Жаркое дело

Ни одна европейская столица не горела столь часто и сокрушительно, как Москва. Тут нечему удивляться: европейские столицы строились из камня, Москва — из дерева. И, сгорев дотла, снова отстраивалась из окружающего ее могучего леса. Москва очень медленно «одевалась камнем», и не только потому, что дерево было куда дешевле, — даже великокняжеские, а позднее царские указы не могли заставить москвичей перебраться в каменные, душные мешки. Москвичи любили свои деревянные, славно пахнущие, свежие, «дышащие», зимой теплые, а летом прохладные дома и считали их — вполне справедливо — более здоровыми для жизни, нежели палаты каменные.

Строили в старой Москве без плана и расчета, как Бог на душу положит, и если загорелся один дом, или церковь, или сараюшко, то выгорало полгорода: пожар перекидывался с крыши на крышу, с городьбы на городьбу, пожирая все на своем пути. И не было иной борьбы с жадным пламенем, кроме молитвы. Но не достигала небес людская мольба, и, оплакав пропавшее добро, москвичи бодро и споро принимались отстраиваться вновь. Терпения и упорства им было не занимать.

История Москвы — это история ее пожаров. Огонь не только уничтожал город, но и создавал — мучительно и медленно — его новый облик, он по праву может считаться одним из зодчих Москвы, ибо после каждого великого пожара город отстраивался в большем порядке и подчинении плану, нежели прежде, и неуклонно росло количество каменных зданий. Вначале камень был по достатку лишь боярской знати, церковным архиереям да иноземцам, коими кишела Москва, затем и купцы возжаждали каменных хором, за ними потянулись служилое дворянство, приказные… И все же даже в конце блестящего XVIII века Москва оставалась по преимуществу деревянной. «Двумя унылыми рядами ютились деревянные домишки, и внезапно среди них широко раскидывался дворец самой изысканной архитектуры», — сообщает московская летопись.

С пожарами в старой Руси и не пытались бороться. Божья кара — нешто осилить ее слабому человеку? Единственная забота — самим уцелеть, забрать из домов что поценнее да скотину вывесть со двора. Пожарная охрана появилась лишь в 1803 году, сперва в Петербурге, потом в Москве. Но конечно, она бездействовала, когда с вступлением наполеоновских войск запылала со всех концов Первопрестольная.

Этот пожар навсегда опалил народную память. О нем сложено не счесть сказаний, стихов и песен. Молва обвиняла в поджоге неприятелей, Наполеон — военного губернатора графа Ростопчина. Отчего же все-таки загорелся пожар московский, ускоривший уход Наполеона? Наверное, прав Л. Н. Толстой:

«Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей — не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а во всяком случае хлопотливо и опасно), то поджог нельзя принять за причину, так как без них было бы то же самое… Москва сожжена жителями, это правда: но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города, только вследствие того, что жители ее не поднесли хлеб-соль французам, а выехали из нее».

Такого великого пожара Москва, по счастью, больше не знала, но гореть продолжала крепко. Москва долго оставалась городом по преимуществу деревянным, а дерево — любимая пища огня. И вот что любопытно, в Москве и по сию пору сохранилось множество деревянных строений: жилых домов, палаток, рыночных рядов, сараев, заборов, причем не на окраинах, что естественно для развивающегося города, нет, окраины, за редким исключением, плотно застроены кварталами высоких, стандартных, неотличимых один от другого домов, а в центре, в двух шагах от улицы Горького и Садового кольца, в арбатских переулках, не говоря уже о районе Таганки, Ростокине или Сокольниках.

В 1975 году одна лишь пожарная команда учебного отряда полковника Постевого выезжала на пожары 1820 раз. Но остатки деревянной Москвы не могут нести ответственности за эту внушительную цифру. Недавно в США вышла книга Денниса Смита, одного из «храбрейших города», как называют газеты нью-йоркских пожарных. Он из пожарной команды, находящейся в Южном Бронксе, самом оживленном по части уголовщины, убийств и наркотиков уголке Нью-Йорка. Трудно быть более каменным, нежели этот крупнейший из всех мировых городов, а команда, где служит Деннис Смит, произвела за год 8400 выездов, то есть почти в пять раз больше, чем команда полковника Постевого. Значит, дело не в материале, из которого построен город, ныне другие причины способствуют возникновению и распространению пожаров. Электричество занимает среди них не последнее место, а также газ, бензин и простые спички, всевозможные легковоспламеняющиеся вещества, пластики, красители и прочие новшества века технической революции.

Странно, пожаров случается немало, а до чего же редко доводится видеть проносящиеся по улицам Москвы пожарные машины. То ли дело в былые времена! С каким вкусом и смаком описывает выезд лихих московских пожарных знаменитый бытописатель Белокаменной В. А. Гиляровский, бессмертный дядя Гиляй: «Вдруг облачко дыма… сверкнул огонек… И зверски рвет часовой пожарную веревку, и звонит сигнальный колокол на столбе посреди двора… Выбегают пожарные, на ходу одеваясь в не успевшее просохнуть платье, выезжает на великолепном коне вестовой в медной каске и с медной трубой. Выскакивает брандмейстер… И громыхают по булыжным мостовым на железных шинах пожарные обозы так, что стекла дрожат, шкафы с посудой ходуном ходят, и обыватели бросаются к окнам или на улицу поглядеть на каланчу…»

Любопытное совпадение: Сергей Игнатьевич Постевой живет на улице Гиляровского, певца московских пожарных.

Конечно, в промелькивающих по улицам красных машинах (пожарные части расположены так, чтобы путь до пожара не превышал пяти — семи минут) нет той картинности, что была в пожарном обозе с вороными, рыжими, соловыми, серыми в яблоках и лимонно-золотистыми лошадьми — у каждой части своя «рубашка», — с бравыми пожарными в медных сверкающих касках и яростно звонящим колоколом. «И хорошо, что нет, — философски заметил Сергей Игнатьевич Постевой в ответ на мои сожаления об ушедшей красоте пожарного выезда, — всему свое время…»

Сергей Игнатьевич, трезвый реалист, профессионал до мозга костей, всю сознательную жизнь занимается тушением пожаров с перерывом на Отечественную войну. Впрочем, начал войну Сергей Игнатьевич по своей прямой специальности — спасал столицу от пожаров в пору летнего наступления немцев и битвы за Москву.

