Москвичи и москвички. Истории старого города

Фабричный театр

Известно, что мысль об устройстве в России первого народного театра родилась у Федора Григорьевича Волкова. Его театр был фабричным. Приспособить для него помещение, в виде какого-либо сарая, на своей фабрике в Ярославле в 1750–1751 годах Волкову не составило большого труда.

Но то была провинция… А вот в Москве впервые подобная мысль посетила замечательного русского фабриканта Тимофея Васильевича Прохорова.

Т. В. Прохоров родился в 1797 году, умер — в 1854 году. Он вырос в Москве, в купеческой семье.

На характер юного Тимофея большое влияние оказала умная и высоконравственная мать, которая была трудолюбивой, глубоко религиозной женщиной. Она не терпела ни лжи, ни лести. Под влиянием твердого характера этой женщины ее муж отказался открыть пивоваренное производство, так как она считала, что продукт питейного промысла приносил людям много зла. И хотя Екатерина Никифоровна была простой и необразованной женщиной, для своих детей она поставила первым условием счастья — их просвещение.

В фабричных школах Е. Н. Прохорова лично занималась с ученицами. Кроила и шила им и мальчикам-ученикам рубашки, радовалась вместе с ними общей работе.

К фабричному делу ее сын Тимофей Прохоров приучался с детства. Поэтому после французского погрома (1812 года) он снова обустроил разоренную фабрику отца.

Тимофея Васильевича считали выдающимся человеком. Доказательством тому стало избрание его, 20-летнего, словесным судьею при Пресненском частном (полицейском) доме.

От Прохорова очень зависела судьба его фабричных. Понимая это, фабрикант заботился о нравственной атмосфере и просвещении рабочих. И (как это странно видится теперь!) он часто проводил в рабочей среде свои простые беседы о добром и хорошем, о чем-то интересном и познавательном для них. Тимофей Васильевич очень заботился о молодом поколении, считая это дело главным направлением на фабрике, во всех отношениях. И в 1816 году он, первым в России, открыл фабричную школу. Конечно — на своей фабрике. Сначала школа приняла до трех десятков детей, но в 1830 году она уже вмещала целую сотню воспитанников. Своей идеей молодой фабрикант пытался заразить и других представителей московского купечества, для чего приглашал их в фабричную школу поприсутствовать на экзаменационных испытаниях.

Московские мещанские училища, давшие впоследствии образование многим тысячам маленьких москвичей, были основаны по замыслу и предложению Т. В. Прохорова.

У себя на фабрике он открыл в 1833 году учебные мастерские и классы. Постановка обучения в них мальчиков была, по тому времени, редкой и замечательной: она достигала образовательных и нравственно-воспитательных целей. Мало того, вскоре на фабрике учредили еще и женскую школу. Но при таких устремлениях, поставленных в основу торгово-промышленного предприятия, дела Прохорова не расширялись, и капиталы не увеличивались. Поэтому некоторые фабриканты часто над ним посмеивались. Но это не пугало новатора, не отклоняло его от избранного им пути просвещения вверенного ему народа.

Применяя к другим людям на практике пословицу «Не хлебом единым жив человек», Прохоров и для себя искал новых знаний. Он сам постоянно много учился, приглашал к себе учителей разных наук, ездил за границу.

После мануфактурной выставки 1835 года за учреждение фабричной школы и попечение о нравственности мастерового народа фабрикантов Прохоровых лично благодарил Император Николай Павлович. И Тимофею Васильевичу вскоре было дано высокое звание мануфактур-советника.

Т. В. Прохоров был неугомонным человеком. Его назидательные интересные лекции по разным аспектам человеческой жизни были красноречивы и очень убедительны. Мало того, он еще составлял проекты об улучшении российской торговли в целом, об упорядочении быта духовенства и его влиянии на народ, заботился о предоставлении нищим и бедным работы, кормившей их.

Этот фабрикант оставил о себе хорошую память как об активном члене тюремного комитета. Журналисты «Северной пчелы» в № 280 за 1854 год дали о нем такой отзыв:

Будучи просвещенным человеком, Прохоров не мог не понимать великого значения театра как средства для улучшения народной нравственности.

Театральные постановки на фабрике стали регулярными. О них по-доброму отзывался более поздний владелец «Трехгорной мануфактуры» С. И. Прохоров, сам ставший главным руководителем того «театра на семейном производстве».

Первые спектакли, организованные на фабрике Тимофея Васильевича, можно было увидеть уже к 1820-м годам. В одном из фабричных помещений у Трехгорной заставы приспособили сцену. Исполнителями, на досуге, выступали простые ученики фабричной школы.

Позднее родные Прохорова вспоминали, что когда один из персонажей «Недоросля» Фонвизина неправильно изображался учеником, фабричным мальчиком, Тимофей Васильевич, не удержавшись на репетиции, очень пылко стал того критиковать: «Логики, никакой логики у тебя в игре нет!» (К. С. Станиславский через полстолетия так же кричал своим артистам: «Не верю!»)

Добродушная старенькая мать Тимофея Васильевича была неравнодушна к постановкам. Она принимала в них посильное участие и, как могла, обустраивала театр сына. Теперь уже она своими руками шила театральные костюмы.

Театр на Трехгорной мануфактуре имел долгую, продолжавшуюся еще несколько десятилетий, жизнь. Работу театра не остановила даже смерть Тимофея Васильевича.

Инициатива артистки

В журнале приема документов Московской городской управы за 1909 год зарегистрировано заявление одной известной артистки со сценической фамилией «Семская».

Артистка, по гражданским документам — М. Н. Линтварева, обратилась в начале упомянутого года в управу с предложением, в котором она указывала на «назревшую необходимость устройства театра в Пресненской части города», где проживало тогда «до 30 тысяч фабричных рабочих с массой детей и женщин, нуждающихся в разумных развлечениях».

Госпожа Линтварева просила управу отвести ей за Пресненской заставой безвозмездно участок земли в одну тысячу квадратных сажен для постройки народного театра на две-три тысячи зрителей. Еще она планировала устроить при театре библиотеку, клуб, детский сад, столовую, чайную, а также площадку для подвижных детских игр на воздухе.

Предполагалось: в случае, если артистка получает положительный ответ, она берет на себя обязательство не позднее трех лет выстроить в Пресненской части города здание народного театра. А до его открытия в сентябрю 1909 года — устроить временный театр наподобие того, что работал в Зоологическом саду, со столовой, чайной и площадкой для детских подвижных игр. По замыслам Линтваревой, репертуар театра должен был иметь свой девиз: «Театр — школа народа».

Горячий порыв артистки достойно оценили. Ее похвалили.

Но, как было принято у чиновников еще задолго до подачи заявления от «сценической дивы», не все то, что могло иметь в жизни место, подлежало реализации.

У чиновников Московской управы были столы, а столы красиво покрывались сукном. В подобных случаях в народе говорили: «Дело ушло под сукно» и «Где хвост рассуждает, там голова плутает».

Повторного заявления артистка Семская уже не подавала. Однако история сохранила нам другие добрые театральные «порывы для народного просвещения» и их воплощение в жизнь.

Я имею в виду информацию о том, что в марте 1872 года архитектор академик Гартман предложил Мосгордуме на рассмотрение свой проект Народного общедоступного театра, по образцу Пражского театра, на 1500 зрительных мест.

