все с акции «Коллективных действий». Я начинаю критиковать ее, как обычно в последнее время - дескать, неудачная она, свободы в ней нет, и т. д. Но Монастырский вдруг взрывается, кричит, что он этого уже терпеть не может, и чтобы я никогда больше к нему не приходил. Я, конечно, делаю вид, что «ради бога!», но когда мы доезжаем до Савеловского, и все отправляются к нему в гости, меня начинает мучить раскаяние (или сожаление), и я думаю, что надо бы извиниться. Хочу позвонить, ищу уличный телефон, роюсь в записной книжке в поисках номера - обычная сновиденческая тягомотина. Дело происходит, очевидно, еще в эпоху до мобильных телефонов.

30.06

Весь день я был в хорошем настроении, потому что придумал новый вариант для «Портрета Путина», а потом еще - другой, длинный вариант для «Общества израильско-нигерийской дружбы». Но все равно, так и хочется сказать себе:

- Отлей, кабальеро, и напиши уж пакет настоящих листьев!

01.07

Печи для обжига керамики в средневековом Китае, средневековой Японии. Наверное, мастера вместе со своими семьями неделями, месяцами жили рядом с такой печью, пока шел обжиг партии. Почему я прямо задрожал от восхищения, вожделения, представляя все это? Я не знаю.

02.07

Маленькие вихри мира. Может, только они имеют значение, а совсем не то, что звали меня «Юра Лейдерман», и что жил я там-то и там-то. Точно так же, как черные узелки, почеркушки поверх моей картины - только они и имеют смысл, а не сама картина.

Дзиттоку! Он стоит с метелкой на холме, перед ним простираются Черемушки. Можно мне прийти на пару часов, постоять с тобой вместе (живопись Сога Шоха-ку)?

...И каждый прибавляет к этому местечковому гвалту что-то свое, вписывает его в контрапункт. Всех пыльных дорог Великой Депрессии - как Поллок. Горечи проигранной гражданской войны в Испании - как Ма-зервелл. Ярость от недоступности вот этой голландской тетки, оставшейся на берегу, в чепце и с большими буферами - как у де Кунинга. И всё вместе делает этот крик великим интернациональным местечковым криком (добавить в фильм).

И лишь дворцовый эконом

Ползет за каждым говнецом,

Прибей его - пока не стал ты муравьем.

03.07

О Бэконе. Собрав все силы, он возвращает могилам голос. Но потом наступает «расчистка», ибо слишком много ненужных голосов, ужасов - Распятие, Вий, Ил-лич-Свитич. Наступает время расчистки, элегантности чисто английской - чтобы открылся не голос, но прохладное пространство голосов.

04.07

Двое цыганят играются на берегу моря с мертвой вороной. Они по очереди берут ее за крыло и на манер бумеранга забрасывают высоко в небо. Тело вороны попадает в восходящие потоки воздуха, крылья распахиваются - на какой-то момент даже кажется, что она парит - но потом, конечно, падает на землю.

06.07

Был на выставке «Интерпрессфото», почему-то проходящей в Вилли-Брандт-Хаус, цитадели СДПГ. «Фото года» - толпа жителей сектора Газа, несущая тела убитых под бомбежкой детей. Фото явно срежиссировано - во втором ряду сбоку можно увидеть человека с переносным софитом, далее, за толпой (которая, если присмотреться, состоит всего из 3-4 шеренг) виднеется женщина, наверное, тоже ассистирующая фотографу, потому что в толпе ни одной женщины, по мусульманскому обыкновению, нет. За ней различается еще одна фигура - темнокожая, с кучерявыми волосами, хотя и негры вроде бы не живут в секторе Газа. Вот так эта группа, управляемая сзади, яростно бежит на камеру.

Другая фотография - автомобиль волочит по асфальту тело убитого со спущенными штанами, он был заподозрен в связях с израильской разведкой. За ним в первом ряду все бегут с мобильниками в руках - снимают.

Мои работы как-то сопрягаются с этим. Мы уже сами не знаем, какая эмоция, какой гнев истинны, а какие -нарочиты. Все социальные эмоции нарочиты, и в этом смысле они становятся орнаментальными опустошающими эмоциями. Впрочем, это тема Бодрийяра. (И Грой-са, наверное).

Страдания множат друг друга в медиальном пароксизме. А вот медиальный пароксизм света, истины и любви невозможен.

07.07

Набросал портрет Мурси, еще в полном президентском наряде - на инаугурации, наверное. Огромная церемониальная шляпа в форме цилиндра и черное кашне с золотыми блямбами. Неудачливый Мурси. Почему-то меня тянет рисовать наших национальных арабских врагов - Хуссейна, Мурси, Фейсала, друга Лоуренса Аравийского. Хотя он, кажется, был и нашим другом. В общем, какая-то индульгенция. Или щекотание чужеродного, как у Гастона с его ку-клукс-кланом.

08.07

Мы сидели с Сабиной и Мартином в кафе на террасе Хамбургербанхофа. Прямо под нами, по каналу, проходила когда-то граница. Я смотрел наискосок от себя и наверх, на крышу ГДР-овского здания, где в солнечном свете маячило подобие маленького портика. Не знаю, зачем он там был нужен - может, какой-то секретный пункт обзора. Это напоминало картины де Кирико. Вдруг к нам подошел странный человек в белых джинсах, представился русским профессором музыки из Амстердама, хотя он больше напоминал обычного еврейского иммигранта, бакинца или одессита. С места в карьер поведал, как замечательно его сын играет скрипичную сонату Грига. В этой глупости и, скорее всего, лжи тоже был какой-то абрис де Кирико.

А до этого мы были на выставке Киппенбергера, к просмотру которой я заранее относился как к досадной необходимости. Но картинка «Киппи-концлагерника» с табличкой на груди «Только не отправляйте меня домой» раскрыла мое сердце навстречу. Это что-то теплое, улыбчивое, несмотря на весь сарказм - как лучшие работы «Мухоморов», Кости Звездочетова. И замечательная формальная неухватываемость, невъебенность, изобретательность. Какая-то скульптура в виде буквы Г, через нее пропущен шланг и вокруг еще просматриваются маленькие кожистые хуйки. Или лицо, изъязвленное концлагерными вышками! Но, увы, шутки, юмор, ретропринцип мстят за себя. «Я не читаю книг», - бахвалился Киппенбергер. Ну и очень зря! Все шутники от искусства, в конце концов, остаются не у дел, как тот же Костя. Когда уходит время молодости, время твоих друзей, твоих учителей - кого еще пародировать?! Как «Мухоморы», которые так и не научились пародировать кого-то, кроме Кабакова и Монастырского. Переучиваться рассказывать анекдоты - вроде как с грузинских перейти на еврейские или наоборот -невозможно и глупо. А что еще делать, если ты умеешь только рассказывать анекдоты?! Остаешься комиком не у дел, пошлым Фернанделем, вновь и вновь показывающим свое «смешное» лицо. Ах да, еще можно шутить касательно своей собственной немощи и инвалидной коляски. Более ничего - таков творческий конец Киппенбергера.

Спасение - лишь держаться за энергию своей молодости, дружбы, но все время пропихивать ее в нечто другое, в нетелесную трансформацию.

И как прекрасная антитеза Киппенбергеру - выставка Хильмы аф Клинт. Которая не боялась идти все дальше, наверх и вглубь, выполняя заказы высших спиритических

сил. Безудержная теософия в точке пересечения совершенно имманентного Кандинского (цветы, анатомия) и совершенно трансцендентного Малевича. Работы, застревающие между схемой и композицией, постоянно идущие на звездное расширение и (одновременно!) на кропотливую женскую проработку этого промежутка, застревания. Фактура теософии, не отменяющая ее спиритуальную самость, подобно скандинавской конституционной монархии, когда народ не отменяет короля, одновременно бежит и к нему, и от его королевского достоинства.

09.07

Почему зеленый считается самым «трудным»? Потому что это цвет самой природы, листвы в солнечных бликах. Изображая лица, ты гораздо свободнее в выборе оттенков и волен ошибиться, так как можешь свести его к маске, гримасе, сцене. Но у природы нет масок и гримас, она всегда такая-какая, пронизанная светом.

Хотя можно сказать и по-другому: ничего не слышу, ничего не вижу, даже лиц их и надписей не вижу Так и хочется написать сверху «СУКА» -большими яркими буквами написать.

10.07

Вчера и сегодня пробовал писать, положив холст на пол: лицо Пушкина, кудри Пушкина. Получается неплохо - не мельчишь и не аккуратничаешь. О, великие отцы-основатели абстрактного экспрессионизма, рекомендовавшие класть холст на пол!

Картина - это Горгона, что начинает смотреть на тебя, и ты впадаешь в ступор, ты уже подчинен, ты пишешь, подмазываешь именно эту картину. Не можешь писать Вообще - в отблесках пыли, дождя, славы. Конечно, были гении. Рембрандт мог смотреть, он был настоящий Персей, он писал вот эту картину, это лицо, но одновременно - саму силу, грязь, славу мира. Затканное сиянием Вообще. Завет, вырывающийся из своей ветхости и из своей новизны. Но то Рембрандт - остальным лучше класть картину на пол.

11.07

Да, много интересного дает изучение японской живописи. Вот, скажем, стиль «просвещенного любительства» (нанга) - совершенно совпадает с нашими устремлениями в Одессе: учиться друг у друга, учиться по книгам, учиться самому, делать картинки в подарок друг другу. Ходить в гости. Мы думали, эти же идеалы распространены в Москве. Так оно, в общем-то, и было у «Коллективных действий», но «Мухоморам» уже хотелось девок и славы, а Кабаков и Гороховский попросту были большими серьезными профессиональными дядями. Ну а потом рухнул вообще сегунат, все ручонки да и за спину назад, побежали дружно за товаром.

13.07

Японские художники не просто изображают, что видят, хотя многие работали с натуры. То была другая, изощренная натура - отталкивание от берега, стоя на доске, досточке одной ногой. Сначала они изобретают прием мануальный - удар кистью. Как параллельные мазки Ми Фу. Или совсем другие, клавишные удары Уратами Гюкудо. Потом они видят природу через тот или иной тип мазков, вплывают в нее на этих досточках. Каждая картина становится путешествием. Крылья старого Пе-кода.

14.07

Наша жизнь - как будто кто-то рисует нас, распростертых навзничь, как холст на полу - ни он, ни мы сами толком взглянуть не можем. Но даже в таком виде нам надо плыть. Что ни говорите, а плыть все-таки надо. «Что ни говорите, а ехать все-таки надо!» - как сказал мудрый еврейский дедушка, когда за столом пролетел тихий ангел и все сидели молча. (Из советского анекдота 70-х про эмиграцию).

15.07

Видение Триеннале в Бергене. Большой детский аттракцион: завезли качели, карусели, вот и детишки радостно качаются. Я только не понял, эти дети - сами художники, или дети со стороны.

И все же было в этой картине нечто исконно радостное, сродни детским книжкам, или живописи Бусона, или старым работам Сережки Ануфриева (коллажи иллюстраций из детских книг, а то и просто вырванные страницы).

Да, дешевое, журналистское «современное искусство», все эти бьеннале, триеннале, но есть в них нечто сродни свиткам Бусона - детское, веселое, щенячье «ничего не происходит».

