Москвичи и москвички. Истории старого города

Повивальное дело

Всем с детства известно значение слов «бабушка» и «дедушка». В русских семьях пожилых людей иногда называют еще «бабка» и «дедка». А вот в старину слова «бабич» и «бабка» имели своеобразный профессиональный смысл.

Первым величали докторов, принимавших роды, помогавших женщинам в их проблемах. Это были исключительно мужчины, так как поначалу слабый пол на лекарей не готовили. Обученным докторам неплохо платили.

«Бабкой» не по родственной связи, а по работе, была шустрая и ловкая женщина, обыкновенная простолюдинка, которую приглашали на родовспоможение. Никакой «женской науки» она не знала, но «опытным путем» обучилась содействовать роженице: принимать в домашних условиях ребенка, отрезать его пуповину, обмывать и делать все то, что требовалось по ситуации. Специальной организации повивальных бабок, конечно, не было, и каждая из них работала самостоятельно по вызовам через знакомых или по рекомендациям. Позднее таких бабок стали называть еще «акушерками».

Первые официальные повивальные бабки появились в Москве в конце XVIII века. Тогда, в 1792 году, по предписанию князя А. А. Прозоровского Приказ общественного призрения истребовал из Медицинской коллегии «для отвращения бедствий, происходивших от неискусных бабок», 20 опытных повивальных бабок для определения их при полицейских частях города с жалованьем по 100 рублей в год. А так как этот Приказ не имел у себя денег для того жалованья, то назначено было собирать пожертвования с «доброхотных дателей». После объявления в Москве предложения о затее Приказа общественного призрения таковых «дателей» нигде не нашлось. И Приказ, не смея отказаться от доброго начинания во имя здоровья младенцев и рожениц, расплачивался с бабками сам, как мог.

Через пять лет, в 1797 году, по Высочайшему повелению Приказ общественного призрения стал получать из Думы на выдачу бабкам ежегодно по 2 тысячи рублей. Но прошло еще пятилетие, и по указу от 12 февраля 1802 года в пособие Приказу общественного призрения из общих городских доходов было повелено отпускать только 37 тысяч рублей на все его нужды, причем о бабках в указе вовсе не было упомянуто. Теперь из казны Приказу направлялась намного меньшая сумма, из которой он не мог выделять жалованья бабкам. Дума никаким образом не оказывала помощи в решении вопроса и стала упорно спорить на этот счет с Приказом. Что же было делать бабкам, пока ссорилось начальство? У бабичей на ожидание конца этих пересудов, вероятно, не хватило бы терпения. Но бабками были добрые русские женщины. Без них могло бы прекратиться воспроизведение рода москвичей. А потому бабки продолжали выполнять свою работу без городского жалованья, правда, не забывали постоянно просить о нем главного начальника Москвы.

Дело определилось таким образом, что по Высочайше конфирмованному штату (от 12 февраля 1803 года) на 1804 год Москве полагалось только две повивальные бабки. Всех других велено было уволить. Их и уволили, а долги по жалованью не выплатили. «Вот тебе, бабка, и Юрьев день!»

Конечно, на вызовы к роженицам повивальные бабки не ходили голодными, раздето-разутыми. Ночами им не приходилось спать в подворотнях: с каждых родов они имели «свой навар». Бывало, что и немалый: эта работа московскими семьями ценилась высоко. Для примера приведу газетное сообщение, правда, более позднего времени — 1892 года.

В информации говорилось, что 27 ноября скончалась акушерка Анна Михайловна Герман, которая, будучи одинокой, «завещала в пользу приходского при Вознесенской церкви комитета Елисаветинского благотворительного общества (что за Серпуховскими воротами. — Т. Б.) свой деревянный одноэтажным дом». После утверждения духовного завещания А. М. Герман члены комитета церкви решили открыть в акушеркином доме приют «Ясли».

Годы шли, и каждый из них вносил свои изменения в привычный быт горожан.

В 1878 году было основано Долгоруковское училище для обучения повивальных бабок, где они учились также распознанию и лечению венерических болезней у женщин и детей. Московское управление взяло училище на свое содержание.

С 1880 года город стал выделять средства в бесплатные родильные приюты. В 1894 году в ведении городского управления находилось уже 11 самостоятельных родильных приютов, а к началу следующего века к ним добавились и 3 приюта при городских больницах. За 15-летний период в этих специальных учреждениях для родовспоможения приняло необходимую помощь более 54 тысяч рожениц.

Однако могли посодействовать в родах не всем. Например, в 1901 году эти приюты приняли 10 562 женщины, что было на 947 меньше, чем в 1900 году. Количество отказов роженицам достигло 3070 случаев (в предыдущем году их было 1597). Кроме того, за счет города (на пособие выделили 3250 рублей) приняли еще 650 рожениц в приюте при Голицынской больнице. Вместе с тем Москва не осталась в стороне, когда в 1902 году государственной властью было предложено на всех железнодорожных линиях России организовать акушерскую помощь с устройством родильных приютов…

В начале 1903 года Дума с благодарностью приняла от господ Абрикосовых щедрый дар в 150 тысяч рублей. Жертвователи пожелали, чтобы город устроил на эти деньги новый родильный приют. И вскоре, 26 сентября, на Миусской площади совершилась закладка этого приюта имени А. А. Абрикосовой. Правда, с постройкой очень спешили, и она началась месяцем ранее — за это время был возведен весь первый этаж. А раз так получилось, то торжественное молебствие прошло не на голом месте, а в одной из будущих палат. Здесь был обустроен особый шатер из материй цветов национального флага: белого, синего и красного. На памятной доске, предположенной к замурованию, стояла надпись о времени закладки приюта. Духовенство окропило священной водой стены сооружавшегося здания. Среди присутствовавших были: городской голова князь В. М. Голицын, члены Городской управы, гласные и, конечно, — члены семьи Абрикосовых. Здание предполагалось построить в три этажа, с расчетом на палаты с 51 койкой для рожениц, а также — лазаретную палату на 4 койки. Общие затраты превышали сумму подаренных денег. Вместе с оборудованием новшество, по смете, обошлось бы в 203 тысячи рублей.

Новый родильный дом на Миусской площади имени А. А. Абрикосовой начал работать с 25 мая 1906 года. (В советское время дом заменил свое посвящение на имя другой очень известной, но никакого отношения к родам и родовспоможению не имевшей женщины — Н. К. Крупской, жены В. И. Ленина.)

Любопытны цифры тех лет по рождаемости в городе. В 1909 году, когда было заключено 8337 браков (на 114 меньше, чем в 1908 году), детей родилось 46 229 (против 50 662 в предыдущем году), из них 23 627 мальчиков и 22 602 девочек.

Другая статистика о родовспоможении и акушерской хирургии за 1903 год по всей Московской губернии показала, что в течение того года в родильные приюты, которых здесь при больницах было 134, обратились 14 337 женщин. Из их числа 1333 пациенткам были сделаны разные акушерские операции. Почти все операции закончились вполне благополучно: в несчастных случаях числились только 16 умерших после них. В губернии тогда проживали 124 фельдшерицы-акушерки и 234 простые акушерки (без образования).

Казалось бы, что доброе дело в помощь московским семьям более-менее было налажено. Однако ничего нельзя пускать на самотек. Появилась необходимость контроля.

Как правило, проверки в государственных учреждениях проходили при уведомлении начальства в дневное время. Но однажды в 1911 году, по указанию Городской думы или по собственной инициативе (теперь это не столь важно), гласные господа Пиленко и Зиленко отправились на осмотр городских родильных приютов ночью. Что же они узнали в ходе своей экскурсии?

Из общего числа всех приютов — пятнадцати — большинство оказались закрытыми. А в действовавших порядки не только удивляли, но прямо-таки возмущали.

Так, в Рождественском городском приюте с 27 кроватями помещалось в полтора раза большее число рожениц — 40. Здесь кто-то лежал на составленных вместе табуретках, повивальных столиках, кто-то — на кухонной плите и… на полу. Вентиляция в помещениях не работала, потому воздух был просто ужасным. Белье сушилось на протянутых через кухню веревках.

У входа в другой приют — 14-й городской — застали женщину, мучавшуюся в родовых схватках. Думцы выяснили, что она отказалась лечь на пол, а другого места для нее просто не нашлось. Гласные посадили роженицу в свой экипаж и повезли в другой приют. Как только она сошла с экипажа, то тут же разрешилась от бремени. Без выбора для того себе места.

А в родильном приюте под номером «13» господа проверяльщики увидели характерную почти для всех приютов картину.

В коридоре на полу, поблизости от своих матерей (определенных тоже на половицы), лежали четыре младенца с нарисованными химическим карандашом на лбах номерами: 178, 179, 180 и 181. Что это за знаки? Оказывается, работницы делали такие оригинальные пометки с целью различения детей между собой.

Практика карандашных росчерков на лбах, грудках, ручках малышей сложилась в большинстве родильных приютов в России после того, как в Надеждинском родовспомогательном доме (в Санкт-Петербурге) перепутали более двадцати младенцев.

О вопиющей ситуации с родовспоможением в нашем городе господа Пиленко+Зиленко доложили членам Московской думы.

Вместе с тем, часто на страницах газетных объявлений можно было прочесть рекламу вроде такой:

Рядом, в отдельной рамке: «Родильный приют открыт. Повивальная бабка М. Л. Яковенко. Сретенка, Ащеулов пер., дом Титова». Были выбор и конкуренция.

Постирушки

Бытовая жизнь москвичей не раз привлекала внимание членов Московской городской управы. В начале XX века управа взяла в свою практику командирование своих инженеров за границу для ознакомления с работой различных местных городских предприятий. Среди задач, поставленных перед посылаемыми инженерами, была и та, которая касалась работы прачечных. Управа имела целью узнать преимущества и недостатки московских заведений. И, если потребовалось бы, то довела бы их работу до мирового уровня.

Из продолжительной командировки по западно-европейским городам в начале 1903 года вернулся инженер А. С. Свинарский. Он представил Управе свой отчет.

Первоначально Свинарский хотел доказать всему миру, что московская городская прачечная, без всяких сомнений, лучше всех других на свете. Но когда он осмотрел все крупные муниципальные и частные прачечные Германии, Австрии, Франции и Англии, то удивился и призадумался. На основе своих впечатлений от увиденного там Свинарский готов был вынести беспристрастный, строгий и объективный приговор Москве. Оказалось, что она обладала весьма жалкою и примитивною городскою прачечною, но ограничился лишь составлением подробного и интересного доклада о том.

По его мысли, с одной стороны, в аспекте наличия добротного технического оборудования Москва могла считаться первой среди всех прачечных Европы. Это, несомненно, было в плюсе этой работы. Однако тот плюс тонул в разных минусах, как капля растворяется в широком море.

В сравнении с другими европейскими городами Москва обладала лучшими и новейшими машинами. Но на этом чудесном оборудовании белье стиралось настолько плохо, что и сопоставлять-то не было смысла.

Свинарский нашел тому очевидное оправдание: белье, поступавшее в прачечные, в своем большинстве было из городских больниц, а там положение с ним значительно отличалось от московского. Инженер привел по этой части собранные на местах цифры.

В то время, когда на одного больного в московских больницах полагалось в год 333 килограмма белья, в берлинских приходилось 700 килограмм, в парижских —1000. То есть, в берлинских больницах белье менялось в два раза чаще, чем в московских, а в парижских — втрое чаще. Конечно, нетрудно понять, что менее загрязненное белье и стирается чище. Домашние хозяйки это знают.

С другой стороны, если сравнить московскую городскую прачечную со всеми ей подобными и осмотренными в Варшаве, Вене, Берлине, Париже и Лондоне, то ни одна из них не могла конкурировать с нашей по тесноте помещения при почти равном объеме работы, по отсутствию хорошей прислуги, по помещениям для проживания прислуги, по дешевизне процесса стирки и прочему.

В заграничных прачечных, как и у нас, практиковался только женский труд. Но там он оплачивался настолько хорошо, что привлекал к себе не «грязных деревенских баб, как у нас, а вполне приличных и аккуратных женщин» (со слов инженера). Сообразно с этим и условия жизни у прачек разнились с нашими. Жилье прачек «за бугром», например, было не только хорошим и благоустроенным, но, на взгляд Свинарского, иногда просто «роскошным».