От Московской городской думы была получена ссуда в 10 тысяч рублей при условии ее возврата из доходов театра.

Народный театр построили из брусьев при двойной обшивке с гонтовой крышей на просторной Варварской площади, на взгорье, выше водоразборного бассейна. Там, где зимой проходил торг мерзлой рыбой, а в августе и осенью — фруктами (сейчас там сквер за памятником Кириллу и Мефодию).

Театр возводился комиссией по устройству отдела об улучшении быта рабочих и ремесленников на время работы Всероссийской Политехнической выставки, посвященной 200-летию со дня рождения Петра Первого.

Образ Иоанна

В начале октября 1900 года в одну из частных московских психиатрических лечебниц на излечение был доставлен богатый купец и крупный домовладелец господин Р-в.

Он удивлял всех домашних и знакомых тем, что совершенно серьезно, не шутя, признавал себя Иоанном Грозным. Когда-то с ним, добродушным и сердечным, можно было поговорить на самые разные темы. Но любой человек с годами меняется. Вот и P-в стал другим: мрачен, задирист, высокомерен. Он мог беспричинно кого-то обидеть, прикрикнуть или дать волю безудержному гневу. Любил расхаживать по своему дому с большой палкой, опираясь на нее, как на жезл. Размахивал своим посохом, грозя кому-то в пространство.

Все забыли то время, когда P-в просил себя постричь. Хотя, впрочем, он не был агрессивен или чем-то опасен.

Острой форме помешательства Р-ва предшествовало страстное его желание поступить на театральную сцену и непременно выступить в роли Грозного.

Еще будучи вполне нормальным, купец уверял всех окружавших, что Иоанн Грозный трактуется артистами совсем неправильно: в театре придают этому образу черты больного, ненормального и жестокого человека. Р-в уверял, что, по его мнению, Грозный был человеком с самым обыкновенным характером и заурядной психикой.

Часто у себя дома, в пылу споров на эту тему, театрал-домовладелец воспроизводил целые сцены из трагедии Алексея Константиновича Толстого «Смерть Иоанна Грозного». Он, облачившись в подручные, но добротные и богатые одежды, представлял в пьесе главную роль на свой особый манер.

Никто не заметил, когда именно этот домашний «артист» перешел незаметную грань между простыми посиделками с близкими и розыгрышами на театральных подмостках, когда он в обиходной жизни реально взял на себя любимый образ царя.

При обращении родных в психлечебницу доктора, много наблюдавшие больных с разными диагнозами, но редко — с подобным, однозначно и единодушно признали развившееся помешательство Р-ва на почве постоянного злоупотребления алкоголем.

Как лечили своего пациента добрые врачи, нам неизвестно. Однако вылечить «великого государя» и превратить его обратным порядком в рядового московского купца — таких случаев не встречалось.

Переселение в Подмосковье

Московский Хитровский рынок (названный не по слову «хитрость», а по фамилии его организатора Хитрово — находился в районе Подколокольного переулка, вблизи Яузского бульвара) представлял из себя натуральную биржу труда и, вместе с тем, приют для ночлега иногородних рабочих. Чрезвычайно разнообразные будни Хитровки, типы ее обитателей известны читателям очерков журналиста Владимира Гиляровского. Конечно, в них многие сюжеты обывательской жизни остались в стороне…

В Москве руки хитрованцев, годные к работе, использовались, в основном, на короткий срок, считавшийся днями и неделями. Поэтому рабочие именовались еще и поденщиками.

С наступлением летнего времени, когда большое количество москвичей, нанимавших рабочий люд, уезжало отдыхать на дачи или в свои усадьбы, спрос на поденщиков в городе резко падал.

Известно, что издавна русский народ имеет в своем характере любовь к вольной жизни. Эта любовь вместе с некоторой пользой использовалась жителями московского пригорода в теплые дни года, когда пристрастие к воле толкало хитрованцев к переезду на так называемые «дачи». Это были их собственные «дачи», отличные от «обывательских». Одни из бывших поденщиков нанимались в полевые и огородные сторожа, другие промышляли чем-либо от походов по лесу.

В конце XIX века хитрованцы ехали работать сторожами в подмосковные Кожухово, Печатники, Юрловку, Люблино, другие селения.

На своей «даче» такой сторож устраивал шалаш и жил в нем до окончания сбора овощей на грядках (приблизительно — до 1 октября). Жалованья он получал от 10 до 15 рублей в месяц, питался «своими харчами». В большинстве случаев в сторожа нанимались одни и те же лица, известные местным огородникам и садоводам по прежним годам такой «службы».

Среди «дачников» было много «грибников». Их тянуло в лес очень рано: еще в то время, когда грибов там и в помине не было. Лишь только после бурной весны начинало чуть теплее припекать, грибники уже перекочевывали в леса Измайлова, Гольянова, Останкина, на Лосиный остров. Они устраивали свои становища на берегах речек, ручейков, у родников: ведь у воды было удобнее оборудовать временные «кухни». Здесь вечером «грибники» собирались и варили на кострах свой ужин. Поблизости и ночевали. (Как это похоже на отдых современных «походников»!) Утром «кухня» хозяевами покидалась, хитрованцы шли в лес: кто за брусничной травой, кто за корнями папоротника, за мхом (благо, что на травы всегда был хороший спрос на рынках). Проходило некоторое время, и начинались сборы ягод, орехов и, конечно, грибов.

Этим работягам совсем неплохо жилось в их простецких шалашах на природе, где обыкновенно селились посемейному, парами. Так было удобнее. Пока мужчина ходил по лесам-перелескам, полянам и болотным кочкам, делая сборы даров природы, жена несла на деревенский рынок для продажи ранее собранное, а сама покупала необходимые продукты. Затем женщина возвращалась и занималась приготовлением на своей «кухне» пищи. Усталый грибник приходил к уже готовому горячему супу или чаю, здесь он мог спокойно отдохнуть.

С местными крестьянами отношения были всегда нормальные: хозяева деревенских просторов не трогали приютов хитровских «дачников». Наверное, по незамысловатым соображениям, что те все равно будут бродить по окрестностям и в случае раздора начнут из мести воровать да поджигать чужие амбары, сено, дрова. Добрососедство и понимание помогали выживать и тем и другим. Где лад — там и клад. К тому же часто сами подмосковные крестьяне на зимнее время, в отсутствие привычных полевых и приусадебных работ, шли в город и становились, пусть не навсегда, а на сезон, рядом со своими летними лесными соседями — теми же хитрованцами.

Когда дела на природе встречались с глубокой осенью, холодные ночи выгоняли хитрованцев из их легких жилищ. Тогда «дачники» спешно возвращались в Москву, в свою постоянную резиденцию — на Хитровку. Здесь им приходилось снова вступать в привычные ряды московских поденщиков и мусорщиков.

Работая в городе, хитрованцы, «дачники» и «грибники» долго вспоминали свою деревенскую идиллию. Боже, сколько пасторальных сюжетов из нее пропало для драматургов!

Родную землю, как известно, простолюдины издавна называли кормилицей, а Москву — матушкой. С тем и жили. А как иначе?