16.07

Мы вышли из пены прибоя, фестонов волны. Фрактальная линия побережья проходит через центр города и следует дальше, в обе стороны - шагай ее извивами хоть до Румынии. Отсюда шуточки наши - тягучие, извилистые и легкие одновременно. У нас не было пространства - только линия, абрис, прикол. Не то что в Москве, где сердечно-сосудистая схема метро соединяет квартиры, дружеские точки через пустой, черный, земляной провал. Зато у них эффективность. А у нас - даже не порт, не продажа экзотики в столицу, как было в 20-ые у Бабеля, Багрицкого, но пляж. Ходим взад и вперед бесцельно по кромке прибоя. Недаром никто из нас так и не закрепился в Москве, хотя поначалу казались чуть ли не самыми успешными. Мы вернулись назад, разбрелись по своим вечереющим пляжам. Ну и слава богу.

17.07

Почему Нобуо Цудзи называет «эксцентриками» лишь нескольких художников - Ито Якучу, Сога Шохаку, Нагасава Росетсу? Разве живопись Бусона, Кинкаку, Хоку-ина, Сенгая не причудлива, не эксцентрична? Конечно, - она эксцентрична, от и до, подобно потоку, вставленному в раму. Но вот Якучу умудряется быть эксцентричным внутри неэксцентричного - скажем, исследовать границы реализма вплоть до полной сюрреальной прихотливости. Или Сохаку - чьи картины кажутся написанными «не кистью, но пучками соломы», между изощренностью и банальностью. Поэтому Цудзи именно их называет «эксцентриками» - вихрь, эксцентриситет частного. Частное в борьбе с целым, разъедающее его, как раковая опухоль, как акула, но при этом продолжающее жить вместе с ним в каком-то невозможном грибном симбиозе.

20.07

Досмотрел лекцию Делеза о кино. Замечательно и просто соединяет он искусство и акт сопротивления. Сопротивление конечности. И здесь, и там греза о еще не ставшем народе.

Но больше всего мне нравится, как он упоминает бесконечный дождь в «Семи самураях» или пустынные ландшафты Штрауба. Его голос понижается в восхищении, растягивается. Так говорят о чем-то воистину таинственном и прекрасном.

21.07

Это не вопрос, что там сзади, это вопрос, что там впереди.

Листья травы?

Листья травы.

22.07

Меня поражает в японской живописи богатство степеней, типов условности. В европейском искусстве их гораздо меньше, и они жестко привязаны к стилям, стилизациям: вот так нарисовать - будет «экспрессионизм», а эдак - «сюрреализм». В японском искусстве невозмутимо разные вариации условностей могут встречаться у одного и того же художника, даже в одной и той же картине. В результате все они становятся крайне реалистичным действом.

(Нечто подобное говорил Ходжкин об индийской миниатюре: «Я с детства мучился, скажем, как правильно нарисовать дерево. А тут с десяток различных способов рисования деревьев в одной картине»).

26.07

Был в Мартин-Гропиус-Бау на сдвоенной выставке Клее и Иттена. Иттен - конечно, сильный художник, и честный теософ, и трепетный абстракционист. Но вот этой изобретательности, легкости Клее в нем нет. Клее

тоже, как говорится, сын своего времени, но он всегда в танце, в пуанте, на одной ноге, а другая - неведомо где, в каком-то скальном, бабочкином, кобылячьем полете.

27.08

«17 песен на стихи Ли Бо» Харри Партча - будто дрожание той самой одинокой струны на оборванной лютне, через марево императорских дворцов, звездного неба над озером и бесчисленных винных чарок.

Конечно, странно место Ли Бо в европейской культуре - именно он олицетворяет для нас китайскую поэтическую терпкость. В «Песнях земли» Малера и т. д. Хотя стихи его - искаженные десятками переводов с переводов, что мы там можем разобрать, и чем они отличаются для нас от стихов, скажем, Ду Фу или Оуян Сю? И тем не менее. Дребезжание этой самой пьяной ноющей струны сквозь сотни языков и империй - его мы называем «Ли Бо».

И вот Харри Партч соединяет грезу Ли Бо со своей собственной грезой - бродяги, хобо на дорогах Великой Депрессии, как Джексон Поллок, ищущего там в пыли индейские, китайские следы. И здесь же, с грезой изобретателя новых музыкальных ладов, других инструментов. И все это докатывается до меня, возвышается как стены великих имперских городов: Чанъани, Лояна, Ханчжоу.

Это банально? Да, очень банально. Но так оно и есть. Как живопись маслом. Как сентябрь.

Я записал это и отправился на кухню закусить, захватив с собой книгу Манулкиной. Мне захотелось перечитать главу о Харри Партче. Я поставил книгу стоймя, прислонив ее к перечной мельнице. В какой-то момент та не устояла и опрокинулась на стол с неприятным стуком. «О, сука ебаная!» - раздраженно воскликнул я по своему обыкновению, не отрываясь, впрочем, от чтения. Вот интересно, смогу ли я научиться так относиться к смерти - просто «о, сука ебаная!», и ничего более.

«Боруссия» - «Бавария», суперкубок Германии, 4:2! Эта великолепная Боруссия - Левандовский, Куба Бла-щиковский, Гюндоган, который, наверное, через год-два будет лучшим игроком Германии, и Ройс, и Нури Шахин. Чудесные ребята! А теперь еще Обемиянг и Мхитарян. Как вся команда послала их к трибунам - новички должны прежде всего поприветствовать болельщиков! Как Клопп волновался, чуть ли не крестил Обемиянга перед тем, как первый раз его выпустить на поле!

О мастерской (меня попросили написать)

Мастерская всегда была для меня не столько рабочим местом, сколько символом. В мастерской работают «настоящие художники». Но я ведь не «настоящий художник». В Советском Союзе это обретало еще и обратную формулу: в мастерских работают официальные художники, но они все мудаки и никакие не художники. А «настоящий художник» - как раз я, поэтому у меня и нет мастерской.

Идеалом было нечто дальневосточное - китайский поэт (и художник), который отринул официоз и «странствует в бесконечном». Странствующему в бесконечном, понятное дело, мастерская не нужна.

С другой стороны, меня влекла живопись, холсты, красочные текстуры, дриппинг, а заниматься таким вещами без мастерской затруднительно. Поэтому я всю жизнь подсознательно стремился к тому, чтобы иметь место для работы, и в то же время не впасть в подлый конформизм «мастерской». Сейчас в Берлине я, наверное, мог бы позволить себе иметь «нормальную» мастерскую, пусть небольшую. Но вместо этого я предпочитаю снимать еще одну жилую квартиру. Мысль, что я иду в мастерскую, как люди ходят на работу, на завод, в контору, мне бы была нестерпима. А так я просто перемещаюсь каждый день из одной «квартиры» в другую.

(Хотя надо сказать, что свои первые живописные опусы я делал в общаге, пристроившись на углу стола, заставленного пивными бутылками. Ребята резались в преферанс, а я тут же колотил кистями по оргалиту - это было довольно весело).

29.07

Меня всегда интересовали не столько специальные общества, сколько их кручение в чистый зигзаг, в эмблему или пафос. Московский Концептуализм. Медгерменевти-ка. Моби Дик. Вот и сейчас, «Общество Израильско-Нигерийской дружбы», «Общество Черного тюрбана» - это вхождение в миры «вихри враждебные веют над нами». Непонятно уже, кто с кем и за кого, но само противление остается нерушимым: «вихри враждебные».

Интересно, что если сопоставить эти работы с теми, которые я делал два-три года назад, то сходство будет неочевидным. Но вот если сравнить их с тем же «Обижают», сделанным 25 лет назад - сразу понятно, что это вещи одного художника.

Волки-бортники, плывут на лодке с ульями через плечо.

Прочел, что Сенгай часто ставил печати вверх ногами или повернутыми, поскольку прекрасно понимал, что неграмотные крестьяне, коим он дарил свои картины, все равно не смогут их прочесть.

И голос внутри меня говорит:

-Да, это единственное, что мы можем сделать!

Но другой мелкий голосок почему-то все время твердит:

- Прохорова!

01.08

Разглядываю ширму Огаты Корина - узор завитков на поверхности реки. Это великое произведение, но оно декоративно. Цель моих повторяющихся завитков, кружочков - не быть декоративными, остаться лишь истероидными повторениями-для-себя, заполняющими пространство.

Кстати сказать, этот узор так и называется - «волнами Корина». И создается сложной техникой - квасцы смешиваются с клеем на серебряной пленке, затем серебро осаждается серой. Всю жизнь мне хорошо грезилось в подобной орнаментальной химической, патафизиче-ской дали. Но вот пришлось и ее отринуть, дабы соответствовать истерии момента.

03.08

В «Медгерменевтике» у нас были «площадки обогрева». Сейчас у меня «площадки созерцания». Обогрев -это то, что дается извне. Рабочие пришли и установили батарею отопления. Советские рабочие, интерпретационного отопления. Мне этого не надо. Мне надо то, что завоевано мной самим. А потом, как говорит Чжуан-цзы, все, что завоевано на войне, будет уничтожено пением и танцами. Но чтобы постоянно грели и подогревали - не надо.

05.08

Маньяско (для Ефремова)

Алессандро Маньяско родился в Генуе, учился живописи в Милане, там и остался жить. Говорят, сначала он специализировался на фигурах в ведутах - была такая практика: пейзаж писал один живописец, а фигурки людей вписывал другой. Но вскоре создал свой собственный безудержный стиль - перекрученные, написанные несколькими мазками а 1а рпта, будто смазанные фигуры в пронизанных сполохами пространствах. Писал трапезы бродяг, службы в церквях и синаногах, скованных каторжников, выгружаемых в порту. Или диптих: свадебный банкет - совершенно очумелая компания за столом, и потом эти же люди кортежем прущиеся куда-то сквозь лес. Одни говорят, что это «цыганская свадьба», другие - что это его собственная. Он не работал по заказам, и никто не знает точно, какой смысл он вкладывал в эти картины.

В Милане все шло успешно. Однако в душе он всегда оставался генуэзцем. (Одесса и Генуя - города-побратимы, так что я его хорошо понимаю). На склоне лет Маньяско женился на генуэзке и вернулся в Геную. Там его уже мало кто помнил, рынок был гораздо меньше, картины не покупались, он впал в бедность. И все же так и остался в родном городе - как замечает биограф, «до конца дней своих не теряя присущих ему гордости и блеска».

Абстр. экспрессионизм - принятие эстетических решений относительно этических проблем. Первым образом, конечно, это принятие принятия! Готовность к созерцанию - нелепому, не товарному. Готовность всякий момент, когда возникнет какой-то цуцик: «ой, хорошо ведь сидим, друзья!» или «наша дружба - это самое главное!» - оттолкнуть его: «врешь, сука! мы плохо сидим! и есть вещи поважнее, чем дружба!».

«Врешь, сука! Это я имею право говорить о Сезанне, но не ты!» - так по легенде пьяный де Кунинг закричал какому-то критику и бросился бить его.

