Но бывает и так, что одиночество парализует любопытство и все приедается. Впрочем, одиночество слово не {159} совсем точное, ибо возможность остаться наедине с самим собой кажется живительным отдыхом в минуты, когда растворяешься в безликой массе пассажиров, где каждый ожидающий самолета видит в другом соперника и с тупым равнодушием готов втоптать его в землю. Я просидел шесть часов в заплеванном бараке, щеголявшем вывеской аэровокзала, как проститутка фатой невесты. Там все было липкое и пачкало: пол, скамейки, вилка с двумя зубцами, захватанный стакан в буфете, уборная с осклизлым полом, куда вели тряские мостки, проложенные через бурые лужи, заваленные консервными банками, кирзовыми сапогами и шестеренками. Я знал, что в рюкзаке, стоит только протянуть к нему руку, меня ожидает чудесный мир, скрытый в толстых книгах, но легче от этого не становилось. Я поднялся и вышел на воздух, махнув рукой на самолет: все имеет свои границы и свою цену. Я пересек взлетную полосу, дошел до тундры и шел все дальше и дальше, и рюкзак становился легче, воздух чище, побеги карликовой ивы с сухим треском цеплялись за голенища; хлопая крыльями, вспорхнула просянка, в опускающихся к реке впадинах застыли неподвижные клубы тумана, и я устыдился только что высказанных мыслей. Все миновало, как дурной сон. Такой конец наверняка не удовлетворил бы социолога. Ведь это было пусть микроскопическое, но все-таки отступление, бегство. Куда? На лоно природы. Я убежден, что большинство людей, которые бегут с Севера, бегут не от природы, а от самих себя. Я лег на землю, ощутил ее влажность, коснулся пальцами травинки. Это была красная, фиолетовая и желтая медовая трава, Pedicularis, если вам угодно, а чуть поодаль плотным ковром росли небесно-голубые незабудки. Эти прозрачные краски действуют, как родниковая вода на истомленного жаждой, ведь северные поселки похожи на серую пустыню, где единственная зелень - осколки разбитых бутылок из-под шампанского. Защита природы на Севере в самом прямом смысле слова означает защиту человека, и нигде эта проблема не является такой вопиюще социальной, как в этом краю самого зыбкого экологического равновесия, где жизнь достигла крайнего предела своих возможностей, пустив в ход последние резервы. Наверно, было бы проще вырвать из дневника эту страницу, разорвать ее в клочья, а обрывки сунуть в нору лемминга, где эти строки, а вместе с ними и свидетельство моего малодушия исчезли бы навеки. Симпатич-{160}ный грызун переварил бы их и приумножил кучу в своем отхожем месте, на будущий год она послужила бы удобрением для тундровых шампиньонов, а перед читателем предстал бы путешественник без страха и сомнений, который в таком виде больше нравился бы не только другим, но и себе самому. Ну, а что дальше? Как быть с жизнью? И с моими друзьями здесь, которые не сбегают, а остаются и выстроят до конца свой Северо-Восточный проход? "Арктику нельзя покорить лобовым ударом",- сказал несколько дней тому назад капитан Доценко. Постепенно я начинаю понимать глубокий смысл, скрытый в этих словах.
РУССО НА ЧУКОТКЕ
До Врангеля здесь побывала экспедиция Биллингса. Русские авторы назвали ее несчастливой, таковой она и была на самом деле. "По всей видимости, дух Кука не витал над его давним спутником", - записал в своей книге секретарь экспедиции Мартин Сауэр. В свое время Иосиф Биллингс служил у Джемса Кука судовым офицером и астрономом, дважды побывал в Беринговом проливе и в Чукотском море; это Екатерина II призвала его на службу Российскому государству и, как только до Петербурга дошла весть, что Лаперуз отправился к Тихому океану, тут же спровадила на Дальний Восток. Биллингсу было поручено определить точное местоположение Колымы, открыть земли, которые, как предполагалось, расположены против ее устья, исследовать северное побережье Чукотки, а затем, проплыв через Охотск в Тихий океан, посетить Алеутские острова, Америку и Японию. Дел, как видим, было предостаточно. Корабли, необходимые для такого похода, должен был построить он сам. Экспедиция выполнила лишь мизерную часть возложенных на нее задач и закончилась бы еще более плачевно, если бы в ее составе не было молодого Сарычева, первоклассного моряка, будущего адмирала, однако и он не сумел побороть мрачную самоуверенность англичанина. Астроном Биллингс оказался бездарным руководителем, но человек он был не робкого десятка. Вместе с обозом кочевых чукчей он совершил исключительное для своего времени путешествие от Берингова пролива на побережье Колымы. Никто этого от него не ожидал и ожидать не мог. Географическая ценность этого опасного для жизни {161} марафона была незначительна. Но участники экспедиции привезли богатый этнографический материал и зарисовки, которые в большинстве своем позднее, увы, таинственным образом исчезли. Вообще будто какой-то злой рок преследует документы, рассказывающие об открытии Сибири: то они сгорают, то их теряют или забывают под банками с вареньем, откуда их извлекают только через несколько сотен лет, и когда они наконец попадают в печать, то в блеске их неожиданного появления на свет божий стушевывается само географическое открытие, поблекнув за давностью лет.