Общество рыболовов

10 ноября 1876 года был утвержден устав Московского общества любителей рыболовства, которое начало действовать с того, что построило на Москва-реке свою станцию для рыболовов. При станции были небольшие общественные помещения, некоторые простые удобства и приспособления. Конечно, и лодки. Рыбу на удочки ловили москвичи практически всех сословий: профессора университета, чиновники, конторщики, офицеры, коммерсанты, крестьяне, рабочие, извозчики. Никакой разницы между рыболовами практически не существовало.

Первоначально общество состояло из двух десятков активистов. Спустя же 25 лет в нем насчитывалось уже более 150 одних только действительных членов — тех, кто платил членские взносы и делал разные пожертвования. По отчету, к 1901 году капитал общества составил несколько тысяч рублей. Общество имело прекрасный инвентарь для своих членов, а также владело в Москве несколькими собственными зданиями.

Московское общество любителей рыболовства устраивало выставки и конкурсы по своей тематике. Большой интерес к его деятельности был у спортсменов и у научных работников.

За этим обществом числилось не только свое место на Москва-реке, где была поставлена громадная барка с выстроенным на ней обширным, роскошно обставленным павильоном. Оно в течение нескольких десятилетий еще арендовало Царицынские пруды (где также был свой павильон). Насколько это было важно для подмосковной природы, можно судить по тому факту, что на этих прудах организованные рыболовы законно прекратили опустошение рыбных запасов промышленниками, которые своими неводами просто-таки пудами ловили рыбу.

На Царицынских прудах члены общества взяли на себя миссию по разведению рыбных пород, до того здесь не существовавших. Они специально привезли с Плещеева озера налимов. Также из Тульской губернии были выписаны карпы и огромная масса озерного карася. Сюда от Варшавского общества акклиматизации животных и растений с Императорского рыборазводного завода поступило семь тысяч особей зеркального карпа. А от активного члена рыболовного общества — господина Е. Е. Вебера — акклиматизированные «голубые окуни». Вся рыба была выпущена в Царицынские пруды.

В своей деятельности Московское общество любителей рыболовства преследовало не только азартные спортивные цели — оно немало содействовало отечественному рыборазведению. И, надо сказать, что эти рыболовы совсем не так много вылавливали рыбы — значительное ее количество в компенсацию от общества было отдано многочисленным голубым гладям Москвы.

Двум членам общества посчастливилось в 1896 году поймать на обыкновенные щучьи удочки (их называли «кружками») двух огромных осетров. Когда их вытащили из воды, на смотрины сбежалась толпа народа. Событие приняли как знаменательное к 20-летнему юбилею общества. Знатоки решили, что осетры были потомками тех рыб, что, по преданию, выпускала в Царицынские пруды сама Екатерина Великая.

А в конце 1898 года занятный случай заставил москвичей посочувствовать царицынским рыболовам, когда тех «обидели». В газетах прошла информация о том, что агент сыскной полиции задержал на Толкучем рынке близ Китайгородской стены двух продавцов костяных биллиардных шаров для игры «в пирамидку». При дознании крестьянин села Царицыно Воробьев и запасный рядовой Суворов сказали, что похитили шары из сарая павильона рыболовов села Царицыно. Улов этих «горе-спортсменов» не принес никому радости.

Дирижер и парочки

По российским церковным законам на совершение бракосочетаний существовали запреты в определенные дни юлианского календаря. Это были: 1) период с 14 ноября по 6 января, 2) в течение Сырной недели (Масленицы), 3) в Великий пост и во всю Светлую седмицу Пасхи, 4) в Петров пост, 5) в Успенский пост (15/28 августа — день Успения Пресвятой Богородицы), 6) 29 августа (сейчас 11 сентября — день Усекновения главы Иоанна Крестителя, 7) 14/27 сентября (день Воздвижения Креста Господня). Также: накануне среды, пятницы, воскресений, больших праздников и высокоторжественных дней.

При планировании дня свадьбы в наше время в строгий календарь редко кто заглядывает. Из устных же рассказов предков молодожены знают о Красной горке и стараются отпраздновать супружество именно в этот день. Сейчас получается, что наибольшее число таких праздников приходится на Красную горку. Действительно, первое воскресенье после Пасхи, которое получило это красивое название, считалось в ряде русских местностей счастливым для вступавших в брак.

В воскресенье на Красной горке проходили не только свадьбы, но шло и усиленное сватовство. На девичьи игры обыкновенно приходили все девушки. Они были в лучших своих нарядах. Юноши серьезно и ответственно приглядывались к ним и выбирали себе невест. Конечно, считалось дурной приметой, если какой-нибудь парень или девица просидят на Красную горку весь день дома. Они могли либо навсегда остаться вне брака, либо найти дурную пару. В этот праздник до самого позднего часа молодые пели песни и водили хороводы. Сватовство на Красную горку давало предпосылку к свадьбе в более поздние дни.

Вместе с тем, по правилам страны запрещалось вступать в брак военным до 28 лет без реверса (то есть без той суммы денег, которая была необходима российскому офицеру по закону для вступления в брак) и до 23 лет с реверсом. А студентам вовсе не разрешалось жениться, и этот запретный приказ, к сожалению, содействовал росту проституции в их среде.

Надо отметить, что из-за церковных ограничений в марте и в декабре (эти месяцы целиком были заняты постами: Великим и Рождественским) ни в одном христианском приходе всей Европейской России браки не регистрировались. По статистике конца XIX века по всему Московскому уезду наибольшее количество браков приходилось вовсе не на Красную горку, а на октябрь и ноябрь.

Для примера можно взять село Всехсвятское Московского уезда в 1869–1873 годах. За этот период было зарегистрировано 66 православных браков, в том числе: в январе — 7, в феврале — 6, в апреле — 1, в мае — 3, в июне — 6, в июле — тоже 6, в августе — 5, в сентябре — 2, в октябре — 21, в ноябре — 9. И, конечно, наибольшее количество детей рождалось в июне и июле. К слову, за эти четыре года во Всехсвятском родились «законно»: 204 мальчика и 169 девочек, а «незаконно»: 19 мальчиков и 27 девочек. В целом же за этот период в Московском уезде родились по одиночке — 31 921 младенец, двойни были у 967 матерей и тройни — у 15. На один брак, по статистике, приходилось 5,59 деторождений. Среди населения Московского уезда заметно преобладали ребятишки.

Вместе с появлением на деревьях первой листвы, в преддверии лета, горожане выезжали из Москвы на пригородные дачи: собственные или съемные. Особую славу по части образования новых молодых семей имело Богородское.

В этом селе было немало развлечений и два летних театра. В них и в «Семейном саду» пять дней в неделю танцевали. Либо под рояль, либо под хороший оркестр. Местным дачникам больше нравилось под рояль. А на оркестровые вечера чаще собиралась публика, приезжавшая из города (о чем несколько слов скажу ниже). Конечно, танцы располагали барышень и кавалеров на флирт. А те девушки, которых юноши не отмечали вниманием, шли сплетничать на всем известный пустырь, к трем находившимся там пням. Здесь они скучали, лузгали семечки и горевали до лучших своих времен.