08.08

Вёрден (для Ефремова)

Наряду с «жесткими», всем известными боди-артами Криса Вёрдена - когда он распинал себя на «фольксвагене» или стрелял в самолет в небе, а потом себе в предплечье - мне очень нравились и его другие, как бы дурашливо-террористические работы. Когда он запустил с территории Мексики через американскую границу игрушечный самолетик, подвязав к нему два косяка с марихуаной вместо бомбочек. Когда он постригся наголо, чтобы стать «секретным хиппи». Когда приглашенный прочесть лекцию в Канзас-Сити, он проходил там три дня в балаклаве - «никто не увидит моего лица в Канзас-Сити».

Много лет спустя я путешествовал по Америке. Ночью мы мчались на Запад по автостраде вдоль реки Канзас. На другом берегу светились небоскребы Канзас-Сити, но у нас не было времени заезжать туда. «Никто не увидит моего лица в Канзас-Сити», - шептал я.

Гастон (для Ефремова)

Филип Гастон (Гольдштейн) родился в 1910 году в Монреале, вскоре семья переехала в Лос-Анджелес. Однако отец и мать его оба были из Одессы, эмигрировали от погромов в 1905 или 1906 году. Так что я считаю Гастона «имплицитным одесситом». Когда Филипу было 12 лет, повесился его отец, на балке в сарае, он был первым, кто обнаружил тело и вытаскивал из петли. Вскоре после этого он начинает рисовать, забираясь в шкаф и приделав внутри лампочку. Мать купила для него заочный курс рисования комиксов. Позже год или два Гастон учился в художественном колледже в Лос-Анжелесе. Там он подружился с Джексоном Поллоком. Вместе они странствовали по Мексике.

К началу 60-х Гастон считался одним из столпов американского абстрактного экспрессионизма - наряду с Поллоком, Ротко, де Кунингом. Однако несколько лет спустя он вдруг вернулся к фигуративной живописи - начал со странной серии картин, изображавших довольно милых комиксных куклуксклановцев, странствующих в многоэтажных городах. «Я будто Бабель, выпивающий с казаками», - так объяснял он эти картины. Многие друзья расценили его отход от абстракционизма как предательство. Ли Краснер (вдова Джексона Поллока) даже не подошла к нему на открытии. Его ближайший друг, композитор Мортон Фельдман, в ответ на прямой вопрос выдал самую неприятную фразу, которую только может услышать художник: «Знаешь, мне еще надо об этом подумать...». Больше они не общались.

Гастон прожил еще десять лет и написал много великолепных картин. Он работал до последнего дня жизни и завещал, чтобы именно Фельдман приехал прочесть над ним каддиш - еврейскую погребальную молитву.

09.08

Это было лето 1982 года, я ходил по Москве босиком и собирал пустые бутылки. Моими друзьями, учителями...

10.08

Для Ефремова

Всякий художественный жест вызван к жизни некой необходимостью. В чем же моя необходимость - всех этих повторов, черточек, кручений? Все в том же - еврейское упрямство, пафос, наталкивающийся на орнамент и рушащийся с ним в обессиленные объятия. «Вихри враждебные веют над нами». Что за вихри, откуда? Неважно. Еще одна попытка противостоять. «Но получается очень красиво!» - говорит Вадик Фишкин. Еще бы, когда морда наталкивается на ветер, это всегда красиво. Надо лишь повернуть морду против ветра.

В Одессе у меня была «мастерская в сортире». Дедушка и бабушка жили в старом доме в центре города, без удобств. И когда-то они оборудовали коморку под лестницей, сделали там туалет и кладовочку. В этой ко-морке я устроил свою мастерскую. О, это была настоящая студия художника - приходили друзья смотреть работы, распивали вино, спорили об искусстве. Время от времени в дверь робко стучался дедушка и просил всех выйти, чтобы использовать помещение по прямому назначению.

Как-то мы пили там всю ночь, и Милка Скрипкина сказала что моя «мастерская» - «мудоцкйя». Это не звучало обидно. Наоборот, у меня было потом много разных мастерских, но я всегда старался относиться к ним как к мудоцкг/м. Так я с гордостью пронес это через всю жизнь. Как флаг Украины, что я вывешиваю по праздникам с балкона. Как разбегающаяся Вселенная.

13.08

Теперь каждое утро, усаживаясь на велосипед, пытаюсь вообразить, что это я на своего коняшку сажусь и отправляюсь не в мастерскую, но в горы, в «бревенчатую хижину». Получается не всегда. В детстве такие вещи удаются гораздо легче.

Опять Харри Парч, «И в день седьмой лепестки падают в Петалуме» - музыка близкого ракурса, человек выходит из бревенчатого домика в палисадник, разглядывает листики, землю, букашек всяких. Отринуть дом ради лепестка. Очень легкая музыка и такое же отношение к инструменту (он их придумывал сам) - близко-близко нагибаешься к звуку струны.

14.08

О моей любимой картине Нагасавы Росетсу, «Вид Фудзи» - с низкой, голландской линией горизонта и европейским с111аго8сиго, традиционной «кано» техникой среднего плана, и тут же поверх всего ствол сосны, одним жирным мазком. (Подобно Миро, который нарисовал поверх своего старого, тщательного, карандашного сюрреалистического автопортрета одним росчерком туши какую-то рожицу).

У японцев, в отличие от нас, нет жесткой связи между стилем и дискурсом, типа: «Ну, это экспрессионизм с элементами кубизма...». Они не скажут про картину Росетсу: «О, это реалистическая живопись в сочетании с каллиграфией «дзенга»!». Они просто будут долго смотреть.

Россия проиграла в Белфасте, как принято говорить, бездарно и безвольно - не нанеся ни одного удара в створ ворот. Им что с Капелло, что без Капелло - тренируй их сам господь Бог, результат будет примерно таким же.

15.08

Возвращался из хранилища Грегора и увидел ласку -в районе автомобильной развязки возле 1КЕА. Непонятно, как ее туда занесло. Она пробежала через автостраду, лавируя между рядами машин. В одну сторону, в другую. Опять через дорогу. Но на той стороне был лишь бордюр, а за ним - уходящая вниз стенка другой автострады. Она в панике заметалась, снова побежала обратно, чуть было не попала под колеса, еле выбралась на узенький тротуар, сидела там в полном изнеможении среди нескольких травин. А мимо проходили люди, довольно много. И каждый - каждый поц! - вытащил мобильный и сфоткал зверька, а потом они шли дальше. Никому не пришло в голову позвонить в полицию, есть же специальная служба, чтобы помогли ей выбраться. Эти гаджеты заместили собой все - сочувствие, деловитую готовность помочь, дружбу, ярость восстания.

Я вспомнил белку из знаменитого рассказа Шаламова. За которой охотился целый город. Нет, ее сейчас не пристукнут лопатами, просто устроят облаву, чтобы сфоткать - а потом подыхай сама как знаешь.

16.08

Появился Франк. Мы подробно обсудили с ним игровые качества Хуммельса, Мхитаряна, Гюндогана, Леван-довского, всю легконогую «Боруссию». Потом я очень долго и с неуместными подробностями рассказывал, как меня выгоняли из студенческого общежития за пьянство.

В пятницу, конечно, валялся весь день дома, пил пиво. Ходил в одиночестве гулять по Мотцштрассе. Посидел на Прагерплатц в память о Марине Цветаевой и издательстве «Шиповник». Но ближняя к нам Виктория-Луиза-платц все равно красивее. Слушал виолончельный концерт Шостаковича и рассказывал сам себе его «содержание» - что-то про угасание национального в коллективном. До того увлекся, что сам придумал и сам же плакал.

18.08

Путешествие по Америке в пестрых междугородних автобусах. Многие персонажи вокруг в масках. И все под крэком, кокаином, вином, не знаю чем еще. Похожи на оживших ацтеков - злобные и веселые, дьявольски интересные. Мы говорили с этими симпатичнейшими подонками о Ли Бо и Оуян Сю. Вот так-то!

19.08

Какая-то групповая выставка. Гутов там, Осмоловский, Чернышева. Были в ресторане, потом стоят кучкой на вокзале. «Ну и напились мы!» - радостно подбегает ко мне В. Фишкин. Но в ресторане меня не было, я ведь теперь не могу пить, да и вообще у меня свои заботы: только что Ю. дала мне окончательную отставку, надо на ночь ехать в Московскую область, а денег почти нет. Так что я прохожу мимо. На мне моя любимая шляпа, шарф, как водится, оттопыривается вокруг ворота и свисает сзади на манер кашне. «Ты выглядишь как злой чилийский художник!» - с иронией кричит мне Витя Мизиано. Конечно, он имеет в виду не только мой негативный облик, но и мое нынешнее обращение к живописи. Так или иначе, мне не по пути с этими ребятами.

Конец удочки. Чисто белая леска. Красные штрихи по контуру соловья. Коричневые штрихи. Этакое совпа-

дение Путина с Ханной Дарбовен. (Эти разработки, кстати сказать, мне не потребовались. Я решил, что белые намазанные круги, как они есть, хороши сами по себе).

- Мы честные православные христиане, - говорят бр. Березуцкие. Но это максимум, что у вас может вырасти. По-настоящему своеобразных личностей в нападении -Суареса или Левандовского - вам не видать. Так, шваль всякая - Бухаров, Кержаков.

20.08

Еще раз о Якучу, о его идиосинкратическом реализме. На самом деле, он создает мир, в своих красочных изгибах, орнаментах к реальности никакого отношения не имеющий, но при этом самодостаточный до упоения. Нечто подобное и у Сезанна, где мир бестеневых градаций стоит и дышит сам по себе, энергией своего возникновения, дыхания. Это как хлопок в ладоши господа Бога. Сезанн - то, что происходит между ладонями, воздушные волны, упругость хлопка. Якучу - изнанка этих ладоней, застывшая в счастливых орнаментах перьев, цветов, чешуи.

21.08

Разговаривали с Сабиной. Я вспоминал, как в Москве, в середине 90-х я истово работал над своими текстами-стихами, превращая их в ритмизированную прозу.

- Откуда шло 1осайои стихов? - спросила Сабина.

- Из меня, - хотел я ответить. Но потом подумал, что правильнее сказать: - Из меня, перемещенного в другое место.

Мы делали перформансы на пустыре, где стоял дом, в котором выросла мать Сабины. Это городок Резко, бывший Регенвальд в Померании, нынешняя Польша. Весной 1945-го мать Сабины с братом успели в последний момент посадить на пароход и отправить в Рейх. Дедушка и бабушка остались в Регенвальде, они пропали без вести.

Я тренькал на гитаре и декламировал стихотворение Вознесенского «Лейтенант Неизвестный Эрнст». Потом подумал, что Вознесенский, конечно, совершает исходную подтасовку, будто у лейтенанта Эрнста Неизвестного был выбор - встать или не встать в атаку. Но такого выбора у солдата нет. На что же заградотряды... Получается, он есть только у вождя, аристократа - Одиссея, Ахиллеса всякого. Значит, только их можно считать «героями»? А солдат - это всегда подлая тварь, в лучшем случае - выполняющая свой долг, в худшем - как тот «белесый Митька Филин, который не вылез из окопа». И лучше уж не думать о том, что ожидало этого самого презренного Филина после боя.

22.08

Для Ефремова

Подлый вопрос: Откуда ты это знаешь?

Подлый вопрос: А это кто сказал?