Московский командированный отметил, что в Варшаве при прачечной больницы Младенца Иисуса и при прачечной в берлинском «Charite» прачки обитали в высоких, светлых, украшенных стенной живописью комнатах. Их собственные постели были «образцами чистоты и изящества». А в их личных гардеробах находилось много шелковых платьев. Ни у одной из прачек не было менее трех модных шляп. Жалованье у каждой (в пересчете на русские деньги) составляло от 15 до 20 рублей в месяц. Причем еще им полагались: утренний завтрак из двух блюд, кофе и обед из трех блюд. За квартиру вычетов не было. При этих условиях прачки держались за свои места и старались хорошо работать. Привычка к чистоплотности не позволяла кое-как стирать белье на службе.

Также большое значение для сокращения времени стирки и лучшей продуктивности состояло в том, что во Франции и в Англии дезинфекция проводилась отдельно от работы прачечных. Белье дезинфицировалось или при больницах, или в особых дезинфекционных городских камерах.

А самым главным, что отметил Свинарский в докладе, было то, что в большинстве западно-европейских прачечных всю администрацию представлял лишь один человек, и очень редко — два. Этот работник являлся и управляющим всем производством, и монтером оборудования, и электротехником, и еще кем-то необходимым в рабочем процессе прачечной. Он получал порядка 250 марок в месяц и исполнял разные обязанности, в которых сам видел необходимость.

В России же тогда была дана четкая установка практически во всех делах: «кесарю — кесарево, монтеру — монтерово». На каждый большой или самый маленький «чих» была самостоятельная штатная единица. Даже способный сделать какую-то простую операцию работник никогда сам ее делать не будет. Он подождет соседа или своего товарища по труду, по должности определенного на поправку того самого «чиха». Потому, как отметил дотошный инженер, еще со старых времен у нас так раздут состав подсобных специалистов. И, по деньгам, он вместе с такой же многочисленной администрацией стоит очень дорого.

Свинарский в докладе не сделал никаких заключений, не дал предложений, а только показал картину всего того, что видел сам в больницах и прачечных Запада. Выводы и действия для пользы дела предполагались со стороны Московской городской управы.

Прислуга

За западными границами нашей страны к началу XX века существовали два ордена, предназначенных исключительно для прислуги.

Один был учрежден великой герцогиней Гессен-Дармштадтской. Он представлял собой золотой крест, покрытый эмалью с монограммой принцессы и надписью «За 25 лет верной службы». Конечно, буквы читались по-немецки. Орден носился на груди награжденного на розовой ленте. Права на него имели лица обоего пола, представившие законное свидетельство о том, что они на протяжении всего обозначенного времени находились в услужении в одном и том же доме или продолжали службу у родственников прежних господ. По наведении справок просителю выдавались орден с патентом, написанным на пергаменте (тоже не по-русски, но немцам очень понятно). Кроме того, награжденному полагалась ежегодная пенсия от 250 до 400 марок, в зависимости от его возраста.

Другой такой же орден был учрежден в Англии королевою Викторией за 25, 40 и даже 50 лет верной службы в одной и той же семье. К 1900 году этот орден насчитывал 2247 членов. Из них 160 человек имели 50 лет безупречной работы.

У нас в стране официальных орденов по этому роду работы не выдавалось. Но свою долю внимания власти прислуге каким-то образом оказывали. Вернее, ею давались разные предписания. Например, в 1910-х годах вместо награды, согласно постановлению для всей Московской губернии, прислуга получала как дополнительную обязанность указание сообщать в полицию о лицах, прибывших на жилую площадь ее хозяев.

В большей мере это касалось зажиточных семей, где практически всегда, в силу давно сложившейся привычки, держали в доме 5–10 человек домашней прислуги. Причем обычно для хозяйственной надобности на практике требовалось значительно меньше людей. Для исполнения многих работ, которые в то же время за границей делались вне дома, русские из-за слабого развития или отсутствия разных технических сооружений и механизмов (водопровод, канализация, электрическое освещение, прочее) вынуждены были иметь лишних домашних работниц и работников.

Именно б семьях была организована одна из главных областей приложения женского труда.

Процент московских хозяйств, имевших домашнюю прислугу, был весьма значительным — 39,5. Для сравнения, тогда же в Берлине их было только 18 %.

Наибольшее количество прислуги — до 62,5 % — было в семьях на участках, приближенных к центру Москвы. На окраинах же (1-й Серпуховский, 2-й Рогожский, 2-й и 4-й Мещанские участки) таковых хозяйств с прислугой было особенно мало: от 15,8 до 22,9 %.

На Новую площадь (нынче топоним изменен на «Старую площадь»), что располагалась между Никольскими и Варварскими воротами Китай-города, еще с начала XIX века ходили нанимать в московские дома нянек, кормилиц и кухарок. По соседству, на Лубянской площади, свои руки предлагали лакеи, кучера, прочие дворовые люди, какие-то чернорабочие.

По данным переписи 1902 года, общее количество женской прислуги в Москве превышало 70 тысяч человек (или одна прислуга приходилась на 12 человек населения нашего города). Но эта цифра, конечно, была средней, и по фактическому состоянию число семейных помощников ее следовало бы увеличить, так как если из общей цифры жителей вычли бы громадную часть населения, которая обходилась вовсе без прислуги, то одна прислуга обслуживала 5–6 человек. Чаще всего попадались семьи, состоявшие из 2–5 членов, содержавшие 2–10 помощников по хозяйству (бывало, и более того).

Известно, что домашние дела требуют значительных затрат физических сил. И потому основную массу прислуги составляли не слабые женщины, а те, о которых говорили, что они «в полном расцвете сил». Более 80 % всей московской прислуги приходилось на долю лиц рабочего возраста (20–60 лет). Но в кадрах прислуживавших находилось значительное количество малолетних и подростков (5–19 лет) — это около 12 % всего числа прислуги. А около 5 % составляли люди старше 60 лет.

В большинстве женская прислуга из-за условий своей профессиональной деятельности была лишена возможности выхода замуж. Замужние помощницы по хозяйству нанимались весьма неохотно. Принятые девицы заранее обрекались на безбрачие. По данным переписи 1902 года, в среде московской женской прислуги замужних оказалась лишь треть.

Прислуга, как правило, относилась к некультурным слоям населения.

Из 70 тысяч человек грамотными оказались только 19 тысяч (27 %), то есть чуть более четверти. Если сравнить общую грамотность прислуги, то было видно, что она в два раза ниже общемосковской, совокупной по другим профессиям.

Основной поставщицей таких кадров в Москву была, конечно, деревня. Всякие природные недороды гнали жителей из разных поселений в город «жить в людях».

Главный приток, из которого в русло городского населения шло ежегодное перемещение «разных крестьян», находился в восьми подмосковных губерниях, которые, по данным переписи 1902 года, дали 86 % всей московской прислуги. Пальма первенства в этом отношении принадлежала Московской, Тульской и Рязанской губерниям.

Самой обширной группой в составе городских помощниц по хозяйству оказались поварихи и кухарки. Эта группа включала в себя почти половину (44 %) всей прислуги.

Вторую по численности группу составляли горничные и камеристки — 18 %. Следующей шла группа нянек и поднянек —13 %.

Наверное, учитывая высокую долю поварих в среде обслуживания жизни городского населения, пролетарский вождь именно этих кухарок упоминал в своих речах о членстве в будущем правлении государства.

В Москве существовало два типа учреждений, рекомендовавших прислугу и разного рода наемных служащих: частные рекомендательные конторы и городская посредническая контора.

Первый тип взимал определенную мзду за свои услуги как с работодателей, так и с работников.

В начале XX века в этой сфере произошли изменения в пользу нанимавших.

Импульсом к тому стало заявление от Московского городского головы Н. И. Гучкова от 27 мая 1908 года в Московскую городскую думу, где в пункте 3 было написано:

Городскую контору открыли в том же, 1908-м, году. Она заработала бесплатно. Однако московские обыватели, очень медленно приспосабливавшиеся к нововведениям, мало доверявшие бесплатным услугам, с наибольшим удовольствием обращались к частным конторам. Но они просто не предполагали, какого сорта прислугу доставляли эти конторы и что творилось за их «кулисами». Ведь сюда мог записаться всякий охотник до работы, стоило только внести в кассу определенную сумму. Мало того, почти никогда не наводились справки о прежнем месте работосоискателя. А если они и поступали, то по указанию самого же записавшегося, нуждавшегося в работе. Конечно, никто не укажет тех хозяев, у которых плохо служил. В такую контору приходило немало лиц, давно переставших работать, предпочитавших честному труду разные махинации и аферы на бульварах. Иногда это были те лица, что побывали в Мясницкой больнице в отделении сифилитиков.

Риск взять к себе в услужение подобную прислугу и заразить всю семью ужасною болезнью был слишком велик. Честная, вполне добропорядочная прислуга, обращавшаяся в частные рекомендательные конторы, составляла не более 25–30 % из всего выставленного конторами на биржу труда «рабочего материала».

Согласно статистике, некоторые из этих контор в 1910 году поставили на места по 1800–2500 человек. Атак как в Москве всех рекомендательных контор имелось 23 (продолжавших каким-то образом работать), то каждый год они вместе давали работу приблизительно пяти десяткам тысяч разного рода «прислуживателей» и других служащих. То есть, за минусом порядочных, они снабжали московского обывателя-нанимателя не менее чем 35 тысячами работников из «рабочего отброса»: больными, ворами, аферистами.

Из таких частных контор в городе была только одна (и то общественная) — при Обществе взаимопомощи домашней прислуги — где прием на рекомендацию был поставлен очень строго. А именно: 1) обращавшийся был членом этого общества, рекомендованным в него самими же хозяевами (почетными членами или членами правления); 2) во все время службы об этой прислуге между правлением общества и ее хозяевами велась деятельная переписка: канцелярские уведомления, разные запросы и прочее.

В городской посреднической конторе каждая прислуга обстоятельно допрашивалась о прежних местах службы, список которых передавался в руки нанимателя. Но здесь также производились расследования о прошлой работе обратившегося. О бывших военных чинах брались сведения в полку у воинских начальников, а об остальных служащих — даже в сыскном отделении, откуда почти каждый день поступал целый ворох справок.

Через справки можно было иногда обнаружить, что искавшими места являлись лица, судившиеся и осужденные за кражу по 5–6 раз в разных городах, бывавшие в тюрьме за вымогательство, лишенные особых прав и преимуществ и изгнанные на несколько лет из столичных городов. Именно из городской посреднической конторы получать таких субъектов работодателю не приходилось. Правда, единственно, чего еще не хватало в городской конторе, так это медицинского осмотра прислуги. При его введении семья могла бы быть вполне обеспечена хорошими и здоровыми помощниками.

Надо отдать должное: постепенно, с годами, именно городская контора стала пользоваться симпатиями москвичей, и спрос на работников в ней стал превышать предложение.

По части труда и положения женщин в обществе особой активностью отличалась графиня В. Н. Бобринская. Считая недостаточными практические знания московской прислуги, она решила предпринять собственные усилия для улучшения качества работы женщин. Для этого графиня в конце ноября 1912 года выехала в Санкт-Петербург, где собиралась выхлопотать у российских властей разрешение на открытие в Москве академии для прислуги.

Бобринская предполагала поставить на серьезный уровень обучение москвичек, желавших овладеть различными приемами услужения. В своем учреждении она пожелала открыть несколько отделений для подготовки горничных, кухарок, экономок и прочих нанимаемых в дом специалистов.

Для академии заботливая графиня арендовала помещение вблизи Болотной площади — один из корпусов бывшего Кокоревского подворья. В нем заранее начали создаваться для будущих сорока женщин-учениц учебные помещения: прачечные, кухни, номера для горничных, другие аудитории. Студенткам отдавались бы удобные мастерские классы.

Информация о возвращении в Москву графини В. Н. Бобринской и об итогах ее переговоров с членами правительства в архивных записях как-то затерялась. Зазывные объявления о приеме студенток в академию для прислуги в газетах также не замечены.

Против разврата

Всем известно, что на улицах происходят самые разные «разности», которые бывают и вполне обыкновенными, разрешимыми, или какими-то странными, загадочными. Точно так же происходит и с людьми, обитающими в домах на таких улицах. То они живут-поживают тихо-мирно, а то вдруг начинают как-то беспокоиться.