Между тем с наступлением сумерек в ближайшей лосиноостровской роще, на темных улицах и, впрочем, повсюду можно было обнаружить бессчетное количество ворковавших парочек. Местные мамочки этому очень радовались и поощряли встречи своих детей, говоря, что нигде теплые дни не приносят таких частых жертв на алтарь Гименея, как лето, проведенное в Богородском. А вот когда подобным родителям укоризненно говорили о неприличии чересчур откровенной близости в молодежной среде и качали головами, то бесхитростные маменьки улыбались и начинали с помощью загибов на пальцах считать счастливые осенние браки, явившиеся в результате отдыха в этом селе на северо-востоке от Москвы…

И, наверное, не беспричинно многие москвичи искренне скорбели в июньские дни 1912 года, когда из газет узнали о кончине Федора Федоровича Крейнбринга.

«Почему так?» — для нас, по прошествии сотни лет от события, вопрос правомерен, а в начале XX века его можно было бы не задавать. Ведь этот старичок весьма преклонных лет, прожив их около девяти десятков, был популярным военным капельмейстером. Его знала практически вся Москва. Особенно почитали состарившиеся коренные горожане, с юности ходившие слушать оркестр Александровского военного училища Крейнбринга — лучший из московских военных оркестров. Этим оркестром Крейнбринг дирижировал около 40 лет.

Когда для прогуливавшихся на московских бульварах и скверах была введена традиция исполнения военной и классической музыки, то по пятницам большой поток горожан устремлялся на Тверской бульвар, где можно было послушать оркестр Крейнбринга. Тогда на бульваре против музыкальной эстрады пройти было вообще невозможно. И здесь среди оркестра выделялась всем знакомая коренастая фигура.

Трудно рассказать, что творилось с публикой, когда после серьезной музыки оркестр начинал играть какую-нибудь «Тёщу» или «Кузнецов», где оркестровая мелодия чередовалась с пением. Это надо было видеть: бульвар гремел от криков «бис!» и «браво!».

Еще со времен собственной молодости Крейнбринг выступал на знаменитых «летних богородских балах». Там под звуки его оркестра кружились парочки, а к ночному небу над темной рощей взвивался волшебный фейерверк. Если на этих балах танцевал гимназист, то, спустя какое-то время, он, уже студентом, вновь приезжал сюда, встречался с девушками. Чуть позднее вместе с одной из них, молоденькой и хорошенькой женой, весело и мило танцевал давно отработанные «па». Неизменно на эстраде стоял и дирижировал, помахивая своей палочкой, знакомый «дедушка Крейнбринг».

Вместе с тем, десять лет подряд этот капельмейстер дирижировал на балах и вечерах в московском Немецком клубе. Выходило так, что тысячи москвичей танцевали здесь и в Богородском под звуки оркестра все того же Крейнбринга. Нет, наверное, не тысячи, а десятки тысяч! Мало того, он дирижировал и соединенными военными хорами на «инвалидных» концертах в Большом театре…

Шли годы. Молодежь взрослела, приходило время «седины у висков». В семьях давно родились дети, они подрастали. А Федор Федорович, по-прежнему строгий и энергичный в своем аккуратном костюмчике, появлялся для всех них на бульварах или среди блеска и шума — на роскошном загородном балу. Правда, его осанка изменилась, военная «выправка» стала сдавать. К старости лицо у Крейнбринга приобрело какой-то темно-красный, или кирпичный, цвет, седые усы и постоянную строгость в сдвинутых бровях.

Никто и никогда не мог толком сказать, сколько дирижеру точно лет. Лишь иногда в разговоре приходилось слышать что-то подобное тому: «Федор Федорович был такой же, когда я гимназию заканчивал и когда за Оленькой, теперешней моей женой, в Богородском ухаживал и был неизменным ее кавалером».

Даже когда этот дирижер справлял свой полувековой юбилей, никто на дату толком не обратил внимания: его и без торжеств не забывали. Среди военных капельмейстеров Москвы Крейнбринг был самым маститым и востребованным. Казалось, что он вовсе не отдыхал.

Похоронили маэстро 22 июня 1912 года на Введенском кладбище.

Сейчас разыскать фотографию Крейнбринга, хотя бы в семейных архивах, вряд ли удастся. Как трудно сфотографировать любовь, сердечные порывы — так же нереально было заранее спланировать создание кадра с изображением незабвенного капельмейстера. Все слушатели и танцоры предполагали, что радость и счастье в сопровождении его оркестра никогда не кончатся и жизнь мастера не оборвется…

Хоровое пение

В годы моего детства одним из «легких» школьных предметов считался урок пения. Кто и когда его придумал для нашего отдыха от занятий по математике, физике и прочим серьезным дисциплинам?

Пению во всех странах дети обучались с очень давних времен. Их учили священники или пасторы, родители и учителя-гувернеры.

Замечено, что ребятишки с самых малых своих лет склонны к индивидуальному и хоровому пению. Но как обязательный урок, с изучением нотной грамоты, оно попало в школьное расписание в нашей стране официально относительно недавно.

В одном из подотделов думской Училищной комиссии 8 октября 1911 года обсуждался вопрос о преподавании пения в городских училищах (иначе — школах).

Среди множества деталей, составлявших предмет обсуждения, наибольший интерес представляли вопросы: об инструменте для сопровождения таких уроков, об учебнике и об обязательности для всех детей обучения пению.

Наилучшим инструментом было признано пианино. Учебник решили издать за счет города. А освобождать от пения сочли возможным только тех детей, у которых абсолютно отсутствовал музыкальный слух. Для выработки программы пения избрали особую комиссию, в которую в качестве председателя был приглашен М. М. Ипполитов-Иванов. Музыкальное обучение школьников было поставлено на постоянную основу.

В Москве хоровое пение было очень популярным в самых разных слоях населения. Пение, как таковое, весьма благотворно вплеталось в жизнь города.

Описание жизни певцов можно разыскать в некоторых старых хрониках.

В одной из них было сообщено, что в марте 1910 года полиция Рогожского участка произвела осмотр жилья мальчиков хора господина Галичникова в доме Трандафилова по Дурному переулку (в советское время этот топоним у Таганки получил наименование «Товарищеский переулок»).

Помещение, где проживали дети, было антисанитарным, очень грязным. То же было отмечено и в отношении их постелей. Паразиты лезли изо всех щелей или отсиживались в складках каких-то тряпок на кроватях. О качестве пищи детей можно было сказать, упомянув к месту название того самого переулка.

В дни, когда предстояло много работы, юные певцы не обедали вовсе, а принимали пищу поздно вечером. Часто, когда на месте не было хозяина и никто не мог распорядиться о еде, детям не хватало даже хлеба.

На заказы по пению певчие ходили только пешком. В районы города, отдаленные от места их обитания, — тоже. Все работали с большими нагрузками.

Пользы детям от составленного полицией Рогожского участка на этот счет протокола практически никакой не было. Ведь любой частный предприниматель всегда может отговориться тем, что для нанятых его дело — добровольное. Что если им плохо, то никого он не неволит, что дети могут перейти к другому владельцу хора. А он, по сути, является благодетелем.

Серьезнее обстояло дело, когда 12 апреля 1910 года председатель Общества духовных певчих П. В. Петерсон выступил в общем собрании членов Общества борьбы с детской смертностью с докладом об условиях труда и жизни детей-певчих духовных хоров в Москве. Доклад вызвал глубокое сочувствие и сожаление о том, что в зале не присутствовали ни прокурор, ни представитель городской полиции. Сведения, сообщенные господином Петерсоном, были чрезвычайно яркими и достоверными.