Я борюсь с этими вопросами всю жизнь:

Нет, не обманете, не обманете! Я знаю! Я это сказал!

И глядя на эти вихри бушующие-в-себе, на эти расцветающие колеса, на президентов, гордо стоящих с расставленными ногами, не отличимых от кустов, могут спросить:

- Ну что, теперь ты примирился с Путиным?

- Нет, не примирился. Нет, не хорошо сидим!

23.08

Абстр. экспрессионизм - эта неустойчивость. Шило в жопе, кружение на склоне. Аффект, становящийся приемом. Луг, когда его никто не видит. Революция как первая любовь Земли.

25.08

Белые платья, знакомства - в преддверии смерти. Что ребенок считает шлепком?

28.08

(в художественном музее Бергена)

Клее - виртуоз просто. У него нет нигде, ни в одной работе, опускания, провала, типа, «сделано лишь бы сделать». Какие-то работы могут нравиться больше или меньше - но лжи нет нигде. Ты просто знаешь, что с какого-то ракурса Вселенная выглядит именно так.

Катя Деготь и Давид Рифф наблюдают эту картину, эту пьесу на сцене летнего театра из первых рядов. Но что они могут увидеть так близко?!

29.08

Берген, открытие выставки. Наша работа ожидаемо сваливается с десятками других видео в один брехтовский ком. Всюду, под музыку или без музыки, выпевают нечто левое глубокомысленное и предлагают насладиться разрывом остранения.

- Не суетись попусту в колодцах. «Искусствовед» вообще пишется без буквы «о».

- Спасибо за совет!

31.08

Поднимался на плато над фьордами, высота около 1100 м. По дороге разглядывал водопады. Момент падения, обрыва струи - когда вода вдруг теряет свою текучую сущность. Обморок воды.

Или наоборот - вода находит себя в падении, в тот краткий миг, когда она перестает быть водой?

01.09

Вот и смотрит на меня с сожаленьем к возрасту:

Что теперь ему, старикашке, дергаться?!

Легкий чубчик над виском пусть ему дрожит, Пусть стремление к другой девушке молит.

Но в глазах-глазах людей старика гора

Упирается в купель с чуждого двора.

02.09

Передо мной два человека. Один из них - Ганс Христиан Андерсен, другой - девушка, его юношеская неразделенная любовь.

- Я нашел это, нашел! - Андерсен потряхивает посохом с привязанными к нему какими-то темными комочками.

- Где? Где? - спрашивает девушка, очень строго и недоверчиво.

08.09

Прошло некоторое время - Кензан экспериментировал с техниками обжига, в конце концов, у него стало что-то получаться. Вот только тогда подошел к нему старый рабочий и передал рукопись покойного мастера, где были записаны все рецепты: «Теперь ты можешь работать сам, открыть свою мастерскую!». «Нет, - сказал Кензан, - давайте все же позовем моего брата Корина». Сам поехал за ним, привез его пьяного, спотыкающегося - всю дорогу так шли они через лес, Корин держался за край повозки. (Огата Корин - великий японский художник, основатель стиля «римпа». Огата Кензан - его брат, прославился как керамист).

11.09

Вчерашняя игра в Киеве, Украина - Англия, 0:0. Все четыре президента в ложе бок о бок, и даже избирательно пожали друг другу руки. И 65 тысяч поющих «ГЦе не вмерла...». По сравнению с этим стадион Петровский в СПб, где Россия обыграла Израиль 3:1, выглядел жалко. Пусть там и махали трехцветными шарфами и кричали «Россия! Россия!». Они болели за Россию, как за некое вознесенное над ними понятие, тогда как люди в Киеве сами были Украиной. Такой уж как она есть - бестолковой, незабивной, неумелой.

Возился с «Агамемноном» и «Мудаком Ройтбурдом», которого возможно в очередной (пятый-шестой?) раз «закончил».

12.09

Я проснулся ночью, я размышлял о нашем фильме. Мне вдруг послышался голос Андрея:

- На убийствах делаем бизнес мы. Мы берем подряды, мы убиваем сюжеты.

И еще один голос послышался мне:

- А вы его знаете, народ?! Народ воспаленный. Настолько, чтобы положить его, и граблями водить по его нагому телу?

На эту тему есть фильм бр. Коэнов.

И еще мне послышался голос Кати Деготь по поводу выставки в Бергене:

- Эта выставка для меня или для участников? Для жизни или для смерти? Если уж всунули этому народу зонд, надо его постепенно вытаскивать, чтобы народ не окочурился.

Хорошо хоть такие размышления возникли.

Накануне вечером я смотрел на уоЩиЬе материалы о революции в Румынии. Сигуранца, которая сражается уже непонятно с кем. Румынские знамена с выдранными гербами. Расстрел Чаушеску - их поставили на колени, они пытаются привстать, такое впечатление, будто это ОНИ бросаются на баррикаду и гибнут под градом пуль, как Гаврош.

А может, этот лежащий народ, лежащий Чаушеску -как женщина? С покатыми плечами, тонкой линией груди? Лучше уж один раз так выключить, чем потом всю жизнь каяться.

И еще в нашем фильме меня занимает вопрос: когда человек готов действовать в соответствии со своим собственным мнением? Когда ему дадут на это отмашку? Но тогда это уже не будет его собственным действием. Поэтому наш фильм можно было бы назвать «Вечный мавр».

13.09

Возвращались с Грегором из Франции. Подъезжая к Парижу, в поезде вдруг услышали по радио объявление, что все французские авиалинии объявили полную тотальную забастовку. То ли в знак протеста против начала войны в Сирии, то ли в знак протеста, что она никак не начинается. Предлагаю Грегору не суетиться и дальше ехать в Берлин поездом. Усаживаемся перекусить в вокзальном ресторанчике, прямо на перроне. Сильвестровы тоже с нами. Мест мало, и за нашим столиком оказывается Роман Полански с двумя своими актерами. Завязывается оживленная беседа, Сильвестровы помнят какие-то роли этих актеров. Полански даже немного говорит по-русски. Единственно мне не о чем беседовать. Я совершенно не знаю этих актеров, мне плевать, что собирается снимать с ними Полански, и я думаю о Вечном Мавре.

15.09

Мы сидели с Анжелой на кухне, пили вино и болтали. Вася примостился у нее на коленях, опер свою щекастую морду о столешницу и смотрел на меня, поблескивая глазенками. Точь-в-точь как уставший собеседник, уронив голову на руки, продолжает, тем не менее, с интересом тебя слушать. Васька, замечательный друг. Конечно, он ничего не понимает, но разве степень дружбы в понимании, а не в этой чистой заинтересованности, поблескивающем дружелюбии.

16.09

Очередная запись на тему «сокрушаюсь о падении нравов». В витрине книжного магазина, специализирующегося на путевой литературе (у нас теперь ее называют волчьим словом «трэвелог»), увидел целый выводок воссозданных «молескинов» (записных книжек, прославленных тем, что в них любил писать Брюс Чатвин), уже не только черных, но и красненьких, зеленых, синих, разных форматов. Только вот незадача - все это были еженедельники и ежедневники с графленой бумагой. Для деловых записей. Просто блокноты с чистой бумагой, для записи сновидений и безумных песен, никому не нужны.

Возился с «Агамемноном». Запутался в цветах.

Возвращался в третьем часу ночи. Ночь Зверья. Будто пати у них какое-то. Кролики шастают по тротуарам в огромном количестве. Лисы с белыми кисточками хвостов тоже не дремлют.

17.09

Порой я чувствую себя стариком, когда-то, очень давно, заброшенным в волшебные фиорды. Еще во времена раннего Средневековья. Много пришлось нам испытать, сражаясь с темными силами. Всех моих спутников уже нет в живых, один я остался - дряхлый, в маразме, бормочу: «Да, да, были у нас проблемы, когда в 1940-м пришли фашисты...»

Сегодня начинаются игры Лиги Чемпионов. И я припоминаю - в тех древних, темных силах, с которыми мы сражались во фиордах, было что-то от великой, презрительной и неподкупной, черной ярости Дрогба.

Да, футбол - прекраснейший сон человечества, неизмеримо выше т. н. «современного искусства». Но слишком затягивает в экономику, новости, переходы игроков. Будто леска, что дергает, режет наступающую на нее пятку. Возможно, мне придется отказаться от футбола, как я отказался в свое время от сбора минералов, сопряженного с тасканием за собой всего этого металлического хлама, зубил и молотков, с привязанностью к рюкзаку, маршруту. Отказался ради гор, когда понял, что сами по себе они интереснее всех своих минералов.

18.09

Когда пишешь лица, помни - нельзя втискивать в них то, чего нет (подробности). Все лица - как ветка, лежащая под слоем воды.

19.09

Читал «Западные земли» Берроуза - заводи скомпилированной беготни, среди которой здесь и там вдруг вздымаются абзацы великолепной философской прозы. Наталкиваюсь на место, где он перефразирует знаменитое начало «Моби Дика»: «Зовите меня Измаил».

С этих слов начинается самый странный роман в мировой литературе. «Зовите меня...» - значит, настоящее его имя не Измаил? Кто же тогда пишет эту книгу? И только сейчас меня осенило - как же я раньше не догадался! - ну конечно ее написал сам Моби Дик!

22.09

Снова и снова вдумываться в ту смесь отвращения и восторга, которую мне поставляет процесс живописи, да что там, порой просто проведение какой-то одной

Юрий Лейдерман вихляющейся, оргазменной, оргонной линии. Но вот как доводить это отвращающееся собой вдохновение до линии каждой?!

24.09

Харри Парч.

- Красную кровяную соль! - поет музыка. - Тебе нужно красную кровяную соль! Так занеси ее!

- Я не купил!

- Ты не купил?! Ты не купил ее?!

И по морде бац-бац его - вот о чем поет музыка.

Правда, музыка Харри Парча поет еще о другом:

Отказ от размышления - в пользу лепестка.

Отказ от Родины-хижины - в пользу него же.

И даже на Сенатской площади было так: Война! Война Родинам-хижинам!

26.09

Мне снится сон, что я - Микеланджело, и мы с Леонардо да Винчи убеждаем Папу Римского дать заказ Рафаэлю. Дескать, какой это замечательный молодой художник.

- Ну а чей он ученик? - спрашивает Папа.

- Леонардо, - честно отвечаю я.

- Ну и Микеланджело немножко, - добавляет великодушный Леонардо.

Рисовал рыбу на Путинском тетраптихе. Возможно, это будет рыба-бабушка-паломница.

(Позже я решил оставить ее как отдельный холст под названием «Даже не хочется в ту страну выходить откуда я земля»).

О, Господи, живопись - сплошные кошмары! Понимаешь это после жизни, но не в смерти. Собственно говоря, живопись и есть изнанка жизни, которая не смерть. Но мы вынуждены ходить целый день босиком, по дерюгам, по асфальтам, чтобы к вечеру, с уже израненными ногами, нас, быть может, пустили посмотреть.

27.09

Если бы мы с Сильвестровым решили заняться совместным киношным бизнесом, то начали бы, пожалуй, с клипа «Я песней как ветром наполню страну», используя старый, уже отснятый материал.