Но у капитана Биллингса был секретарь по имени Мартин Сауэр. Подобно тому как Кук оправдал свое имя в роли кока, так Сауэр оправдал свое имя в роли секретаря, а еще больше - в качестве автора книги путешествий, которая и в самом деле написана с кислой миной и весьма ироническим пером. Этот невысокого роста, апоплексического вида господин с красным носом легко и бурно обижался и так же быстро отходил, но, в отличие от большинства путешественников, его чувства так же откровенно и с такой же скоростью, как в жизни, пылали и охлаждались на страницах дневника. Малоизвестное сочинение Сауэра во многом является незаменимым источником. Например, большинство составителей энциклопедий с удивительной точностью называют 1768 год, когда была убита последняя стеллерова морская корова. Эта дата названа господином Сауэром в его книге. Может быть, его следовало бы считать основоположником науки об охране природы в ее современном виде. А какая великолепная деловитость скрыта в нижеследующем описании деловитость, убедительнее всяких восклицательных знаков дающая представление о невероятных трудностях и испытаниях, которым подвергались первопроходцы, и о тех, кто эти трудности преодолевал. Кроме древесины, все строительные материалы для кораблей Биллингса везли из Иркутска. До Охотска это примерно 3200 километров, до Нижнеколымска - 3900. А помимо строительных материалов - пятилетний запас продовольствия, свечей, мыла и водки на триста человек. Все это упаковывали в Иркутске в ящики по сорок килограммов каждый, зашивали их в полотно, которое потом смолили, чтобы оно стало водонепроницаемым, после чего ящики зашивали еще раз, только теперь уже в юфть, из которой на месте назначения шили сапоги для команды... Чтобы перевезти {162} полуторагодовую норму припасов на сто человек, находящихся в Нижнеколымске, понадобилось две тысячи возов, а в Охотске людей было в два с половиной раза больше. Но это еще не все. Дорога была, мягко говоря, трудной. Нередко лошадь выдерживала только один конец. Поэтому у каждого ямщика кроме шести лошадей в упряжке было еще по две запасных, сверх того верховой конь. Семь тысяч возов - это значит: больше десяти тысяч лошадей! "Лошадь в один конец" - для эстонского крестьянина такое звучит невероятно, и Сауэр беспокоится, что больше двух тысяч лошадей нет уже ни у кого. Как известно, якуты всегда были (а отчасти остались и сейчас) коневодами, представителями далекой степной культуры в Ближней Арктике, и конный обоз, растянувшийся без конца и края, для этих широт так же типичен, как верблюжий караван в Аравийской пустыне. Несмотря на это, исследовательские экспедиции явились для якутов обузой непосильной. Добавим, что одно из самых ярких описаний гужевой повинности времен Витуса Беринга более полувека провалялось в Пылтсамааском дворце и было опубликовано в Тарту только в 1930 году.
Из Охотска в Нижнеколымск - около тысячи пятисот километров - Сауэр проехал верхом на северном олене, в сопровождении корабельного плотника и тунгусов, которых мы теперь называем эвенками. У тунгусского седла нет стремян, и помещается оно между лопатками оленя. Тунгус перекидывает левую ногу через седло, одновременно опираясь правой рукой на луку и с размаху вскакивает в седло. Во время езды тунгусы подбирают скрюченные ноги под себя - фокус, которому корабельный плотник так и не сумел научиться, в результате чего большую часть пути ему пришлось бежать за оленем. Поводья заменял длинный ремень, один конец которого был привязан к оленю, а другой - к господину Сауэру: иначе стоило только седоку упасть, олень тотчас просто-напросто убежал бы. А господин Сауэр падал! "За время трехчасовой езды по меньшей мере раз двадцать..." - писал он. Тем более неожиданно звучит признание Сауэра: этому смешному, сентиментальному человечку, у которого под полосатым жилетом и цепочкой от часов билось справедливое сердце, жалко расставаться с эвенками! "Я был очарован мужеством, деловитой расторопностью и внутренней уравновешенностью наших проводников, той достойной восхищения стойкостью, которая питает самые {163} светлые чувства души и помогает людям преодолеть трудности, пока они не достигнут цели своих устремлений; эти вольные дети природы пробудили во мне горячее желание делить с ними опасности и радости их жизни. Первозданное романтическое уединение, столь часто окружавшее нас в сиих местах, возвысило мою душу постижением и непреклонным убеждением, что человек венец природы. Жители же больших городов, от всего зависимые и вынужденные служить роскоши и комфорту аристократов и богачей, унизившихся до еще большей зависимости, казалось, томятся в самом низменном и унизительном рабстве, в которое культура может ввергнуть человека, в рабстве, которое задушило доброту сердца и погребло вместе с ней все источники социального удовлетворения".