Докладчик указал, что московские духовные хоры делились на три категории: профессиональные, любительские и фабричные. Первых в городе было два десятка. Из них только три: Соборный, Синодальный и Чудовский — не принадлежали частным предпринимателям. В них жизнь мальчиков-певцов протекала в более сносных условиях.

В профессиональных хорах трудилось до тысячи мальчиков и семи сотен взрослых.

Любительских хоров насчитывалось более трех десятков, в них работало тоже около тысячи мальчиков.

В хоровые предприятия (а их вполне уместно было так называть) дети обыкновенно попадали с 10–12-летнего возраста.

Рабочий день у каждого начинался в 4 часа утра, а в большие праздники — даже с 2 часов утра, а заканчивался иногда в 12 часов ночи (такие случаи бывали в дни свадеб).

Общежития детей, как правило, представляли ужасную картину. Это — клоаки, по сравнению с которыми тюрьму можно было бы принять за благоустроенное заведение.

В санитарном и медицинском отношениях ребятишки практически не отличались от беспризорных. В одном из хоров их, буквально за копейки, лечил паспортист городской больницы (тяп-ляп: «Следующий!»). У детей широкое распространение получили злокачественные сыпи, язвы, чесотка. Их окружала страшная грязь; паразитов — тьма-тьмущая.

В марте того же года один мальчик из этого хора заболел сифилисом. Но он продолжал жить, есть и спать вместе со своими приятелями. Другой такой же случай был здесь же двумя месяцами ранее — в январе. Эти сифилитики пели, работая в церквах, до тех пор, пока не заметили их сильной слабости. Тогда их отвезли в больницу, где и выявились причины их состояния.

В больших хорах питание детей было крайне скудным. Их плохо одевали: почти все ходили в лохмотьях, которые в случаях непогоды не могли никак согреть.

Особенно жалкой представлялась картина проводов на кладбище покойников с пением. А ведь это практиковалось, несмотря на строжайший запрет властей.

В жалобе, поданной на одного крупного хоросодержателя, говорилось, что дети, «вот уже более месяца вставая на службу в 4 часа утра», не получали даже чая, так как «самовар был отдан в полуду». А хлеб по утрам им вообще никогда не выделяли. Сорок мальчиков ютились в двух комнатах, спали по двое-трое на одной койке.

Обыкновенно одежду и обувь певчим хозяева покупали у старьевщиков на Толкучем или Хитровом рынках.

Эксплуатация детей в некоторых хорах достигала самых безобразных форм, не говоря уже о таких «мелочах», как обыгрывание этих крох в карты. Имелись сведения о разврате и распутстве некоторых хоросодержа-телей.

Наблюдательный комитет, который был обязан следить за жизнью детей-певчих, абсолютно ничего не делал для того, чтобы коммерсанты хоть сколько-нибудь сносно с ними обращались и нормально кормили.

Когда мальчики подрастали, у них появлялись новые проблемы. В 16–17 лету каждого начинался «перелом голоса», хорошо петь бывший ребенок уже не мог. Никакого образования у обыкновенного юного хориста не было. Чаще всего он уже имел привычку к вольной жизни, разгулу, пьянству, был безнравственным.

Докладчик П. В. Петерсон считал, что надо повлиять на судьбы этих детей. По его мысли, для этого необходимо: 1) выработать обязательные постановления для содержания духовных хоров в Москве, 2) образовать санитарные комиссии для постоянного надзора за хорами и общежитиями детей и 3) выработать нормальные условия труда и жизни детей-певцов.

После доклада возникли жаркие прения о помощи певчим. Были предложения об обращении к Городской думе, о возбуждении через московских членов Государственной Думы вопроса о законодательной защите детей-певчих, чтобы можно было вмешаться в установившиеся порядки и прекратить грубое нарушение требований к нравственности и человечности, к гигиене, санитарии, сопутствовавших нормальной жизни ребят. Предложили организовать юридическую помощь родителям детей-певчих для предъявления исков к хозяевам за невыполнение договора и т. п.

Однако собрание не пришло ни к какому конкретному решению. Поговорили, повозмущались. Все осталось на прежних местах.

Вблизи улицы Солянки, у станции метро «Китай-город», есть небольшой переулок. Мне он приметен тем, что поблизости в течение почти двух десятков лет от прохожих получаю чаще всего такие вопросы: «Как пройти в Астаховский переулок?», «Где находится Свиньин?», «Певческий. Это-где?». На все справочные обращения машу в одну и ту же сторону. Ведь это — старые и возрожденное наименования одного и того же переулка.

Коснусь только одного — «Певческий».

Когда-то с левой стороны Солянки, напротив Опекунского Совета Воспитательного дома, имели поселение певчие Крутицкого архиерея. Потому в народе прижился топоним «Певческий» (реже говорили — «Крутицкий»).

Переулок шел от Солянки прямо к Хитрову рынку. Скорее всего, именно это соседство как-то влияло на жизнь всей местности. Конечно, по-доброму, о чем свидетельствует событие 30 ноября 1911 года.

В этот день хитрованцы (а ежедневно здесь ночевало порядка семи тысяч бездомных людей) решили объединиться в единой молитве у себя, на том самом «дне» — на Хитровке, что была, казалось, совсем лишена духовного света. «Свет Христов освящает всех!»

Хитровские завсегдатаи посовещались и решили обратиться к преосвященному Анастасию, епископу Серпуховскому.

Епископ проникновенно откликнулся. И на Хитровке произошло тронувшее многие сердца действо, в котором светлое пышное облачение пришедшего духовенства во главе с преосвященным Анастасием никак не вязалось с рваными лохмотьями людей вокруг него. Лишь изредка просматривался засаленный сюртук какого-нибудь местного торговца. Последний относился к «аристократии дна», и лучше ее здесь, пожалуй, никто не одевался.

Удивительнее контрастов в одежде было то, что с самого начала и до конца молебна духовные песни исполнял «свой хор», который был составлен исключительно из людей, обитавших в этих трущобах. Двенадцать хитрованцев пели слаженно, очень хорошо.

Певцов организовал дьякон близлежащего Ивановского монастыря — Н. Е. Успенский. Хору петь молебны было не в новость: его певчие, бывало, подрабатывали в церквах на обеднях и всенощных.

Богослужение проходило перед иконой Покрова Пресвятой Богородицы. После молебна преосвященный сказал простые теплые слова: «Завтра праздник Покрова Божьей Матери. Пусть все, кому тяжело, обратятся к ее заступничеству». Растроганные люди подходили под благословение и получали от преосвященного крестики на ленточке и духовные брошюры.

Потом преосвященный прошел в бесплатную столовую имени Стрекаловой, благословил трапезу и предложил спеть вечную память этой учредительнице.

На церковном торжестве «дна» присутствовал помощник московского градоначальника полковник В. Ф. Модль.

Когда прошло некоторое время, один корреспондент-газетчик приехал к преосвященному Анастасию и взял у него интервью. Тот сказал, что смотрел на лица хитрованцев с радостью, что они были полны религиозного подъема:

Не прошло незаметным для москвичей и событие, имевшее место четырьмя днями ранее — 50-летие московского общества квартетного пения «Лидертафель». Общество было учреждено 15 мая 1861 года господами В. Брахманом, А. Доором, В. Лютером и К. фон Книримом. Оно находилось во втором квартале Городской части, в доме Синодальной типографии, в «Русской Палате Славянского базара».