Так произошло и с несколькими домовладельцами с Девкиного переулка: они в начале весны 1910 года почувствовали себя шокированными неблагозвучным наименованием своего переулка. (Надо сказать, что этот дорожный проезд находился между Ольховской и Немецкой улицами, что с 1922 года он имел наименование «Бауманский переулок», а во второй половине XX века, по указу Моссовета, топоним «Бауманская улица» — бывшая «Немецкая улица» — полностью поглотил в себе «Девкин переулок»).

Настроенные на новизну, эти люди-домовладельцы обратились в письменной форме в Городскую думу с просьбой о переименовании своей родной улицы в «Елоховский переулок». Однако комиссия по регулированию города Москвы признала, что название «Девкин переулок» имеет историческое происхождение, так как здесь в значительном количестве с давних пор селились женщины-работницы с близлежащих фабрик. Также эта комиссия заметила, между прочим, что далеко не все жители желали присоединиться к просьбе единичных домовладельцев.

Что же стало импульсом для обращения домохозяев в Гордуму?

Скорее всего то, что на апрель 1910 года в Санкт-Петербурге Министерством внутренних дел был назначен Всероссийский съезд по борьбе с проституцией. И маленькая группа сознательных москвичей решила побороться с дурной напастью, как могла, в своем родном городе.

Почти одновременно с тем или вослед инициативе «девкинских» домовладельцев, 13 апреля 1910 года, на квартире московского градоначальника состоялось учредительное собрание нового для Москвы отдела Российского общества борьбы с вовлечением женщин в разврат. Видимо, таким образом городские власти подготавливались к предстоящему в Санкт-Петербурге съезду.

На съезд от Московского городского управления в качестве его официального представителя был откомандирован ординатор Мясницкой больницы С. Е. Молоденков. Вместе с ним там были и другие специалисты: врачи, преподаватели разных уровней, представители рабочих союзов, женских организаций.

В течение многих десятилетий в Москве в специальном врачебном пункте официально подвергались обязательному осмотру занимавшиеся здесь проституцией женщины. В июле, как правило, наблюдался максимум пришедших на осмотр. Например, в 1909 году городской Врачебно-санитарный надзор дал следующие статистические цифры: январь — 745 осмотренных женщин, февраль — 638, март — 614, апрель — 661, май — 1031, июнь — 1169, июль — 1281, август — 1226, сентябрь — 1164, октябрь — 1237, ноябрь — 1012 и декабрь — 1005.

Перед съездом положение с цифрами по распространению московскими проститутками венерических болезней было таким. В течение 1909 года были осмотрены проститутки: 2216 — из домов терпимости, 2217 — задержанных и приведенных полицией женщин с разных концов города и 7349— «квартирных». В первой категории было обнаружено больных женщин — 27, во второй — 486 и в третьей — 269. Таким образом, проститутки, приведенные на пункт осмотра с улицы, имели заразу в 10 раз, а «квартирные» — почти в 6 раз чаще, чем из домов терпимости.

Сифилитики редко желали лечь на излечение в больницу. Простолюдины не обращались в городские амбулатории, а кое-как лечились у фельдшеров, знахарей и знахарок, лишь в крайних случаях поступали в больницы. Потому показатели распространения сифилиса всегда были заниженными.

По расчетам врачей, в 1903 году всех учтенных сифилитиков во всей Московской губернии было 15 282 человека. Из них 1619 пользовались госпитальным лечением и 13 663 были амбулаторными пациентами.

В целях ограничения распространения болезни принимались разные меры: 1) заразных больных изолировали в больницы; 2) родным больных врачи старались объяснить признаки болезни и тот вред, который она наносит не только больным, но и будущему поколению; 3) осматривали всех рабочих, как поступавших на фабрики, так и уходивших с них (в течение 1903 года таких осмотров было сделано 135 881); 4) в тех уездных городах, где имелись дома терпимости, проституток (также и одиночек) осматривали не реже одного раза в неделю.

Чтобы объединить разные статистические данные в одном месте, воспользуюсь теми интересными цифрами, что в 1913 году были предоставлены комиссии при Пироговском обществе врачей в докладе доктором Малышевым, который рассказывал о состоянии проституции в Москве в 1889–1912 годы.

По его исследованиям, в 1889 году всех домов терпимости в Москве было 111. Это число постепенно уменьшалось, и в 1910 году осталея только один такой дом.

В 1889 году число проституток в этих домах было 902, а в 1910 году осталось 20. В 1889 году проституток-одиночек было 284.

С уменьшением количества домов терпимости число одиночек возрастало.

Приводимых полицией в больницы с улиц проституток докладчик поделил на зарегистрированных и незарегистрированных. В 1889 году всего их было приведено 852. В 1912 году полиция привела 483 зарегистрированных и 1546 незарегистрированных. Нетрудно посчитать общее их число.

По сословному положению среди проституток было: 70 % — крестьянок, 20 % — мещанок, 5 % — иностранок, 2 % — цеховых, 0,5 % — почетных гражданок, 0,4 % — духовного звания и 0,3 % — дворянок.

А по семейному положению они делились так: 95 % — девиц, 3,5 % — замужних и 1,5 % — вдовы.

За время обследования больных проституток в домах терпимости насчитывалось от 46,3 % до 55,7 %, а обнаруженная заболеваемость от них колебалась между 58,4 % и 106,4 % (то есть, последняя цифра, которая была выявлена только в 1896 году, указывала на то, что одна проститутка заражала нескольких мужчин).

У живших на частных квартирах проституток как их болезни, так и заболевания от них мужчин наблюдались гораздо реже: болезнь колебалась между 11,4 % и 33,4 %, а заболеваемость — между 13,8 % и 42 %. Такую громадную разницу в процентном отношении между домами терпимости и частными квартирами доктор Малышев объяснил тем обстоятельством, что проститутки домов терпимости являлись на осмотр два раза, а из частных квартир — только один раз в неделю.

Заболевания сифилисом наблюдались в домах терпимости — от 12 % до 33 %, на частных квартирах — от 6,5 % до 16 %; перелоем: в домах терпимости — от 15,8 % до 32 %, а на частных квартирах — от 1 % до 10,05 %; мягким шанкром: в домах терпимости — от 4 % до 14 %, на частных квартирах — от 2 % до 11,5 %.

Кроме всего этого, у вольно-практиковавших московских врачей получили свидетельства о состоянии своего здоровья (для той же цели) за последние три года 4935 женщин. Этими врачами было произведено 10 684 осмотра и зарегистрировано 538 женщин, больных венерическими болезнями.

В Москве среди многих молодого возраста проституток, прогуливавшихся на бульварах с целью поиска клиента, практиковалось копирование добропорядочных гимназисток. Они, не будучи таковыми учащимися, одевались и убирали свои волосы соответствующим образом: ведь гимназистки — это чистые и наивные создания. Отличить таких проституток (как их называли — «гимназисток») от настоящих учениц можно было с трудом, впрочем, развязность манер и густо накрашенные губы делали свое дело. Полицейские «выбирали» костюмированных без особого труда.

В Санкт-Петербурге же к началу 1910 года попечительный комитет Дома трудолюбия, по предложению международного союза аболиционистов (то есть сторонников отмены рабства), провел анкетирование среди проституток города. Из 3800 зарегистрированных проституток ответили на нее свыше 600 женщин.

Анкеты представляли большой интерес для выяснения причин ужасавшего развития проституции. Как они показали, огромное количество проституток поставлялось от домашней прислуги, из которой многие девушки начали заниматься этим промыслом с 14 лет. Но были и такие, что были «вынуждены идти на панель» в возрасте 40 лет.

Большинство ответов показало, что домашнюю прислугу толкала на путь разврата острая нужда. 120 из 199 женщин, о том сообщивших, должны были поддерживать семью и помогать своим родителям. И только 79 женщин из того числа работали как проститутки «на себя».

Одной из важных причин, толкавших их на путь разврата, была «необеспеченность от заработка».

Вторая крупная категория падших женщин — это ремесленницы. Их в числе шести сотен было 143 (и 9 — те, что бросили обучение, то есть — бывшие ремесленные ученицы). Они, в основном, начали заниматься «этим делом» с 13–25 лет. На непристойный путь разврата их толкнула опять-таки нужда. По данным анкеты, средний их заработок составлял 15 рублей в месяц. И это — при довольно длинном рабочем дне — не менее 12 часов. Только 84 работницы работали проститутками «на себя», 59 должны были отсылать деньги родителям, которые содержали их детей.

Третья значительная группа — фабричные работницы. Из общего их числа (85) — 32 женщины написали, что занялись проституцией из нужды и необеспеченности, 51 была вынуждена не только себя содержать, но также родных и детей. Следующая группа — прачки и поденщицы — 34 женщины. Они зарабатывали своим трудом от 20 до 80 копеек в день. Затем шли кассирши, конторщицы, продавщицы — их было 20; экономки и буфетчицы -13; кафе-шантанные певицы — 11; гувернантки — 11; сиделки, массажистки и акушерки — 10. Все они вместе дали довольно значительный процент проституток.

Помимо нужды, необеспеченности, много сделали и беспомощность, влияние подруг и прочее. И, конечно, временная безработица толкала их всех на путь проституции.

В анкетах был отмечен сословный состав других падших женщин: крестьянки — 101, мещанок — 15, дворянок — 1, дочь врача — 1, духовного звания — 1.

Группа лиц, участвовавших во Всероссийском съезде по борьбе с проституцией в 1910 году, возбудила перед министром народного просвещения ходатайство об устройстве для воспитанников старших классов средних учебных заведений курсов или лекций по школьной гигиене. В нем она указывала, что «разумное и осторожное ознакомление учащихся старших классов с основами половой жизни и с венерическими заболеваниями настоятельно вызывается жизнью и является насущной необходимостью». По мнению инициатора этого ходатайства, «нравственное оздоровление и воспитание молодежи играет важную роль в деле борьбы с проституцией».

Перед съездом, в начале весны 1910 года, Управление главного врачебного инспектора опубликовало свод данных о размерах проституции и о распространении венерических болезней в России за 1907 год. Из него следовало, что периодическому освидетельствованию в том году подверглись 13 385 проституток домов терпимости и 12 267 одиноких проституток. По подозрению в занятии тайной проституцией были задержаны и подвергнуты освидетельствованию 8964 женщины. По данным отчета о распространении сифилиса в 1907 году было зарегистрировано 1 000 944 человек, что составляло 73,6 больных на 10 тысяч населения. Число таких зарегистрированных больных в стране увеличивалось из года в год. Так, в 1895 году их было 804 тысячи, в 1900–937 тысяч, а в 1901–962 тысячи.

Интересны были данные о распространении сифилиса в отдельных городах.

Первое место занимала Одесса, затем шли Николаев, Москва, Санкт-Петербург. Из общего числа зарегистрированных больных одна треть приходилась на городские поселения. И наибольшее их число в европейской части России приходилось на средне-волжские и центральные земледельческие губернии.

Распространение сифилиса среди зарегистрированных проституток в 1907 году было таким: в домах терпимости— 47 %, среди одиночек-проституток — 48 %, среди задержанных по подозрению — 36 %. В Санкт-Петербурге на дату «1.01.1908 г.» под надзором врачебно-полицейского комитета состояли 2268 проституток.

Параллельно со Всероссийским съездом по борьбе с проституцией в Санкт-Петербурге весной 1910 года проходили еще несколько других важных всероссийских съездов: по борьбе с туберкулезом, Пироговский, криминалистов, эсперантистов, еще и писателей. Наибольшее внимание общественности было приковано именно к первому, который проходил очень активно, потому что затрагивал давно наболевшие вопросы падения нравственности. Здесь выступали самые разные докладчики: управленцы, статистики, преподаватели, врачи, представители рабочих организаций, женщины-активистки, присяжные поверенные.

В съезде по борьбе с проституцией приняли участие член Государственного Совета сенатор А. Ф. Кони, профессор Д. А. Дриль, представители министерств: внутренних дел, юстиции и иностранных дел, также известные сифилидологи из Санкт-Петербурга: профессор Петерсен и приват-доцент Манасеин. Председателем съезда стал член Государственной Думы В. К. Анрепа. Из Москвы еще приехали приват-доцент административного права профессор А. И. Елистратов (известный своими работами о проституции), специалисты по сифилису: заведующий санитарным бюро по осмотру московских проституток С. Е. Молоденков, приват-доцент М. И. Членов, состоявший при градоначальстве врач Ю. Ю. Татаров и три депутатки от Московской лиги женского равноправия.