Оставим же этого мечтателя-руссоиста нежиться в оленьем седле, мы встретимся с ним снова на восточном побережье Азии, на берегу залива Св. Лаврентия, где 7 августа 1791 года он одержит победу над чукчами в беге на сто метров и таким образом восстановит свою пошатнувшуюся было репутацию. Этот день был примечателен во всех отношениях не только на Чукотке, но и на другом конце света, - например, в Эстонии, где крестьян поместий Халлику и Рава впервые заставили поклясться в верности частному праву мызы, или в Париже, где гражданин Людовик Капет* вынужден был дать клятву верности будущей французской конституции; ликующим праздником стал этот день для архиепископа Эрталя, курфюрста Майнцского, по настоянию которого коронованные монархи приняли на своем рейхстаге решение о совместной интервенции против Франции, что, кстати сказать, сыграло роковую роль в судьбе этого князька-интригана. Разве мог Эрталь в тот день предположить, что исполнителем своих законов история назначит его главного библиотекаря, который в этом же немецком провинциальном Версале будет избран президентом первого в Германии клуба якобинцев? Имя этого человека Георг Форстер*. Для нас же он представляет интерес главным образом потому, что был спутником Джемса Кука. Круг замкнулся. Мастерское перо Форстера не обошло побережья Чукотки. То, что Руссо приходилось выдумывать, этот восемнадцатилетний естествоиспытатель, любимец Бюффона, Гёте и Гумбольдта, видел собственными глазами. В преддверии революции его путевые записки оказались не только иллю-{164}страцией мыслей Руссо, но и блестящим подтверждением самой идеи равноправия людей и суверенитета народов. Вольные дети природы? Оказывается, они существуют! Это было открытием. И Энгельс поставил Георга Форстера в один ряд с "лучшими патриотами" Германии.
Сауэр бежит, крестьяне клянутся, король заламывает руки, Эрталь торжествует, Форстер оттачивает перо, и Радищев тоже уже отправился в путь. Царица с отвращением отбросила "Путешествие из Петербурга в Москву". "Сие, думать можно, что целит на французский развратный нынешний пример", начертала Екатерина II на полях книги, а несколькими днями позже вывела своей великодержавной дланью: "Запрещается впускать в порты наши на разных морях находящиеся суда под флагом национальным французским". 7 августа писатель был уже арестован, признан Сенатом России виновным в государственной измене и под конвоем отправлен в мрачную Илимскую долину, на берег Лены, словно для того, чтобы и в Сибири проросли тайные семена свободы и равенства. А облаченный в полосатый жилет господин Сауэр засвидетельствует неподкупность истории, общность исторического процесса, перед которым окажется бессильной даже самодержавная царица: вернувшись на Камчатку, в живописном заливе Петропавловска, окруженного с трех сторон белозубыми вулканами, он увидит снаряженную на поиски Лаперуза "Ла Флавию". "Корабль шел под флагом новой Франции, и офицеры, носили на шляпах трехцветные кокарды".
Если бы мы могли оглянуться вокруг - в пространстве и во времени, нам открылась бы необычайная картина: вдоль речных долин, по берегам морей, сквозь густые леса и через океаны движется сюда, в край ветров и бурь, непрерывный и безостановочный поток бородатых людей. Он устремляется из трех стран света. Вместо четвертой страны - белая стена, конец света, зияющая пустота, Север, а может быть, Земля Санникова, Земля Андреева, Земля Святого Носа, вольный океан с шумящими пальмовыми островами, мечта о тропическом шлеме? Они наступали бы друг другу на пятки, все эти путешественники, если бы их не разделяла четвертая преграда природы, четвертое измерение - время. Годы и века. Здесь, на бумаге, мы разрушили эту стену, и рядом с Сауэром 1791 года встает Кокрен 1820-го. В апреле его шаги еще гремели в Эстонии по булыжной мостовой {165} города Тарту, напомнившего ему родной Нанси, а сейчас он стремительным шагом приближается к северо-восточной оконечности Азии. Иногда он перебирается через рухнувшие деревья и небольшие речушки. Рыжая шапка волос, если она достаточно буйная, прекрасно защищает от морозов на полюсе холода. Правда, пройдет еще немало времени, прежде чем Миддендорф и Фурман откроют полюс холода, но неведение порой согревает больше, чем знание. Кокрен отводит в сторону звенящие ветви кислицы, семена которой давно повыклевывали птицы, и смотрит поверх сверкающего снега в широкую долину, откуда несется жалобный вой собачьего хора. Над низкими, плоскими крышами серым восклицательным знаком повисла неподвижная кудель дыма. Неужели эта кротовая нора и есть Зашиверск? "Кровь застыла в моих жилах, когда я увидел наконец это место. Я странствовал в скалистых и снежных сиеррах Испании, в Андах Америки, в Пиренеях, в первобытных лесах Канады, но нигде не видел такой бесконечно печальной картины... Поселение состояло из семи жалких жилищ... Находясь на службе во флоте во времена, когда бывало трудно завербовать