Мольбы богомолов

6

Теперь мне уже лучше. А поначалу, после первого прослушивания, я чуть с ума не сошла — настолько невозможными, невероятными казались все эти откровения. Голоса звучали так отчужденно, так незнакомо… Я прокрутила запись дважды, не в силах избавиться от дурацкой надежды, что это шутка, что они всего лишь разыгрывают меня, желая наказать за неуместное любопытство.

Киношник вернулся около десяти вечера, когда я уже немного успокоилась. Выглядела я, должно быть, неважно, поскольку он даже не пытался со мной заигрывать, и все его вопросы, если они были, остались невысказанными. Выключив магнитофон, я поскорее запихнула в сумочку катушку с пленкой и, едва попрощавшись, выскользнула за дверь.

Но на лестнице почувствовала, что ноги меня не держат. Волной накатил ужасный, липкий страх. Я задыхалась, дрожала всем телом и не находила сил двинуться с места. Мимо сновали жильцы, а я все стояла, вцепившись в перила и не видя ничего вокруг. Люди посматривали на меня с любопытством, а какой-то господин средних лет заговорил весьма игриво, но так и не дождался ответа. Наконец, собравшись с духом, я преодолела два марша до нашей площадки и здесь, уже на последних ступеньках, внезапно осознала одну простую вещь: магнитная лента в моей сумочке — надежная защита, залог спасения; она делает меня неуязвимой. Я настолько приободрилась, что, по крайней мере, сумела самостоятельно открыть дверь и войти в квартиру.

Кристиан был вне себя от беспокойства. Он уже видел меня жертвой дорожного происшествия со всеми вытекающими лично для него последствиями. Да, ему и в самом деле выпало бы много хлопот! Сначала похороны женщины, которую он должен был убить, но не успел; потом поиски новой кандидатуры, опять венчание, опять свадебное путешествие, да еще надо исхитриться подсунуть свою молодую жену профессору Канова! Снова вживаться в роль любящего супруга, снова разрабатывать план убийства… Ах, как бы меня порадовала его тревога, если бы я не знала ее истинной причины!

Я извинилась за столь позднее возвращение, придумав на скорую руку какой-то ничтожный предлог. Кристиан, в свою очередь, был так доволен, что не стал ни о чем допытываться и даже отправился на кухню разогревать мне ужин. Пока он там возился, я быстренько отключила микрофон и спрятала его с глаз долой — молодому киногерою с нижнего этажа совершенно незачем быть в курсе наших разговоров. Правда, он уверял, что я могу положиться на его джентльменскую сдержанность, но в этот вечер я меньше, чем когда-либо, была склонна верить людям на слово. Ну, а теперь, если уж его разберет любопытство, пусть сам обращается к месье Дюбрейлю и выкладывает денежки за подслушивание!

Мне удалось овладеть собой даже быстрее, чем этого можно было ожидать в таком беспримерном положении — может, потому, что я, в сущности, совсем не любила своего мужа. И вот где-то глубоко внутри меня зародилось злорадное удовлетворение сделанным открытием.

В конце ужина мне пришло в голову немного позабавиться. Приняв романтическую позу, я устремила взор в пустоту и произнесла:

— Ты знаешь, я чувствую, что умру молодой…

Кристиан едва не выронил грушу, которую уже собрался надкусить.

— С чего ты взяла?

— Не знаю… Какое-то предчувствие…

Надо отдать должное моему мужу — он приложил беспримерные усилия, чтобы отвлечь меня от таких нехороших мыслей. Как ни странно, в эти минуты мне было почти приятно слышать его голос. Но когда мы добрались до кофе, я возобновила атаку.

— Мне страшно… Прошлой ночью я видела во сне, как меня пожирают могильные черви…

Это заявление, сделанное зловещим шепотом, произвело желаемый эффект. Мой пациент как раз клал в чашку второй кусочек сахара, и щипцы, выскользнув у него из руки, со звоном упали на пол.

— Что за безумие?.. Бред какой-то! — закричал он, откидываясь на спинку стула.

— Почему, милый?

Его взгляд постепенно прояснился — он нашел подходящий аргумент.

— Ну, хотя бы потому, что на самом деле черви не съедят ни тебя, ни меня, да и вообще никого из погребенных!

