Мольбы богомолов

3

Вчера вечером мы с Бернаром ходили в кино, посмотрели еще раз «Вечное возвращение». По-моему, Жан Мюра в этом фильме просто обворожителен… Бернара я выставила около четырех утра, причем шумел он так, словно находился у себя дома. Похоже, он думает, что моей репутации уже ничто не повредит. Выбором темы разговора он тоже не затрудняется и вообще старательно изображает милого несмышленыша…

Маньи, младший преподаватель семинара по древней истории, случайно упомянул, что Канова ищет себе новую секретаршу. Я очень заинтересовалась этой новостью, и он любезно предложил порекомендовать меня профессору. Как хорошо, что я выучилась печатать на машинке и стенографировать!

Завтра днем, ровно в одиннадцать тридцать, иду представляться Канова. Любопытно будет познакомиться с ним поближе.

Все удалось! Канова очень симпатичен: около пятидесяти, но прекрасно сохранился, строен, с изысканными манерами. Очки ему очень к лицу, а седина нисколько не старит, даже наоборот… Его лекции немного суховаты, но в личной беседе он оказался совсем другим человеком — красноречивым и обаятельным.

Мы проболтали полчаса на самые разные темы, посвятив главной цели моего прихода не более пяти минут. Он в полной мере обладает искусством, столь редким в наши дни: умением говорить, говорить долго и красиво — и при этом ничего не сказать. Он часто употребляет старомодные и высокопарные обороты речи, но в его устах они звучат совершенно естественно и не кажутся смешными. «До сих пор, из опасения, что женские чары нарушат ход моих научных занятий, я имел обыкновение приглашать на работу лишь самых непривлекательных секретарш. Но вас рекомендовал мой друг… И кроме того… возможно, наступило время, когда мне следует уделять науке чуть меньше внимания?» Потрясающе! Уходя, я встретила мадам Канова, и мы обменялись несколькими фразами. Она держалась очень дружелюбно. Это ослепительная красавица, и одета в полном соответствии с внешностью. Каштановые волосы, бронзовый загар и огромные темно-голубые глаза, которые, впрочем, остаются холодными и внимательными, даже когда она смеется. У профессора неплохой вкус! Я приступаю к работе с четвертого июня.

Провела ночь с Бернаром — он, кажется, совсем не ждал такой удачи. Уже в постели на миг представила его с седыми волосами и не смогла удержаться от смеха.

Моя новая работа — интересная и нетрудная. Кабинет обставлен старомодно, но в нем царит атмосфера спокойствия и уюта: из окон открывается вид на авеню де л’Обсерватуар.

Канова выглядел сегодня расстроенным и удрученным; диктуя, он несколько раз умолкал, видимо, потеряв мысль. Потом, извинившись, он объяснил, что вчера покончила самоубийством его прежняя секретарша. Но дело здесь, разумеется, совсем не в несчастной любви, и профессор тут ни при чем. Кажется, она впуталась в какую-то грязную историю, но толком никто ничего не знает.

Я попыталась выразить ему свое соболезнование, но он так погрузился в воспоминания об умершей, что едва ли расслышал мои слова.

У меня задержка. Поговорила с Бернаром, но его это, похоже, ничуть не беспокоит.

Профессор сегодня опять не в лучшем настроении. Он только что вернулся с похорон секретарши, где оказался единственным, кто пришел проводить ее в последний путь. Теперь он сам не свой — все пытается понять, нет ли его вины в том, что она решилась на роковой шаг.

Ах, если бы Бернар обладал таким же чувством ответственности!

Канова не менее получаса рассказывал мне о своем умершем ребенке. Временами казалось, что профессор вот-вот разрыдается. Это был такой умный, тонко чувствующий, художественно одаренный мальчик… И т. д. и т. п. Я даже была удостоена чести полюбоваться листами с какой-то бессмысленной разноцветной мазней — все, что осталось от первого творческого периода Канова-младшего. В общем, беседа вышла не из приятных, особенно, если учесть мое нынешнее состояние.