матросов, я встречал шестнадцатипушечные торговые корабли, команда которых состояла из пятнадцати человек, но еще ни разу не попадал в город, население которого составляет всего семь человек!" Эти строки написаны на берегу Индигирки, и до поймы Колымы оставалось совсем немного. Шестьдесят дней шел Кокрен из Якутска к Врангелю, двадцать раз без шапки и шубы ночевал в снегу у костра. "Я благодарил судьбу за то, что в это угрюмое, студеное время года не отморозил ничего жизненно более существенного, чем переносица", - записывал он. В какой-то юрте Кокрен повесил сушиться свои варежки на деревяшку, оказавшуюся идолом, и ему здорово попало от хозяйки. Служивый казак поспешил восстановить мир: разве женщина не видит, какие у пришельца волосы? Человек этот имеет полное право сушить варежки на истукане - ведь он английский поп! Прозвище пристало и, к немалому удовольствию и потехе путешественника, облегчало ему дорогу, пока в Среднеколымске он не дошел, наконец, до большой реки. А в ее устье, на берегу все еще далекого Ледовитого океана, ни о чем не догадывающиеся Врангель и Матюшкин, ставший совсем неразговорчивым в его обществе, скупали в астрономическом количестве селедку для ездовых собак своей экспедиции. {166} Среднеколымск был тоже крохотной деревушкой, и новость о пришельце быстро распространилась. Поп, настоящий, пришел засвидетельствовать ему свое почтение; осенив себя крестным знамением и не обращая внимания на протянутую руку, он благословил путешественника. Кокрен был не из тех, кто лезет за словом в карман, к тому же за время путешествия он научился русскому языку и в свою очередь тоже благословил опешившего попа. Ведь он тоже был учеником Руссо и, кроме того, умел ценить хорошую шутку.
ПОПЫ И ШАМАНЫ
Якуту, разговор с которым Врангель записал в свой дневник, было восемьдесят два года, он был здоров, бодр и полон сил. Вот что писал Врангель:
"По его мнению, якуты утратили искусство писания, а вместе с тем и средства к дальнейшему образованию своему, при разлучении от единоплеменных им татарских орд. Также утверждал он, что якуты обитали некогда в странах, далеко отсюда на юг лежащих, и доказывал свое мнение тем, что в древних народных песнях и преданиях упоминается о золоте и драгоценных камнях, о львах, тиграх и других предметах, совершенно не известных нынешним якутам, жителям полярных стран. Подробностей о прежнем состоянии и древней отчизне своего народа старик не знал оттого, что они сохранились только в преданиях, которые исчезли вместе с шаманством при введении христианской религии".
Теперь мы знаем, что заключение это было слишком пессимистическим, но в том-то и заключается ценность приведенного отрывка. Пройдет всего двадцать лет, и Миддендорф - опять Миддендорф! - опубликует первый отрывок из якутского героического сказания. Сейчас их записано около восьмидесяти, и объем каждого не уступает "Калевале". Эпос "Нюргун Боотур" стал литературной основой якутской национальной оперы, которая с успехом была показана и на московской сцене. У старика якута, однако, есть оправдание он не мог предвидеть социалистического возрождения якутской культуры. Но дело не в этом. В его лице мы встретили достаточно образованного для своего времени человека, интеллигента, в словах которого звучит забота о будущем своего народа. Его пессимизм далек от безнадежности. Прос-{167} то он не доверяет Врангелю, он запутывает следы, стараясь утаить от него огромное богатство якутского фольклора, которое к тому времени конечно же не могло исчезнуть. Трагично, пожалуй, только то, что он таился именно от Врангеля, не распознав в этом двадцатипятилетнем молодом человеке... А впрочем, кого? Ученика Руссо? Или лейтенанта флота? Представителя царя? Может быть, как раз своим молчанием он и способствовал возрождению якутской культуры! Православие, как и повсюду, распространялось в Якутии туго и носило формальный характер. Попы ревниво обвиняли в этом своих соперников, создав легенду о всемогущем шамане, связанном с злыми духами, и сами первыми попадались в собственную ловушку. Для старика шаманы - это прежде всего сказители, хранители древних преданий, это они из поколения в поколение передавали песни и легенды. Наряду с другими достоинствами фольклор содержит в себе определенную этическую систему. Вытекающая из жизненного опыта местного населения, она была проще и убедительнее догматического учения церкви о добре и зле и уже поэтому оказывалась достаточно стойкой, во всяком случае, способной выдержать соперничество христианства. Именно по этой причине острие церковной пропаганды, а заодно и административные репрессии были направлены преимущественно против сказителей, которые неожиданно были повышены в сане и приравнены к служителям культа. Как известно, исторический образ мышления никогда не был сильной стороной миссионеров. Так что у нашего старика якута было достаточно причин, чтобы не слишком откровенничать с Врангелем.