Вообще, наш фильм стал особым интеллектуальным предприятием. В отличие от «работы», результата, интеллектуальное предприятие не может быть хорошим или плохим, правильным или неправильным. Оно - путешествие, открытие, как не бывает «плохих» открытий: будь то благоухающие Зондские острова или бесплодная Баффинова Земля.

28.09

Провел целый день с Сережей Ануфриевым. Он теперь живет в хипповской коммуне где-то под Одессой. Гениальный перформанс он для меня соорудил: накрывшись с головой одеялом, что-то гудел из-под него в ритме рока. Потом мы вспоминали, как он сколачивал нашу группу - прибегал ко мне утром: «Юрочка, поздравь меня, поздравь нас! С сегодняшнего дня нас уже не четверо, а пятеро! Я убедил Войцехова! Он примыкает к Пре-доставительному искусству!». И мы оба хохотали. «О господи, если бы знать, какую херню мы будем делать сейчас!» - все повторял Ануфриев. Мудрая крылатая снисходительность парила над нами.

30.09

Маленькая девочка, девушка, все хочет отправить в Италию одну фразу о своей короткой как-то встрече с Беллой Улановской, там готовится книга воспоминаний.

- Одна фраза всего, какая разница?!

- Да, ну все-таки.

И здесь я сразу вижу мозг - огромный, церебральный, весь в завитках своих. И не правда ли, такая ситуация значит больше, чем весь этот мозг? Или, точнее, она и является мозгом. Тем, что Делез назвал «недистантным облетом».

01.10

Да, знаю - был я самонадеян и глуп. Молодым попал во дворец, изучал искусство, но и носился по полям привольно. А потом стал наследником - вот уже из дома никуда не выпускают. Вижу я, там наверху, над окном, на высоком помосте сидит человек, что-то рисует, пишет, но подняться к нему, посмотреть, уже я не в силах.

Я понял эту ошибку, эту подмену - будто, став художниками, мы навсегда избавились от фразы «Зайцев травят в полях». Нет, не избавились.

Мне, кстати, очень нравятся лаковые зайцы в ночи на крышках шкатулок эпохи Момоямы. Тонкие, грациозные, но с огромными ушами. Это, конечно, китайские «лунные зайцы», а вот уши их проследовали из Персии. Мне бы хотелось начинить эти уши каким-то орнаментом - горошинами там разноцветными, крестиками - чтобы были они как бомбы веселые, эти лунные заячьи бомбы в ночи, способные подорвать любую избушку, любую родину... Сочетание спокойной меланхолии в золотистых кустарниках - будто прогулка теплой октябрьской ночью, и эти удлиненные бомбовые уши. Снадобье бессмертия.

02.10

- А вот поди ж ты! - сказали мы о Ли Бо, о его пьянстве в ночи, о высящихся стенах имперских столиц в ночи.

- А вы извольте говорить формулировками!

Кто это возмущается на сей раз, кто ведет диалог? Да так, цыпленок, хуйня всякая.

Вышла рецензия Сережи Соколовского на мой «Цветник». Но она мне доставила мало удовольствия, опять меня втискивают в какой-то концептуализм и пост-концептуализм - потому что надо же куда-то втискивать. Потому что до истинного уникального безумия автор тоже не дотягивает.

Если бы можно было просить Бога, чтобы нечто исчезло, я бы сначала просил касательно Путина, потом -касательного «московского концептуализма». Как в том анекдоте про серба, хорвата и боснийца. Серб попросил, чтобы исчезли хорваты, хорват - чтобы исчезли сербы, а босниец, когда узнал что и то и другое уже выполнено, просто попросил чашечку кофе.

04.10

Фильмы Белы Тарра. «Путешествие по равнине», со стихами Шандора Пётефи. О равнине, которая не спасает, но просто пьянит своими соками, дарит надежду, и тут же удушает нас нашей собственной блевотиной. И это еще лучшее, что может с нами случится. «Венгрия, милая...» - как там бормочет Футаки в «Сатантанго»? И еще «Макбет», будто ускоренный до одного часа действия, все на углу одной и той же каменной площадки, в неразмыкаемых супружеских объятиях. Один промчавшийся вихрь-ветерок. И маленький трогательный «Пролог», откуда я взял персонажа для своего «Посвящения...». Будто Творение, обращенное вспять - к какому-то другому, более великодушному Творению.

05.10

«Дас ибен зинд», - приговариваю я, глядя на рисунок расстрелянного Чаушеску и слушая песни Антонина Веберна. Это у меня звукоподражание просто. И все же, что значит это «дас ибен зинд» применительно к портрету Чаушеску? Завиток седых волос, круглящийся ото лба и делающий его похожим на опереточного черта, и в то же время кружком черноты внутри своего изгиба пластующий его в пространства ночи.

Так я думаю. Во всяком случае, принцип простой: ему - двадцать, мне - двадцать! Ему - пятьдесят, мне -пятьдесят. Александр Моисеевич Пушкин. Ему - телефон, мне - телефон.

06.10

Нарисовал портрет Делеза с черными звездами за

плечом и зеленой полосой в небе. Потом - персонажа из «Пролога» Белы Тарра, вперившегося в круг. И еще один набросок Чаушеску. Глядел на эти рисунки, мечтательно смежив глаза. Площадки созерцания, в которых типажи, лица, их исторический напор, провал, мечта, сравниваются с какими-то черточками, кругами, волнистыми линиями почтового гашения.

Я рисую веточки на картине, посвященной венгерскому режиссеру Беле Тарру. Так с вывертом кисти, дающим намеренное отвращение, я рисую их. Ничего, кроме такого утепленного живописью отвращения. Как вечно длящаяся гримаска. Как возвращение назад - о, очень назад - когда льющейся тушью просто писал я на отдельных тетрадных страницах двузначные числа. Экспрессивные цифры должны были быть в неком льющемся объятии, композиции, соитии. Ничего еще не зная толком в искусстве, я выбрал то, что мне было интересно. Однако приходилось слушаться других - все вокруг занимались концептуализмом, я тоже стал учиться концептуализму, хотя чувствовал себя при этом скованно и некомфортно. Точно так же, как все говорили мне - надо, дескать, ходить на дискотеки, кадрить девушек. Убедили меня, будто это единственный способ заиметь с ними дело. Ну я и ходил, хотя мне совершенно претили все эти дурацкие попытки обжимания во время танца и идиотские, с понтом шутливые, разговоры.

05.10

Мы снимаем фильм, который пытается найти третий путь истории, вбок - между повседневностью и большими Идеями Маркса, Хайдеггера, Ницше. Есть ли цель в существовании человечества? Но есть ли что-то еще - между этой Целью и Бесцельностью обыденного? Вроде проваливания в собственную незаполненность.

08.10

Перечитываю отрывки из «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Странно, я читал эту книгу еще подростком, и с тех пор к ней не возвращался. А ведь в каком-то смысле все, что я делал, было ее пересказом - языком перформанса, концептуализма, и так далее.

Но гораздо приятнее вспоминать, как в Париже Хемингуэй был настолько очарован одной картиной раннего, «деталистского» Миро, она называлась «Ферма», что обежал все бары Левого берега, занял денег и купил ее в тот же день.

11.10

Нарисовал небольшой портрет Чаушеску. Просто мужичок такой получился в шапке-пирожке, вполне симпатичный.

«Крути, верти, пока не получится» - мой лозунг. Внутренние пейзажи - даже если они с лицами и фонарями-блямбами.

Позвонил папа в тревоге, у них в Нью-Йорке передали, что на Европу обрушился снегопад - на Австрию и пр. Я успокоил его, что от Австрии до Берлина далеко. Однако часу не прошло, как разразилась гроза (это в октябре!) и хлынул ливень, явно намереваясь перейти в мокрый снег.

Наша маленькая Европа - всегда на нас что-то обрушивается. В свете уличных фонарей.

12.10

- Я получил самость, я получил самость! - поет один.

-Я получил символ! Я получил символ! - отвечает другой. Но при этом вид у него, будто нажрался он консервированных сосисок.

В этот момент я думаю: Хемингуэй! Я думаю: Миро! Я думаю: штришки в небе! И второй исчезает. Первый остается.

15.10

Я разглядываю китайские пейзажные свитки и думаю о художниках эпохи Мин, сочетавших оголтелое мастерство с оголтелым конформным успехом. Для меня это оксюморон, но они могли быть одновременно и «правильными», и свободными, так шествовали они через сосновые горы. Вот бы объединиться мне с энергичным китайским художником. Будто оседлать его свиток - ведь там наверху всегда есть пустое место. Впрочем, зачем я ему нужен, это место как раз и должно оставаться пустым, не мешать его собственному цельному полету. Товарищ Рембо, наденьте перчатки и отойдите в сторону, не мешайте цельнометаллическому полету!

16.10

Кантовская эстетика обретает свое основание в уместности и гармонии природы. Так оно было всегда, самые замшелые примеры - звезды на небе, море. Потом уже к ним прибавляются картины Рембрандта, Моби Дик. Только «культура»? Нет, еще Варшавское восстание, 1968 год. Так что, скорее, «контркультура» - она-то и есть гармония мира. А все остальное - лишь мерзкие слова, большинство из них почему-то начинается на «кон- »: контекст, конформизм, концептуализм... Еще сюда можно добавить «коллектив». Но «контркультура» тоже на «кон- », и что за революция без коллектива?! Я, кажется, заврался...

18.10

К грекам, евреям и тюркам, которые научили меня тому-сему, о чем повествуется в нашем фильме («евреи научили меня упрямству, греки научили любить бытие, персы научали обрамливать, тюрки - шагать в пустоте») можно добавить японцев. Они учат условности любой живописной конвенции, среди которых нет более правильных или менее. Скажем, абстракционизм - такая же живописная конвенция, как и все другие. Конвенции относительны, равноправны и у японцев могут сосуществовать в рамках одной картины. Детально выписанный пейзаж Фудзи, а поверх него сосна на переднем плане - одним черным маслянистым отвращающим мазком. Поскольку сама живопись - не в следовании конвенциям, а наоборот, в их исчерпании для созерцания-просветления. Вот чему учат японцы.

19.10

Меня попросили написать о какой-то работе Юры Альберта. Я выбрал перформанс «Ю. Ф. Альберт все выделяемое им тепло отдает людям». Который «как бы перформанс», потому что он с этим плакатом, конечно, нигде не ходил, только раз или два сфотографировался на улице. Невсамделишность его работ уходит корнями не только в московскую доместификацию американского перформанса (Оппенгейм, Хатчинсон, Бёрден), но и в саму доместификацию, невсамделишность советской интеллигенции. Подобно стихам Пастернака, написанным «для» доктора Живаго - которые при всех своих величайших достоинствах все же «как бы стихи». Так и советская интеллигенция превратилась в «как бы интеллигенцию» (Н. Мандельштам поставила Пастернаку «тройку за поведение» в телефонном разговоре со Сталиным). Зато те, кто стал «как бы», смогли выжить. Московский концептуализм превратил американский перформанс - с его настоящими прериями и вулканами - в «как бы перформанс», и, тем самым, дал возможность кухонного, приватного существования современного искусства в совке. (К перформансам «КД» это не относится).

20.10

Уже поздно вечером стал набрасывать «Дыру в земле» -с портретами. Почему-то в этой дыре мне пригрезились два столь непохожих образа, как Петрарка и Беляев-Гинтовт.