Центральным вопросом съезда стало обсуждение регламентации проституции в стране. Его участники надеялись наметить ряд законопроектов против сводничества, против торговцев живым товаром, соблазнителей и др., поднять вопрос о возбуждении ходатайства об отмене существовавшего закона, по которому «привлечение растлителей к ответственности возможно только в случае согласия родителей или опекунов потер певшей». Также должно было обсуждаться наиважнейшее предложение о закрытии домов терпимости (публичных) повсеместно в России. Здесь уже показала тому пример Москва: в городе имелся лишь один открыто существовавший публичный дом. И то этот дом не закрывали до окончания какого-то его «контракта» — до октября 1910 года.

Приват-доцент Членов высказался о рациональности ознакомления учеников старших классов средних учебных заведений с сущностью полового вопроса и об опасности заражения, о введении в этих классах соответствующих лекций. Кроме того, он отметил необходимость борьбы с порнографией. Этим, вероятно, должны были бы заняться литературные организации и общество.

Членов возражал против распространенного мнения о существовании двух моралей: мужской и женской: «Презрение, которым клеймится оступившаяся женщина, должно уступить место сочувствию и сожалению. Заклеймлять нужно вовлекающих в разврат одинаково мужчин и женщин». Господин Боровитинов сказал об усилении ответственности органов власти, а также о воспрещении «марьяжных» (брачных) объявлений. Он привел пример, разоблачавший сводническую деятельность художника-педагога П., содержавшего школу специально для совращения девушек.

Было сказано о необходимости немедленно провести через Государственную Думу законопроект о карах за сводничество, сутенерство и тому подобные действия третьих лиц. В результате всех прений была принята резолюция: «Секция съезда признает желательным, чтобы на страницах периодической печати ни явно, ни в скрытой форме не помещались объявления, клонящие к вовлечению в разврат. Для борьбы с ними, кроме предупредительных мер, необходимо издание соответствующего уголовного закона, направленного против авторов подобных объявлений и против редакторов периодических изданий». Все, конечно, считали, что в распространении проституции пагубную роль играли брачные конторы, работа свах-своден, влияние подруг-проституток и прочее, вроде соответствующих объявлений в прессе, также работа хористок и танцовщиц (подневольных рабынь).

Секция предложила возбудить перед правительством ходатайство о том, чтобы притоны разврата всякого рода (в том числе и дома свиданий) были закрыты, чтобы их содержание преследовалось по закону. Для борьбы со сводничеством (за вербовку женщин для целей проституции, за притонодержательство и маклерство, за обогащение за счет проституции) предполагалось ввести уголовные кары. Вспомнили и закон от 9 декабря 1909 года о мерах борьбы с торгом женщинами: «Для проведения закона… было бы весьма важно установление возможно более строгих кар для должностных лиц за бездействие власти по отношению к посреднической деятельности в целях разврата и купли-продажи женщин».

Далее москвич господин Ю. Ю. Татаров заявил, что городской опыт убедил его, что некоторый надзор за проституцией просто необходим. Нельзя отказываться от выработки норм для борьбы с тайной проституцией: закрытие домов терпимости и домов свиданий приведут, скорее всего, к увеличению количества тайных притонов. Он был уверен, что необходима борьба с тайной проституцией путем уголовной кары.

Татаров отметил быстрый рост числа венерических заболеваний за последнее десятилетие в Московском гарнизоне: цифра заболевших воинов на одну их тысячу увеличилась с 10,39 до 16,57.

Этот же докладчик отметил интересный факт: как в Московском гарнизоне, так и среди гражданского населения наибольшее усиление венерических заболеваний за первые 10 лет XX века пришлось на 1906 и 1907 годы, когда в народе резко увеличилось потребление алкоголя. Он сказал и о характерных данных о посещаемости Мясницкой больницы, в которой в 1898 году было зарегистрировано 45 500 посещений, в 1908 году — уже 147 204, в 1909 — 180 192 и в год съезда, по предварительным подсчетам, ожидалась цифра 210 000. В 1904 году в городе было 73 публичных дома и 2 дома свиданий. В публичных домах была зарегистрирована 1021 проститутка, а одиночек было 643. В 1909 году при 2 домах терпимости — 56 проституток, одиночек было 893, а женщин, действовавших под так называемыми «свободными визами», — около 250. Снижение числа развратных женщин Ю. Ю. Татаров объяснял более гуманными правилами, которые проводились московскими властями под влиянием санитарного бюро. На осмотр в Мясницкую больницу в начале 1908 года явилась 51 женщина, во второй половине того же года — 207, в начале 1909 года — 404, а во второй его половине — уже 859.

Профессор Елистратов закончил свою речь такими словами: «Осудите куплю женского тела в целях разврата как посягательство на личную свободу, на человеческое достоинство женщин, возведите эксплуатацию женщин в целях разврата в деяние, позорящее виновных в ней, и вы создадите твердый этический фундамент для борьбы с проституцией».

Московские рабочие организации прислали на этот съезд пять своих представителей (из них — две работницы). В делегации приняли участие люди тех профессий, в которых наибольшим числом был представлен женский труд: текстильщики — 1, портные — 2, печатники — 1, чаеразвесочники — 1. Рабочие в своих докладах отметили, что главной причиной распространения проституции является бессемейность рабочих, приезжавших на работу в Москву без жен, оставленных в деревнях.

Путем специального опроса работниц-текстилыциц была установлена значительная роль мелкой фабричной администрации в деле совращения женщин. Начальники широко пользовались своим правом распределения работы, наложения штрафов и прочих манипуляций для достижения своих похотных желаний. Кроме того, были факты проживания (как, к примеру, на крупной фабрике господина Михайлова, других) в общих больших комнатах фабричных казарм — до сотни обитателей обоего пола.

Одна из работниц сообщила, что «в Финляндии вопросом борьбы с проституцией занимается «Союз белой ленты», который ведет, главным образом, энергичную агитацию в деревнях». По предположениям этой женщины: «Часто анемичная, вялая и неразвитая девушка думала так: «Чем я буду день-деньской маяться в мастерской под окриком мастерицы, не зная покоя, не имея никакой независимости, никакой своей воли, век в нужде, недоедании и бедности, — выйду-ка я лучше на улицу, предложу покупателю свой пол. И за это стану жить на свободе при своей воле, иногда с нарядом, всегда с едой, чаем и пивом. В мастерстве или работе — 16, 20, 25 рублей дохода. Здесь от 30 до 40… до 125 рублей, случается даже до 200 рублей в месяц. Доход — невообразимый ни на какой женской работе и службе — без требований образования, школы и даже грамотности». Эта работница знала, верно знала, о чем говорила.

Санкт-Петербургские рабочие предлагали заменить регламентацию проституции «страхованием проституток на случай болезни». А московские к этому относились отрицательно, также они считали регламентацию бесполезной и выступали против нее.

Доктор Бентовин сделал доклад о развращении детей: «Детская проституция существовала раньше для потребностей богатых гурманов. В настоящее время детское тело стало дешевым доступным товаром. Существуют специальные гостиницы, где в задней комнате имеется запас детей-проституток. Причины роста детской проституции: с одной стороны — увеличение половой извращенности, с другой — гнетущая бедность, тесное сожительство по углам среди ужасающей обстановки. Нередко отец, мать, братья и сестры паразитируют за счет продажи родного детского тела. Это гораздо опаснее «факторши» (сводницы), торгующей телом своих «племянниц» в ее уютно обставленных пансионах. Торговлю детьми ведут также взрослые проститутки. Нередко развращенные девчонки по поручению факторш завязывают знакомство среди своих сверстниц и совращают их обманом в разврат. Вопрос о спасении детей-проституток страшно труден. Дети обычно чувствуют себя прекрасно среди разврата и разгула. Девочки-проститутки на самые извращенные формы разврата смотрят как на шалости».

Работница Иванова из Москвы прочла доклад на тему «Тяжелое положение женщин как причина проституции». На основании богатого статистического материала и сведений, собранных профессиональными союзами, она обрисовала крайне тяжелое положение работавших женщин, в особенности — ремесленниц. В заключение выступившая москвичка наметила ряд мер для поднятия материального положения работниц, а также их культурного уровня. Для проведения этих мер она считала необходимым установление свободы слова, собраний и союзов. Но бывший на съезде пристав Шебеко сделал Ивановой замечание: «Последнее пожелание докладчицы о свободах не относится к компетенции съезда и обсуждаться не может».

Хочу привести здесь дословное обращение женщин-проституток с 63 подписями. Оно, озаглавленное словом «Прошение», было специально написано для этого съезда и вслух зачитано.

«Узнав из газет, что 23 апреля собирается Всероссийский съезд по борьбе с торговлей женщинами, на котором будут обсуждаться многие вопросы, касающиеся нашей несчастной жизни, мы, нижеподписавшиеся, просим членов съезда вникнуть в наше положение и не отказать исполнить нашу покорнейшую просьбу. Большая часть из нас поступает в проститутки по разным причинам в очень молодые годы, имея сносное здоровье и не страдая никакими венерическими болезнями, из которых самой страшной для нас и для всех является сифилис. Между тем мы, несчастные, по прошествии некоторого времени все поголовно заражаемся. Происходит это не по нашей вине, а потому, что к нам без разбора допускаются гости, больные сифилисом мужчины, которых никому в голову не приходит осматривать. От нас требуют здоровья, вменяют в обязанность быть на осмотрах и за самые пустяки кладут в больницы. А от наших посетителей — отчего же этого самого не требуют? Им дозволяется беспрепятственно и безнаказанно заражать нас и делать нас в будущем несчастными калеками, от которых всякий с ужасом отворачивается. Ведь наши гости — не маленькие дети и должны понимать, что заразу разводить не годится и прививать сифилис, хотя бы и гулящим девушкам, они не имеют права. Мы ведь тоже люди, здоровье и нам дорого, а старость и без того не сладка.

Не смея долго утруждать вниманием съезд, покорнейше просим обсудить вопрос и постараться устроить так, чтобы к здоровым из нас не допускать больных посетителей и требовать от них наравне с нами здоровья. Не лучше они нас, участвуя в том же деле.

Покорнейше просим дать ход нашей бумаге и прочесть ее на съезде, — авось найдутся добрые люди, которые поймут, что губить нас в молодые годы нехорошо. Всё требуется с одной стороны, то есть от нас. Просим убедительно и о нас позаботиться».

Это письмо все присутствовавшие в зале выслушали с огромным вниманием, а по окончании чтения шумно зааплодировали.

В общем, собравшийся съезд принял ряд резолюций. Он высказался о необходимости скорейшего внесения в Государственную Думу «проектов борьбы с проституцией, которая угрожает всему народу физическим и духовным вырождением».

Съезд признал необходимым издание печатного органа Общества защиты женщин, который должен способствовать оздоровлению жизни в области нравственности общества, что является необходимым условием плодотворной защиты женщин.

Было признано особенно важным и желательным устройство колоний-приютов для девушек-матерей, а членам тех обществ, которые ставили своей целью защиту женщин и детей, предоставлялось бы безусловное право вмешательства и заступничества в ремесленных учреждениях, пользовавшихся женским и детским трудом.

Вместе с тем съезд высказал пожелания: об отмене регламентации врачебно-полицейского надзора и об увеличении количества лечебных пунктов для больных заразными венерическими болезнями, где лечение должно быть общедоступное, но отнюдь не принудительное. То есть было взято направление не на искоренение недостатка жизни общества, а на смягчение обстоятельств борьбы с ним, в том числе и на добровольное лечение страшных болезней.

Съезд согласился с мнением о нравственном оздоровлении и воспитании молодежи, на разумное ознакомление старших воспитанников учебных заведений с основами половой жизни и с венерическими заболеваниями. Он высказался решительным образом, что принудительное воспитание проституирующих детей — не только право воспитательно-исправительных учреждений, но и обязанность органов общественного управления.

Была ли реакция на прошение 63 проституток о врачебном осмотре приходящих к ним за услугами мужчин? Учитывая, что делегаты дружно и эмоционально похлопали по прослушивании документа, можно было бы ожидать ответной поддержки «несчастных девушек». Однако о них в резолюциях и перед прощанием вовсе забыли. Выходит: «Будьте здоровы, живите богато. А мы уезжаем до дома, до хаты». Как здесь не вспомнить о равнодушии публики в зале суда к судьбе толстовской Катюши Масловой?