Теперь, спустя столько времени, трудно с достаточной степенью точности оценить роль миссионеров православия в создании того романтического флёра, который окружает шаманизм. На протяжении двухсот лет попы должны были как-то оправдывать свой хлеб. Еще до Октябрьской революции стало очевидным, что шаманизм стал жертвой несостоятельных социологических схем, импортированных из Европы. Так как шамана изображали соперником попа, то заведомо предполагалось, что он должен соперничать с ним по зажиточности и социальному положению, должен быть таким же нетерпимым. Историю легко сконструировать из типовых деталей, такая постройка окажется вполне удобной - ведь в ней заранее все известно. Согласно этой схеме шаман - тунеядец, {168} вот почему в первые годы советской власти он был лишен гражданских прав. А совсем недавно, в 1969 году, этнограф В. Туголуков отметил, что шаманы, наоборот, в подавляющем большинстве принадлежали к самым бедным слоям населения. В первобытном обществе отношение человека к богу было по-домашнему простым и доверительным, в нем присутствовал даже оттенок добродушного подшучивания, которое сопровождалось сознанием того, что речь идет об обряде или роли, и в зависимости от обстоятельств человек исполняет или разыгрывает ее. Конечно, игра легко могла перейти в реальность и наоборот. Кук пишет, что индейцы Аляски держали идолов на почетном месте и только после серьезного размышления разрешали их срисовывать. В то же время любой из них готов был обменять своего божка на медные пуговицы. "Я думаю, что мог бы вывезти всех местных богов за самое минимальное количество железа или меди", - замечает он. А Богораз был свидетелем того, как после неудачной охоты или рыбной ловли чукчи лупили своих божков - хранителей домашнего очага. Нетерпимость и животная тупость родились в лоне католической, православной, магометанской церкви после того, как патеры, попы и муллы узурпировали церковные обряды, монополизировав духовное общение человека с "иным миром", и стали взимать деньги за посредничество в надеждах, горе, мечтах и отчаянии.
Образованный и мужественный капитан-гидрограф Н. Калинников весьма скептически описывает знаменитого чукотского шамана, которого он посетил во время своего путешествия в 1909 году. Когда путешественники попросили шамана поворожить, он стал петь о приезде Калинникова, о блестящем примусе Калинникова, о шумящем синем пламени, и так как во время этого представления ничего сверхъестественного не произошло, а жаждущий мистики европеец надеялся увидеть спиритический сеанс, Калинников, нимало не смущаясь, назвал шамана обманщиком. А между тем импровизация, свидетелем которой он стал, является одной из самых трудных форм духовного творчества и требует от автора огромной сосредоточенности, острого внимания, быстрой реакции, исключительной памяти и психологической проницательности. Все эти качества можно развить - до известного предела, конечно. Один врач - если не ошибаюсь, это был знаменитый Н. В. Склифосовский - {169} ставил диагноз с первого взгляда. Пациент, только что закрыв за собой дверь, усаживался у стола, а диагноз был уже готов. Врач не делал из своего метода тайны. Его взгляд регистрировал цвет лица, глаз и губ, особенности дыхания и интонаций голоса, а во время рукопожатия температуру, влажность и эластичность кожи и еще с десяток разных других симптомов. Подсознание сопоставляло и варьировало все эти сведения, отбрасывая маловероятные предположения, пока круг не замыкался на одном-единственном решении. Справочник по ремонту радиоприемника составлен по такому же принципу. Конечно, интуиция такого рода предполагает многолетний опыт, тренированность мозга и целенаправленное развитие проницательности. Профессионализм Склифосовского не вызывает у нас недоверия и желания искать какие-то мистические объяснения его метода, как мы это делаем в случае с шаманом. Высокий профессионализм наших современников мы считаем таким же само собой разумеющимся, как и его отсутствие у наших предшественников. Ошибка здесь коренится конечно же в нас самих: мы путаем технологию и культуру.
Лично для меня грань между сказителем и шаманом не очень ясна.