21.10

Пытался читать биографию Пастернака Дмитрия Быкова. Пастернака я почитаю глубочайше, и Быков мне симпатичен своей борьбой с путинизмом, но нельзя же писать таким гладким, таким агиографическим, невыразительным стилем. Будто школьник, писавший пятерочные сочинения, выучился дальше, и теперь вот он пишет про Пастернака - «на шесть» и «на семь».

Р.8. Если бы я попал в рай, обязательно разыскал бы там Пастернака. Я бы его спросил: «Борис Леонидович, ну зачем вы написали «Доктора Живаго»?! Роман, который кажется пародией на самого себя, со всеми своими дурацкими именами-отчествами... У Вас же была «Сестра моя жизнь», это прекрасно, как небо!». И Пастернак, я знаю, грустно понимающе улыбнулся бы и развел руками.

Примерно так, как сделал Кабаков, когда я спросил его, не стыдно ли было получать орден из рук Медведева.

22.10

Поздно вечером в мастерской. Вглядываюсь в свои работы - всюду эти профили, будто какая-то форма веры. Ищу бесконечно рассредоточенное, рассыпавшееся лицо Христа. Именно Христа? Да, пожалуй.

«Боруссия» вытащила тяжелейший матч в Лондоне против «Арсенала» - 2:1. Мхитарян забил, и под конец Левандовский, который цеплялся всю игру за мяч на своих отважных крутящихся ногах, единственного шанса не упустил. Но без Гюндогана нам все равно очень тяжело.

24.10

Бумага грунтуется, потом по ней наносятся точки-тычки, потом она покрывается грязно-охристой лессировкой (телесная, неаполитанская, сиена). Поверх грубо малюется японская лютня-бива углем, потом подводится охрой, сиеной жженой, белилами. В общем, тон грязно-розовый.

По бокам - странные притенения жженой умброй.

Смотрел «нихонга» - извод традиционной японской живописи начала XX века. Очень мне нравится их эксцентричная эклектика. И еще напоминает вклейки в старом журнале «Иностранная литература». О, этот добрый, мягкий, реалистичный модернизм! Задумчивый и прогрессивный!

И в то же время все эти японские ребята явно шли к абстракционизму. Вот и мне забавно будет опять так выйти к Ротко и Гастону, из глубины ямотских древностей.

Эксцентрика японской живописи. Но ведь импрессионисты тоже эксцентричны, хотя, кажется, никто не рассматривал их живопись как метафизическое чудачество. Самым эксцентричным из них был Моне. И Дега. Хотя у Ренуара и Писарро тоже есть соответствующие работы. Позже эта эксцентрика выродилась в канкан у Тулуз-Лотрека. Утонула в сочувственной пастозности у Ван Гога, уплыла в экзотику у Гогена.

В Сезанне есть тлеющая эксцентрика, будто угли. Которые разгорелись вновь в модернизме. Однако это уже случилось как эксцентрика иного рода - социального, контекстуального. Дюшан - сродни эксцентрике какого-нибудь Черчилля или Ленина.

Прилаживал только что купленные рейки подрамника к седлу велосипеда. Вдруг чем-то повеяло (очень теплые дни стоят) - будто после школы иду я домой по Одессе солнечным днем. Или мы с отцом выезжаем на дачу, только вдвоем, весной, когда еще не сезон. Такое мурлыканье бытия в солнечном свете. Которое мы предаем постоянно, пока смерть не положит конец нашему предательству. Ведь мы отказываемся от бытия при жизни, не обращаем внимания. И открытость бытия сродни светящейся двери в темном коридоре - которую мы видим, но не входим. Смерть кладет конец невниманию нашему, тупости, лени. Но даже в таком прекращении есть воссияние бытия.

25.10

«Условия города плюс доброе сердце». «Условие листвы плюс доброе сердце». Такие фразы всплывают. Очередной вариант «этического решения эстетических проблем». Ведь что есть эти «добрые условия»? Комки краски средь ветвей, не более.

27.10

То в меньшинстве, то в большинстве... Я вдруг представил себе роман с Л., но в совершенно другом антураже. Познакомились мы, скажем, в 60-х, на стройках Братска. Потом расстались, я уехал, а она по-прежнему в этом Братске живет, семья у нее, работа, дети. И такой вдруг ужас меня обуял - даже не перед Братском, а перед самой неизбежной вписанностью наших судеб в историю с географией.

31.10

Слушаю Бес! ХерреНп - их легкость, точность вкуса, оригинальность! Вот что останется, как японские свитки. «Последнее усилие Ахиллеса» - которое я слушал в детстве ночью по «Голосу Америки», среди виноградников Каролино-Бугаза.

Если весь рок - это музыка подростков, то ХерреИи -подростки, уже взятые на Небо, обучившиеся там. Ангелы - но не дурацкие бесплотики с крыльями, а преисполненные небесного мужества и такта.

Р.8. И когда мои «левенькие» молодые друзья мне что-то начинают втирать, я, конечно, спорю, злюсь, но потом просто отхожу с сожалением. Они ведь никогда не слушали «Голос Америки» августовской ночью посреди виноградника (там были меньше помехи).

Франк недавно отмечал восемнадцатилетие сына. Он повел его в свой любимый пивняк в Кельне и сказал:

- Запомни! Самое лучшее в жизни - это курнуть травы и потом трахать подругу!

Франк рассказал мне эту историю, мы выпили вина, и я еще долго потом шлялся по городу, прикладывался там и сям к бутылке, слушал музыку и любовался, как уличные фонари освещают осеннюю листву. Пожалуй, для меня это самое лучшее - попивать вино и любоваться отблеском фонарей на кронах деревьев. Впрочем, обе идеи, моя и Франка, хорошо вписываются в бесконечную дорогу к Млечному Пути. Так сказал бы Су Ши.

(Су Ши был бы на моей стороне, хотя от хорошенькой наложницы с маньчжурской анашой он бы, я думаю, тоже не отказался).

01.11

В конце концов, цыганская живопись, листья у цыган - вот это определилось.

02.11

Выпивали с Машей Серебряковой. Она очень точно выразилась о нашей жизни в Берлине - сказала, что в ней есть оттенок смирения. (Типа, больше уже ничего не будет).

Р.8. Год спустя выяснилось, что «больше» будет. Да еще как!

03.11

Кручения зеленого и коричневого на «Портрете Леши Беляева» и на других картинах. К ним можно было бы применить не только «Вихри враждебные веют над нами...», но и отрывок из моих «В дебрях Центральной Азии» (навеянный фразой Делеза):

Один удар за все удар,

Одна Москва за все Москва.

05.11

Великие художники-изобретатели, неуемные ебана-ты, головоломы, головорезы - Дюшан, Леонардо, Пармиджанино, Якучу. Конечно, между Дюшаном и Пармиджанино сходство увидеть легче - эти алхимические, эротические коннотации. Не то что тихий буддист Якучу, всю жизнь возившийся с «паранирванами овощей». И все же, когда я гляжу на его «Малайского какаду», в этом сочетании скрупулезной дотошности с орнаментальной условностью - нежнейшие белые перья и зависающий в воздухе персидский декорированный насест - я чувствую там весь Восток, сказание о Востоке. Подобно тому, как мы вкладываем в астролёты пластины с изображением человеческой расы, можно бы хранить капсулу с репродукцией этой работы где-нибудь в снегах Гренландии, как память о Востоке.

06.11

Я сидел в мастерской поздно вечером. Начал подмазывать «Лешу Беляева» здесь и там, еще раз прописал деревья и решил, что, как бы то ни было, картина закончена. Выпил чаю, уже собрался уходить, и вдруг у «Леши Беляева» мне пригрезился маленький ярко-красный мазок, следующий контуру горы - ничем не обусловленный (разве что, левыми взглядами самого Беляева), этакий пунктум, стрелочка в стиле Бэкона. И конечно, этот мазок, когда я его сделал, прямо из тюбика, оказался интригой всей работы. Самые легкие, свободные жесты приходят в голову, когда уже собираешься уходить. Вот что интересно - такое способствование, наркотизация условием «когда надо уходить». Впрочем, я ведь и живописью занялся, когда уже надо начинать думать о «собираться и уходить».

Да, «свободные непроизвольные метки» Бэкона, незначащие штрихи - самое чудесное, незаведомое в его работах, эти опорыши, будто указывающие путь из лабиринтов плоти к свободным лазоревым пространствам. В своих текстах я называл их «немотивированными сравнениями», «горечавками» (это такой альпийский цветок). Или по-другому - «все самое лучшее боги дают даром».

А «Леша Беляев» неплох - безумная черно-зеленая листва, пионерские горы, огнеупорное лицо самого Беляева и маленькая красная тряпочка. Бантик-метка, которая должна вывести картину из нее самой, из ее рисунка, колорита, композиции - все это становится неважным. Когда метка делает один лифтовый, зависающий шаг, будто шаг Левандовского, и тут же возвращается назад, к шершавости своего собственного цвета и фактуры. Ну, вроде как стакан хлобыстнуть, встрепенуться свободно, вокруг оглядеться и опять сгорбиться за рабочим столом.

Сага о мексиканцах

Когда я на днях задумал свой автопортрет в украинском костюме, то сразу понял, что он навеян творчеством мексиканских муралистов. Но не мог сообразить, кого именно из них - чью картину я видел последний раз в Музее Совр. Искусства в Нью-Йорке. Сикейрос? Нет, не Сикейрос. Посмотрел в интернете репродукции всех троих - вроде, Ороско. Взял вчера в библиотеке его каталог - да, именно он! Раздумывал о его фигурах, возвращаясь на велике поздно ночью под придыхания Ковердейла из «XVI Й1е 8иаке». Что-то ковердейловское проклюнулось сейчас и в моих работах - от подросткового слушанья рока, от тогдашних неумелых, от руки исполненных «психоделических» плакатов в общаге. И в Ороско есть нечто от этого, особенно в его многочисленных, загроможденных фигурами композициях, где ему явно изменяет вкус. Все оно вышло из одного источника (греза о правильной, хорошей революции) - Эрнст Неизвестный, Ороско, обща-говский рок, продвинутые оформления советских НИИ. Революция - но не ленинская, а мексиканская, что-то от крестового похода детей. Правда, потом залупающийся Уго Чавес.

07.11

После работы глотнул вина и покатил домой, слушая в наушниках хард-рок - на этот раз «8ахоп». Была теплая сырая осенняя ночь, подобная тем, когда мы перлись с Перцами и Музыченко пешком с Фонтана в центр. А теперь я мчусь на велике мимо Ангела Победы, именуемого по-немецки 8фе1$аи1е. Наверное, это и есть то, что называют «странствиями в бесконечном через превращения».

09.11

Приехал в Рим. Долго гулял, сбежал от туристов вниз, под набережные, к болотистому мелкому Тибру. Поразительно, что там никого, в нескольких шагах от Ватикана. Только редкие кусты, какие-то тряпки, доски, изредка -клошары в палатках. Наверное, такая же запущенность была еще во времена Микеланджело. Но вид через реку наверх, на противоположную набережную, был прекрасен.