Бернар дал мне отставку: ему достало хладнокровия и наглости заявить, что нам лучше не встречаться! Я уже давно ждала чего-нибудь в этом роде, но все-таки очень расстроилась…

Впрочем, горевать не о чем: на роль мужа он в любом случае не годится.

Была у врача. Подозрения подтвердились. И этот идиот — доктор — счел необходимым поздравить меня!

После обеда Канова опять рассказывал о своем сыне, потом о его матери (своей первой жене) и опять о сыне. Я позволила себе немного расчувствоваться, придвинулась ближе и положила ладонь на рукав его пиджака. В ответ он робко обнял меня и поцеловал. Можно сказать, что день был богат событиями!

Канова становится все смелее и настойчивее, а я не могу решить, как же мне себя вести. Заводить интрижку в моем положении было бы глупо.

Это все-таки произошло! Мадам Канова уехала на пару дней в летний домик профессора в Фонтенбло, а ее супруг не замедлил использовать представившуюся возможность. Такого старого — и в то же время такого нежного! — любовника у меня еще не бывало. Он до смешного стыдлив, но это даже приятно своей необычностью.

…Полная противоположность Бернару!

Канова немного привык ко мне и стесняется уже меньше, чем прежде, но в разговоре соблюдает известную осторожность. Похоже, ему очень недостает человека, которому он мог бы полностью доверять. Как-то раз я заметила (возможно, слишком легкомысленным тоном):

— А вы, кажется, не очень-то часто обманывали своих жен!

Он помолчал, потом ответил:

— Мадемуазель Мансо! В молодости, когда люди обычно руководствуются лишь своими чувствами, я заключил брак по расчету, а по любви женился, уже находясь в зрелом возрасте, когда естественнее было бы прислушиваться к доводам рассудка. И я хотел бы попросить вас не ставить знак равенства между моими женами, как вы изволили выразиться. Если я их и обманывал, то это происходило по совершенно различным причинам.

…А потом такое началось! Правду говорят, что возраст любви не помеха.

Мадам Канова вернулась в Париж. Подарила мне коробку шоколадных конфет.

Маньи сделал очень толковый и успешный доклад про этрусков, а затем пригласил меня вместе пообедать. Ассистент кафедры — важная птица, не так уж часто проявляющая интерес к простым студенткам, а уж повести кого-нибудь из них в «Лаперуз» — дело и вовсе небывалое. Но, конечно, самое странное — это когда приглашенная, сидя в шикарном ресторане, не может проглотить ни кусочка. Меня начало тошнить, едва я успела съесть несколько ложек супа. Дело дрянь!

Сегодня утром мадам Канова вручила мне серьгу, которую, по ее словам, она обнаружила на кушетке в кабинете профессора. При этом одарила меня многозначительной улыбкой и шепнула:

— Вам следует быть внимательнее, дорогая. Серьгу могла найти служанка…

Нелегко мне было держаться столь же непринужденно, как она! Ужинала с Маньи. Потом немного потанцевали. В сущности, он совсем недурен собой.

Снова ужин с Маньи и снова танцы. Сегодня он меня здорово удивил одним своим замечанием. Я пошутила насчет его худобы, а он ответил с деланным равнодушием:

— Я верующий христианин, мадемуазель. И для меня легче было бы совершить преступление, чем согрешить, нарушив установления религии — в частности, пост.

Довольно своеобразная логика!

На обратном пути он остановил машину в Булонском лесу и попытался перейти к поцелуям. Я увернулась и заметила:

— Ведь это было бы грехом!