Он повидал на своем веку всякое: опустошительные пожары, кровопролитные бои, сражался на Курской дуге, форсировал Днепр, дрался под Корсунь-Шевченковским, освобождал Румынию, Венгрию, Австрию, терял друзей и близких, знал большое горе и большую радость, получил все специальные знаки отличия, которые положены мужественному и умелому борцу с огнем, имеет и высшие воинские награды: грудь его украшают орден Ленина и Звезда Героя Советского Союза, ордена Отечественной войны I и II степени, медаль «За боевые заслуги» и множество памятных медалей. Войну он прошел командиром взвода 120-миллиметровых минометов, впрочем, довелось и стрелковое подразделение водить в бой и поражать гранатами фашистские танки и самоходки, служил в Австрии, потом в Белоруссии, но в глубине души он всегда оставался верен раз избранной профессии. Странно было бы услышать, о пожарном, как о художнике, что он «милостью Божьей», но, оказывается, можно стать пожарным по душевной склонности, проснувшейся еще в юные годы. Как это случилось с Сергеем Игнатьевичем, будет рассказано в своем месте, а сейчас мне хочется провести некоторые сопоставления между ним и знаменитым пожарным Деннисом Смитом, хотя всемирную славу «храбрейшему Нью-Йорка» дал не пожарный топорик, а литература.

Смит написал отличную книгу и к тому же нужную людям, раз она сразу стала бестселлером, выдержала множество изданий, переведена на все основные языки, включая русский, и принесла автору около миллиона долларов. Люди и вообще любят читать о пожарах, особенно если об этом написано так забористо и талантливо, как у Денниса Смита. Он сразу берет быка за рога и, сообщив несколько благоуханных сведений о Южном Бронксе, изображает бессмысленную, страшную и эффектную гибель пожарного. Старина Майк в последнее мгновение успел вскочить на подножку рванувшейся по сигналу пожарной тревоги машины. На крутом повороте он не удержался, и через день храброго пожарного хоронили. За гробом шли два мальчика, осиротевшие сыновья Майка. А осиротил их маленький баловник, уличный мальчишка, которыми кишат пыльные, грязные улицы гетто, подав ложный сигнал тревоги. Оказывается, чуть не треть всех пожарных вызовов в Нью-Йорке происходит по ложной тревоге. Вот как трагически начинается эта книга.

— К сожалению, вернее, к счастью, ваш очерк не будет украшен подобным «ярким» эпизодом, — суховато сказал Сергей Игнатьевич. — Прежде всего, ложные тревоги у нас крайне редки, второе — пожарные всегда вовремя занимают свои места в машине. Так уж приучены. На подножке нашему Майку никто не позволил бы ехать.

Это был спокойный и остужающий голос настоящего профессионала.

Деннис Смит — талантливый писатель, но хороший ли он пожарный? Я спрашиваю себя об этом, ничуть не сомневаясь в его мужестве, храбрости, преданности своему делу. Он крайне наблюдателен, у него острый, проницательный глаз. Но наблюдательность писателя совсем не то, что наблюдательность пожарного, летчика, шофера, геолога, инженера. Боже, до чего наблюдателен и приметлив ко всему населяющему мир был один из лучших писателей и людей века, Антуан де Сент-Экзюпери! Но как же непростительно рассеян, небрежен и несостоятелен был он в летном деле! Собравшись облететь земной шар и намечтав об этом с три короба, он шлепнулся, едва поднявшись в воздух, потому что забыл наполнить баки горючим. И сколько таких вот трагикомических провалов было у пилота Экзюпери и никогда не было у Экзюпери-писателя. Он был отчаянно смел и не боялся смерти: разыскивая пропавшего в горах друга, летал так низко, как не отважился бы никто другой. Но профессия есть профессия, И она требует всего человека. Экзюпери слишком много думал о звездах, вселенной и людях, слишком тяжело переживал разлуку с эльфическим маленьким принцем, которому надо вернуться в свое далеко, и затуманенными от слез, мечтаний и нежности глазами не мог углядеть пустых баков, неисправностей в моторе и шасси, противника в небе. Он велик в своей истинной профессии — литературе, здесь у него баки были всегда заправлены, мотор работал чисто и упруго, как сердце ребенка.

Я думаю, что в лице Денниса Смита Америка приобрела хорошего писателя и, видимо, потеряла пожарного средней руки. Его наблюдательность распылялась вокруг пожара, а пожарному надо обладать очень направленным и устремленным зрением.

— Умение сосредоточиваться — одно из главных качеств, которое мы воспитываем у пожарных, — говорит Постевой. — Наша работа не прощает ни рассеянности, ни самозабвения. Голова у пожарного должна оставаться всегда ясной, в самой напряженной обстановке, в пламени и дыму, когда нечем дышать. Другое дело, что не всегда удается человеку сочетать максимальную отдачу с предельным хладнокровием, но к этому надо постоянно стремиться.

— Сергей Игнатьевич, а страшно на пожаре? — спросил я и осекся, и покраснел бы, не залегай у меня сосуды так далеко от поверхности кожи.

Ведь я обращался не только к ветерану пожарной службы, заступившему на огневую вахту с юношеских лет, к человеку, прошедшему не в метафорическом, а в буквальном смысле слова огонь, воду и медные трубы, но и к прославленному воину, герою, о котором на фронте слагали легенды.

— Страшно, — с обычной серьезностью и простотой ответил Сергей Игнатьевич.

В учебно-пожарном отряде полковника Постевого большое значение придают наглядной агитации: и в учебном помещении, и в казарме, не говоря уже о клубе, библиотеке, комнате отдыха, множество плакатов, призывов, фотовитрин, диаграмм, схем, а вдоль высокой ограды во дворе установлены щиты с увеличенными фотографиями наиболее прославленных московских пожарных. Среди них — лицо совсем мальчишеское, с тенями длинных ресниц на щеках. Этого мальчика Владимира Минакова уже нет в живых, он посмертно награжден медалью «За отвагу на пожаре», равной воинской медали «За отвагу», его имя навечно занесено в списки части, где он служил. Выпускник учебно-пожарного отряда, он с редким мужеством тушил пожар на заводе, не расслышал сигнала отступления и попал под рухнувшие горящие конструкции. О его судьбе сказано в скупой подписи под фотографией. И хотя портрет вывешен для памяти и примера, как ни читай эту подпись, в ней невольно проглядывает не упрек, конечно, но предупреждение: предельная самоотдача должна идти об руку с такой же внимательностью. Двадцатилетний Владимир Минаков — герой, но он мог бы остаться живым героем, если б не пропустил сигнала.

Труд пожарного сопряжен со смертельным риском. И когда пожилой, опытный, хладнокровный начальник УПО говорит о своем деле «страшно», он хочет подчеркнуть, что беспечности это дело не терпит. Как и минеру, пожарному нельзя ошибаться, ибо огонь не знает пощады.