Было время, когда Николай Рубинштейн хлопотал о привлечении этого общества к выступлениям на симфонических собраниях. Но из этого ничего не получилось, так как общество решило не сходить с выбранного пути, закрепленного в уставе: исполнение только вокальных квартетов.

В число членов «Лидертафеля» входило порядка шести сотен человек, и исключительно — только московских немцев. А их хор был составлен из 120 хористов.

На праздник было разослано более 500 приглашений немецким певческим обществам во все концы мира. В день юбилея — 26 ноября — ожидался приезд на Николаевский вокзал 391 гостя.

Приехавшие были размещены в разных гостиницах Москвы, таких как «Славянский базар», «Берлин», «Альпийская роза», «Било», «Боярский двор», «Дрезден», «Сибирская» и Чижовского подворья. Торжественный акт и прием депутаций проходили в залах Благородного собрания. После акта были организованы товарищеская беседа и ужин.

На следующий день в Большом зале консерватории состоялся юбилейный концерт. В восемь часов вечера в залах Благородного собрания — торжественный банкет с дамами и бал.

Было объявлено, что на другой день намечен «мужской вечер, без дам» в арендованном для этой цели с девяти часов вечера на всю ночь ресторане «Яр».

На мужской вечер гости доставлялись в «Яр» из города на специально арендованной дюжине вагонов электрического трамвая.

Чтобы после крепкого ужина и посиделок в большой и шумной мужской компании немцы могли прийти в себя, в середине следующего дня их «освежали» за столами «Славянского базара». После этого мероприятия, названного представителями певческих обществ «Катер-фрюштюк», прошла спевка хора «Лидертафель», а затем продолжились задушевные беседы на тему о пении и на разные другие.

Как были одеты немцы, всегда имевшие национальное пристрастие к униформе в сопровождении каких-либо партикулярных атрибутов?

На всех были значки и цветные перевязи через плечо. На высоких штангах висели знамена. Все депутации обособлялись рядом со своей табличкой (как во время начала какой-либо олимпиады).

Зал «Славянского базара» был убран тропической зеленью, а кроме общего освещения были включены дополнительные электролампы с мягким голубоватым светом.

После того как здесь прозвучат марш Вагнера из «Тангейзера», гости прошли со своими стягами к местам в зале. Когда все расселись, президент «Лидертафеля» господин Ляфонтен произнес речь. Его приветствие членам общества-юбиляра закончилось здравицей, на русский лад — в честь Государя Императора Николая Второго. Хор общества трижды исполнил русский народный гимн А. Ф. Львова. Позже после каждого приветствия и поздравления снова и снова исполнялся этот гимн.

Делегаты и выступавшие на протяжении нескольких часов такого «форума» постоянно подкреплялись непривычным у нас в подобных случаях способом: они запивали очередное выступление и буквально «каждый свой чих» пивом.

Управляющий дворцовой частью в Москве князь Одоевский-Маслов передал обществу Высочайший подарок — большую серебряную вазу от Государя Императора. После небольшой речи князя все закричали «Ура!», снова встали и запели гимн.

Такая же реакция была на слова московского губернатора В. Ф. Джунковского и вице-президента общества «Лидертафель» господина Стефенса. Далее общество приветствовали депутаты от советов московских кирх, лютеранских учреждений, московских музыкальных обществ, консерватории. Русского хорового общества, хоров из разных русских и зарубежных городов. Перед публикой таких организаций сменилось не менее пяти десятков.

Сюда на собрание съехалось почти все московское и губернское начальство.

Ранения после спевки

В районе 4-го стана Московского уезда, в селе Костине Мытищинской волости в апреле 1892 года произошел несчастный случай, чуть не стоивший жизни двум 19-летним девицам «на выданье».

Около трех часов дня на лужайке при местной церкви собралось несколько милых девушек. Здесь они гуляли и пели народные песни. К поющим присоединился молодой паренек, крестьянин того же села, Гавриил Михайлович Разоренов, который изо всех сил старался понравиться девушкам. Развлекая их, он начал рассказывать всевозможные были и небылицы.

Наговорившись вдоволь, Гавриил снял тужурку, засучил рукава и продемонстрировал свои сильные, как ему казалось, мускулы. Потом, чуть озябнув, оделся и снова решил вернуться к разговору: хвалился, болтал о какой-то своей особой смелости.

Войдя в раж, Разоренов захотел наглядно показать девицам собственные уникальные способности. Попросив девушек не уходить и подождать, он побежал в родительский дом и вернулся с ружьем-одностволкой. Продолжая описывать свою ловкость, ухажер, не целясь, вдруг произвел выстрел, после которого две красавицы из девичьего хора вскрикнули и упали как подкошенные на землю. Одна из них, придя в себя через минутку-другую, поднялась, а подружка не смогла этого сделать.

Оказалось, что Разоренов до того никогда не стрелял и никакого понятия не имел об устройстве ружья. Милые девушки София Пантелеева и София Павлова получили от паренька-затейника пулевые ранения. Пантелеева пострадала в большей степени — она была отправлена на излечение в Мытищинскую земскую больницу. А Павлову от последствий такой весенней встречи родители лечили дома.

При полицейском дознании Разоренов рассказал о случайности выстрела, о том, что он против хорошо певших девушек никакой «задней мысли» не имел и не хотел их обидеть, а «совсем даже наоборот». Две пострадавшие Софии дружно подтвердили, что Гавриил попал в них пулями нечаянно. Конечно, они были рады, что после спевки остались живы и смогли хоть что-то объяснить полицейским в защиту симпатичного Разоренова.

На Беговом ипподроме

В наше время в Москве стали проводиться чужестранные национальные увеселения, вроде пестрых шумных карнавалов или шествий мужчин в юбках с волынками в день святого Патрика (разве у нас недостаток своих героев?).

Раньше же организации иноземных праздников в Москве порой вполне официально давали отпор. Так случилось в 1911 году, когда от имени москвичей против устройства в городском Манеже «Праздника в Севилье» с боем быков выступило московское отделение Общества покровительства животным.

Считается, что в праздники русские любили резвиться в кулачных боях, где дрались «стенка на стенку» до «первой крови». Но не всегда и не везде так бывало. Расскажу об одном вполне интеллигентном мирном городском празднике.

Замечательное событие происходило в мае 1902 года на Беговом ипподроме.

О грандиозном «Празднике цветов» москвичи узнали из реклам в середине мая. Сообщалось, что билеты на этот праздник для экипажей, входа на трибуны и на круг можно приобрести с 15 мая в магазинах господ Ноева, Сиу, Гуйхейля, Аванцо, Дациаро (на Кузнецком мосту), Теодора и Альберта, в ресторанах: «Яр», «Мавритания», «Прага», «Тестов», «Большой Московский». Также: в садоводстве Фомина на Петровке, булочной Филиппова на Арбате, парикмахерской Ляпунцова на Никитской улице и в саду «Аквариум». Билеты в ложи продавались только в помещении комитета праздника: на углу Тверской улицы и Мамоновского переулка (в доме господина Шаблыкина, кв. № 32). Комитет по устройству мероприятия обращался к москвичам: «Имеем честь покорнейше просить публику употреблять для «Битвы цветов», по возможности, легкие букетики». Это было поставлено комитетом в непременное условие для продавцов цветов на кругу.