Московский градоначальник в апреле 1906 года решил перенести за черту Садовой улицы, ближе к окраинным районам, все существовавшие в городе дома свиданий. Его поддержала Городская дума. А некоторое время спустя, 10 мая, городской голова направил градоначальнику бумагу, в которой, ссылаясь на постановления Думы, высказал свое мнение о необходимости совершенного закрытия всех этих домов. Однако пока дело не имело своего узаконенного решения.

В начале июня 1910 года комитет Российского общества защиты женщин возбудил перед Министерством внутренних дел ходатайство о безотлагательном закрытии в России домов терпимости. В своем обращении комитет ссылался на пожелания, высказанные по этому вопросу на последнем съезде по борьбе с проституцией, и указал, что существование притонов разврата с ведома и разрешения правительственных властей подрывает в глазах общества престиж государства. Но главный вред, причинявшийся домами терпимости, по мнению членов комитета, заключался в том, что они действовали развращающим образом на население, в особенности на молодежь. Также и в том, что, несмотря на то, что эти дома находились под врачебно-полицейским надзором, они являлись распространителями дурных болезней. Однако странным кажется то обстоятельство по отношению к той самой молодежи, что в требовании вышеназванного действия были совсем забыты законы государства о том, что студентам не разрешалось вступать в брак до окончания их обучения, что военнообязанные также имели строгие ограничения на этот счет. Но человеческая природа требовала свое. И именно эти запреты, в большей мере, вели молодых мужчин в дома терпимости и способствовали разврату.

Следующий такой же Всероссийский съезд по борьбе с проституцией должен был пройти в Москве в 1912 году.

Но что можно было от него ожидать? Наверное — новых статистических данных, бурных эмоциональных выступлений о том, как все плохо.

После съезда 1910 года москвичи буквально «ахнули» от грозного явления: уже в 1911 году армия сифилитиков в городе выросла с ужасающей быстротой. Доктор медицины И. И. Приклонский констатировал, что число больных, являвшихся на амбулаторный прием в Мясницкую больницу (он работал там ординатором), увеличивалось не по дням, а по часам. По его данным, в самом начале XX века в этой больнице насчитывалось не более 20 тысяч посещений, а в 1911 году только за полгода их было зарегистрировано 270 тысяч. Но ведь это походило на эпидемию!

Причины ужасного явления крылись в развитии трущобной проституции за счет закрытия домов терпимости. А ведь ни для кого не было секретом, что закрытие домов терпимости всегда и всюду влекло за собой непомерное развитие тайной, простирающей свою руку над семейным очагом проституции, увеличивало преступность (вытравление плода, детоубийство) и вызывало страшное развитие сифилиса во всем народе.

В то время, когда проституция в Москве была сконцентрирована, главным образом, в публичных домах, когда существовал, пусть с недостатками, но правильный надзор и осмотр зарегистрированных проституток — дело имело какой-то учет и управление. Процент заражавшихся был неизменно ниже, чем в 1911 году. С закрытием домов терпимости все зло оказалось освобожденным от прежних рамок — оно смело перешло на улицу.

Днем ютясь по трущобным «углам», многотысячная армия развратниц вечером уже кишела на бульварах и улицах, вовлекая в свои ряды новые жертвы из среды неопытных молодых девушек, совращая безусых мальчиков, открыто влияя на общественную нравственность.

При работавших для проституток бюро их регистрировалось совсем ничтожное число. Этот факт свидетельствовал лучше всего о том, что болезнь была загнана внутрь, что сама проституция из явной перешла в разряд тайной.

Градоначальник по этому поводу дал распоряжение к анкетированию по участкам. Получились результаты весьма красноречивые, и даже нашлись такие полицейские участки, в которых налицо оказалось по одной или по две проститутки! И это в то время, когда в действительности армия проституировавших в Москве женщин должна была исчисляться, судя по регистрационным данным времени существования в Москве домов терпимости, приблизительно в 15–20 тысяч.

Мясницкая больница с таким огромным наплывом больных справлялась лишь частично, и ежедневно приходилось отказывать в приеме не менее чем трем десяткам обращавшихся. Эта больница по штату располагала лишь четырьмя сотнями коек, а сверх этого числа принять еще более сорока больных было невозможно.

Удовлетворять городскую потребность в стационарном лечении в 1911 году могла бы только больница на 2 тысячи коек. Доктор Приклонский считал: «За невозможностью приступить теперь же к постройке новой больницы городу следовало хотя бы перестроить ее корпус, что выходил в Чудовский переулок. Теперь в этом корпусе помещается до 80 коек. С перестройкой в 4-этажное здание число коек может быть увеличено на 150. Это было бы, конечно, тоже паллиативом (полумерой. — Т. Б.), но все-таки облегчило бы положение».

Дам уточнение: Чудовский переулок шел почти параллельно Мясницкой улице, на северо-восток от Чистых прудов, с 1933 года он носил имя революционера А. М. Стопани, а сейчас это переулок Огородная слобода.

Лечение развратных женщин в Мясницкой больнице проводилось с помощью ртутных препаратов.

Положение в этом вопросе было настолько вопиющим, что в конце октября 1911 года в помещении градоначальства состоялось заседание по вопросам о надзоре за проституцией (под председательством генерал-майора А. А. Адрианова). На нем доктор Ю. Ю. Татаров изложил вопрос о постановке борьбы с развратом и о проституции в Париже, Берлине и Вене.

На западе надзор за проституцией был сосредоточен в «полиции нравов». Шефом парижской инспекции нравов являлся инспектор — полный хозяин дела, пользовавшийся большой властью. Например, ему предоставлялось право наказывать проституток заключением в тюрьме до 14 дней. Но регистрация проституции велась с соблюдением большой осторожности: только трехкратное уличение женщины давало право ее взять на учет. Из участка в префектуру таких женщин толпами (как бывало в Москве) не водили, а возили в специальной карете. Проституткам разрешено оставаться на улице от 7 часов вечера до 12 часов ночи. Не разрешался «конкубинат» — совместное сожительство ее с одним мужчиной (холостым или женатым) — главным образом, во избежание сутенерства. Альфонсы и сутенеры преследовались очень строго — они получали до полутора лет тюремного заключения. Исключение женщины из разряда проституток никаким образом не затруднялось. Вопрос регистрации и суд над проститутками в Париже были обставлены с явной торжественностью, чтобы такая обстановка суда была нравственной пыткой, служила бы отрезвляющим событием в жизни женщины. За неаккуратное посещение осмотров проститутку административным судом приговаривали к заключению в тюрьму от 10 до 15 дней. Женщин до 18 лет, по закону, не регистрировали, а отдавали под надзор родителям или в патронажи, откуда они выходили лишь после своего 21-го года. Тогда в Париже было около 40 домов терпимости и 280 квартир-домов свиданий. В последних за здоровье женщин отвечала хозяйка. Любопытное явление: среди парижских проституток встречались старухи до 70 лет.

В Париже в середине XVII века была построена тюрьма-больница для проституток. Там находилась и громадная палата, где в два этажа и во всю длину помещения были устроены два ряда клеток с железными решетками. В такой клетке помещалась кровать, и еще было оставлено в поларшинную ширину свободное пространство. На уровне второго этажа располагался длинный балкон, где в старое время днем и ночью ходил часовой. В XX же веке в этих клетках проститутки помещались только на ночь, да и то когда в тюрьме все другие места были заняты. При тюрьме была и богадельня для проституток. Оборванных, старых и грязных женщин помещали сюда лишь по их собственным просьбам. Некоторые из призреваемых до того были дряхлы, что не вставали с постелей. За ними ухаживали. Они в богадельне и умирали.

В Берлине — та же постановка дела надзора, но организация его, по мнению доктора Ю. Ю. Татарова, была «колоссальна». Все учреждения полиции нравов занимали 2 этажа громадного здания. Десятки кабинетов с сотнями людей, занятых регистрацией проституции. В этом деле полиция работала очень тесно с городским управлением, которое отпускало для того необходимые средства. Здесь на высоте: необычайная строгость нравов по отношению к проституткам и работа спецлаборатории при бюро полиции нравов, в которой один раз в 2 недели производилось исследование слизи в анализе каждой проститутки.

Для исключения из числа проституток немке нужно было доказать, что просительница имеет работу и ведет честный образ жизни. Дома терпимости и квартиры свиданий в Берлине были запрещены. За тайные притоны — наказание до пяти лет тюрьмы.

В Вене организовали институт полицейских чиновников (их — 22), ведавших о всех делах о малолетних. Существовали и «ассистентки», являвшиеся посредницами между полицией и всякого рода благотворительными заведениями для детей. В обязанностях ассистентки: 1) посещение центрального полицейского приюта с наблюдением за нравственностью содержавшихся здесь; 2) возбуждение преследования за истязание детей; 3) расследование о всех случаях, когда она находила ребенка в обстановке, угрожавшей его нравственности; 4) надзор за квартирами найма, чтобы они не были одновременно и квартирами свиданий.

В конце своего доклада господин Татаров отметил пробуждение во всей Европе необычайного интереса к вопросу урегулирования и борьбы с проституцией. Он отметил, что в Москве необходимы: выработка способов действенной регистрации и, для борьбы с развратом, уголовное преследование мужчин наравне с проститутками, также — за оскорбление на улице женщин и детей. А по примеру Вены надо учредить институты «ассистенток», участковых попечителей и попечительниц от общества, устроить (по примеру других заграничных) центральное санитарное бюро с регистрацией каждой проститутки. Мало того, обязать врачей больниц и лечебниц сообщать сведения в это бюро о венерических болезнях и открыть при каждой больнице амбулаторные приемы для таких больных с бесплатным лечением и отпуском медикаментов.

Из истории России известно, что о венерических заболеваниях здесь начали говорить лишь в 1499 году (намного позднее, чем в других странах). Возможно, что до того среди русских не было широкого распространения этого недуга.

Венерическая болезнь сифилис — заболевание излечимое, но оно имеет больше жертв, нежели заразные эпидемии. При правильной постановке лечения можно уменьшить смертность населения.

Что касается Москвы, то, когда количество венериков стало весьма значительным, Московский городской голова пригласил к себе на совещание в марте 1887 года профессоров Медицинского факультета Московского университета, главных докторов московских больниц, санитарных врачей и некоторых из вольно-практиковавших докторов для обсуждения опасного развития сифилиса в городе. По регистрации на приемах у врачей, состав московских проституток на 1 января 1887 года выразился в цифре 2998. Тогда в городе работали: лечебница по сифилису и кожным болезням на Неглинном бульваре в доме Ечкиной, лечебница И. Г. Касселя на Тверской, в доме 68, лечебница для женщин Н. Г. Малышева на Покровской улице в доме Сапиковой. Приемы вели: известный специалист по сифилису господин Гиршман, многие другие. О Мясницкой больнице надо сказать особо.

Общее собрание у городского головы решило, что осмотр проституток должен быть обязательным. Для централизованного контроля избрали специальную комиссию. Был поднят вопрос о регистрации промышлявших проституцией как ремеслом и таких же женщин-одиночек, периодически прибегавших к разврату.

Сочли необходимым установить, чтобы женщина, внесенная в список проституток, в определенные дни и часы являлась на осмотр, чтобы их регистрация и надзор за внешним порядком в домах терпимости оставался на обязанностях полиции. Городское общественное управление брало на себя лечение проституток и организацию санитарного надзора за ними и за домами терпимости. Специальная комиссия решила, что из-за сложности работы с таким контингентом для городского надзора надо организовать особое учреждение, в которое вошли бы: представитель города в качестве заведующего всеми делами, представитель полиции и врач-специалист. В совещания такого учреждения привлекались: один из врачей-заведующих больницей для проституток и другие врачи, связанные с осмотром женщин. Именно оно стояло бы во главе организации осмотров и улучшения способов удостоверения их личностей.

Комиссия имела сведения о том, что между падшими женщинами нередко практиковались разные способы уклонения от осмотров при помощи подставных лиц. Так зараженные проститутки избегали обязательного отправления их властями в больницу. Здоровая подруга получала отметку в чужих смотровых книжках о благополучном здоровье, и посетителям публичных домов, требовавшим эти книжки для своей гарантии, предъявлялись ложные отметки.

Для прекращения подобных подлогов в том же 1887 году комиссия сочла целесообразным ввести применение на осмотровых книжках фотографических карточек зарегистрированных проституток. А между прочим надо сказать, что, несмотря на дороговизну фотографии, такие книжки с фотокарточками уже 3 года до того применялись в Нижнем Новгороде во время ярмарок.