И тут я впервые задумался о людях, которые и в мирное время живут по законам войны: ежедневно рискуют жизнью, получают травмы, ожоги и ранения, а бывает, становятся инвалидами, едва начав жить, или навечно обретают незримое существование в своей части. О пожарных прежде складывали песни, ребята моего поколения зачитывались прелестной книжкой С. Маршака, и пусть теперь сияющую медь касок заменила скромная пластмасса и не сверкают на брезентовой одежде золотые пуговицы, пусть внешне тусклее стал облик борца с огнем: поверх серой куртки дерматиновая пелерина, помогающая стекать воде, резиновые сапоги, противогаз, пусть красные машины сменили прежних соловых, вороных, гнедых, рыжих, серых в яблоках коней и нет ни звонкой трубы, ни колокола, пусть деловитее, техничнее стал жаркий труд, пожарные по-прежнему достойны песен и многих благодарных слов и в стихах, и в прозе. Они, как и встарь, выносят из огня детей и стариков, спасают скромный нажиток горожан и большие государственные ценности, и, как бы ни стремились их мудрые начальники свести к минимуму случайность и риск, исключить всякие ЧП, приблизить битву с огнем к обычному мирному труду, остается опасность, а значит, мужество, дерзость, отвага и самоотверженность, и никуда не денешься от порядком затасканного и потускневшего, но единственно годного слова для обозначения того, что подымается над бытом, над серостью будней, — романтика.

И хочет того или нет спокойный, сдержанный, чуждый всего показного, мишурного полковник Постевой, но он тоже романтик.

Есть профессии, корни которых естественно отыскивать в начале человеческой жизни, недаром же нас так интересуют юные годы художников, писателей, музыкантов, актеров. Многие из них происходят из страны своего детства. Но вот пожарный… Трудно представить себе, что желание стать пожарным закралось в молодую, открытую всем впечатлениям жизни и способную к любой судьбе душу. Дети, правда, охотно играют в пожарных, но не менее охотно они играют в разбойников, да разве кто становится атаманом Кудеяром? А путь Сергея Постевого определился еще в раннем детстве, хотя до поры он и сам не догадывался об этом.

Постевой родился в 1921 году, в крестьянской семье среднего достатка, в тихой деревне Глыбочки Трубчевского района на Брянщине. Родители в числе первых записались в колхоз, отца назначили бригадиром полеводов, мать тоже работала в поле, а в крытом дворе Постевых разместили колхозных коней. Обычное деревенское детство, скромное и безмятежное, как голубые брянские небеса. Мальчишеские дружбы и драки, походы по грибы, ягоды и орехи, ловля пескарей в безымянной речушке, делившей деревню на две стороны и пересыхавшей жарким летом в серебряную ниточку, школа-четырехлетка, учеба в которой затянулась на пять лет по причине жестокой малярии… Тихое струение этой немудреной жизни нарушилось дважды — то были два больших пожара, потрясшие детскую душу и запомнившиеся на всю жизнь. Вообще-то пожары в Трубчевском районе случались частенько, особенно в августе, когда что ни день рушились грозы и зигзицы-молнии сотнями впивались в источающую жар землю. Нередко гроза сама же и тушила ливневым дождем зажженный ею костер. Но нечего все валить на небеса. Горели крестьяне и по собственной оплошности: то уголек выпадет из подпечка на сухие, жадные к огню березовые чурки, то рассеянный курильщик кинет непотушенный окурок в стружку или сено, то за керосиновой лампой не уследят. Горели и по баловству детей, и по злобе соседей, всяко бывало. И каждый, даже самый ничтожный, пожаришко становился предметом долгих пересудов взрослых. Но все это не занимало и не страшило беспечную детскую душу, пока не загорелись родные Глыбочки.

В тот первый большой пожар, занявшийся июльским полднем, когда все взрослое население было на сеноуборке, выгорела дотла заречная, считая от Постевых, сторона деревни, дворов до тридцати. Началось, как водится, с пустяков: ребятишки надумали картошек себе испечь. Сложили костерок во дворе, а тут — ветер. Загорелось раскиданное по двору молодое сено, занялись стены избы и сарая, соломенная кровля. Огонь потек по плетням и заборам, по ветвям деревьев и кустам бузины, по сухой смуглой траве от двора к двору. Ветер способствовал его распространению. Прибежали с поля люди, схватились за ведра, да много ли натаскаешь из пересохшей речушки и что это даст, когда уже огненным собором стало пламя над всей заречной стороной. И опустили люди узловатые, натруженные руки, смирившись перед судьбой. Хорошо хоть скотина на выгоне была.

Насквозь прожгла Сергея искра от того пожара. Никогда не мог он забыть едкий запах гари, угрюмую ругань и проклятия мужиков, невыносимо тоскливый вой баб, несмолкаемый скулеж жестоко, от души, выдранных «поджигателей». Никто в ту ночь не ложился: ни зареченские погорельцы, ни жители уцелевшей стороны. Мужики одурманивались крепчайшим самосадом, прикуривая, как от уголька, от своих догорающих изб. Вековая, древняя печаль была на их притемнившихся терпеливых лицах.

От того первого пожара остались в душе тоска, безнадежность, страх. Могучие, уверенные, все знающие и умеющие взрослые люди оказались жалки и беспомощны перед огнем — верь после этого в собственную защищенность в грозном и враждебном мире!

Совсем по-иному отозвался в маленьком Сергее другой большой пожар. Видимо, справедливости ради, Перун решил спалить ту сторону Глыбочек, где находилась изба Постевых. Поначалу все происходило как в первый раз: мощная работа большого огня, раздуваемого ветром, как в кузнечном горне, бессильные потуги залить его водой из речки, угрюмое смирение перед Божьей карой. Но вдруг все переменилось: картофельная делянка не пустила огонь к двору Постевых. А за Постевыми находилось еще несколько хозяйств. Пожар не хотел смиряться, жадно пожрал траву обочь картофельной делянки, но дальше начинались рыхлые, влажные гряды, их было не перешагнуть, и, разъярившись, он палил в дом Постевых искрами, закидывал угольки на соломенную крышу, тянулся к плетню длинными языками пламени. Но люди уже поверили, что огонь можно окоротить, и не сидели сложа руки. На крышу полезли мужики с намоченными в ручье простынями, тряпками, одеялами, полотенцами, половиками. Они укрыли соломенную кровлю и стали дежурить там, предварив на десятилетие действия домовой самообороны наших городов, осыпаемых вражескими «зажигалками». Остальные жители растянулись цепочкой от двора Постевых до речки и передавали на крышу ведра с водой, чтобы не пересыхало защитное покрытие. Всем нашлось дело. Кто обливал водой стены избы и сарая, кто рушил плетень, кто обкашивал траву вокруг двора, чтобы по ней не подобрался огонь. Ребятишки помогали взрослым. Дым ел и слезил глаза, першило в горле, было нестерпимо жарко, душно и счастливо. Огню так и не удалось добраться до жилья Постевых. Выходит, пожар можно осилить и для этого не нужно звать попов с иконами, как делали в других деревнях. В тот раз зареченские сдались, опустили руки, и сгорела вся сторона, а Постевые не сробели, им помогли соседи, и огонь отступил. До чего же красивыми и сильными казались Сереже отец и дядья, когда орудовали на крыше дома. Он и восхищался, и завидовал. Такие впечатления во многом определяют судьбу человека.