10.11

Мне кажется, древние римляне были очень несчастны. Они боялись смерти, но вели себя как дети, все время стараясь танцевать, порхать. Такое легкое, эльфическое начало - именно у суровых, ответственных римлян, не у веселых, общительных греков.

Кто он такой,

этот парень в коротких штанишках-штанах без помочей,

кто он такой -

он шипастую куклу сжимает в руках?

А волосья-то ветер клокочет.

Да, судорожная легкость, нарочитая, заигранная эль-фичность, но мне как раз этим римляне нравятся.

Я возвращался по виа Мерулано, дело шло к вечеру, начинало смеркаться. Влажные кроны платанов, их запах, отблески машин - все это была абсолютная Одесса, ул. Пушкинская! Что я могу записать по существу - хоть в Риме, хоть в Берлине, кроме вот этого заветнейшего упоминания об Одессе?! И такие записи с годами будут появляться все чаще, пока не сольются в одну-единственную запись. Абсолютный Гоголь в Риме, абсолютная ебаная Одесса.

11.11

«Моисей» Микеланджело - прямо ударило в глаза, насколько это генитальная скульптура. Изо лба торчат две залупы, левая рука роется в паху, правая - перебирает длинные пряди какой-то мохнатки. Да и весь его напряженный козлиный облик. Особая экстравертная, восставшая позиция между античной скульптурой, которая все показывает, но ничего такого не имеет в виду, и христианской, ничего не показывающей. Поразительно, как Микеланджело почувствовал эту еврейскую традицию, брызгающую спермой под простынями. До всякого Розанова.

Рядом со мной скульптурой Моисея любовалась большая итальянская семья, попутно два подростка лет 15, братья или кузены, стоя позади, заботливо, я бы даже сказал, более чем заботливо, расчесывали руками волосы своей сестрицы, примерно такого же возраста или чуть старше, потом начали заплетать ей косы. Это тоже выглядело как ветхозаветный ритуал, что-то из Книги Судей, будто они готовятся ее отдать каким-то филистимлянам. «Ага!» - подумал я в связи со своими размышлениями о лобковых темах Моисея. Хотя что, собственно говоря, «ага!»?

12.11

Римское сознание - очень древесное, произрастающее, сельское. Окружение греков все-таки было скудным, засушливым. Их боги больше носились в пространствах между горами и морем, были ветром, облаками. А римские боги - лоза, ствол,стовбур.

Музей в Черветери - то, что вытащили из этрусских гробниц. Всегда радостно взглянуть на греческие вазы и эти знаменитые пары на крышках этрусских урн: улыбка, рука на плече. Вряд ли они хотели этим сказать, что муж с женой будут так же радоваться друг другу в загробном мире. Скорее - то, что само событие этой радости, случившееся, случавшееся при жизни, важнее их исчезновения.

«Заметки, пронизанные старческим лиризмом». Так высказался какой-то отечественный рецензент о последнем фильме Ларри Кларка «Девушка из Марфы». Дескать, картине нельзя отказать пусть в старческом, но лиризме. Который потом переходит в старческий маразм. Но для нас это будет всего лишь перевал через вершину.

Этот фильм победил здесь в прошлом году. А сейчас Ларри Кларк возглавляет жюри конкурса, в котором будет наш фильм. Даже участие в этом, я считаю, величайшая честь!

Но забавно, что попав на Римский фестиваль, я не шастаю по просмотрам, а валяюсь вечерами в гостинице, смотрю в компьютере старый фильм Ван Сента «Ма1е N00116» и обливаюсь сладкими слезами. Потому что свет - его не обманешь, и он не способен обмануть. Уличный свет или ольховый. Старческий лиризм - Ван Сент, Кларк, Кассаветис.

13.11

Вечером на премьере «Трудно быть богом» Сокурова в позорно полупустом зале. Да и сам фильм - нагромождение хлюпающей грязи, средневековых шляп, каких-то чугунков, костей. Вроде «Кин-дза-дзы» с изнанки, жизнь на планете Плюк. Но при этом, конечно, Христос... - в самом деле, трудно ведь быть богом. Фильм напыщенный своей насыщенностью. Прав был Кабаков, когда писал о провальном русском стремлении сказать все сразу, в одном эпохальном произведении, на все времена. Нельзя делать «последних» больших работ, тем более к старости. Наоборот, чем старее, тем легче все должно становиться, этаким Анакреонтом, Алкманом. Старческим лиризмом.

14.11

Галерея Боргезе. Тициан, «Любовь небесная и Любовь земная», он написал ее в расцвете молодости, в 24 года. И напротив - «Венера, перевязывающая кудри Амуру», 51 год спустя. Запредельная картина! Это уже не платья раскрашивать, сама субстанция багровости перекатывается по холсту. И еще композиция - лук в руке Венеры и золотая лента от головы Амура вертикально вверх. 1оспо-ди, какой путь проделал этот человек! И ведь он прожил потом еще одиннадцать лет, и прошел еще дальше!

Живопись это Деду,

Деду это кент.

Ему говорят: « Деду, надо зайти в тень!». « Деду, возьмите шаль!» Но он ничего не отвечает из глубины дубравы. Ему говорят: « Деду, вы будете сами ответственны за это!». Он согласен.

Последующие несколько дней, в связи с показом нашего фильма и его премированием, прошли очень смутно. Каждый день с утра я сидел в одной и той же кафешке рядом с гостиницей, опохмелялся пивом, слушал в плейере Еес! 2ерреШп и размышлял о параллелях их музыки с живописью Тициана. К сожалению, ничего из этих размышлений не записал.

18.11

- Глядя на истекшее лицо молодого человека...

- Да ведь ты же сам его нарисовал, сам истек белилами, подкрасил пятна розовым. Это место, где живопись сходится с рок-н-роллом.

- Но не «Балаганчик»?

- Нет, не «Балаганчик».

19.11

Перечел несколько страниц дневников Гробмана, а потом, у него же в «Зеркале», дневники Холина. Одно и то же почти - списки имен: пришли эти, зашли к тем, встретили того, и так до дурноты. Будто муравьи какие-то, постоянное обнюхивание усиками. Конечно, им было тяжело реализоваться (глупое слово), и они вынуждены были держаться единственной возможной институции -дружбы. Точнее, Знакомства. Учитывая, что большинство из них достаточно успешно крутилосьу союзо-творческих кормушек. Я вспоминаю нас в Одессе в молодости - тоже глубочайшая потребность в совместности, ежедневных встречах. Но придаваться этому с такой же страстью в 50 лет! А где же старческий лиризм?! Японии на них нет, концептуалистов позвонковых!

Р.8. У меня на полке «Левиафан» Гробмана стоит рядом с «60-е - 70-е годы» Кабакова. Вот тут и понимаешь разницу. Кабаков единственный из них не перечислял знакомых, но сводил их к уровню персонажей, типов. При том, что все они являлись, в общем-то, одним и тем же типом, напряжением, систолой между надзвездным Шефнером, толковым Коганом и суетливой Луниной.

20.11

Я подумал, проснувшись среди ночи, что темой третьей части нашего фильма должна стать не эротика (предложение Сильвестрова), в которой я ничего не понимаю, но Бог - в котором я как-то разбираюсь. Садится ребе в кресло на ул. Пушкинской, 55 и говорит: «Достаточно того, что Он есть».

Р.8. Разговоры об эротике крутились еще в Риме, когда я сетовал - как стыдно, что Ларри Кларк будет смотреть наш фильм, ведь он совершенно асексуален. (Потом передали, что Ларри Кларк посмотрел, и, вроде, ничего, понравилось).

Продолжая думать об «успехе» нашего фильма - возможно, он связан с какой-то новой ситуацией бытования текста. Книг ведь сейчас никто не читает, даже стоящие люди. Чтение Кирилла Медведева в интернете я не считаю - то не чтение, а коммуникация. Мои книги читает порядка 2,5 человека. Книги Ильянена, которого я полагаю лучшим сейчас автором на русском - человек 30-40, наверное. А тут вот форма кинодекламации.

Немногие знают, что в берлинской тюрьме Моабит камер нет - только ниши в стене. Когда-то сидели в них антифашисты. Потом всякий люд - фашисты, крими-налыцики, противники социалистического строя. Есть среди них, впрочем, и хорошие люди, которые сидят добровольно, чтобы показать свою выдержку. Капитан Татаринов, например, - тот самый Саня из «Двух капитанов», помните, наверное?

Тем временем мой отец вместо нашей крохотной дачи приобрел подобие фермы - с внутренним двором, окруженном пристройками, какими-то амбарами, сараями, выгоном для лошадей. Я побывал там и уже начал прикидывать, как славно смогу со временем, получив это в наследство, устроить здесь себе мастерскую. Перекрыть, скажем, весь внутренний двор стеклянной крышей. Тут, правда, выяснилось, что во всех этих пристройках живут другие люди, двор поделен вдоль и поперек, выгон с лошадьми тоже не наш. Даже уже не знаю, что именно там принадлежит нашей семье. От мыслей о мастерской пришлось отказаться.

Старая сказка (по У Чэнь-Эню, Гайдару и Мединскому)

Войско хитрых, веселых крылатых обезьян захватило магазин игрушек. Радостно танцуют они там и мажутся красками. Но явилась полиция - обезьяны в узилище, оковах, их бичуют. Дети, малые дети - они ведь всегда на стороне обижаемых - в тайне готовят освобождение обезьян. Но нет - появляется Божий Ангел, он сходит на обезьян, потом шествует к детям: обезьяны передали, что нечего более о них печалиться, сами они виноваты своими бесчинствами. Ну да ладно, будут теперь они деревья окапывать, работать в оковах, вину искупать Трудом и Любовию к Родине. Добрые дети, услышав такое, свой отряд создали, тоже деревья окапывать - во имя Труда и Любовии к Родине. Годы прошли, и про Труд уж забыли, но всё так же в отрядах они, обезьяны и дети - всё копают под Солнцем с Любовию к Родине. Слава Божьему Ангелу!

22.11

Несчастье Украины, о котором мне даже больно писать. Надо смиряться и жить дальше. Я думаю, жили же немецкие эмигранты при Гитлере. Но это длилось всего двенадцать лет, а с Россией - уже больше, и края не видно. Испанская эмиграция? Что-то в таком роде. Но франкистская Испания была маленькой страной и совершенно никому не собиралась угрожать.

[Здесь и далее я опускаю большую часть записей, связанных с событиями Майдана и Революции Достоинства]

23.11

Ретроспективная выставка Мерет Оппенгейм, прославившейся своим сюрреалистским «Меховым завтраком». Работящая немецкая художница из берлинского района Шарлоттенбург, но кидалась всю жизнь из стороны в сторону, подражая то Эрнсту, то Арпу, то Магритту Что такое вообще «сюрреализм»? Это ведь не игровая комбинаторика (приставить к столешнице литые куриные ноги), но путь изменения сознания, вовлекающий и автора, и зрителя. Путь, который прошли Миро и Поллок. Оппенхайм так и осталась в стабильном мире комбинаторного дизайна.

Перед тем как лечь спать выпил глоток вина. Я лег, закрыл глаза и подумал, что самое лучшее, самое правильное чувство, которое я испытывал в жизни, было в ранней юности, когда совершенно пьяный забираешься в кровать, закрываешь глаза, и тут начинается головокружение, именуемое «вертолетом». При «вертолете» самое главное, чтобы не стошнило. Но при «вертолете» же ты будто входишь в пещеру вечных изменений. Правда, со временем ты приобретаешь опыт и «вертолет» тебе уже не грозит.