Предполагалось для проституток, принадлежавших к высшему разряду, с учетом природной женской стыдливости производить осмотры без особой публичности в отдельных пунктах, с неафишированным подъездом. А врачи, желательно, должны были быть женщинами. Для сопровождения зараженной в больницу рекомендовалось вести ее не под конвоем солдата, а вместе с ответственным лицом, осуществлявшим надзор, в штатском.

Вновь созданное учреждение организовывало бы статистику проституции и сифилиса. Все статистические работы по подобным заболеваниям (вместе с ведением показателя роста или снижения заболеваемости женщин) лежали бы на обязанности специального врача-заведующего.

В конце 1880-х годов осмотры проституток производились в трех полицейских домах: Сретенском, Яузском и Хамовническом. Комиссия решила, что смотровые пункты следовало бы перенести в центры расположения домов терпимости, что каждая женщина из такого дома должна осматриваться в неделю дважды, а одиночка — один раз (это вошло в традицию на долгие годы), что их лечение должно быть бесплатным. Тогда бесплатно лечились лишь одиночки, за лечение же проституток в домах терпимости платили содержательницы этих домов, которые часто или скрывали болезнь у женщины, или удаляли ее из своего заведения, избавляясь от хлопот с лечением и обязанностей по оплате.

По полученным новой комиссией сведениям, в единственную в Москве больницу, куда брали больных проституток из домов терпимости — в Мясницкую — в течение года поступало около 540 платных проституток, за лечение которых городской казне предстояло получить порядка 3250 рублей. Но обыкновенно большая часть этой суммы оставалась по разным причинам в недоимке (закрытие дома терпимости, его переход к другой содержательнице и т. п.).

Впервые расходы на амбулатории для осмотра и лечения проституток можно встретить в отчете Городской управы за 1889 год. Именно в это время Дума решила принять в свое заведывание санитарный надзор за проститутками и домами терпимости. С этой целью устроили Центральное санитарное бюро при Мясницкой больнице, открыли амбулатории для осмотра проституток и пригласили 9 врачей-специалистов. В помощь врачам поступали фельдшерицы и необходимое количество прислуги.

Корпуса Мясницкого отделения больницы для чернорабочих — так полностью называлась лечебница (коротко говорили: Мясницкая больница) — находились в квартале на углу Мясницкой улицы и Малого Харитоньевского переулка.

Больница работала со второй половины XIX века и практически до начала советского времени, когда здесь стал помещаться Дом врача. Главным зданием больницы считался бывший дом И. И. Барышникова (постройки М. Ф. Казакова).

Для венерических больных в 1896 году в этой больнице имелось 819 коек, в том числе — 210 для проституток и 10 для детей. 400 мест были бесплатными, а плата за другие составляла по 6 рублей 50 копеек в месяц.

Сифилис в городе стал распространенным заболеванием, и этого количества коек было явно недостаточно. Поэтому в Мясницкой больнице очень часто больным отказывали в приеме. По подсчетам Городского управления, затри года (с 1893 по 1895) здесь было дано 6947 отказов. Амбулаторная приемная работала ежедневно. Она оказывала помощь примерно 40 тысячам больных в год. Вопрос об устройстве в других больницах подобных амбулаторий возбуждался Городской управой дважды: в 1887 и 1892 годах. В эти годы в Мясницкой больнице как в центре, наиболее компетентном в вопросе, систематически проводили свои заседания Венерологическое и Дерматологическое общества.

В Москве в 1911 году вопросами реорганизации надзора за проституцией занималась специальная комиссия, которая вела свою работу «конспиративно». По мнению этой комиссии, больничное дело в городе было поставлено очень плохо: оно стоило дорого (затраты исчислялись по 7 миллионов рублей ежегодно), а население «сидело практически без медицинской помощи». Но хуже всего обстояли дела в Мясницкой больнице. В ней размещались 409 штатных кроватей в то время, когда в стационарной помощи нуждалось в 5 раз большее количество пациентов.

За весь 1911 год в Мясницкой больнице было зарегистрировано 14 888 отказов. Мало того, вопреки своему назначению эта больница не имела ни одной палаты ни для перелоя, ни для кожных болезней, хотя и то и другое бывало в Москве в очень тяжелой форме.

Дурной была здесь и амбулаторная помощь: за тот год было зарегистрировано 35 514 пациентов, сделавших 232 888 посещений. Если принять во внимание, что три амбулаторных врача работали постоянно, утром и вечером, беспрерывно по 12 часов (исключая лишь двунадесятые праздники и воскресные дни, когда вечернего приема не бывало), нетрудно высчитать, что на каждого врача за год приходилось свыше 270 посещений, а каждому пациенту врач, в среднем, мог уделить менее 3 минут. В эти минуты входили раздевание и одевание пациента. На качественный осмотр и на беседу времени не оставалось. Нетрудно сообразить, что в такой ситуации громадная «армия венериков» оставалась за воротами больницы, и организовать в Москве правильный надзор за проституцией было невозможно.

В ноябре послесъездовского 1911-го года полиция попробовала в целях привлечения проституток на смотровой пункт (в санитарное бюро) предпринять обходы, и сразу, в первых же партиях женщин, она обнаружила 123 больных, нуждавшихся в стационарном лечении. И это тогда, когда в Мясницкой больнице отводилось всего 128 кроватей для всех городских проституток!

Количество же венериков с каждым днем только увеличивалось.

Некоторые члены той комиссии поднимали вопрос о продаже громадного участка в центре Москвы вместе с больницей в частные руки. На миллионы этой дорогой городской земли со зданиями можно было бы выстроить за городом не одну, а три специальные больницы. Но такой проект не понравился врачам Мясницкой больницы. А вот по мнению горожан, как раз больницы-то и должны были бы строиться на окраинах, где в зеленой зоне — тишина, чистота воздуха, и больные попадали бы в условия санаторного лечения.

В разных кругах общества широко судачили о сложившейся в Москве очень неприятной ситуации.

Весной 1910 года на заседании городского врачебного совета при обсуждении доклада особой подкомиссии об организации борьбы с сифилисом и венерическими болезнями возникли очень оживленные прения по вопросу, близко касавшемуся матерей из зажиточных семей. В их среде широко вошло в моду нанимать к грудничкам кормилиц.

Учитывая опасность, которую могли принести в дома нанятые незнакомые женщины, подкомиссия «выразила пожелание», чтобы Городское управление взяло на себя устройство образцового приюта для кормилиц и организовало для их рекомендации специальное бюро.

Большинство членов врачебного совета восстало против какого-либо участия общественного управления в подобного рода организациях. Врачи говорили примерно так: «Кормление собственных детей при помощи наемной матери — есть одно из отрицательных, противоестественных явлений современной жизни, покровительствовать которому — значит сознательно способствовать распространению и укреплению зла. Заменяя себя кормилицей, мать не только не исполняет собственного долга, но и отнимает мамку у чужого ребенка, причиняя тому ущерб». Отвергая предложение подкомиссии о городском приюте для кормилиц, врачебный совет опирался, между прочим, на практику Запада (особенно— Франции), где закон разрешал бедной матери поступать в кормилицы к чужому ребенку только в двух случаях: если ее собственный ребенок скончался или если подросший ребенок был уже выкормлен.

В естественную связь «мать и грудное дитя» третье лицо (кормилица), будь оно здоровое или больное, никак не должно вмешиваться.

Приют не создали. Но, судя по рекламным объявлениям в газетах, роль бюро брали на себя разного рода маклеры.

Русские люди в старину не употребляли слово «секс», разве только те, что знали счет числам на иностранных языках.

Девственность давала сверхъестественную силу и могущество, которые терялись при выходе замуж. А супружеские отношения были для природы и по устоям церкви естественными. Чаще всего они величались «любовными», то есть — сопутствующими любви. А то, что в наши и более ранние годы относилось к прочим постельным развлекательным действам, имело чисто российское название с оттенком неприличия и греха — «блуд». Здесь — любовь, супружество; там — разврат, блуд, прелюбодеяние. Эти понятия легко можно было запомнить с детства и отрочества, четко разделять.

Блуд в очень отдаленные от нас времена строго осуждался, и это имело прямое отношение к судьбе родившихся от порока детей. В России те младенцы, что были зачаты вне брака, назывались незаконными.

В отношении к законным детям статья 3 из главы 22 «Уложения 1649 года» указывала:

Такого рода снисхождение к преступникам наряду с тем, когда во всех остальных случаях убийцы наказывались лютой смертью, достаточно хорошо объясняется общим положением родителей в древней Руси, а также их правами по отношению к детям. Детоубийство извинялось. И его скорее считали грехом, нежели нарушением чьих-либо прав, тем более — детских. Потому, если вспомним классику, заметим, что как-то легко из уст Тараса Бульбы вырвались слова в адрес сына: «Я тебя породил, я тебя и убью!» Разве могла Бульбе прийти в голову мысль о каре, о собственной смерти по людскому осуждению?

Но снисхождение относительно убийц-родителей законных детей вовсе не распространялось на убийц незаконных детей. В статье 26 из той же главы Уложения было сказано:

Объяснением столь строгого наказания за убийство незаконного ребенка с одной стороны может служить меньшая степень родительской власти матери над ним, а с другой — особая цель, которую преследовало законодательство:

Вот что сообщил современник казней над такими женщинами, блудницами и преступницами:

Хочу пояснить: «содомское дело» получило название от города, разрушенного и испепеленного Богом (по библейской легенде) за распутство его жителей.

И вполне возможно, что некрасовскую героиню («…Там били женщину кнутом, крестьянку молодую. Ни стона из ее груди. Лишь бич свистал, играя…») наказывали именно за подобную провинность.

Жестокие преследования фактов прелюбодеяния объясняли, почему в допетровской Руси, как это было видно из описаний Олеария и других путешественников, не существовало ни одного публичного (развратного) дома. Хотя те же иноземцы много рассказывали о склонностях наших предков к сладострастию. Порок был, но из-за боязни расплаты развратники его тщательно скрывали, ни в коем случае не афишировали.

Царь Петр Великий в 1716 году составил документ, коротко называвшийся «Артикул Воинский», первое издание которого вышло в свет со значительным опозданием, под полным названием:

Вся глава 20 (в 12 своих статьях) в этом «Артикуле Воинском» была отведена законам «о содомском грехе, о насилии и блуде». Как ни строги были положенные в них наказания, уже здесь можно было заметить влияние новых нравов и собственного темперамента Петра I.

В толкованиях к этим статьям были представлены оговорки и смягчения. Например, такие:

и:

Такие указы и более ранний, от 4 ноября 1715 года, в котором убийцы незаконных детей прямо обрекались на смертную казнь, относительно времени отца Петра (Алексея Михайловича) являлись более снисходительными. По ним предполагалась быстрая смерть, без изнурявших человека пыток.

Царь Петр, в связи с узаконенной своей позицией на вопросы половой нравственности, весьма жестоко решил участь красавицы-фрейлины Марьи Даниловны Гамильтон (Гамонтовой), приговор над которой состоялся 27 ноября 1718 года. В документе стояли такие слова:

Далее:

О судьбе в этом деле Ивана Орлова сообщено, что его, не ведавшего о настоящем душегубстве Марии, «свободили». Он никак не был наказан.

Прилюдная казнь, как исполнение приговора над Марьей Гамильтон, состоялась 14 марта 1719 года на Троицкой площади Санкт-Петербурга.

Отмечу, к слову, что старший палач, царский прислужник, назывался «обер-кнутмейстером» и что государь тогда же говорил: «Согрешишь есть дело человеческое, а не признаваться в грехе есть дело дьявольское». Покаявшегося мужчину, по рассуждению Петра, можно было и простить.

Как ни странно, в этой связи на память приходит ситуация с нашим полководцем А. В. Суворовым, когда он, бывало, в моменты передышки между боями и переходами выбегал полураздетый из походной палатки с криком: «Согрешил! Ой, согрешил!» Видимо, слова служили очищением от грехопадения.

Законодательные акты

Более поздняя московская жизнь складывалась согласно с «Обязательными постановлениями московского градоначальства», издававшимися на основании «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия».

Интересны выписки из документа, касавшиеся правил по надзору за проституцией, которые были выработаны московским Врачебно-Полицейским управлением.