Но до этого еще далеко. Пока что Сергею предстоит окончить семилетку. Школа находилась в другой деревне, Сугутьево, в восьми километрах от Глыбочек. Может, и не особо велико расстояние, но походи-ка осенью под дождем и ветром по раскисшему суглинку в латаных-перелатаных башмаках! Учился он во вторую смену и домой возвращался в кромешной тьме, нередко в полном одиночестве. Кругом воют волки, на старом погосте ведьмы зажгли зеленые огоньки, в глубоком овраге, заросшем ольхой и крапивой, упырь облизывает красные губы. Но что поделаешь, надо ходить, и Сережа ходил и приучил сердце не трепыхаться собачьим хвостиком, ноги — не сбиваться на рысь, а волосы — не шевелиться под шапкой. Он и сам еще не догадывался, что чувство страха никогда не будет управлять его поступками. И невдомек ему было, какое преимущество дает человеку умение признаться себе в своем страхе. Позже он научится понимать и чужой страх и будет помогать людям превращать страх в здоровое и полезное чувство самосохранения, работающее не против человека, а на него. Это и есть настоящая храбрость. Нерассуждающая же, отчаянная, слепая храбрость сорвиголовы непоучительна и зачастую вредна для дела.

Только зимой, когда заворачивали лютые морозы, кончались его странствия между двумя деревнями: мать устраивала его на постой к какой-нибудь сугутьевской старушке, выдавала на три зимних месяца мешок картошки и полмешка муки.

Семилетку ему тоже не удалось окончить в срок — переболел сыпняком. А вскоре после выздоровления он провалился под лед, когда вместе с дядей ехал через реку на возу с сеном. Ловкий дядя соскочил, вытащил племянника на крепь, потом и лошадь с возом, проявив в борьбе с водной стихией столько же находчивости, как и в борьбе с огнем. Поскидав с себя одежду, быстро переодел племянника в сухое. Ледяная закалка неожиданно пошла на пользу ослабленному сыпняком Сергею. Он не только не заболел, напротив, с той поры стал набирать здоровья и выносливости.

Через год Сергей окончил школу и, уже крещенный огнем и водой, решил пройти медные трубы. Почти все ребята, желавшие продолжать учение, поступили в находившийся поблизости целлюлозно-бумажный техникум, а Постевой отправился в Ленинград, в пожарно-техническое училище. Да еще друга с собой прихватил, юного деревенского богатыря Антона Краснолобова.

Двинулись в далекие края друзья, сроду не выезжавшие дальше Трубчевска, добрались, подали бумаги в училище, расположенное в Стрельне, живописном пригороде Ленинграда, сдали вступительные экзамены и предстали перед мандатной комиссией, которую возглавлял веселый и грозный начальник училища полковник Верин. С богатырем Краснолобовым затруднений не оказалось, а при виде крошечного Постевого Верин выразил такое же удивление, как житель Страны великанов при виде Гулливера.

— Это что такое? — спросил полковник.

— Постевой Сергей Игнатьевич! — звучным мужским голосом отозвался малыш.

— И что же ты хочешь? — поинтересовался Верин.

— Учиться.

— Где?

— У вас. Я экзамены сдал.

Верин взял со стола ведомость, пробежал глазами:

— Неплохо!.. Смотри ж ты!.. Но какой из тебя пожарный, голубчик? Кто тебя в огонь пустит? Ни роста, ни стати.

— Откуда же стати взяться? — развел руками Сергей. — С картошки да пустых щей? Бедная у нас деревня, товарищ полковник, очень бедная.

Разумная и спокойная повадка его понравилась Верину, но был он человеком памятливым и сразу поймал Постевого:

— Краснолобов Антон из вашей деревни? А вон какой вымахал!

— Это верно! — вздохнул Постевой. — Нет правил без исключений. А пойти к вам я его надоумил. Я всю жизнь мечтал стать пожарным.

— Неужто всю? — усмехнулся Верин. — Прямо-таки всю свою долгую жизнь только об этом и мечтал?

— Да, всю, какая есть, — подтвердил Постевой.

Есть люди, чья яркая, размашистая личность с ходу покоряет окружающих. Постевой таким никогда не был и не стал. Но чем дальше контактируешь с ним, тем отчетливее чувствуешь его волевую заряженность. И полковник Верин с легким раздражением обнаружил воздействие силового поля хилого паренька, которого он от души пожалел за физический недобор. Но, будучи человеком справедливым, он хотел, чтобы тот сам забрал свое заявление.

— Разве нет других хороших профессий? — спросил он упрямца.

— Есть, только не для меня. Пожарный — самая благородная и самая-самая нужная людям специальность.

— Чепуха! — рассердился Верин. — Каждая профессия нужна и… — «К чему эта болтовня? — оборвал он себя. — Я же и сам так думаю…»

Он глядел на маленькую фигурку в ковбойке с залатанными рукавами, и пришелец из далеких бедных Глыбочек уже не казался ему ни таким хилым: крепкие, чуть покатые плечи, грудь — соколком, твердый постав ног, ни даже таким низкорослым. Ладно и прочно был он скроен и, видать, ловок, такой в любую щель проскользнет. И главное, эта непоколебимая вера в свое призвание. «Да ведь такие люди нужнее в пожарном деле, чем здоровяки-губошлепы, — думал Верин. — Мы готовим командиров, и тут мозги, характер, воля куда важнее физических данных».

— Ну как, товарищи? — обратился Верин к членам комиссии. — Принимаем?.. Добро! Но все-таки подрасти, дружок, — попросил Постевого.

— Я подрасту, товарищ полковник, — серьезно заверил тот.

И сдержал свое слово, как и всегда в жизни: подрос природе вопреки на целых двадцать сантиметров!

— Сергей Игнатьевич, дорогой, сколько ж в вас было роста? — вскричал я, заподозрив, что стал предметом дружеского розыгрыша.

— А вот считайте: сейчас во мне метр шестьдесят шесть, отнимите двадцать.

Я посмотрел на серьезное, твердое и надежное лицо моего собеседника: нет, он не был из породы игривых шутников.

— Вы на сантиметр выше Пушкина, — вспомнил я.

— Правда? — Он сдержанно улыбнулся. — Вот не знал, спасибо!

