Москва в октябре 1917 года

III ОБРАЗОВАНИЕ КОМИТЕТА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ. СОСТАВ КОМИТЕТА. РЯБЦЕВ И РУДНЕВ. НАЧАЛО БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

В то время как грозные события надвигались и каждая минута промедления грозила непоправимыми бедствиями для существующей власти, представители этой власти находились еще в состоянии нерешительности.

Вся исполнительная власть и вся реальная физическая сила находились в этот момент в руках двух лиц: Руднева, как городского головы, и Рябцева, как командующего войсками Московского военного округа.

Оба эти человека в эти дни до 26 октября все не могли сговориться и не могли встретиться.

Руднев искал Рябцева, но безуспешно.

Рябцев предпочитал вести переговоры с Военно-Революционным Комитетом совершенно самостоятельно. Несомненно, он надеялся, что удастся избежать конфликта.

О Рябцеве пишущему эти строки пришлось говорить в эти дни с Рудневым.

Утром в среду 25 октября я приехал к Рудневу, как было условлено с ним накануне.

Во время нашего небольшого совещания Руднев сетовал, что он до сих пор не повидался с Рябцевым, что он вызывал его также на среду утром, но Рябцев почему-то не приехал. Видимо, это уклончивое поведение Рябцева в такой решительный момент возмущало Руднева.

Было ясно, что бездействие военное власти в настоящий момент непостижимо и что власти этой нужно принять какое-нибудь решение или договориться с Военно-Революционным Комитетом.

Руднев это понял и обещал принять меры к тому, чтобы Рябцев был у него в четверг 26 октября, причем просил, чтобы и я непременно был на этом совещании.

На этом мы расстались.

Из разговора этого я мог убедиться,

что Руднев находится в состоянии сильнейшего разочарования. Действительно, очевидно было, что глава военной власти в Москве ведет себя странно и слишком долго колеблется самоопределиться.

За это время Рябцев успел разразиться только успокоительным приказом, датированным 24 октября. Приказ этот гласил следующее: "В обществе распространяются слухи, будто бы округу, и в частности Москве, кто-то откуда-то и чем-то грозит. Все это совершенно неверно, а между тем слухи эти волнуют и без того взволнованное население и еще более сгущают напряженную атмосферу. Родина переживает тяжелые дни, и, может быть, никогда еще революция и свобода не были в большей опасности, чем теперь. Но эта опасность -- в той анархии и в погромном настроении, которое разлито и льется по стране, поддерживаемое темными силами и на благо реакции.

Армия стоит на страже законности, государственности, порядка и интересов народа. Армия не допустит срыва или отсрочек Учредительного собрания, она не допустит и того, чтобы выборы в него производились под давлением анархических безответственных сил.

Стоя во главе вооруженных сил округа и на страже истинных интересов народа, которому одному только служит все войско, я заявляю, что никакие погромы, никакая анархия не будут допущены. В частности, в Москве они будут раздавлены верными революции и народу войсками беспощадно. Сил же на это достаточно". Но, как мы видели, успокоительные заверения были уже запоздалыми. События требовали не слов, а действий и решений.

Приехав в Градоначальство, окруженный сотрудниками, спрашивающими меня, что будет дальше, я был вынужден с горечью рассказать об отсутствии какого бы то ни было плана у сторонников Временного правительства и Учредительного собрания.

Я не скрыл от товарищей, что нам придется на днях, сегодня или завтра, мирно сдавать дела новой власти в лице большевиков. Воцарилось уныние.

Всем нам по наивности казалась такая сдача позиций недостойной и трусливой.

Нам было страшно за родину, которую мы видели под пятой сурового врага -- немца. Пугало массовое разложение армии, рост анархии.

Плохое настоящее казалось все же лучше темного будущего.

Работа валилась из рук, всех угнетало сознание бесцельности, ненужности этой работы перед развернувшейся под ногами пропастью.

Еще большее уныние вызвала сделавшаяся известной меланхолическая устаревшая информация из Петрограда от погибшего Временного правительства.

Правительство решило не сдаваться, передать власть только Учредительному собранию и вручить себя защите народа и армии.

В заключение сообщалось, что первое нападение на Зимний дворец в 10 часов вечера отбито и что Ставка посылает на поддержку правительства отряд войск.

Таков был последний голос Временного правительства.

Все уже знали, что это был голос из могилы, что самое правительство сидит не под защитой народа, а под охраной матросов.