По полицейскому циркуляру 1909 года, все зарегистрированные проститутки были обязаны еженедельно являться на осмотры в специальную женскую амбулаторию, за чем следила местная участковая полиция, делая еженедельные отметки в своих служебных книгах.

Проверять у проституток «альбомы» или «виды» имели право только участковые приставы и их помощники лично или через околоточных надзирателей, но никак не городовые или ночные сторожа.

Если женщина была замечена в неоднократном разврате, не прекратила своего промысла, то ее приглашали в участок и предлагали добровольно зарегистрироваться. Не согласившаяся на это привлекалась к судебной ответственности.

В Москве в те годы (до реорганизации) существовали три типа специальных заведений: 1) дома терпимости; 2) квартиры свиданий мужчин с женщинами; 3) дома свиданий мужчин с женщинами.

Дома свиданий отличались от квартир свиданий тем, что: а) в дома свиданий мужчины приводили своих женщин и б) ни мужчина, ни женщина не подлежали в домах свиданий никакому контролю.

В квартирах свиданий их содержательницы приглашали женщин для временных свиданий с мужчинами. Каждая женщина, посещавшая эти квартиры, обязывалась иметь при себе установленный для проститутки альбом или удостоверение одного из врачей, рекомендованных Врачебно-Полицейским управлением по надзору за проституцией в Москве, и отдельно — свой фотографический портрет, засвидетельствованный врачом или полицией на лицевой стороне.

Удостоверение выдавалось за плату и имело силу в течение семи дней.

В альбом ставился установленный штамп «Признаков венерической болезни нет», отмечался год, месяц и число, все скреплялось подписью врача. При обнаружении заболевания у осмотренной женщины альбом задерживался врачом, женщине выдавался билет для поступления в больницу, а врач уведомлял об этом городское санитарное бюро.

Посетитель квартиры свиданий мог потребовать предоставить ему это удостоверение. Удостоверение женщины в то время, когда она находилась в особой комнате с клиентом, находилось у содержательницы квартиры свиданий. За отсутствием у женщин альбомов или удостоверений содержательницы квартир свиданий привлекались к уголовной ответственности по суду, причем и само заведение по распоряжению градоначальника вполне могло быть закрыто.

Во всех этих заведениях торговля спиртными напитками воспрещалась.

Пьяные, малолетние и воспитанники средних учебных заведений не допускались в качестве гостей в «меблированные нумера», занимаемые для проживания проститутками. Последние имели право принимать у себя мужчин, которые, оставаясь на ночь, заносились в суточную книгу с обозначением имени, отчества, фамилии и места проживания.

В общей книге жильцов в меблированных комнатах рядом с фамилией, именем, отчеством проститутки в графе о роде занятий обозначался номер ее альбома.

Из номера (комнаты), в котором находился гость, проститутка не имела права отлучаться, оставляя гостя одного. Об уходе гостя она должна была информировать прислугу.

Забота о чистоте постельного белья полностью возлагалась на «уличную девку».

Позднее, в циркуляре от 13 марта 1912 года, московским Врачебно-Полицейским управлением было постановлено, чтобы на будущее время при разрешении открытия квартир и домов свиданий мужчин с женщинами минимальное расстояние их от церквей было не менее 100 сажен, а от казенных учебных заведений (высших и средних) и городских школ, помещавшихся в собственных городских зданиях, сословных и общественных учебных заведений, также помещавшихся в собственных зданиях —150 сажен.

Недопустимым было проживание проституток в домах: 1) на вокзальных площадях; 2) в скверах; 3) на бульварах; 4) в частях улиц, прилегающих к дворцам, к высшим учебным заведениям (мужским и женским корпусам институтов), к казенным гимназиям, специальным учебным заведениям, к монастырям, кладбищам, к казармам; 5) на улицах, подъездных к вокзалам железных дорог (Домниковская, Каланчевская, Земляной Вал от Покровки до Воронцова поля); 6) на улицах, наиболее многолюдных и проезжих, а также на центральных — в Городском участке (в Китай-городе, за исключением Зарядья), на Кузнецком мосту, в Кузнецком переулке, на Петровке до Столешникова переулка, в Столешниковом переулке. В это перечисление вошли: вся Тверская, Брюсовский и Чернышевский переулки, Мясницкая, Лубянка и Сретенка с прилегающими переулками (на которых прежде были дома терпимости: Большой Головин, Малый Колосовский, Малый Сергиевский, Цветной), Трубная улица. Запрещалось скученное проживание блудниц в каких-либо определенных пунктах, принимавших характер «гнезд», где разврат сопутствовал грабежам, мелким и крупным кражам, пьянству.

Проституткам предоставлялась возможность селиться лишь в окраинных местностях. Вместе с тем не допускалось проживание их в семейных квартирах (рядом с детьми), в торговых и промышленных заведениях. Они не должны были жить совместно с мужчинами.

Был запрет на помещение в одной квартире более трех проституток. Не допускалось их скопление в одном доме: на каждые десять квартир — не более одной квартиры проституток и никогда более пяти, даже если в доме было бы более пяти десятков квартир.

Интересными были и ведомственные распоряжения.

Например, Временное управление казенных железных дорог из-за постоянно возникавших пререканий между пассажирами из-за мест для дам в августе 1892 года разослало циркулярное предложение на имя начальника казенных дорог, извещавшее, что, в отмену ранее существовавших правил, на будущее время к руководству устанавливались новые:

Поезда не должны были превращаться в передвигающиеся по шпалам «нумера». К слову, не забыт был и пункт (под № 4) о сохранении здоровья дам: «В вагонах и отделениях для дам курение табака воспрещается, о чем в них должны быть повешены соответствующие правила».

Законы не помогали

Поведение аморальных женщин издавна беспокоило все общество.

Обращения к властям порождали разные распорядительные меры против этой беды. Так, Высочайшим указом в 1800 году было повелено: «Развратных женщин, какие есть и впредь оказываться будут в столицах, отныне отсылать прямо в Иркутские фабрики». Но удивительно: во всей Москве таковых женщин полиция нашла только 39. Из них около половины были солдатками. Так называли женщин, ожидавших окончания сроков службы, по военной повинности, своих мужей. Женщин провели в острог для ссылки в Сибирь на те самые фабрики. Почти у всех нашлись близкие родственники, которые ежедневно в очень большом количестве (десятками!) приходили просить за них к главному начальнику Москвы. Сколько женщин на самом деле подверглось ссылке — неизвестно.

Были и другие примеры попыток борьбы с общественным недугом.

Так, 4 апреля 1913 года в Москве состоялось собрание членов комиссии Пироговского общества по исследованию вопроса о проституции под председательством В. П. Успенского. Доктор И. М. Малышев в докладе о постановке дела регламентации проституции в Москве констатировал, что в городе не существовало никаких строгостей по постановке развратных женщин на учет: женщины, занимавшиеся этим ремеслом, регистрировались лишь по собственному желанию или по судебным приговорам. Вследствие этого за 1912 год таких женщин было всего только 13, домов терпимости в Москве совершенно не числилось. Были зарегистрированы только учреждения нового типа — 5 «домов свиданий» и 18 «квартир свиданий». Этот доклад в Пироговском обществе вызвал оживленные прения, но положение с неопределенностью регламентации проституток в Москве оставалось прежним.

Осенью 1913 года женские организации уже требовали отмены регламентации во имя моральных идей. Они были за раскрепощение женщин, подвергавшихся принудительным «позорным» осмотрам. В октябре было опубликовано заявление графини В. Н. Бобринской:

В то же время в передовых европейских странах сложилось следующее положение: в Германии и во Франции продолжали применять регламентацию, а в Англии и Италии ее отменили по принципу аболиционизма (то есть движения за отмену всякого рабства и законов о нем). Но, несмотря на разницу, определенные принудительные меры в этом вопросе везде имели немаловажное общественное значение. Моральные соображения учитывались, но нельзя было сбрасывать со счетов интересы каждого государства и его населения.

Интересным было публичное высказывание рядового московского врача-ревизора по надзору за проституцией в том же году:

Вместе с тем, 19 ноября 1913 года на общем собрании «Лиги равноправия женщин» выступил известный доктор — И. Г. Гельман. В его докладе, который назывался «Общественное и санитарное значение регламентации проституции», основная мысль была о том, что «режим такой регламентации стоит в полном противоречии с теми правовыми нормами, которые лежат в основе современного законодательства».

Докладчик говорил о правах личности и об экономической свободе, которые совершенно упразднялись по отношению к громадной категории лиц — проституткам (их только в одном городе Санкт-Петербурге насчитывалось порядка 50 тысяч). Для женщин строгий режим регламентации являлся угрозой по той причине, что любая из них могла совершенно случайно быть забранной в полицию для регистрации. По его словам, этот режим, с санитарной точки зрения, никак не мог оздоровить проституции как таковой, и здесь ярко проявлялась двойственность половой морали, когда покровительствовался разврат мужчин, а вся тяжесть бед от него обрушивалась на женщин.

В прениях к докладу очень активно выступили: известная графиня В. Н. Бобринская (резкая и горячая аболиционистка), профессор А. И. Елистратов, доктор московского градоначальства Ю. Ю. Татаров, доктор Мясницкой больницы И. И. Приклонский, господа Д. Н. Жбанков, М. М. Бременер, С. К. Исполатова и многие другие.

С отменой старых порядков число венерических болезней увеличилось, надзор за проститутками то вдруг, ни с того, ни с сего, усиливался, то как-то стихийно ослабевал. Порочные женщины были предоставлены сами себе. Полиция перестала водить их на осмотр, а добровольно туда являться они не желали. В функциях полиции подобный надзор полностью не был отменен: он проводился как-то частично и бессистемно.

Собрание значительным большинством голосов приняло положения докладчика И. Г. Гельмана.

Пролетели годы, сложившиеся в сумме в целое столетие. Но, как говорится, «воз и ныне там». Только теперь «гулящие девушки» не наряжаются «под гимназисток». Их нетрудно «вычислить» среди москвичей и гостей столицы по мало что прикрывающей одежде, по манерам, безудержной веселости. Со своими болячками, без «альбомов», «видов», каких-либо справок они ждут клиентов не в домах терпимости, а под взорами взрослых и детей на разных центральных «Тверских» и «Невских», на улицах в спальных районах, у кафе, ресторанов, при входах в гостиницы. Грех их огульно осуждать: ведь за каждой судьбой кроется какая-то трагедия и безвыходность.

Женское общество

В самом начале 1898 года в Москве было организовано новое общество, которое поставило перед собой цель улучшения участи женщины. Новая организация должна была бороться с развратом, а также — тесно связанным с ним пьянством. Для этой борьбы общество предполагало оказывать женщине нравственную и материальную поддержку, способствовать распространению женского образования в целом и технических знаний в частности.

Общество улучшения участи женщины собиралось устраивать убежища и приюты для падших женщин, открывать столовые, общежития, библиотеки, временные помещения для разного рода женских нужд, кассы взаимопомощи. Собственное бюро для облегчения сношений с частными лицами и другими обществами могло активно содействовать трудоустройству женщин. С разрешения властей планировались: организация заседаний для обсуждения вопросов и рефератов, имевших отношение к задачам общества, разные лекции, драматические представления, музыкальные вечера, популярные чтения. Общество открывало бы вечерние курсы, воскресные школы и рукодельные мастерские. Оно планировало устраивать выставки с продажею выставленных предметов рукоделий.

Когда работа «закипела», организованный комитет и каждый из членов общества имели право доводить до властей сведения об обнаруженных ими случаях преступлений против нравственности и жестокого обращения с женщинами. Причем комитет брал на себя право ходатайствовать о дальнейшем направлении возбужденного таким образом дела в установленном порядке для его разрешения, вплоть до суда. Если открывалось дело о совершенном преступлении относительно несовершеннолетней девочки, комитет общества за свой счет приискивал по ее личной просьбе (или родственников, опекунов) поверенного для защиты интересов потерпевшей в суде.

В случае необходимости пресечения дальнейшего зла комитет принимал потерпевших несовершеннолетних на попечение общества, помещая их в своих убежищах или отдавая на опеку благонадежным москвичам.

В состав общества вошли лица обоего пола, которые были разделены на почетных и действительных членов. Почетными считались те, которые жертвовали в кассу общества единовременно 300 рублей или же вносившие в нее ежегодно по 50 рублей, а также оказывавшие обществу особо важные услуги. Действительные члены вносили по 1 рублю в год; ими могли быть лица не моложе 16 лет и рекомендованные одним из членов общества. Идея создания такого общества сразу же понравилась москвичам, и в него в первые же дни после образования записалось около сотни человек.