…И началась учеба. Нелегкая — предметов было много: общеобразовательных и специальных, среди последних — пожарная тактика, пожарно-техническое вооружение, пожарно-строевая подготовка. Большое значение придавалось физкультуре: пожарный должен быть ловок, вынослив, обладать чувством баланса, не бояться высоты, уметь преодолевать препятствия, подымать большие тяжести.

Сергей Игнатьевич сохранил благодарное и теплое воспоминание о стрельненском училище — и о товарищах-курсантах, и о преподавателях. Хотя, похоже, не так уж все было гладко у него, особенно поначалу. Вспоминая годы учения, Сергей Игнатьевич раз-другой обмолвился, что он происходил «не из бойкой деревни». Видать, остальные курсанты, кроме Антона Краснолобова, были побойчее и по правилам юношеского общежития «подсыпали перчика» простодушным сынам трубчевской глубинки. Впрочем, толстая кожа и пудовые кулаки Краснолобова — в самой фамилии есть что-то богатырское — служили ему хорошей защитой от переборов курсантского остроумия. Сергею Постевому, не сразу набравшему росту выше пушкинского, приходилось, надо думать, куда сложнее. Впрочем, тут нет большой беды, это прибавляло душевного опыта, учило жить среди людей, воспитывало волю и сопротивляемость.

Но как добреет взгляд Постевого, когда он вспоминает о преподавателях! До чего же ответственное дело быть учителем! Сколько людей повидал на своем веку Постевой — и на родине и на чужбине, и в мирные и в военные дни. Были среди них герои, большие командиры и просто умные, душевные люди, были натуры страстные, открытые, были затаенные, до сердцевины которых мудрено добраться. К одним он привязывался, от других отталкивался, с одними приятельствовал, дружил, с другими враждовал, боролся, но через всю эту человечью несметь нежно светят ему далекие милые лица первых наставников: Рыжова, преподававшего военную технику, физика Войцеховича, стремившегося подводить курсантов к открытию важнейших законов, а не вкладывать им в головы готовые знания, преподавателя литературы Крылова, человека глубоко штатского, который при входе в аудиторию в ответ на зычный рапорт дежурного растерянно просил: «Ладно, ребята, успокойтесь!» — и семенил к своему столу, прижимая к груди потертый портфель с книгами.

На втором году обучения к теории присоединилась практика. У школы была своя пожарная команда, и курсанты участвовали в тушении пожаров, сперва в качестве рядовых, потом командиров отделения (прежнее звание — брандмейстер) и, наконец, начальников караула. Первый пожар запомнился, как первая любовь. А горел всего-навсего небольшой сараюшко под боком у пожарного училища в Стрельне.

Ребята по-разному относились к пожарам. Курсанту Постевому, воспитанному с детских лет в уважении к огню, поначалу было очень страшно, потом «нормально» страшно. «Нормально» — это когда предстоящая опасность и бодрит, и пощипывает кожу легким морозцем, и собирает в твердый ком все телесные и душевные силы. С самых первых шагов Постевой исключил из своего обихода такие проявления «романтизма», как плохо подогнанное снаряжение, незащелкивающийся карабин, затупившийся топорик, неисправный противогаз. Он выезжал на пожар безукоризненный, как жених на свадьбу. А вот у иных его товарищей, начавших с полного пренебрежения опасностью, в дальнейшем отношения с огнем весьма осложнились.

Постепенно приходил опыт. Они уже знали, что проще всего, когда горит деревянный дом и вообще когда пожар «открытый». Много хуже, если он «скрытый», в подвале например, хотя снаружи ничего не заметно. Для обывателей это и не пожар вовсе, а так, дымком тянет. Но они-то знали, как опасен ослепляющий и удушающий «дымок» и какие высокие температуры образуются в замкнутых помещениях. Узнали они, и каково работать на высоте, на обледенелой крыше, когда ветер с залива достигает четырех-пяти баллов. В Ленинграде такое не редкость. Словом, многое узнали курсанты Ленинградского пожарного училища имени В. Куйбышева, закончив учение уже в дни Отечественной войны, были готовы к серьезным испытаниям.

В Москве Постевой получил назначение начальником караула в только что созданную 51-ю пожарную часть. Напутствуя молодого воентехника, комбриг Троицкий, возглавлявший пожарную охрану Москвы, сказал: «Готовьтесь к очень сложной работе. Будут налеты на Москву».

Постевому пришлось начинать буквально с нуля. Не было ни людей, ни помещения. Здание универмага по Большой Тульской улице, отведенное пожарной части, еще стояло в лесах. Бойцов Постевому дали в Москворецком райвоенкомате. Иные ему в отцы годились, но он понимал, что для тыловой службы других и не дадут. В мирное время требуется двадцать пять дней, чтобы обучить новичка азам пожарного дела, и еще десять дней положено на освоение в части. Немолодые и не слишком шустрые новобранцы Постевого прошли эту науку за семь дней: как работать в дыму и на высоте, как подыматься бегом по пожарной лестнице, обращаться со шлангом, оказывать помощь пострадавшим, пользоваться инструментом. Караул Постевого и сам молодой начальник вступили в дело двадцать второго июля в десять часов вечера.

Более двухсот самолетов участвовали в налете на Москву, среди них эскадрильи печально знаменитого легиона «Кондор», уничтожившего Гернику. Гитлер всегда тяготел к зловеще-театральным жестам. Разрушением советской столицы он хотел отметить месяц с начала войны.

Загорелся Даниловский рынок. Его деревянные павильоны и ларьки не представляли особой ценности, но мощное пламя демаскировало близлежащие заводы. Погасив пожар на рынке, Постевой должен был поспешить к Зацепе, а потом на место, где загорелись цехи завода. После этого их перебросили в другой район, где возник огромный и опаснейший пожар: на заводе занялись резервуары с гудроном и смолистая масса разлилась огненным озером. А затем, уже под утро, их бросили на Хорошевское шоссе.

Около двух тысяч пожаров вспыхнуло в ту ночь в Москве, и все они к утру были потушены. Пожарная охрана города с честью выдержала жестокий экзамен. Двадцать третьего июля по радио читали приказ народного комиссара обороны, объявившего благодарность зенитчикам, прожектористам и пожарным столицы.

Так трудно и успешно начал свою службу Постевой. А через некоторое время его постиг тяжелый удар, самый тяжелый за всю долгую службу. Согласно правилам пожарные машины по сигналу воздушной тревоги должны были рассредоточиться: одна оставалась в гараже, другую загоняли под арку большого, старой, прочной кладки жилого дома, третью — в другое безопасное убежище. Как-то утром объявили воздушную тревогу. Машины заняли положенное им место. Тихо было в московском небе: ни зенитного огня, ни прерывистого гула немецких бомбардировщиков. Но отбоя почему-то не давали. А затем Постевой услышал стремительно нарастающий свист тяжелой фугасной бомбы. Будто яростным сквозняком, продуло Большую Тульскую взрывной волной. Одинокая бомба, оброненная заблудившимся в небе Москвы вражеским самолетом, угодила прямо в жилой дом, под аркой которого стояла пожарная машина. Из-под обломков извлекли трупы и раненых. Конечно, никакой вины начальника караула тут не было. Риск входил в систему московской пожарной охраны.