В то время как сторонники Временного правительства держались в полемике с большевиками в Думе и в прессе умеренно-выжидательного тона, большевистские органы открыто указывали на то, что и в Москве пора перейти в наступление и передать всю власть Советам.

"Социал-демократ" в номере от 24 октября передовую статью озаглавил: "Гражданская война началась".

Начиналась статья словами: "Война объявлена", а заканчивалась указанием, что время разговоров прошло-- надо начинать действовать.

В статье от 25 октября тот же "Социал-демократ" призывал к организации повсеместно военно-революционных комитетов и доказывал, что сторонники Советской власти могут быть в любой момент поставлены перед необходимостью решительных действий и должны приложить все усилия, чтобы не быть захваченными врасплох.

Радуясь окончательному падению Временного правительства, "Социал-демократ" в последнем номере перед началом вооруженной борьбы в Москве в статье "На пороге мировой революции" писал, что переворот 25 октября является поворотным пунктом мировой истории и знаменует перестройку всех современных международных и внутренних отношений.

Все эти бодрые слова противников звучали как похоронные удары колокола в ушах умеренных социалистов.

Как бы во исполнение этих призывов к наступлению в этот день уже не замедлили поступить сообщения о наступательных действиях Военно-Революционного Комитета.

Военно-Революционный Комитет приступил к захвату типографий буржуазных газет.

Одной из первых была захвачена федерацией анархистов типография газеты "Московский листок", к которой была приставлена военная охрана.

Теперь за "Московским листком" последовали "Русское слово" и "Раннее утро", занятые уже не анархистами, а большевиками.

Была получена и распространялась по Москве радиотелеграмма Петроградского Военно-Революционного Комитета, которая, в противовес успокоительному объявлению Рябцева и информации Временного правительства об отбитии штурма Зимнего дворца, сообщала о происшедшем в Петрограде перевороте и о полной победе Военно-Революционного Комитета.

Было ясно для всех, что Петроградский и Московский Военно-Революционные Комитеты энергично действуют -- первый завершил переворот, второй приступает к нему,-- между тем как Московский военный штаб бессильно колеблется.

К вечеру уже стали поступать сведения, что юнкера и часть офицерства, возмущенные бездействием штаба, волнуются ожиданием выступления.

Однако ночь с 25 на 26 октября прошла спокойно.

Утром в четверг 26 октября пишущий эти строки был на совещании у Руднева. Последний сообщил, что он уже вступил в переговоры с Рябцевым.

В 2 два часа должно было состояться совещание представителей демократических организаций по созданию нового органа власти в Москве, формируемого в противовес Военно-Революционному Комитету, выступившему в качестве претендента на власть.

Вернувшись в Думу к 2 часам, я застал в кабинете городского головы и самого Рябцева.

Пока подходили другие делегаты созываемого совещания, я поговорил с Рябцевым и ближе присмотрелся к этому человеку, сыгравшему такую трагическую роль в дальнейших событиях в Москве и закончившему свою жизнь не менее трагически.

Среднего роста, приземистый, темноволосый, он был человеком по внешности заурядным, но в общем казался симпатичным.

Заменивши собой энергичного Верховского, он, по-видимому, хотел держаться его линии, но больше, чем его предшественник, заигрывал с Советами и старался вести политику примирительную.

Кто он был по убеждению, трудно было сказать.

В исторических очерках по Октябрьской революции мне приходилось читать, что Рябцев был эсером. Это неверно. Рябцев никогда в партии эсеров не состоял; кажется, он примыкал к народным социалистам, хотя не знаю, был ли зарегистрирован в партии народных социалистов.

Рябцев интересовался литературой, пописывал сам в качестве военного обозревателя "Русских ведомостей".

На Украине, куда он переехал после Октября, он работал в меньшевистской газетке и считал себя меньшевиком.

Во всяком случае, по структуре своей он не был склонен на сильные и решительные действия, он был миролюбивого характера, скорее сторонник компромисса, чем сторонник гражданской войны.

Неделя гражданской войны в Москве не дала этому человеку, как побежденному, славы, наоборот, настроила против него все контрреволюционное офицерство.

После Октябрьского восстания в Москве со стороны офицеров на голову Рябцева сыпались обвинения в измене, да и московский массовый обыватель-мещанин, везде видящий предательство и измену, сильно подозревал Рябцева в измене и сдаче Москвы большевикам.

Эта потеря Москвы, эта сдача Москвы, в которой Рябцев не был виноват более других, способствовала гибели Рябцева.