— А что им помешает? — невинно поинтересовалась я.

— Да это же общеизвестно! Ты просто употребляешь стандартный речевой оборот, восходящий ко временам классической риторики. А черви заводятся лишь в том случае, если неубранный труп долго лежит на открытом месте и мухи откладывают в него личинки. Но мухи не проникают в гроб — значит, и червям неоткуда взяться!!!

— Как ты умен, мое сокровище! Конечно, ты прав, это глупый сон. Да и умру я, наверное, поздней осенью, когда мух уже почти нет…

Думаю, еще ни одна чашка кофе не доставляла Кристиану стольких мучений. Я не унималась — таинственным, меланхолическим тоном разглагольствовала о смерти, о покойниках, выходящих из отверстых могил… И в заключение пообещала, что не покину его ни в этой, ни в будущей жизни.

Видимо, я немного перестаралась. Ночью, во мраке спальни, ко мне вернулся страх. Я лежала, ворочаясь без сна, а когда Кристиан случайно дотрагивался до меня рукой или ногой, вздрагивала от ужаса. Он был напуган ничуть не меньше. Безмолвно трясясь по разные стороны кровати, мы являли собой довольно-таки странную супружескую чету!

С первыми лучами солнца ночной кошмар рассеялся, и меня осенила новая блестящая идея. Перед обедом я позвонила месье Дюбрейлю и сообщила ему, что хочу переписать пленку и обеспечить воспроизведение звука в нашей квартире. Он обещал немедленно прислать своих сотрудников со всеми необходимыми материалами.

Процедура заняла совсем немного времени и протекала в непринужденной, можно даже сказать, шутливой атмосфере. Мой план очень позабавил маленького еврея и его бригаду, а наш молодой сосед чуть не прыгал от восторга при мысли о конфузе, ожидающем уличенного мужа. О, если бы они знали содержание записи — думаю, тогда вся история не показалась бы им такой уж веселой!

Громкоговоритель мы решили упрятать в радиоприемник. Кристиан в технике не разбирается, и заподозрить наличие дополнительного динамика — определенно выше его сил… Охваченная охотничьим азартом, я то и дело вспоминала «Письмо» Эдгара По.

Когда детективы ушли, я без церемоний выставила киношника из его собственной комнаты и принялась за дело. Теперь мне очень пригодится опыт, полученный во время давнишних попыток сделать артистическую карьеру. Скажу не хвастая, что превзошла самое себя и в рекордный срок смонтировала вполне приличную радиопостановку, основу которой составила запись, сделанная накануне. Фрагменты моего творения располагались в тщательно продуманной последовательности; кровожадные планы чередовались с любовными стонами, а философские откровения — с жарким шепотом, полным чудовищных непристойностей (надо отметить, что Кристиан играл тут весьма скромную роль, лишь изредка подавая реплики). Все это я скомпоновала со вставками собственного изготовления — нежными упреками безжалостному мужу, горестными возгласами, латинскими цитатами из свадебного обряда и даже выдержками из Евангелия. В качестве музыкального сопровождения был использован «Траурный марш» Шопена я обнаружила его среди хозяйских граммофонных пластинок, и он пришелся как нельзя более кстати. Особое внимание я уделила громкости: в основном звучание было тихим, еле слышным, так что разобрать отдельные слова или аккорды шопеновского органа удавалось лишь при известном напряжении слуха. Но в ключевые моменты звук внезапно нарастал, производя потрясающее впечатление. А венчало мелодраму евангельское пророчество: «…И тогда Он придет, чтобы судить живых и мертвых». Эти слова я произносила отчетливо, громко, звенящим от напряжения голосом, постаравшись вложить в них всю доступную мне силу убеждения и страсти.

Около пяти часов я позвонила Канова, извинилась и, сославшись на недомогание, отменила мою сегодняшнюю работу у профессора. С монтажом «мыльной оперы» было покончено, и я спешно занялась копированием исходной записи. Когда подошло время ужина, я уже располагала достаточным количеством экземпляров (ради ускорения процесса выкинула резонерские рассуждения мадам Канова, сильно смахивавшие на какой-нибудь перевод с латыни). Затем стерла оригинал.