Комбриг Троицкий хорошо изучил опыт Лондона, подвергаемого систематическим и безжалостным налетам, и пришел к выводу, что для Москвы этот опыт непригоден. Там пожары полыхали по двое суток. Во время налетов все лондонские пожарные уходили в бомбоубежища. И к отбою воздушной тревоги пожары успевали разгореться в полную силу. Московские пожарные работали во время налетов, нередко под пулями крупнокалиберных пулеметов противника. Пожар захватывали в самом начале. Конечно, они рисковали куда больше всех лондонских коллег, но потери в живой силе не были особенно велики. Шеф пожарной охраны Лондона полковник Саймон, приглашенный в Москву для обмена опытом, сказал перед отъездом, поступившись ради правды британской гордостью: «Вас нечему учить. Но сам я многому научился».

У гитлеровских летчиков имелся план Москвы с указанием важнейших объектов, подлежащих немедленному уничтожению, в их число входило Управление пожарной охраны.

Сейчас Постевому уже и не вспомнить всех потушенных им пожаров в Москве военной поры. Но по курьезу, впрочем, весьма естественному, в памяти остался совсем не важный объект, который к тому же не удалось спасти от огня. В одну из бомбовых ночей загорелось крошечное фотоателье напротив пожарной части. Только хотели прийти на помощь соседям — звонок из центрального пункта: все силы бросить на пожар ремзавода. Пожарная служба чужда сентиментальности: ремзавод был спасен, а фотоателье сгорело дотла со всей аппаратурой, осветительными приборами, темными шторами и дряхлой мебелью. От него остался лишь маленький стенд на углу, где под лопнувшим от жара стеклом среди нарядных молодоженов, бравых воинов, выпускников школ и техникумов имелось и несколько мужественных лиц пожарных из караула Постевого. И стыдно было смотреть в глаза старенькому фотографу, пришедшему утром на погорелье…

Московская битва окончилась разгромом немецких войск, врага отогнали от столицы, небо очистилось. Налеты резко сократились, а с ними и пожары. Можно было перевести дыхание. Постевой воспользовался затишьем, чтобы попроситься на фронт. Его родная Брянщина была оккупирована, в Глыбочках под немцем оставались родители, старший брат погиб на фронте. И тут еще он встретил на улице дорогого дружка Краснолобова с зелеными фронтовыми погонами лейтенанта. Антон нашел себе место в строю: с маршевым батальоном он уходил на фронт. И Постевого место сейчас должно было быть на том великом пожаре.

Первый рапорт он подал своему непосредственному начальнику Д. И. Мичурину, но получил отказ и двинулся дальше по иерархической лестнице, пока не дошел до самого комбрига Троицкого. Московский пожарный бог был человек приметливый и памятливый, он успел оценить начальника караула и не пожалел на него времени. Нагоняй Постевому он выдал лично, в своей резиденции. «Бежать с поста надумал?» — гремело разгневанное начальство. «Да на фронт», — спокойно отвечал Постевой. «А мне не важно куда! Здесь тоже фронт. И думать забудь об уходе!» Наверное, это лестно, когда тебя так ценят, но Постевой не изменил своих намерений. С тем же упорством, с каким он некогда добивался чести стать пожарным, рвался он на фронт.

Он подал заявление на имя наркома внутренних дел. Его вызвал инспектор по кадрам Жуков. Разговор шел в ритме крещендо — от тихого, вразумляющего: «У нас не хватает квалифицированных командиров, из трех школ осталась одна в Свердловске» — до угрожающего: «Ты учился — теперь отрабатывай. И чтоб мы о тебе больше не слышали!» — «А что, на фронт пошлете?» — спросил Постевой. «Кругом!» — взорвался Жуков.

Постевой повернулся как положено, четко отпечатал шаг по затоптанной ковровой дорожке и подал заявление на имя Верховного Главнокомандующего.

На этот раз сработало. В августе 1942-го его вызвали в управление и сухо сказали, чтобы брал расчет. Он поступил в распоряжение райвоенкомата. Видимо, ему кто-то удружил. «Поедете в тыл для пожарной охраны артиллерийского склада». — «Это исключено», — побледнев, сказал Постевой. «Пойдете под суд». — «Не возражаю». — «Вам даются сутки на размышление». В назначенный час он явился. «Согласны?» — «Нет, пойду под суд. Дальше фронта не пошлют».

Под суд его все же не отдали. Поручили сопровождать в Рязань курсантов артиллерийского училища. «Поработаешь старшиной, по совместительству политруком, а потом с ребятами — на фронт». Поверил. Уехал в Рязань. Однажды в декабре их подняли по боевой тревоге. Они сразу поняли, что отправляют под Сталинград. «Звания получите на передовой!» — бодро напутствовал их старый генерал с тяжелыми, непроспавшимися глазами.

Курсанты уехали на смерть и победу, а Постевого не пустили. Скромный, исполнительный и безотказный, он был не из тех людей, от которых начальство спешит избавиться. Ему приказали принять пополнение. Оно состояло сплошь из девушек. В белых полушубках, шапках, отделанных цигейкой, и хромовых сапогах, они были прекрасны, как богини, и, как богини, недоступны. Так, во всяком случае, казалось поначалу оставшимся в училище курсантам и офицерам, униженным своей отдаленностью от фронта и к тому же по-тыловому плохо одетым: шинелишки «б.у.», кирза, солдатские ушанки с поддельным мехом. Но один из командиров взвода вскоре обнаружил, на свою беду, что недоступность белых королев создана воспаленным воображением истосковавшихся молодых офицеров. Он злоупотребил своим открытием: под полушубками скрывались не солдатские, а податливые девичьи сердца. Начались сцены ревности, скандалы. А предмету страстных ссор было напрочь отказано в уважении. Он пытался командовать, его не слушались, он хотел применить строгость, его высмеивали, хотел наказать, ему отвечали дерзостью, и, доведенный до отчаяния, лейтенант застрелился перед строем. «Его похоронили без воинских почестей», — педантично сообщил Постевой. Вскоре всем курсантам было присвоено воинское звание младший лейтенант, и молодые офицеры отправились на фронт. С этой группой на передовую уехал и Постевой.