Шаман в первобытном обществе выполнял немаловажную функцию: он был посредником между прошлым и будущим. Разрушение барьера времени - один из основных признаков человека, оно возводит его в иную категорию, из биологической особи превращает в социальное существо. Шаман прежде всего сказитель и хранитель преданий, живой мост в прошлое, которое он своими импровизациями все время развивает в направлении будущего. Отсюда вытекает одно его побочное занятие, имевшее большое практическое значение: умение лечить. Согласно анималистическим представлениям тех времен возбудители болезней приходили из вневременного мира. Это были духи, на языке чукчей келет: оскорбленные души предков, завистливые души соседей, мстительные души врагов, - одним словом, прошлое, которое так или иначе проникало в настоящее, в тело живого человека, вызывая болезнь или смерть. Подобный взгляд на мир не мешал, однако, шаманам брать на вооружение целый ряд весьма эффективных приемов лечения (вспомним высказывание Вирхова*!), особенно в тех случаях, когда психотерапия, самовнушение или гипноз мог-{170}ли оказать на больного решающее воздействие. Возможно, нам следует рассуждать таким образом: никто не отрицает великолепного профессионализма первобытных охотников, мы восхищаемся тем, как хорошо они знали природу, привычки животных и птиц, как безошибочно предсказывали их поведение в той или иной ситуации. Было бы странно предположить, что человек человека знал в ту пору меньше, чем животных. Наоборот, он знал его лучше: ведь специализация шамана была yже и ответственнее, чем специализация охотника, а ценность человека для него выше любой другой ценности. Речь идет не о гуманистической, а об экономической концепции, заставлявшей изучать человека доскональнее, чем поведение северного оленя или утиной стаи. Часто шаманы достигали удивительнейших результатов. В конце двадцатых годов, на съезде медицинских работников Хабаровска, врач Белявский признал, что многие из них прекрасно излечивают нервные болезни, и шаману, принимавшему участие в съезде, пожал руку как своему коллеге.
Шаман умел предсказать будущее. И в этом его действии можно до известной степени усмотреть реалистическую основу. Являясь хранителем преданий, шаман выступал примерно в такой же роли, какую в предсказании погоды выполняет в наше время архив метеостанции. Рациональной основой предсказания служил прежде всего личный опыт, вобравший в себя опыт многих поколений, куда более древний, чем опыт охотника. Нельзя сбрасывать со счетов и психологическую подоплеку. Охота на зверя или рыбная ловля, начало военных действий или переход на новые места являлись центральными событиями, которые на год или даже на несколько лет определяли жизнь общины. Ритуал прорицания освобождал людей от стресса, вселял в них уверенность, давал оптимистический заряд, и все это независимо от результата предсказания. Собираясь в далекий путь, чукчи приносили в жертву оленя и внимательно следили за тем, на какой бок он упадет. Конечно, они прекрасно знали, что у оленя всего два бока, и вероятность исхода гадания распределяется поровну. Истолковывали его всегда одинаково: поход может оказаться удачным, и это хорошо, но он может быть опасным, в таком случае еще лучше, что это известно наперед!
Шаманство давно привлекало к себе пристальное внимание исследователей, оценки, которые давались ему в {171} книгах, и записках путешественников, в беллетристике и научных статьях, прямо противоположны. Одни считали шамана шарлатаном, которого надо не изучать, а перевоспитывать. Другие видели в нем личность, обладающую парапсихологическими способностями, оккультное икусство которого толстокожий европеец не может постигнуть. При ближайшем рассмотрении оказывается, что оба эти агностицистские истолкования вовсе не противоречат друг другу, они не полярны, а идентичны, как это чаще всего и бывает с крайностями. И еще я хотел бы напомнить о лесной тишине, которая так легко забывается за письменным столом. Ведь все высказанное касается только внешней стороны явления. Причины же шаманства, его предпосылки сокрыты в другом - в тишине лесов и повышенной впечатлительности человека. Это легко сказать и трудно объяснить. Плотность населения Эстонии или, например, Бельгии была в десятки, сотни, в тысячи раз больше, чем плотность населения Сибири, но, несмотря на это, человек жил там, кочевал и, не в пример нашему знакомому старику якуту, ведать не ведал, что кроме лесов существует еще страна львов, а помимо его племени - иные племена. Его жизнь была похожа на парение в разреженной космической бескрайности, которую не оживляет ни столб дыма, ни хотя бы невидимая вибрация радиоволн. Нам трудно измерить и оценить глубину влияния этого застывшего безмолвия на психику человека. Влияние человека на человека возрастало пропорционально разреженности населения. Что же таится в словах - быть в тысячи раз впечатлительнее? Ответа на это нет и не будет, ибо никогда не сможем мы воссоздать условий той давней поры. Приходится принять на веру: житель лесной и тундровой полосы в отношении социальных контактов был гораздо более чуток, чем мы. Один только вид другого человека, его прикосновение, самое обычное его слово - особенно слово! - могли травмировать, вызвать состояние шока или транса. Врангель и другие первопроходцы были свидетелями так называемой арктической истерии, патологической сверхчувствительности, которую в наше время иногда пытаются объяснить нехваткой определенных витаминов. Объяснение не слишком убедительное. Такие же явления сверхвпечатлительности отмечались и на далеких островах Южного океана, где условия жизни иные, чем в Арктике, кроме одного - крайней малочисленности населения. {172}
В этой восприимчивой среде выдвинулись наиболее одаренные и впечатлительные натуры, они целенаправленно развивали названные выше свойства духа: способность повышенной концентрации, внимание, память, психологические навыки. Для обострения восприимчивости они пользовались простейшими возбудителями, такими, как настой мухоморов, гипнотический ритм барабана, настраивающий на определенный лад полусвет и хитроумные инсценировочные приемы. Но первопричина кроется все же в импровизационных способностях сказителя, в его власти над слушателями, в могуществе слова над человеком.