За два дня до праздника, назначенного на четверг 23 мая на четыре часа дня, прошла следующая информация:

Сбор с праздника должен был поступить в пользу состоявшего под покровительством Ее Императорского Высочества Великой княгини Елизаветы Феодоровны Московского Дамского комитета Красного Креста, городских попечительств и других благотворительных учреждений.

23 мая около четырех часов на Беговой круг в открытом экипаже, изящно украшенном белыми лилиями и ландышами, прибыли московский генерал-губернатор и командующий Московского военного округа Великий князь Сергей Александрович с супругой Елизаветой Феодоровной и со свитой. Их при входе встретили и проводили в центральную ложу члены комитета по устройству «Праздника цветов». Ложа была красиво убрана лавровыми деревьями и пестрыми цветочными гирляндами. В дальнейшем, просмотрев все действия на Беговом круге, Их Императорские Высочества с лицами свиты спустились в партер, где принимали участие в «Битве цветов». По окончании, в половине шестого часа, Великая княгиня Елизавета Феодоровна наиболее красивым экипажам раздавала премии, которые представляли собой разноцветные шелковые флаги с лентами. Великая княгиня тоже участвовала в катании.

Как проходил выезд экипажей, что интересного увидели зрители?

Утро четверга всех огорчило, потому что небо было хмурым, шел дождь. Но к двум часам все опасения москвичей, что праздник, о котором так много говорили, сорвется, вместе с тучами рассеялись. Правда, порывы ветра не прекращались в течение всего дня. Ветер особенно мешал «Битве цветов», когда меткость в цветочных «выстрелах» сходила на нет, и букетики относились куда-то в сторону.

Мероприятие было платным. Но по пути следования участников на ипподром вдоль аллеи Санкт-Петербургского шоссе (вернее, в самом ее конце) и у проезда к беговым трибунам собралось большое количество безденежных зрителей со всех концов города.

Ложи и партер беговых трибун быстро наполнились нарядною толпой, весьма серьезно подготовившейся к «Битве цветов», о чем свидетельствовали составленные зрителями пирамиды купленных корзин с букетиками. Корзины стояли в партере так, что не заслоняли предстоявшей картины выездов…

Предварительная суета закончилась с первым сигналом трубача, выехавшего на белой лошади в средневековом костюме на круг. Звуки трубы к открытию были подхвачены товарищем музыканта, находившегося прямо перед трибунами — его труба возвестила начало выезда собравшихся на запасном дворе выездных экипажей.

Публике не терпелось все получше увидеть. Произошло движение, и многие зрители стали вставать на скамьи и стулья, расставленные в обилии в партере. Приближалась вереница экипажей.

Первым выехали Их Императорские Высочества. Их крытый экипаж — весь в ландышах, сирени, белых лилиях и пышных красных цветах — был запряжен четырьмя лошадьми цугом. Верх — плотно покрыт цветочным «ковром». Лошади — тоже в цветах. Внутри и на наружных местах помещались лица свиты. Последние в дальнейшем стали принимать активное участие в «Битве цветов».

Весь выезд представлял собой поезд цветочных одноконных и парных экипажей, убранных с большим вкусом. Причем главную роль среди цветов играми сезонные подмосковные: ландыши и сирень. И редкий участник выезда обошелся без них. Была целая беседка из сирени, а один двухколесный экипаж совершенно был скрыт под благоухающими крупными лилиями, которые образовали над сидящим внутри большой сплошной навес. Другая парная коляска также была в лилиях с красиво выделявшейся линией из незабудок. Особенно эффектно смотрелись экипажи с сочетанием сирени с гиацинтами и бледно-желтыми маргаритками. Дополнительным украшением их стали и привлекшие всеобщее внимание милые изящные дамы, сидевшие внутри.

Очень красивым оказался одноконный экипаж с детьми господина Иваненко: кадетом и девочкой. А следовавший за ними маленький шарабан был убран со вкусом маргаритками, листьями папоротника, пальмовыми ветвями и белоснежными лилиями.

Вослед шарабану покатилась группа артиллеристов, на которую публика среагировала приветственными восклицаниями. Впереди ехали двое конных офицеров. Шестерка лошадей артиллеристов везла орудие (конечно, ненастоящее). Колеса и лафет, на котором сидела пара других офицеров, были сплошь покрыты букетами ярко-золотистых полевых цветов. В гирляндах таких же цветов скрывались постромки, и из них же была искусно сплетена вся упряжь (вероятно, военные не лишены были вкуса и мастерства).

От этой картины все пришли в восторг, но еще большее оживление предстало в связи с появлением экипажа офицеров Сумского драгунского полка. Прошлогоднее чудесное оформление полкового выезда в первом «Празднике цветов» осталось в памяти москвичей. Претендуя на новый успех, драгуны очень хорошо постарались. Несколько военных помещались за парой коней на большой платформе, сплошь закрытой букетами «куриной слепоты» и других желтых полевых цветов. Над платформой была закреплена сень из лиловой сирени. Все это смотрелось несколько громоздко, но любопытно. Под громкие аплодисменты молодые и румяные «сумцы» весело раскланивались со знакомыми. Они были готовы к бою с цветами.

Вот появилась изящная двуколка с грумом-негром позади. Она была убрана крупными цветами махрового мака и пышными розами, над которыми красиво склонились белые лилии. Хозяин этой красоты был всем знаком — это известный московский делец по части разных зрелищ и развлечений — господин Шарль Омон, который никогда не пропускал случая лишний раз напомнить о себе. В прошлом и этом годах Омон постарался на славу.

До конца праздника еще имели выезд приблизительно сорок экипажей.

Одна коляска имела какой-то инородный и «дикий» вид. Ее украшали разные овощи: редиска, капуста, огурцы, репа и прочие. В откинутом задке кареты за спинами седоков был прикреплен терракотовый «савояр» (так называли разновидность кочанной капусты), который своей «сморщенностью» красоты группе совсем не прибавлял, а, наоборот, был добавочным акцентом нелепости всей композиции. Хотя понравиться этот экипаж никому не мог, но не заметить его было невозможно.

Затем следовала тройка маленьких лошадок с детьми господина А. М. Каткова. Все — в ландышах и незабудках.

Другой шарабан был одноконным. Его задок представляла дуга из желтых колосьев с полевыми цветами, маком и васильками.

Далее — нечто в ярко-красных маках. Сидевшие внутри две дамы имели роскошные туалеты, очень гармонировавшие с цветом мака и зеленью.

Недурна была парная коляска доктора Б. Ю. Куровского. Сам доктор находился среди роз.

Другой экипаж украшали ветви с цветами шиповника.

Заметным, но некрасивым было украшение над другой коляской, где пальмовые ветви, перевязанные розовыми лентами, сильно развевались на ветру. Среди ветвей пальмы помещались орхидеи и дорогие иностранные цветы — вовсе лишние в убранстве. Хотя вся эта композиция стоила больших денег, к сожалению, она напоминала оформление погребального обряда на похоронах вельможи.