После завершения работы возбуждение схлынуло, и ко мне снова подкрался страх. Но вид аккуратных бобин с пленками быстро успокоил меня. В них — моя защита: даже если Кристиан каким-то чудом разгадает затеянную против него игру, он уже не посмеет причинить мне вред. А маленький сейф в одном из банков я абонировала еще накануне.

Спрятав улики в надежное бронированное хранилище, я вернулась на рю де Пасси. Первым делом я зашла в нижнюю квартиру (герой-любовник уехал куда-то на несколько дней и великодушно оставил мне ключ), проверила аппаратуру и включила магнитофон. Затем вышла, заперла дверь и с колотящимся сердцем отправилась наверх. В начале записи имелось с полдюжины метров чистой пленки, так что мне хватало времени войти, спокойно раздеться и принять непринужденную позу.

Кристиан, в домашней куртке и шлепанцах, лежал на диване, погруженный в чтение «Диалогов» Платона. Он явно обрадовался моему приходу и приветствовал меня с небывалой сердечностью:

— Ты сегодня отлично выглядишь, дорогая. Ну как, развеялись твои черные мысли?

— Целиком и полностью, — беззаботно отозвалась я. — Сейчас мне даже стыдно, что я так разнервничалась из-за пустяков. Очень глупо получилось.

— О нет, что ты! Просто у каждого человека бывают такие дни, когда ему кажется, будто с ним творится что-то необычайное…

Тут я невольно расхохоталась, и он с облегчением присоединился к моему смеху. Взяв какой-то иллюстрированный журнал, я опустилась в кресло напротив. Ждать пришлось совсем недолго.

Прологом к основному действию служил мерный, ритмичный скрип диванных пружин. Сперва звук был почти неслышным, но постепенно становился все отчетливее. Оторвавшись от Платона, муж недоуменно уставился на диван под собой; видимо, скрип пробудил в нем кое-какие воспоминания. Наконец Кристиан неуверенно спросил:

— Ты ничего не слышишь?

Я ответила удивленным взглядом. Мой супруг поерзал на месте, судорожно вздохнул и тоже перебрался в кресло. Книга лежала у него на коленях, но страниц он больше не переворачивал и лишь тупо смотрел в одну точку, весь обратившись в слух.

Должна признаться, что последующие минуты были минутами наивысшего торжества в моей жизни. Что может сравниться с наслаждением жертвы, повергшей в ужас своего убийцу, видящей, как он мечется, словно зверь в западне, не понимая, что с ним происходит! Да и то сказать — нужно быть гением, чтобы в подобных обстоятельствах заподозрить розыгрыш!

Страх Кристиана рос с каждой минутой — муженек совсем потерял голову и лишился способности здраво рассуждать. Он сидел сгорбившись, на лице гримаса; побелевшие пальцы мертвой хваткой впились в книгу. Зловещий замогильный шепот казался ему ночным кошмаром, от которого нельзя ни укрыться, ни убежать.

Через некоторое время он сделал отчаянную попытку стряхнуть наваждение и вернуться в привычный, реальный мир. Естественно, за поддержкой он мог обратиться только ко мне, и вот мой супруг, затравленно озираясь, выдавил:

— Беатрис, мне почему-то кажется, что из приемника доносятся какие-то звуки…

Я озабоченно поглядела на приемник, потом на Кристиана и рассмеялась:

— Сердце мое, но ты же сам видишь — он выключен!

Кристиан встал, растерянно пошарил по стене вокруг аппарата и остановился посреди комнаты.

— Ты действительно ничего не слышишь?

— Нет… А что я, собственно, должна слышать?

И я заговорила с ним, как с малым ребенком, делая вид, будто стараюсь успокоить его, и нарочно подбирая самые истертые, банальные фразы. Не вынеся этой двойной пытки, он нетерпеливо махнул рукой, призывая меня к молчанию, и опять сел в кресло.

— Может, выпьешь рюмку коньяка? — предложила я. Мой муж не ответил — он замер, втянув голову в плечи и не смея поднять на меня глаза. Все тело его словно окаменело, лишь гримаса боли, изредка мелькавшая у него на лице в особо напряженные моменты диалога, показывала, что это живой человек. А когда мадам Канова проворковала: «Я не злопамятна», — он со стоном зажал уши. Видя его таким потрясенным, я даже испытала нечто вроде раскаяния за свою жестокость.