Он пошел в бой на Курской дуге летом 1943 года в качестве командира минометного взвода стрелкового полка и тогда же убил своего первого немца. А затем участвовал в форсировании Днепра под Градежском, выше Кременчуга. Уверенный, что звание Героя Советского Союза Постевому присвоили за Днепр (тогда состоялось едва ли не самое щедрое награждение за всю Отечественную войну), я попросил его подробнее рассказать о «переходе Рубикона». «Тут сложностей особых не было, мы форсировали Днепр на плечах врага». Но я настаивал — мне хотелось красочных подробностей, сочной батальной живописи: ведь я полагал, что речь идет о самом главном бое в военной биографии Постевого. И он уступил.

Это случилось уже на правом берегу Днепра. Немцы удерживали господствующую высоту и мешали расширить плацдарм. Расстреливали и топили понтоны, не давали бойцам поднять головы. Две попытки овладеть высоткой силами батальона привели лишь к тяжелейшим потерям. И тогда Постевого вызвал командир полка. «Мне тебя неплохо рекомендовали, и, хотя ты минометчик, выбора нету, пехотных офицеров осталась мало, сам знаешь, какие у нас потери» — таково было многообещающее начало. Постевому предлагалось отобрать сорок человек, по пять-шесть лучших из каждой роты, прорвать оборону противника, занять господствующую высоту и удерживать ее в течение двух дней. Дело осложнялось тем, что из-за песчаной пыли автоматы все время заедало, предстояло действовать в основном гранатами и холодным оружием. «Но ничего, приказ выполнили, хотя и потеряли больше половины отряда», — без всякого пафоса закончил Постевой. «И вам присвоили Героя?» — спросил я. «Нет, — последовал неожиданный ответ, — за этот бой никого не наградили». — «Как же так?» — «Началось наступление, не до того было. На войне это часто случалось». — «А Героя когда вы получили?» — «Позже. Под Корсунь-Шевченковским». Мой собеседник, и вообще-то не слишком словоохотливый, стремительно утрачивал дар речи. Все мои попытки разговорить его ни к чему не приводили. Наконец, видимо, сжалившись надо мной, он достал из стола папку с газетными вырезками и протянул мне: «Материалы из фронтовой печати… Даже стихи есть», — добавил застенчиво.

Я просмотрел содержимое папки и понял молчание Постевого. Есть вещи, которые о себе не расскажешь, слишком неправдоподобно они выглядят. То, что сделал Постевой возле деревни Оситняжки в дни боев за Корсунь-Шевченковский, принадлежит не современной войне, а былинному эпосу. Можно ли вообразить, чтобы один человек, вооруженный гранатами и пистолетом, уничтожил за считанные минуты тяжелый танк, самоходное орудие и до сорока человек пехоты? Именно это совершил, мстя за своего командира батареи и любимого друга, убитого и зверски изуродованного гитлеровцами, лейтенант Постевой, которого за малый рост и отсутствие стати не хотели некогда принять в пожарное училище. О подвиге Постевого написано много, особенно подробно и крепко в книге генерал-лейтенанта Бирюкова «Трудная наука побеждать». Интересно, попадалась ли эта книга в руки полковнику Верину?..

Постевой совершил свой богатырский подвиг не по счастливой случайности, не в порыве гневного вдохновения, когда человеком движет не разум, а какое-то древнее, темное, неуправляемое чувство. Нет, его гнев, его ярость были закованы, как и всегда, в броню точного расчета. Он отыскал место на перекрестке дорог, где то и дело проходили немецкие танки, замаскировался в картофельной ботве и в должный миг нанес свои удары: танку перекусил гранатой гусеницу, после чего уничтожил десант, а самоходку поразил через открытый верх.

Никто бы, возможно, и не узнал о подвиге Постевого, ибо сам он ни словом не обмолвился о содеянном, справедливо полагая, что этому просто не поверят. Но, потрясенный виденным, пленный немец рассказал все на допросе. Жители Оситняжки, наблюдавшие за боем, уточнили лишь одну деталь в рассказе пленного: убитых было не тридцать шесть, а сорок два.

Лейтенанту Сергею Постевому присвоили звание Героя Советского Союза. А вскоре он подорвал гранатой еще один немецкий танк.

Он счастливо воевал. Был всего лишь дважды легко ранен. Первый раз отделался медсанбатом, в другой раз попал в харьковский госпиталь. Но через месяц выписался, нагнал свою часть и с ней дошел до победы, которую встретил в Австрии. По окончании войны он побывал в отпуске, навестил родителей, проведал Москву, старых товарищей и женился. Вон сколько успел за короткий отпуск!..

Жена подарила ему сына Александра. К тому времени Постевого перевели в Белорусский военный округ, он командовал минометной батареей, был на отличном счету, но, твердо уверовав в прочность наступившего мира, с обычной решительностью пожелал вернуться к тому делу, которое по-прежнему считал главным в своей жизни.

И вот он снова в Москве, начальствует в звании капитана над пожарной частью в районе Красной Пресни. Дальнейший путь Постевого — это ровное и неуклонное продвижение вверх по служебной лестнице. За его безукоризненным формуляром громадный труд, непрестанное напряжение, тысячи потушенных пожаров, множество спасенных жизней и не счесть сколько сохраненных государственных ценностей.

Но не бывает счастья до конца. В расцвете лет умерла его жена, изглоданная неизлечимой болезнью. Он остался с маленьким сыном на руках. Пройдут годы, утихнет сердечная боль, он встретит другую женщину, полюбит, она заменит его сыну мать и принесет Сергею Игнатьевичу другое дитя — дочь Ирину.

Сейчас сын и дочь имеют собственные семьи, сделав Сергея Игнатьевича двойным дедом. Сын пошел по стопам отца. Известны династии ремесленников, художников, музыкантов, ученых, рабочие династии доменщиков, сталеваров, прокатчиков, а Сергею Игнатьевичу Постевому выпало заложить династию пожарных. Для этого требовалось, чтобы профессия отца казалась сыну самой важной, увлекательной и благородной профессией на земле.

Сергей Игнатьевич прошел свои университеты на крышах и в подвалах горящих зданий. Впрочем, высшее образование он все-таки получил — окончил заочно юридический институт. Для кругозора, да и мало ли что может случиться в жизни…

— Ну а дочь? — спросил я. — Неужели и она причастна огню?

— Да, — твердо сказал Постевой. — У нее профессия самая зажигательная, она — артистка балета Красноярского ансамбля танцев народов Сибири.