В 1919 году, когда деникинские войска, оттеснив Красную Армию, на некоторое время вторглись на Украину, бандой офицеров, чинивших бесчинства, как-то был захвачен живший на Украине, в Харькове, Рябцев.

Убедившись, что перед ними "виновник" сдачи Москвы, продавшийся большевикам изменник Рябцев, они расстреляли его под обычно практиковавшимся тогда предлогом -- "при попытке к бегству".

Этот расстрел человека, которому нечего было бежать от своих в сущности единомышленников, прошел для офицерской компании совершенно безнаказанно и никакого расследования не вызвал.

Ибо всегда так было и так будет в истории: "Горе побежденным!"

Так закончил свою карьеру человек, на которого в Октябре были устремлены все взоры "защитников порядка".

В этот знаменательный день, решивший судьбу России и судьбу его самого, Рябцев нервничал. Настроение его было напряженное, в ожидании открытия заседания он нервно вертел карандаш, что-то писал на бумаге, перебрасываясь короткими фразами.

Открытие совещания состоялось в 2 часа дня.

Совещание, принявшее название "Комитет общественной безопасности", состояло из представителей следующих организаций: двух представителей Думы, представителя Московского уездного земства, делегатов от Совета солдатских депутатов, Совета крестьянских депутатов, представителя почтово-телеграфного союза, представителя военного штаба в лице Рябцева, двух делегатов от эсеров и меньшевиков (последние присутствовали, кажется, только на последующих заседаниях Комитета, а при сформировании его не были).

Любопытно было отношение собрания к представителям Временного правительства в Москве.

Официальных агентов Временного правительства было в Москве два: губернский комиссар Эйлер и заместитель комиссара по г. Москве Базилев.

Их обоих я встретил нервно расхаживающими в коридоре около кабинета городского головы во время заседания формировавшегося Комитета общественной безопасности.

Помню отлично, что оба они выразили желание присутствовать в заседании Комитета.

!!!!!!!!!!!!27

Но увы, по предложению Руднева собрание не пожелало допустить в этот важный момент на решающее совещание комиссаров Временного правительства.

Точно не помню мотивов обидного отказа. Но смысл был такой, что Комитет отмахивался от скомпрометировавшего себя правительства и, в качестве органа демократического, создаваемого при Думе, не желал иметь с правительством ничего общего.

Так низок был авторитет Временного правительства, что люди, выступавшие на защиту его, не пожелали видеть в своей среде его официальных представителей, хотя бы для информации.

В конце заседания, правда, появились с унылым видом бывшие члены павшего правительства, которые за отсутствием работы пришли послушать, что собирается делать Москва.

Это были приехавшие С. Н. Проко-пович13 и второй, кажется, А. Г. Хрущев14.

Оба они сели скромно в углу кабинета на мягком темно-сером диване, не подавая признака жизни, и просидели на нем до конца заседания, молча созерцая происходящее.

Собрание открыл Руднев, произнеся короткую речь о целях настоящего собрания, которое должно явиться органом демократической власти, призванным в интересах населения в противовес Военно-Реоолюционно-му Комитету охранять порядок в Москве.

Комитет общественной безопасности объявлялся сконструированным.

По желанию собравшихся слово было предоставлено Рябцеву для выяснения обстановки, наличия реальных сил и возможности поддержки Комитета войсками Московского гарнизона.

Рябцев встал в большом волнении и произнес нервную, горячую речь.

Он поведал собранию историю своих переговоров с Военно-Революционным Комитетом, рассказал об угрожающем положении на фронте, о разложении гарнизона в Москве.

Рассматривая соотношение сил двух враждующих лагерей, он не высказал определенной уверенности в решительной победе преданных штабу военных частей в случае решительного столкновения с противниками.

Он говорил только о надежде на успех, причем совершенно не упомянул, что артиллерия не находится в его руках.

Закончил он речь патетически и с надрывом:

"В эту историческую минуту, принимая на себя всю ответственность за дальнейшее, я хотел бы, чтобы вы, собравшиеся здесь для решения судьбы Москвы, армии и России, разделили эту тяжелую ответственность за будущность родины со мной, чтобы вы, сознавая и чувствуя весь ужас положения и все бремя этой ответственности, сказали мне, как я должен поступить, как истинный сын России, видящий ее гибель, и что я должен сделать для ее спасения.

И если вы скажете, что, не останавливаясь ни перед какими жертвами, мы обязаны выступить на защиту отечества, жизни и чести России, выступить для спасения нашей родины, то я сделаю все, что прикажет мне долг и моя совесть!"