В октябре 1900 года на заседании общества был дан отчет о его деятельности. Многое из планов организации на деле осуществилось. В том числе при нем хорошо работали бюро для помощи женщинам и общежитие. А его спасательная комиссия возбудила вопрос об устройстве при обществе приюта для подростков-проституток. Комиссия решила выдавать своим членам «особые открытые листы» для беспрепятственного входа в притоны абсолютно в любое время.

По окончании заседания прошли выборы. Председателем общества стала И. Ф. Арманд, товарищем председателя — Е. А. Телишева, секретарем — А. Е. Арманд и казначеем — И. Д. Алексеева.

Любопытным образом отнеслась к обществу Инесса Арманд. То ли из-за вступления в компартию, то ли по каким-то личным мотивам, но после собрания она недолго пребывала среди борцов за нравственность. Совсем скоро И. Ф. Арманд отказалась от работы в Обществе по улучшению участи женщин. Ее с головой увлекла революционная деятельность и что-то еще.

Судя по новому отчету общества, к марту 1901 года при нем действовало пять комиссий: литературно-научная, по организации трудовой помощи, по организации спасательной помощи, по устройству образовательных учреждений и попечению об ученицах в мастерских. Было открыто бюро труда.

За все время существования общества его члены ходатайствовали перед властями о помощи при открытии в городе разных временных помещений для женщин, не имевших работы, новых воскресных школ и полезных чтений для работниц.

Развитию деятельности организации помог Н. А. Цветков, выделивший 5 тысяч рублей из средств покойной Медведниковой как ее душеприказчик-распорядитель.

Когда Епархиальное начальство разрешило обществу открыть свою воскресную школу, она была обустроена в помещении, предоставленном известной благотворительницей В. А. Морозовой.

Литературно-научная комиссия разработала вопрос об учреждении участковых попечительств, об организации трудовых рекомендательных бюро, временных и артельных мастерских. Трудовая комиссия заботилась об устройстве общедоступной платной столовой и организации кассы взаимопомощи.

Периодически поднимался вопрос о выработке разных мер для борьбы с агентами, вербовавшими женщин с целью разврата и помещающими двусмысленные объявления со «спросом на женский труд». Один из активистов общества уже начал работу с газетными объявлениями, чтобы женщины могли вовремя обратиться к членам спасательной комиссии. Было решено вывесить на русском, польском, немецком и французском языках объявления на всех московских вокзалах. В них указывалось, что приезжавшие в город девушки (не имевшие ни родных, ни знакомых) всегда могли бы обращаться в Общество по улучшению участи женщин за всеми нужными справками.

В том же 1901 году комиссией по организации образовательных учреждений намечалось открыть народную библиотеку-читальню, вторую воскресную школу и, кроме того, организовать развлечения работниц, общедоступные чтения с «волшебным фонарем» (некое подобие просмотра диафильмов), общедоступные курсы по гигиене и медицине, образовательные экскурсии и медицинскую помощь ученицам. В планы ставилось создание различных кружков: пения, танцев, музыки.

Перед Министерством внутренних дел общество хлопотало об издании собственного журнала (с соблюдением правил цензуры), об открытии и обустройстве приюта для московских малолетних проституток. Также с МВД решался вопрос о колонии-приюте для проституток, желавших вернуться к добропорядочной жизни, на земле в две десятины в Дмитровском уезде Московской губернии со своей школой, мастерскими, фермой и сельским хозяйством.

В общежитии общества женщины во время поисков мест работы могли пользоваться жильем и питанием («столом») бесплатно. Здесь же у них шло приучение к простому труду.

В 1904 году в трех воскресных школах, которые содержало общество, было более 360 работниц и мастериц ремесленных заведений.

С помощью привлеченных к делу благотворителей многое из намеченного удалось реализовать.

Жаль, что это общество не смогло «удержаться на плаву». Когда пожертвования, в силу разных причин (возможно, от разрушительных предреволюционных событий) вначале стали сокращаться, а потом и вовсе иссякли, оно закрылось.

Статья 1001 наказывала

Как стара поговорка: «Время быстротечно, а порядки изменчивы»! Чтобы сравнить прошлое и настоящее в некоторых аспектах повседневной жизни, недурно было бы обратиться к архивам.

Контраст при таком сопоставлении виден из неравнодушного отношения Главного управления по делам печати к работе российских редакторских органов в самом начале XX века.

8 июня 1910 года это управление обратилось с заявлением за № 6247 к московскому генерал-губернатору, в котором оно ссылалось на неоднократные «указания Министерства Внутренних Дел о необходимости осмотрительного отношения полицейских чинов к вопросу разрешения объявлений для периодических изданий».

В некоторых столичных и провинциальных газетах и журналах появлялись объявления, «явно оскорбительные для общественной нравственности». Они часто «по своему грубому цинизму вполне соответствовали признакам преступления, предусмотренного статьей 1001 Уложения о наказаниях».

Тогда все газетные объявления по закону (да и по разумному отношению обывателей к жизни в стране) подлежали предварительной полицейской цензуре.

Полиция правомерно считала, что при широком распространении периодики и ее доступности, при русской традиции семейных совместных чтений, издания без особого труда попадают в руки малолетних. Полицейские чины разными мерами старались оградить влияние непристойной рекламы на умы молодежи и детей.

Полицейская цензура в городе лежала в обязанностях московского градоначальника. И его Управление по делам печати просило, через своих подведомственных чинов, принять решительные меры «к прекращению возможности появления непристойных и безнравственных объявлений».

При этом в прессе «следовало совершенно не допускать:

1) объявлений о книгах с указанием на то, что в них описываются: извращение половых чувств, проституция, неестественные наклонности. А также рекламно писать то, что эти книги предназначены только для взрослых и читаются с завлекающим интересом (детей всегда манят подобные слова);

2) объявлений, касающихся средств к предупреждению беременности;

3) объявлений о средствах против полового бессилия;

4) объявлений с предложениями о вступлении в незаконную половую связь».

Кроме того, отмечалось, что ряд некоторых других объявлений имел изложение также «в недопустимой для печати форме». К примеру, те объявления, которые касались лечения венерических болезней, женских заболеваний, адресов приютов для незаконных рожениц. В последних ни в коем случае не должна была указываться секретность родовспоможения.

Все такие рекламки предлагалось излагать, по возможности, более кратко, без излишних распространенных описаний.

Не должно было быть определения отдельных болезней, перечисления их симптомов. Справедливо считалось, что об этом в рабочем порядке рассказывают врачи на своих приемах больным индивидуально. За то платились гонорары, на которые доктора вполне безбедно жили.

В конце своего обращения Главное управление по делам печати касалось предложений в прессе о вступлениях в законный брак (брачных объявлений), предложений позировать в качестве моделей для художников. Эти рекламы не должны были содержать в себе «детального описания каких-либо физических свойств или красоты тела» женщины.

Кроме того, не допускалось через газеты и журналы сообщать предварительное желание возможных моделей позировать любителям скульптурного, живописного и графического искусств. Также — и цены за сеансы такого неподвижного состояния типа «Замри!»…

Властями активно принимались меры к тому, чтобы добрым родителям не приходилось бы беспокоиться за разбросанные в доме газеты и журналы, не краснеть перед детьми, объясняя (или замалчивая) некоторые пикантные половые вопросы. «Если б не мороз, овес до неба дорос» — эта поговорка была в широком ходу.

Спустя семилетие после того обращения к градоначальнику пришел пламенный год огульного отречения от старого мира. Нравы поменялись не в лучшем направлении.

Беспардонный газетно-журнальный напор непристойностей на частную жизнь российского обывателя потерял управление, стал безудержным.

На ту же мельницу теперь бесцензурно, с широким охватом обывателей работают радио, телевидение, компьютерные средства.

Извлечение из Свода законов гражданских (конец XIX века)

Лица православного исповедания, без различия состояний, могут вступать между собой в брак, не спрашивая на это ни особого от правительства дозволения, ни увольнения от сословий и обществ, к которым они принадлежат. На этом же основании допускается брак иностранца православного исповедания с российскою подданною того же исповедания.

Запрещается вступать в брак лицам мужского пола ранее 18-ти лет, а женского — 16-ти лет от рождения. Но в Закавказье природным жителям дозволяется вступать в брак по достижении женихом 15-ти, а невестою — 13-ти лет. Примечание: Епархиальным архиереям предоставляется, в необходимых случаях, разрешать браки по личному своему усмотрению, когда жениху или невесте недостает не более полугода до узаконенного на этот случай совершеннолетия.

Запрещается вступать в брак лицу, имеющему более 80 лет от роду.

Запрещается вступать в брак с безумными и сумасшедшими.

Запрещается вступать в брак без дозволения родителей, опекунов или попечителей.

Запрещается лицам, состоящим в службе, как военной, так и гражданской, вступать в брак без дозволения их начальства, удостоверенного письменным свидетельством. Примечание: относительно браков военнослужащих соблюдаются также правила, изложенные в Уставе о воинской повинности.

Брак не может быть законно совершен без взаимного и непринужденного согласия сочетающихся лиц; почему запрещаются родителям своих детей и опекунам лиц, вверенных их опеке, принуждать к вступлению в брак против их желания.

Запрещается вступать в новый брак во время существования прежнего, законом не расторгнутого.

Запрещается вступать в четвертый брак.

Солдатских вдов венчать не иначе, как по сообщении священником удостоверения о смерти их мужей.

Запрещается вступать в брак в степенях родства и свойства, церковными законами возбраненными.

Муж сообщает своей жене, если она по роду принадлежит к состоянию низшему, все права и преимущества, сопряженные с его состоянием, чином и званием.

Жена именуется по званию мужа и не теряет этих прав и тогда, когда он за преступление будет лишен прав своего состояния.

Супруги обязаны жить вместе. Посему: 1) строго воспрещаются всякие акты, клонящие к самовольному разлучению супругов; 2) при переселении, при поступлении на службу или при иной перемене постоянного жительства мужа жена должна следовать за ним.

Муж обязан любить свою жену, как собственное свое тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи. Он обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей.

Жена обязана повиноваться своему мужу как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании, оказывать ему всякое угождение и привязанность как хозяйка дома.

Жена обязана преимущественным повиновением воле своего супруга, хотя притом и не освобождается от обязанности в отношении к ее родителям.

Браком не составляется общего владения в имуществе супругов; каждый из них может иметь и вновь приобретать отдельную свою собственность.

Приданное жены, равно как имение, приобретенное ею, или на ее имя, во время замужества через куплю, дар, наследство или иным законным способом, признается ее отдельной собственностью.

Супругам дозволяется продавать, закладывать и иначе распоряжаться собственным своим имением, прямо от своего имени, независимо друг от друга и не испрашивая на то взаимно ни дозволительных, ни верющих писем.

Запрещается мужу поступаться имением жены или жене — имением мужа, иначе как по законной на это доверенности.

Супругам не возбраняется взаимно перекреплять между собою собственное их имение посредством продажи или дара, на общем законном основании.

Всякому лицу, состоящему в законном браке и владеющему каким бы то ни было недвижимым имением на праве собственности, дозволяется, по его желанию, все таковое имение или же часть его завещать в пожизненное владение супруга или супруги, мимо всех своих наследников.

Ближайшее право наследования после отца или матери принадлежит законным их детям мужского пола.

Каждая дочь при живых сыновьях, то есть сестра при брате, получает из всего наследственного недвижимого имения 1/14 часть, а из движимого — 1/8 часть.

Когда сыновей и нисходящих от них не останется, то в наследство вступают дочери и их нисходящие.

В боковых линиях сестры при родных братьях и их потомках обоего пола не имеют права на наследство.

Законная жена после мужа, как при живых детях, так и без них, получает из недвижимого имения 1/7 часть, а из движимого — 1/4 часть. Это право, однако, не ограничивает владельцев в свободном распоряжении благоприобретенными имениями и в завещании оных.

Муж после жены наследует по тем же правилам, как и жена после мужа.

Если один из супругов, будучи изобличенным в преступлении, лишается всех прав состояния, то другому, не участвовавшему в таком преступлении, выделяется из имения такая же часть по указу, какая была бы в случае смерти супруга.