Собеседник Врангеля проникал взглядом в далекое прошлое якутов, скрытое во мраке времени, и в их полное тревог будущее. Он был посредником между прошлым и будущим. Его сведения оказались предательски точными: существование древней письменности у якутов, о которой он говорил, нашло подтверждение сто лет спустя, уже в советское время (археолог Э. Петри*), в ее основе лежала орхонская азбука. Именно поэтому вызывает сомнение искренность утверждения старика якута, будто шаманы давно исчезли. Вот его собирательный портрет, созданный польским революционером В. А. Серошевским, который в конце прошлого века был сослан в Якутию на поселение:
"Вообще в фигуре шамана есть что-то особенное, что позволяло мне, после небольшой практики, отличать их среди присутствовавших почти безошибочно: они отличаются некоторой энергией и подвижностью лицевых мускулов... Во время чарования глаза шамана приобретают какой-то особый неприятный, тусклый блеск и выражение безумия, и их упорный взгляд, как я заметил, волнует и смущает тех, на кого он направлен... Обязательства, которые берет на себя шаман, не легки, борьба, которую он ведет, - опасна. Чародей, решающийся на эту борьбу не из-за одних только материальных выгод, но и для облегчения страданий ближнего, чародей по призванию, верующий и убежденный, - такой чародей производит всегда на слушателей громадное впечатление".
Шаман умер, чтобы дать свободу таившимся в нем противоречиям и возродиться в двух ипостасях - поэта и ученого. {173}
НА БЕРЕГУ ЭМАЙЫГИ - МАТУШКИ-РЕКИ
Мы перелетели широкую реку, а потом еще канаву. Самолет идет на снижение. В канаве стоят белые корабли, мелкие щепки оказываются плотами, мох - лиственным лесом, а широкая река - это Колыма, служившая некогда рубежом. Пастбища чукчей начинались по ту сторону пологих коричневых гор, окаймляющих восточный берег реки, по ту сторону багровеющих в лучах закатного солнца вершин, которые причудливо изгибающейся грядой тянутся до Аляски и дальше до Огненной Земли, обрываясь лишь на короткий миг, чтобы через узкое ущелье пропустить в Ледовитый океан вместе с водами Тихого океана корабли Беринга и Кука. Вся эта гряда составляет костистый хребет единого древнего материка - Лавразии*. Еще Теодор Липпмаа заметил, что растительность Западной Америки похожа на растительность Восточной Азии куда больше, чем на флору своего Атлантического побережья. Сколько здесь лесов! Стоит взглянуть на лиственницы, и кажется, что погода становится теплее. Деревья стоят медово-желтые, осень не за горами, она уже на их склонах и крадется вниз, в зеленеющую долину, где галдит на все голоса шумный вечер двадцатого века.
Грохочут грузовики.
Кто-то перебирает лады гармошки.
Со звоном разбивается о камень брошенная бутылка.
На штабелях бревен устроились девушки в цветастых платьях, у всех на руках часы, пальцы мнут чистые носовые платки.
Милиционер перешагивает через какого-то мужчину с одутловатым фиолетовым лицом, дремлющего на песке, мелком, как мука, и в раздумье останавливается возле следующего.
С треском, будто взорвавшись, заработал генератор, в бревенчатых домах красноватым светом затеплились электрические лампочки, мерцая, они набирают силу и наконец ярко вспыхивают. Стены сочатся желтой смолой, зеленый мох, которым законопачены пазы между бревнами, еще не успел пожухнуть. Воздух напоен ароматом поваленного леса, в который властно вторгаются пресноватая свежесть реки, запахи бензина и машинного масла: деревня отступает перед городом.
Это Черск. {174}
Город назван по имени польского революционера И. Д. Черского, сосланного в Сибирь и здесь обретшего вторую родину, призвание географа и вечное место на карте мира.
С реки доносится знакомый бас морского теплохода.