Рябцев сел, и воцарилось длительное тяжелое молчание.

Нарушил его Руднев, предлагая, ввиду необходимости, не теряя времени, принять решение немедленно, высказываться как можно короче и подавать голос за или против вступления в борьбу с Военно-Революционным Комитетом.

Опрос производился поочередно, по кругу лиц, сидевших вдоль овального стола.

Среди присутствующих был задан вопрос Рябцеву, надеется ли он при помощи сил, имеющихся в его распоряжении, на победу.

Рябцев ответил утвердительно, добавив, что он рассчитывает также на поддержку Ставки, обещавшей прислать помощь с фронта.

Снова одним из членов Комитета был задан вопрос, будет ли оказана Всероссийским железнодорожным со-

165

юзом поддержка Комитету общественной безопасности.

Не помню кто, но, кажется, председатель почтово-телеграфного союза или Совета солдатских депутатов, заявил, что Всероссийский железнодорожный союз ("Викжель") безусловно окажет поддержку, что делегат "Викжеля" должен был присутствовать сегодня на собрании и запоздал, очевидно, случайно.

Это непроверенное, безответственное заявление имело пагубное и решительное влияние на решение собравшихся.

Рассчитывая на поддержку в Ставке, которая при помощи "Викжеля" могла перебросить свои войска к Москве через два дня, члены Комитета общественной безопасности склонились на сторону перехода к активным действиям против Военно-Революционного Комитета.

Один за другим собравшиеся голосовали за переход к военным действиям, в случае если попытка соглашения с Военно-Революционным Комитетом не даст никаких результатов.

Самая форма этого соглашения собранием не предусматривалась, но никакого решения об ультиматуме Военно-Революционному Комитету и об аресте членов Комитета не было принято. *

Рябцев снова закончил речью, что теперь он исполнит свой долг перед родиной, что борьба будет трудна, но он надеется на победу.

Собрание Комитета было закрыто часов около 5 вечера.

Рябцев быстро уехал.

Присутствующие разбились на группы, создавая планы защиты Москвы и проекты организации отрядов самообороны.

Проходя по коридору, я снова встретил двух комиссаров Временного правительства: Эйлера и Базилева, нервно ожидавших решения Комитета общественной безопасности.

Узнав о решении Комитета выступить активно, представители Временного правительства заявили, что они надумали со своей стороны послать телеграмму на фронт Духонину15 с просьбой о поддержке и о присылке войск в Москву.

Действительно, кем-то из упомянутых комиссаров правительства была

в тот же день послана телеграмма Духонину, на которую 28 октября был уже получен от Духонина ответ, что он обещает поддержку и посылает на помощь войска с фронта.

Так заканчивался день 26 октября.

Москва еще не знала ничего о сформировании Комитета общественной безопасности, о предстоящих кровавых столкновениях.

Граждане Москвы вечером 26 октября мирно разбрелись по театрам, не подозревая, что со следующего дня им придется забиться в подвалы, лежать под окнами, озаренными ярким пламенем пожаров, и целую неделю слушать неумолчную трескотню пулеметов и грохот артиллерийской стрельбы.

Поздно вечером и в ночь на 27 октября отряды юнкеров и добровольцев-офицеров стали сосредоточиваться в Манеже и около Кремля.

Ночь прошла спокойно.

Утром 27 октября, в пятницу, население, вышедшее на работу, уже с удивлением читало расклеенное объявление Комитета общественной безопасности, призывавшее к гражданской войне.

Комитет общественной безопасности объявлял следующее: "Военно-Революционный Комитет, образованный большевистской частью Советов рабочих и солдатских депутатов, приступил к захвату власти. Ответственность за последствия этого действия ляжет на него. Настоящим объявляется, что все законные распоряжения исходят лишь от Комитета общественной безопасности. Все распоряжения, исходящие от Военно-Революционного Комитета, не подлежат исполнению. Комитет общественной безопасности призывает все сплотившиеся вокруг него силы к стойкой и твердой защите правого дела. Комитет объявляет о своей непоколебимой решимости оставаться на том пути, на который его призвали события. Комитет общественной безопасности объявляет, что все попытки со стороны преступных лиц использовать момент, чтобы начать погромы и грабежи, будут подавляться решительно, вплоть до применения вооруженной силы".

Прокламация Комитета общественной безопасности не осталась без ответа.

16*

Через несколько часов на стенах домов появилась прокламация Военно-Революционного Комитета.