Почему-то у меня сложилось впечатление, что полковник Постевой сам уже на пожары не выезжает. Ведь он возглавляет особый отряд — учебный, где готовят младших командиров и специалистов пожарной службы. При отряде имеется пожарная команда, ее начальник — старший лейтенант Соловьев. Расположено «хозяйство Постевого», как говорили в армии, на бойком месте: в зоне действия команды такие важные и легковоспламеняющиеся объекты, как Киностудия имени Горького и кинофабрики на ее же территории, киноинститут, Телецентр, кинотеатр «Космос», парк культуры имени Дзержинского. Но ни студия, ни ВГИК, ни Телецентр, ни парк, ни «Космос» не горели, а едва ли Постевой станет выезжать на мелкие пожары. Он и так загружен до предела: депутат районного Совета, член бюро райкома, активный деятель Комитета ветеранов войны. Но, сунувшись в шкаф за свежим блокнотом и по ошибке открыв не ту дверцу, я увидел полное снаряжение пожарного: брезентовый костюм, каску, кислородный аппарат.

— Сергей Игнатьевич, вы и сейчас выезжаете на пожары?

— Конечно, — сказал он удивленно, — а как же иначе?

— Но ведь не на все?

— Разумеется!

— Только на большие?

— Большой пожар — не обязательно сложный пожар. А сложный пожар — не обязательно большой в житейском представлении. Я уже говорил вам о скрытых пожарах. Недавно загорелся подвал в жилом доме. Домоуправление там веники хранило. Всего-навсего. И кто-то бросил горящую спичку. Веники, конечно, вспыхнули. А рядом, через помещение, — москательный склад: керосин, бензин, краски. Дым из подвала забил лестничную клетку и стал проникать в квартиры. Жильцы сверху кричат: «Помогите, задыхаемся!» Прибывшая на пожар команда быстро установила дымоотводы, но они не помогли. Тогда двое пожарных в противогазах проникли сквозь клубы дыма на верхние этажи, разбили окна на лестничной площадке, и ток свежего воздуха проник в квартиры.

Но положение оставалось угрожающим. Попытки пробиться к очагу горения не принесли успеха, температура в подвале — под четыреста градусов. От жара погнулись железные балки перекрытий. В клубах дыма не разглядеть, где горит. Струи воды, направленные в исход дыма, не достигали цели: решили, что очаг находится где-то за перегородкой.

Опытный офицер, руководивший тушением, применил воздушную пену, но и она не достигла очага горения. Тогда он приказал трем пожарным одеться в теплоотражающие костюмы. С кислородными аппаратами, обильно поливаемые водой из шлангов, они устремились с пенным стволом в зону горения. И на этот раз сработало. Измученные, грязные, прокопченные, вышли из пекла укротившие огонь бойцы. Вот какие бывают веники березовые!.. Спросите — большой ли это пожар? Да нет, горение охватывало всего лишь пятнадцать квадратных метров…

— Сергей Игнатьевич, — сказал я проникновенно и даже закрыл блокнот, дабы создать атмосферу интимности и полного доверия. — А теперь о самом интересном, что было в жизни вашего отряда в прошлом году.

И сразу мне вспомнился один из бунинских рассказов: автор спрашивает зажиточного мужика, что было у него наиболее интересного в жизни. И мужик отвечает истово: интересного, слава Богу, ничего не было, грех жаловаться.

— Журналисты — народ кровожадный, — улыбнулся Постевой. — То, что для вас интересное, для нас чрезвычайное происшествие. По счастью, ничего особенно интересного не было. Никто не совершал смертельного подвига, не погиб и не покалечился. Схлопотал у нас один парень цветочным горшком по физиономии, зуб ему выбило, когда в окно горящего дома забирался, но это легкая травма. Другой руку о стекло порезал — мелкое происшествие. А интересного не было. Из гражданского населения никто не задохнулся в дыму и не сгорел заживо. Одна старушка попробовала, да ефрейтор Горбунов вынес ее по пожарной лестнице и получил внеочередной отпуск на десять суток. Еще один пятилетний пацан поджег квартиру и под кровать спрятался. Держался до последнего, но от старшего пожарного Подхватилина не ушел, несмотря на плотную дымовую завесу. Нашел его Владимир Подхватилин и, преодолев отчаянное сопротивление, вынес живым и невредимым из огня и тоже в отпуск к родителям отправился. Ну а хвалить ефрейтора Карина за то, что вернул погорельцу толстую пачку денег, четыре сберкнижки и ларь с драгоценностями, я считаю унизительным для комсомольца. Это должно быть нормой поведения. Так что сами видите, жизнь наша простая и скромная. Была довольно напряженная профессиональная работа без всяких романтических приправ. Надеюсь, такой и останется. Что же касается меня самого, то есть люди, которым необходимы большие нагрузки, чтобы чувствовать вкус жизни. И если человек это получает, то он счастлив, и хвалить его не за что. Разумный эгоизм, как сказано у Чернышевского.

На этом мы и расстались, и Сергей Игнатьевич уехал в очередной, а не в наградной отпуск в Сочи. Мне лично январь не кажется самым лучшим месяцем для отдыха на Черноморском побережье: холодно, ветрено, неуютно, но ведь Сергею Игнатьевичу нет счастья без повышенных нагрузок.

Позже, уже в отсутствие Постевого, я познакомился с начальником пожарной команды отряда старшим лейтенантом Соловьевым, который ввел меня в повседневную жизнь части.

— А видели вы когда-нибудь Сергея Игнатьевича в настоящем деле? — спросил я.

— Еще бы! Не раз. Но больше всего мне запомнился давнишний пожар на комбинате «Правда».

— А разве там был пожар?

— Да. В 1967 году. Во дворе издательства загорелась бумага, накрытая толем. Пламя вымахало до чердака типографии. Такого рослого пламени я сроду не видел. Меня туда вызвали по дополнительному. Тушил пожар 5-й отряд, которым тогда командовал Постевой. Он действовал на самом верху, на чердаке. В самом пекле. Положение было угрожающее, и потом, это же не что-нибудь, а «Правда». Вот когда я понял, что такое личный пример и высший класс работы! Вы, конечно, знаете о его подвиге, за который ему Героя дали? Я всегда удивлялся, откуда что берется. Вроде бы обычный человек, никакой не богатырь, тихий, скромный. А вот там, на пожаре, будто своими глазами увидел, как он немецкие танки взрывает и пехоту косит. Жаль, что я стихи сочинять не умею, а то бы обязательно сочинил, вроде той баллады, что на фронте о нем ходила…

Я тоже не умею сочинять стихи, но в прозе мог бы написать о Постевом иначе, чем сделал это в данном очерке. Пожар и вообще «литературогеничен», если позволено так выразиться. И насмотрелся я на пожары у себя за городом. В нашем маленьком поселке два дома сгорели от молнии. Я и сам горел трижды. Так что можно было бы раздраконить тему, создать образ эдакого Антипрометея, но это противоречило бы простой и строгой сути Сергея Игнатьевича Постевого — врага красивости, громких фраз и романтического захлеба.

Загрузка...