Оригинальна и недурна была какая-то американка с двумя дамами, восседавшими среди пестрых цветов.

Были и совсем простенькие выезды: с украшениями в два-три букета в упряжи. А один экипаж въехал вообще без цветов. Почему так случилось, осталось загадкой.

В целях рекламы торговых фирм в празднике участвовали два выезда: господина Кордье и красильной фабрики Ломбара. Кордье подготовил экипаж с платформой, убранной цветами, в середине которой на возвышении стоял большой закрытый кожаный сундук, а другой, поменьше, был наполнен букетиками ландышей с прикрепленными рекламами. Фургон в цветочных гирляндах от фирмы Ломбара ездил по кругу…

К началу баталии цветов был дан новый сигнал трубачей.

Но все чего-то стеснялись и не решались первыми открыть пальбу. На помощь мероприятию пришли драгуны и артиллеристы. Со своих платформ они стали запускать букеты в публику, прижатую к барьеру. Им стали отвечать тем же. Несколько удачных бросков вызвали естественное соревнование, и в воздух посыпались букеты неудержимыми потоками. Смех и возгласы наполнили ипподром. Шустрые продавцы поспешили на место перестрелки. Они очень оперативно подавали букеты и принимали оплату за них. Многие из зрителей поднимали упавшие букеты, и те вновь взлетали в воздух. Легкие букеты зависали под ветром в небе или относились куда-то в сторону. В суете наступил круговорот цветов.

Но приблизительно через полчаса-час цветочная баталия в партере достигла своего апогея и утомила зрителей. Вся дорога, по которой недавно шагом мимо трибун следовала вереница экипажей, стала представлять собой нечто, подобное сплошному ковру, усыпанному живыми цветами. Тогда с круга цветочный бой перешел и в ложи. Ведь их зрители далеко находились от барьера — они не могли участвовать в перестрелке с экипажами. Из лож несколько букетов полетело в партер. Там не захотели оставаться в долгу и ответили тем же. И вновь, теперь уже по всем трибунам, грянуло цветочное метание. Если бы его можно было сравнить с подобным, имевшим место в 1901 году, то это был «гросс-бой». (Я же никак не смею фрагментами своей памяти сравнивать это «массовое побоище» даже с самым ожесточенным «боем подушками» в нашем пионерлагере). Умению веселиться в Москве в тот раз могли бы позавидовать южане из русских провинций, весьма любивших нечто подобное на своих праздниках.

Никто не имел серьезного выражения лица, никто не вел деловой беседы. Власть стихии и ребячьего баловства охватила даже солидных людей. Седовласые старцы и пожилые дамы почему-то не хотели уступать молодежи. Они не образовали никакого фронта, а просто наклонялись, собирали букеты и кидали, кидали, даже не целясь, лишь бы быть под очарованием азарта…

В половине шестого трубач протрубил отбой баталии. Но никто не хотел замечать сигнала. Было очень шумно. За это время подъехали новые украшенные экипажи — припозднившиеся. Их все-таки заметили. С восторгом и ликованием принято было появление маленькой колясочки, запряженной пони, с двумя детками-крохами, одетыми в белое. В колясочке они ехали почему-то одни, правда, животное под уздцы вел элегантно одетый в белое маленький конюх, похожий на тех, что работали в цирке.

Немного в стороне от трибун, в спокойной обстановке, произошла раздача призов. Премированные экипажи вновь продефилировали перед публикой, которая забросала их цветами.

«Битва цветов» полностью закончилась лишь в седьмом часу вечера.

Убранство экипажей сравнивали с прошлым годом и нашли, что оно имело больше простоты, стоило меньших денег, шикарных карет было намного меньше. Однако по радости и оживленности этот праздник оказался на порядок выше.

Цветочный праздник дал в пользу благотворительных учреждений немалый сбор — около 8 тысяч рублей.

Вот реплики журналистов того времени:

Так закончился второй по счету праздник, первый, как я уже отметила, прошел в предыдущем году.

Однако в хронике последующих десяти лет трудно найти упоминания о продолжении традиции таких праздников. Только лишь в 1911 году воспоминание о том имело место, когда 8 апреля состоялось первое организационное собрание Комиссии по организации «Народных домов памяти 19 февраля» при Обществе народных университетов. (Понятно, что 19 февраля — это календарная дата манифеста об освобождении крестьянства от крепостного права.) Собрание под председательством господина Б. И. Сыромятникова выбрало членов бюро этой комиссии и выработало текст воззвания ко всем москвичам с просьбой о помощи для образования Фонда народных университетов. Тогда же, с первых шагов работы, новая комиссия решила широко поставить дело организации новых Народных домов и добывания средств на их постройку. Она наметила в ближайшее первое мая устроить грандиозный праздник «Битва цветов» на скаковом ипподроме. За помощью в устройстве этого проекта комиссия решила обратиться к просветительным и профессиональным обществам, ко всем московским меценатам и благотворителям, к обществам садоводства и крупным цветочным магазинам.

Какова была реализация этой идеи, пока мне неизвестно, но любопытство привлекала информация другого рода: о переговорах по мировой сделке, связанной с арендой земли под Беговым ипподромом.

21 декабря 1911 года у городского головы был поверенный Императорского общества поощрения рысистого коннозаводства (коротко эту организацию называли «Беговое общество»). Тогда между городом и этим обществом шел крупный процесс о захвате последним 12 десятин городской земли под устройство ипподрома. Хотя Городское управление и отыскало в архивах документы, убедительно доказывавшие права собственности Москвы на эту землю, судебный спор оказался сложным. Беговое общество, имея значительный доход от бегов с тотализатором и разных других мероприятий на ипподроме, никак не хотело что-то менять в установившихся здесь порядках. Вместе с тем, тяжба с городскими властями была ему также нежелательной.

В конце концов по мировой сделке были выработаны общие принципы. Беговое общество согласилось признать спорную землю как городскую, но оно выговорило себе право на долгосрочную аренду земли под ипподромом. Переговоры перешли в область уплаты долгов за пользование землей в прежние годы, срока будущей аренды и размеров арендной платы. Город рассчитывал получить от Бегового общества единовременно около 60 тысяч рублей и по 20–25 тысяч за каждый год.

Вместе с тем хочу дать цифры из отчета Бегового общества за зимний сезон 1909–1910 годов. Тогда от бегов общество получило чистой прибыли 259 тысяч рублей, а прибыль за весь 1909 год была на 222 тысячи рублей больше, чем в предыдущем году.

Становится понятным, почему Беговое общество, чувствуя себя весьма богатым, часто не считалось с интересами других московских обществ.

Например, некоторый конфликт произошел в апреле 1910 года с Автомобильным обществом.

Члены этого общества обратились в Беговое общество с ходатайством о разрешении проезда автомобилей по аллейке, которая вела к трибунам ипподрома. Это прошение заканчивалось словами:

Ходатайство автомобилистов вызвало в собрании членов Бегового общества жаркие прения. Большинство находило, что их общество не имело права рисковать возможностью несчастья на этой аллейке, где постоянно проезжали призовые рысаки. В выступлениях любителей бегов были и такие слова: «Автомобиль — естественный враг рысака, и нечего с ним церемониться!»

Потому было решено «автомобильное ходатайство» отклонить.