Военно-Революционный Комитет писал:

"Революционные рабочие и солдаты гор. Петрограда, во главе с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов, начали решительную борьбу с изменившим революции Временным правительством. Долг московских солдат и рабочих -- поддержать петроградских товарищей в этой борьбе.

Для руководства ею Московский Совет рабочих и солдатских депутатов избрал Военно-Революционный Комитет, который и вступил в исполнение своих обязанностей.

Военно-Революционный Комитет объявляет: 1) весь Московский гарнизон немедленно должен быть приведен в боевую готовность. Каждая воинская часть должна быть готова выступить по первому приказанию Военно-Революционного Комитета, 2) никакие приказы и распоряжения, не исходящие от Военно-Революционного Комитета или не скрепленные его подписью, исполнению не подлежат".

Пытаясь сохранить в своих руках ускользающую от его влияния солдатскую массу, Комитет общественной безопасности в воззвании, обращенном в тот же день к военным комитетам, предлагал им объявить во всех частях войск, что они должны исполнять распоряжения штаба Московского военного округа, а распоряжения Военно-Революционного Комитета, как самочинной организации большевиков, подлежать исполнению не должны.

Солдаты призывались сплотиться вокруг Комитета общественной безопасности и помочь ему довести Россию до Учредительного собрания.

Солдатская масса, несмотря на противодействие Совета солдатских депутатов, члены коего входили в Комитет общественной безопасности, не пошла за Комитетом, а в значительном большинстве пошла за большевиками.

Решавшая судьбу октябрьских боев артиллерия все время стояла на стороне Военно-Революционного Комитета и оказала ему громадную поддержку.

Днем 27 октября занятия во всех, учреждениях шли своим порядком.

Было, однако, известно, что Военно-Революционным Комитетом подготовляется всеобщая забастовка.

В 11 часов утра пишущий эти стро: ки приехал в Думу.

Заседание Комитета общественной безопасности еще не начиналось.

В небольшом кабинете было тесно, накурено. Члены Комитета находились в крайнем возбуждении.

До заседания я ознакомился с положением дел. Оно становилось все более напряженным.

Комитетом было уже вынесено постановление об объявлении Москвы на военном положении.

В обращении к населению с объявлением военного положения, датированном 27 октября, Комитет указывал, что переговоры его с Военно-Революционным Комитетом ни к чему не привели, что Военно-Революцион: ный Комитет не вывел из Кремля отказавшуюся повиноваться воинскую часть" (56-й полк) и им было допущено широкое расхищение оружия, пулеметов и снарядов. Военно-Революционным Комитетом захватываются типографии, комиссариаты, гаражи и склады.

Комитет общественной безопасно: сти, сознавая всю тяжесть лежащей на нем ответственности, санкционировал в Москве и Московской губернии военное положение.

В тяжелый и грозный час, рережи-ваемый Россией, призывая не прерывать снабжения фронта и тыла продовольствием, Комитет звал всех граждан помочь довести страну до Учредительного собрания.

Кончалось обращение решительным заявлением, что Комитет общественной безопасности примет все меры и йе допустит никаких выступлений, направленных против завоеваний революции, откуда бы они ни исходили, ни справа, ни слева.

В данный момент члены Комитета обменивались взглядами по вопросу о реальном соотношении сил.

Представители Совета солдатских депутатов, кажется Шубников и Маневич, сохраняли оптимистическое настроение.

Но было одно известие, которое сильно расхолаживало бодрость собравшихся,

1*7

Выяснялось, что "Викжель" решился держаться нейтральной позиции и не посылает своего делегата в Комитет общественной безопасности.

Это обстоятельство сильно разочаровало многих членов Комитета, так как все планы борьбы строились на поддержке "Викжеля".

Правда, "Викжель" открыто не говорил о переходе в ряды союзников Военно-Революционного Комитета, и этой его "нейтральностью" успокаивали пессимистов.

Характерно, что Комитет, приступая к вооруженной борьбе, был уверен в поддержке фронта и в поддержке "Викжеля", хотя у него тогда еще не было ответа из Ставки и не было формального согласия "Викжеля".

Не знаю, удалось ли Ставке послать реальную помощь Рябцеву и Комитету общественной безопасности,-- установлено, что попытки послать такую помощь, попытки, расстроенные "Викжелем", были.

Согласие Ставки пришло на следующий день, 28 октября, когда Рябце-вым была получена из Ставки Главнокомандующего от Духонина следующая телеграмма: "Для подавления большевистского мятежа посылаю в ваше распоряжение гвардейскую бригаду с артиллерией с Юго-Западного фронта. Начинает прибывать в Москву 30 октября с Западного фронта артиллерия с прикрытием. Необходимы решительные и совокупные действия для подавления выступления, повергнувшего страну в пропасть".