Он отреагировал очень странно — сразу притих, несколько секунд глядел на меня, словно впервые увидел, а потом произнес:

— Неизбежным грехом…

Очарование момента рассеялось без остатка, но в конце концов я все же позволила ему поцеловать меня — что еще оставалось делать в подобном положении! Маньи стремился развить свой успех, но, видно, судьба не пожелала в этот вечер подвергать мою добродетель слишком серьезным испытаниям. К боковому стеклу неожиданно прижалась физиономия какого-то старого бродяги. То ли он хотел попросить подаяния, то ли решил, что машина пуста, и собирался что-нибудь стянуть. Маньи подскочил, как подброшенный пружиной, и вперил в старика яростно-возмущенный взгляд. А тот в ответ снял шляпу, закивал головой и ободряюще ухмыльнулся. Он, кажется, был не прочь подольше сохранить свою роль благосклонного зрителя, но Маньи дал полный газ, и мы умчались…

Маньи по всем правилам объяснился мне в любви, но прозвучало это так фальшиво, как будто он спешил отбарабанить надоевший урок. Или это следствие смущения?

Канова окончательно приручен. Он уже настолько доверяет мне, что сегодня печальным голосом прочитал сонет собственного сочинения, посвященный его первой жене; профессор написал его к третьей годовщине их свадьбы. Я его переписала, чтобы доставить удовольствие профессору. Вот он:

Буду очень удивлена, если окажется, что профессор сочиняет столь же чувствительные, канонически сложенные вирши и своей второй суженой!

Наконец решилась и поговорила с Канова о моих теперешних трудностях; рано или поздно он бы и сам обо всем догадался. Соблазн намекнуть на его причастность к этому делу был велик, но я устояла. Лучше не прибегать к нечестным приемам. Да и вряд ли мне удалось бы его убедить — ведь он-то всегда, даже в самые бурные моменты, помнил об осторожности и принимал все необходимые меры.

Впрочем, он и так нисколько не рассердился. Отнесся к моей беде с пониманием, как добрый папочка. Говорит, что лучше всего для меня будет уехать на несколько месяцев куда-нибудь в провинцию, а потом, когда минует ожидаемое событие и я поправлюсь, можно как ни в чем не бывало вернуться в Париж. Расходы он берет на себя. Конечно, господин профессор побаивается, что ввиду определенных ухудшений в моей фигуре пострадает его репутация… Вообще-то он мог побеспокоиться об этом и раньше.

В итоге я согласилась провести лето на лоне природы, предоставив Канова изобрести какой-нибудь благовидный предлог моего отъезда, чтобы мадам Канова не терзалась напрасными подозрениями.

Со стороны мадам — всепонимающий взгляд старшей сестры и несколько многозначительных слов в очень дружеском тоне. Что у этой женщины на уме понять невозможно.

Опять ужин с Маньи и затем танцы. Он весь вечер держался с необычайным достоинством, словно герой-любовник из классической трагедии.

Невероятно! Кажется, со мной начинают твориться чудеса: Маньи попросил моей руки! Это произошло в перерыве между двумя танцами, так что поначалу я приняла все за шутку и не обратила на его слова особого внимания. Но в конце вечера он достал из кармана кольцо и торжественно надел мне на палец! Такое колечко должно стоить не меньше двухсот тысяч франков, и я уставилась на него, как последняя дура, не веря собственным глазам. Маньи, похоже, не допускал мысли, что его предложение, может быть отвергнуто, и на какой-то миг меня это здорово разозлило. Я попросила дать мне время подумать, но мой восторг при виде кольца не укрылся от него; он наверняка понял, что все уже давно обдумано!

Кристиан назначил свадьбу на 19-е июля; значит, все это всерьез! Я стараюсь выглядеть покорной, как жертвенный барашек, но держусь начеку, чтобы не прозевать какой-нибудь неприятный сюрприз. По сути дела, он ничего обо мне не знает — по крайней мере, ничего из тех вещей, которые принято выяснять о своей невесте, прежде чем вести ее к алтарю. А я никак не могу решиться рассказать ему все, не дожидаясь вопросов. Боюсь, его любовь не выдержала бы такого сурового испытания.