Да, Дионис, Дионис! (с иронией). Иди, развивай свой сюжет! Пусть мы, с нашими чудесами для третьего класса, опять должны будем мучиться!

24.11

Колесо велосипеда с шорохом прокатывается по сухим стручкам акации - оп! оп! Это еще веселее, чем подбивать, подшаркивать их ногами, как в детстве. Главное - не пытаться раскрыть, надорвать такой стручок. Несмотря на кажущуюся сухость, внутри у него, между семенами, окажется немного желтоватой пачкающей кашицы, по виду и запаху напоминающей собачье дерьмо.

26.11

В мастерской. Мои картины. Огромная серия картин под названием «Ой, не могу наглядеться!» (воображаемое).

03.12

Ехал на велике ночью, слушал музыку, и время от времени, насколько было возможно, подмахивал в такт рукой. Впереди меня шел чудак и тоже слушал музыку в плеере - он приплясывал, вихлялся, задирал голову. Обгоняя, я поощрительно помахал ему, как бы соединяя этим жестом свою мелодию «Веер Ригр1е» с той неведомой музыкой, что играла ему.

04.12

- Потрясающее ритмическое разнообразие японской живописи в работе кистью. Я восхищаюсь им бесконечно. Меня уносит! Меня уносит!

- Но зачем же, ты просто используй это! Делай что-то на заказ, делай что-то на заказ!

- Не могу делать на заказ - мне никто ничего не заказывает!

- Только смерть-смертушка?!

- Только смерть-смертушка!

07.12

Проснулся на рассвете, смотрел фильм Йоргена Лета «66 сцен». Это не столько про Америку, сколько про бесконечную изменчивость мира. Я вспоминал не нашу поездку с Ирвинами через все Соединенные Штаты, но возвращение с дачи в Одессу поздним вечером: распахнутые окна, позвякивание троллейбусов. Впрочем, так ведь всегда. Читая Пруста, каждый созерцает не Камбре, но свою собственную Дачу. Потоки занозистых корпускул памяти, летящие сквозь мир. Но одновременно они и самые теплые, самые гладкие, самые сладкие тельца.

Суббота, солнечное зимнее утро. Пробежка, в наушниках рубит «МоЮгйеас!». Слева по асфальту несется моя легкая тень. Черт возьми, я бы еще смог бежать в атаку рядом с Одиссеем и Ахиллесом. Я всегда буду бежать рядом с ними!

08.12

Вчера пришлось посмотреть два очень плохих спектакля. Сначала - ледовый «Волшебник из страны Оз», поставленный секцией фигурного катания, где занимается Анюта. Потом - чтение Дельфинова в Панда-театре. В первом случае меня спасал глинтвейн - я сидел на лесенке над толпой, прихлебывал из стаканчика и жевал попкорн. Толпа, крутившаяся в желтом сиянии у палаток со снедью, смотрелась великолепно. На чтении Дельфинова вид толпы меня уже спасти не мог - это были тупые, ослоумно хохочущие насельники русского Берлина, поклонники Ками-нера и Гришковца.

10.12

Пастернак, который ярился, что его имя внесли в подписи писателей, требующих расстрела Тухачевского. Съездил в Москву - вернулся успокоенный, ему сказали: «Так надо!». Не правда ли, Вадик? Ах, ты подписываешься под другими письмами, в защиту? Ты в самом деле веришь, будто в этом есть разница?!

Саша Бренер как-то рассердился, увидев у меня фотографию Пастернака, рыдающего над гробом Маяковского. «Что ты оставляешь у себя всякую хуйню, и она стоит тут, все загораживает?!»

13.12

Читал про японских художников начала XX века. Все они были членами каких-то групп - с французскими названиями, с традиционными названиями... «Пусть недолго существовавшие, эти группы позволили... и т. д....» - пишет исследователь. Впрочем, что там Япония - в России в начале века было то же самое, если не круче. А вот вокруг меня не было никаких групп. Кроме одной единственной... Как, наверное, это здорово - быть членами разных группировок, спорить... Концептуализм проклятущий все испортил.

15.12

Усталый, обессиливший возвращался из Кельна после показа нашего фильма. Накануне ходил на Гутенберг-штрассе, где я прожил два года. Имя Гетца на двери уже не значится. Имя украинских ребят со второго этажа -тем более. Сегодня пришлось в 12 с похмелья убираться из гостиницы. Гулял до поезда, до 6 вечера. Даже не знаю, как я это выдержал. Спасла бутылка домашнего кальвадоса, подаренная Сильвестровыми.

16.12

Бирмингемский Орнамент

Персонажи, бегущие по всему миру. И за каждым углом их ждет какой-то новый фашист, уличный учитель. Миро тоже бежит? Ребе тоже бежит?

18.12

С. редко отвечает на мои письма. Наверное, считает меня интеллектуально далеким - в смысле, «недалеким» политически и философски. В самом деле, я не «левый», на пролетариат мне насрать. Впрочем, это такой же пролетариат, как я - «пролетариат»... Все эти поиски пролетариата на заводах, забастовках...

Вот украинский шахтер говорит: «Я не верю! Ну не верю я, что человек может стоять там на Майдане в Киеве бесплатно!». Всё, на этом пролетариат заканчивается. Конечно, они могут требовать повысить зарплату, но пролетарий, который не способен к политической забастовке, Всеобщей Стачке - уже не пролетарий. Это, кстати, в фильме Басковой хорошо показано, они там все время жужжат: «Никаких политических лозунгов! Никаких провокаций!» А может, пролетариат всегда был такой? Кто же тогда был готов стоять бесплатно? Матросы? Крестьяне? Студенты? Наверное, этот вопрос как-то уже исследован, только я об этом не знаю. Вот почему С. так редко отвечает на мои письма.

Разглядываю деревянные статуи синтоистских богов. Мне чудится в них какая-то связь между «голосовать» и «умирать».

19.12

Набрасывал «Датскую королеву» - акрилом, потом маслом, на оргалите. Был момент, когда повеяло чем-то интересным, но потом это опять ушло. Все время натыкаешься или на собственное неумение или на сходство с чем-то. Смотришь, будто пытаешься себя самого вытянуть за волосы. Ну что делать - не бежать же мне теперь назад, туда, где все тянут за волосы друг друга.

20.12

Сидел у себя в Моабите, окруженный чередой людей, дел. Среди приходящих были те, которых я любил когда-то и хотел бы любить вечно, и те, которых я должен бы любить сейчас, но у меня уже нет на это ни сил, ни времени. Внезапно в окно заглянул с улицы Никита Алексеев. «Между прочим, сегодня солнечное затмение», - сказал он своим обычным невыразительным тоном. Мы выбежали смотреть. Это было даже не затмение, но какая-то гигантская инверсия. Огромный черный шар солнца метался над нашими головами. Лишь кое-где мы видели на нем светлые, будто дымчатого латекса, пятна.

21.12

Я опять подружился с Путиными. Большое пати - Путин в ударе, шутит, мелькает здесь и там. Я сижу в сторонке, но П. подходит время от времени и ко мне с какими-то дружелюбными замечаниями. К концу вечера П. предлагает экспромтом:

- А не махнуть ли нам всем сейчас самолетом в СПб?!

Я отнекиваюсь - дочка с женой утром улетают в Израиль, надо их проводить, бабушка очень плоха, болеет. Путин со своей Людмилой (они тогда еще были вместе) делают заботливые лица:

- Может, помочь как-то?

- Да нет, ей уже 94-й год, очень стара, чем тут поможешь!

В конце концов, вся компания решает отправиться куда-то еще выпить и закусить, а там видно будет. Мы с Людмилой Путиной оказываемся сзади всех. Людмила что-то каламбурит про художников, дескать, хочет о них заботиться:

- Угодники должны быть бедны как Нагольники, а Художники - сыты и обогреты, хоть и страстны, как Угодники.

Наклонившись, с кряхтением завязывая шнурок, я возражаю ей, что бедность и художникам обычно впрок.

Суарес с каждой игрой забирается все выше к футбольным небожителям. Сегодня - еще два гола и голевой пас. Второй гол - шедевральным крученым ударом. Он рвет и мечет и бежит, как Сунь У-кун! 19 голов в 12 играх!

22.12

Читал старые заметки Драгомощенко, который упоминает, что предпочел бы «всему» - чему-то там культурно значимому - «четверть запиленного диска Дженис Джоплин». Вспомнил, кто-то писал про нее, что она поет так страстно, будто удушает саму песню. Послушал «Зиштегйше» - действительно, лето, стонущее в своих собственных пресветлых объятиях.

23.12

Появился Франк. Рассказал, что на днях у него стащили ноутбук со всеми писаниями за несколько лет. Я попытался его наскоро утешить, а потом, по своему обыкновению, пустился в длинные воспоминания об Одессе, о том, как Нина Марковна учила нас украинскому языку и пр. Закончил констатацией, что я сам ничего не понимаю в нашем фильме.

Утром решил отправиться загород. В вагоне метро напротив сидел бомжеватый тип, пахнущий. Он сам это знал и посматривал вокруг с этаким вызывающим смущением. На одной из станций зашел «узаконенный нищий»

- просящий подаяния под видом продажи никому не нужной газетенки. Народу было мало, никто не реагировал. Только мой бомж подозвал его и дал 50 центов. Что это было? Искренняя солидарность обездоленных (сегодня я тебе - завтра ты мне)? Или все тот же извиняющийся вызов: пусть я воняю, зато милосердие меня не покинуло?! Впрочем, это ведь почти одно и то же.

24.12

Мы спорили с Ингой о Делезе. «Он все сочиняет, сказки рассказывает!» - возмущалась она. Конечно, сочиняет - вроде Кастанеды о Доне Хуане. Только это сказки, которые могут вести тебя. История о «юноше с подстриженными кудрями», которую я выдумывал в детстве, чтобы не бояться темноты. «Не бойся, не бойся! - говорил Юноша с подстриженными кудрями принцессе Повилике, - ведь я с тобой!». И так забывал он, что сам боится

- спасал принцессу, преодолевал страх, шел дальше в темноту. Сказочка, которая становится Путем. Сюрреализм настоящий. Такие сказки рисовал Клее.

Если Моряк с Водяной Петлей получится, мы будем ждать правильного момента - будто рассвета или заката будем ждать, чтобы поставить на нем самое главное: эти два розовых пятна. Как ждал я ранним утром, когда в воздухе еще нет пыли, момента, чтобы поставить, сфотографировать силуэты жертв Хатыни и жертв Катыни на холмах в окрестностях Кейптауна. Пока не поднялась пыль. Если все идет верно, ты обычно ждешь один - но

все равно с таким чувством, будто ждет все человечество или уж, по крайней мере, вся команда старого Пекода.

27.12

Техника «хабоку». Сначала мажешь пятна туши в случайном порядке, потом пририсовываешь к ним какие-то детали. Добавляешь траву, крышу хижины, ствол дерева. Маленьких человечков всегда хорошо добавить. В общем, чтобы папа был доволен. По телефону ведь всего не расскажешь.