Мадам Канова… Эта женщина говорит правду — она не злопамятна, ее даже нельзя назвать злобной. Ей просто глубоко безразлично, что именно она приносит окружающим — горе или радость, счастье или беду. Однако такое равнодушие внушает куда больший страх, чем самая откровенная свирепость. Все мы порой способны на недобрые чувства, и «злым» считают человека, у которого эта способность выражена чуть сильнее, чем у остальных. Пугает не наличие этих чувств, а степень их развития. Сознательное пренебрежение ко всему, кроме собственной персоны, аморальность, возведенная в принцип, встречается гораздо реже — здесь мы сталкиваемся с какой-то особенной породой людей, чьи души подобны несокрушимому алмазу (впрочем, можно сказать и наоборот — что они слеплены из грязи).

Но вот отзвучал мой последний возглас — кстати, он не произвел на Кристиана того впечатления, на какое я рассчитывала, — и наступила тишина. Мой муж по-прежнему сидел не шевелясь; его светлые волосы взмокли, по лбу стекали крупные капли пота. Внезапно меня посетила новая идея.

— А знаешь, сейчас и мне кажется, будто я что-то слышу, — заметила я, с интересом поглядывая на молчащий приемник. — Словно какое-то бормотание…

— Но это же невозможно! — в ужасе прошептал муж. — Я-то больше ничего не слышу!

— Да? Ты уверен, милый?

Это стало последней каплей. Бледный как полотно, Кристиан с трудом дотащился до телефона в передней, комкая страницы, перелистал справочник и вызвал врача.

— Прошу вас, очень прошу, поскорее, — донесся до меня хриплый голос, Да, да! Мне совсем плохо… Кажется, начались галлюцинации. Меня лихорадит… Да, пожалуйста!

Он отказался от ужина, лег в постель и до подбородка закутался в одеяло. Визит доктора не принес ему облегчения, что было неудивительно. Ночью у страдальца поднялась температура; временами он впадал в беспамятство и начинал бредить. Я воспользовалась одним из таких моментов, сбегала вниз и стерла с пленки свой шедевр.

Утром пришлось опять вызывать врача — теперь уже звонила я сама. Такой поворот событий меня не устраивал — ведь если Кристиан и вправду сойдет с ума, я не смогу рассчитаться с ним так, как он заслуживает…

Но тревога оказалась напрасной. Жар спал, состояние больного улучшилось, и вскоре он уже обрел способность контролировать свои слова и мысли.

Около полудня мой обожаемый супруг заснул, дав мне время еще раз спокойно обдумать положение. Под конец я сочла, что нотариальная контора более надежное место, чем банковский сейф, и решила как можно скорее обратиться к какому-нибудь известному нотариусу. Пожалуй, разумнее всего будет оставить у него не только пленки, но и мой дневник, а также письменный комментарий избранных мест магнитофонной записи. Эти документы послужат дополнением к основному материалу, и в итоге получится нечто вроде завещания. Что ж, неплохо!

Сейчас уже семь часов вечера. Днем Кристиан проглотил несколько ложек овощного бульона (обычно он его терпеть не может) и опять погрузился в сон. А я размышляю. Решение, принятое сегодня утром, вернуло мне душевный покой, и я чувствую в себе достаточно сил, чтобы осуществить задуманное. Еще только одна ночь, и моя особа станет для заговорщиков неприкосновенной — ведь если со мной что-нибудь случится, они оба отправятся на гильотину. Волей-неволей придется им беречь мою жизнь пуще своей собственной.

Муж проснулся. Взгляд у него блуждающий, в глазах тревога; полагаю, он не может избавиться от мыслей об адском пламени, уготованном клятвопреступнику и убийце. Ничего, пускай пофантазирует. Завтра, оставив у нотариуса магнитофонные ленты и свой дневник, я побеседую с Кристианом начистоту, и его паника обретет вполне реальное, земное обоснование. Но даже узнав истинную причину вчерашних «галлюцинаций», мой святоша все равно останется во власти дум о загробном возмездии. Двойной страх, ожидание кары и от людей, и от Бога доконают его — быть может, и не слишком быстро, но зато наверняка. Уж об этом-то я позабочусь!