Кажется, свадьбе не бывать — по милости Канова, который сегодня совершенно неожиданно разразился целой проповедью на тему морали и тому подобного. Вот уж действительно — беда приходит, откуда не ждешь. Он требует, чтобы я поговорила с Кристианом начистоту и просветила его насчет моего нынешнего состояния. Но я отлично понимаю, чем вызван такой всплеск щепетильности: он не может смириться с мыслью, что я женю на себе Маньи. Нет, ревность тут ни при чем, Канова не настолько мелочен. Но он считает своим долгом выступить в защиту прав Кристиана. Маньи — молодой человек из высшего общества, с прекрасной репутацией, за чьей карьерой он, профессор, наблюдает с живейшим интересом, и т. д. А стало быть, он обязан предостеречь своего молодого коллегу и друга от опрометчивых шагов. Лицемер проклятый! Я не удержалась и позволила себе какое-то замечание о ханжестве, но Канова, нисколько не смутившись, заявил:

— Циники любят попрекать совестливых людей тем, что последние стараются скрывать свои греховные побуждения. Но в действительности утаить неблаговидный поступок очень трудно, и наши критики, сторонники свободного и раскованного поведения, об этом прекрасно знают.

А когда я попросила дать мне отсрочку, чтобы сделать аборт, он ответил:

— Как раз недавно я прочел у Эдгара Вале следующие строки: «Когда Авель лежал на земле бездыханный, от его тела бежали два Каина: один с окровавленным кинжалом в руке — тот, что убил брата, и другой, державший пальмовую ветвь — он не убивал, но допустил убийство». И я желаю Вам, мадемуазель, встретить поскорее этого второго Каина. Думаю, это вам удастся — людей такого сорта несметное множество.

Никогда в жизни не стану больше спать с протестантом!

Поговорила с Кристианом, призналась во всем. Он лишь поцеловал меня и не сказал ни слова. Кажется, впервые судьба свела меня с порядочным человеком. Такое благородство ему зачтется. А вот Канова промахнулся.

Я зачислена на семинар по древней истории. И думаю, что с бо́льшим основанием, чем кто бы то ни было!

Канова принял новость с философским равнодушием.

— В конце концов, — шутливо заметил он, — Пресвятая Дева, выходя замуж, была в таком же положении. Но я никак не предполагал, что Маньи согласится выступить в роли Иосифа.

Честно говоря, я этого тоже не предполагала.

Все-таки очень здорово, что я сохранила ребенка. Сама теперь не пойму, как можно было думать об аборте!

По мнению Кристиана, мне и после замужества не следует бросать работу у Канова — на первых порах мой заработок будет для нас неплохим подспорьем. Возразить мне нечего, хоть я и не в восторге от этой перспективы. Но как быть? Снова признаться? Честность — прекрасная вещь, однако и в ней нужно соблюдать меру.

Канова, сделав две-три безуспешные попытки, держится безукоризненно. Это и неудивительно — он не из тех мужчин, которые способны затащить в постель чужую возлюбленную. Буржуазная мораль тоже имеет свои хорошие стороны!

Выкидыш. Этого следовало ожидать — после стольких волнений. На душе прескверно.

Маньи — само внимание, проявляет всяческую любовь и заботу, но ему с трудом удается скрыть понятное чувство облегчения. Вообще, похоже, что великодушные жесты требуют от него большего напряжения сил, чем мне показалось вначале.

Желая развеять мою грусть, он принялся рисовать картины свадебного путешествия, которое прежде было невозможным из-за моей беременности. Что ж, попробуем!

Получено согласие на брак от моего опекуна. Вчера — чаепитие у родителей Маньи. Семья респектабельного юриста, где ко мне отнеслись более чем прохладно. Мать — маленькая, сморщенная, весьма нервная дама с бегающими глазками; отец — воплощенная вежливость, и это все, что о нем можно сказать.

Кристиан весь вечер сидел, как на иголках, с неподдельно страдальческим выражением лица.

Вместе с будущим супругом любовалась парадом. Он в явном восторге от военной музыки, хотя, конечно, вида не подает и нипочем не сознался бы в таком пристрастии. О, мой очаровательный буржуа!

Были у нотариуса: составлен и подписан брачный контракт. Имущественные права получили законное оформление…