Такую же успокоительную телеграмму и также на другой день после начала военных действий, т. е. 28 октября, получил от главнокомандующего Юго-Западным фронтом, генерала Балуева, В. Руднев.

Балуев телеграфировал: "На помощь против большевиков к Москве двигается кавалерия. Испрашиваю разрешения Ставки выслать артиллерию. В районе фронта создалось положение тоже тяжелое, но армия, стоя на страже революции и родины, поборола большевистское выступление и шлет привет сердцу России, будучи уверена, что в настоящий грозный момент Москва, как собирательница России, соединит всех верных сынов ее и спасет родину. От армии фронта шлю сердечную благодар-

ность и пожелание полного успеха в борьбе с врагами революции".

Как известно, эти успокоительные телеграммы, значительно поднявшие надежды и шансы Комитета общественной безопасности, никакой реальной помощи за собой не принесли.

За исключением небольшого отряда казаков и групп ударников, вооруженная сила фронта не дошла до Москвы.

Заседание Комитета наконец открылось. Председательствовал Руднев.

Самого Рябцева не было.

Было известно, что он в Кремле, ведет последние переговоры с Военно-Революционным Комитетом. Ждали его с часа на час.

Заседание Комитета по преимуществу было информационным.

Докладывались какие-то довольно фантастические телеграммы из Петрограда, кажется, от бывшего товарища министра внутренних дел Бо-гуцкого и других, самого оптимистического содержания.

В телеграммах этих говорилось о разложении Петроградского гарнизона, о близком подходе Керенского во главе войск с фронта.

Около 12V2 дня были получены сведения из штаба, что юнкера цепью окружили Кремль.

Действие военного положения начинало сказываться. Можно было ждать начала столкновения с минуты на минуту.

Получив сведения о движении юнкеров, Комитет в нервном волнении ждал известий от Рябцева.

Напряжение все увеличивалось, тревога росла, стали доходить слухи,что Рябцев и его спутник, комендант Москвы полковник Мороз, отправившись для переговоров, арестованы.

Между тем в Думе уже начали появляться группами студенты, гимназисты, офицеры с просьбой записать их в добровольческие отряды и снабдить оружием.

Добровольцы эти горячились и обвиняли Комитет в медлительности.

Наконец, часов около 21/2 дня стало известно, что предъявленный Ряб-цевым Военно-Революционному Комитету ультиматум с предложением немедленно, сложив полномочия, объявить себя распущенным, предварительно же вывести 56-й полк из Крем-

168

ля,, выдав все оружие, которым снабжались из кремлевского арсенала солдаты и красногвардейцы, остался безрезультатным.

На все предъявленные ему требования Военно-Революционный Комитет ответил категорическим отказом.

Военные действия должны были начаться с минуты на минуту.

Выжидательно-напряженное состояние нарушил какой-то внезапно появившийся представитель районной Думы, сообщивший в волнении, что большевики в целях ликвидации городской думы созывают сегодня в 672 вечера в сухаревском Народном доме соединенное заседание всех районных Дум для обсуждения переживаемого момента.

Из Александровского военного училища сообщили, что там уже сформирован и приступил к действию оперативно-полевой штаб.

От имени Рябцева и штаба сносились с Комитетом полк. Кравчук и Ровный.

Где-то вдали послышалось отдаленное щелканье выстрелов из винтовок.

Нужно было спешить туда, куда призывал служебный долг.

Я ехал по пустынным затихающим улицам. Начинало темнеть.

Около Кремля и дальше к Манежу тянулись цепью юнкера.

На Тверской, у Дома Советов, стоял какой-то небольшой отряд воору* женных солдат.

Солдаты стояли "вольно" и как будто чего-то ждали.

Издалека стала снова слышна трескотня ружейных выстрелов.

Непоправимое начиналось.

Старый открывший дверь швейцар, доставшийся от прежнего правительства, прислушиваясь к ружейным выстрелам, с эпическим спокойствием читал Библию.

Я заглянул: это был Екклезиаст, глава I.

И странно было в момент грядущего Нового прочесть мистические старые строки: "Род проходит, и род приходит, а земля пребывает навеки".

"Что было, то и будет, и нет ничего нового под солнцем!"

Старое читало Библию, Новое стучало в окна трудовым стуком швейной машинки пулемета.