Нет, это не "Виляны". Но, рано или поздно, он тоже прибудет сюда. Тогда цемент завода "Пунане Кунда" повезут в поселок, светлые четырехэтажные дома которого видны из порта, а на полках магазинов появятся таллинские кильки и шоколад кондитерской фабрики "Калев". Это тоже история, вернее - результат всей предыдущей истории.
Но какой ценой он нам достался!
Древнейшее название Колымы - Эрмун-эмейге, Эрмун-матушка. Эмей на языке народности одулов (юкагиров) означает - мать. Для эстонского уха это слово хорошо знакомо: эмей - ema - мама. Десять лет назад в этих же краях я записал на магнитофонную ленту несколько песен и пословиц на языке одулов. За время, прошедшее с тех пор, над проблемой возможных связей одулов с финно-уграми работал Андрес Эхин*. Применив математический метод Свадеша к исследованию словарного состава, он пришел к выводу, что этот народ отделился от прародителей самоедов примерно четыре тысячи триста лет назад, а от наших предков - семь тысяч лет назад. Специалисты считают это предположение вполне вероятным, но какой от него толк? Семь тысяч не бог весть какое огромное число. Семь тысяч километров хороший самолет пролетает за семь часов. Семь тысяч килограммов писем почтальон разносит за два года. Но представить себе семь тысяч лет во времени невозможно. Это бездонность, абстракция, столь же нестерпимая, как математическая бесконечность. И вдруг из этого бездонного ничто протягивается рука и кладет вам на ладонь теплое, пульсирующее слово: эмей, ema - мама - и конечно же другое слово - эссе, isa - отец. Я присаживаюсь на берегу реки и невольно начинаю размышлять о памяти народной, которая прорывается к нам через бесконечность, и о памяти отдельного человека, которая часто бывает не в состоянии удержать в себе события вчерашнего дня.
Пятое действие этой исторической трагедии разыгралось здесь же, на берегу Эрмун-эмейге. В непрерывных войнах с эвенками, наседавшими с юга, с коряками и чукчами, нападавшими с востока и севера, с якутами, кочующими с запада на восток, одулы были уничтожены. {175} В чукотских войнах они оказались между двух фронтов. Это была безмолвная война, в которой врагов подкарауливали в сумеречных лесах и методично убивали всех мальчиков ради жизненного пространства. Когда война кончилась, жизненного пространства здесь оказалось больше, чем самой жизни. Последний удар одулам нанес мор оспы и кори. На рубеже столетий одулы еще помнили рассказы о плотах, которые уносили тела умерших к Ледовитому океану, и о зловещем моровом облаке: "По реке вверх посмотрели: наши товарищи, точно земля, плыли. После этого дым настал. Сказали (мы): что случилось? Солнце невидимым сделалось! Весьма мало, несколько человек, живые остались. Наших товарищей, на земле умерших, собравши, всех на плоты сложили; накопили, потом на реку оттолкнули. Поплыли. Мы, живые, остались, там были".
Когда одулы встретились с русскими, у них еще был каменный век. Сохранилось их предание о первом железном топоре:
"У одного поворота, когда плыли, стук слышен стал. Отец сказал, своему сыну сказал: "Друг, какой стук слышен?" Сын ему сказал: "Отец, давай смотреть пойдем!" Прислушались: с горы слышно. Встали, поднялись на гору, по стуку пошли. Смотрят: человек лес рубит. Там стоя смотрят: человек! Потом подкрадываются, близко дошли. Дерево рубил. Снова подкрадываются, до верхушки дерева отрубленного дошли. Потом смотрят: у рта с волосами человек, с черной одеждой человек! Сын сказал: "Отец, будем стрелять! Убивши, топор его, очень острый, ни за что возьмем!" Отец сказал: "Оставь! Этот- давеча нашим шаманом сказанный человек". Потом встали. Раньше рубивший человек взглянул: взглянувши, встал, знаками звал. Пришли. Сказал: "Какие люди будете?" Слов его не слышали, так стояли. Тот, с черной одеждой, человек знаками разговаривал. Потом они знаками разговаривали. Тот, с черной одеждой, человек сказал: "В мой дом придите в завтрашний день..." Завтра утром встали, поплыли. Дом стоит. Смотрят - особым образом стоящий дом, до верхушки из дерева сделанный дом стоит... Когда они вошли, русские табак дали. Трубки тоже дали. Русские сказали: "Вот так режьте, дерево прибавьте, в отверстие трубки вкладывайте, огнем зажгите". Один тот табак курить начал, товарищу дал, сказал! "Друг, ты тоже кури, весьма вкусно". Все начали курить. {176} Русские вино дали, сказали: "Пейте". Юкагиры начали пить, все опьянели. С русскими побратались. Русские топоров дали. Русские сказали: "Этим рубите дерево". Все начали, рубить. Некоторые, свои ноги отрубив, умерли. Свои каменные топоры бросили. Ножей дали. Разных вещей - все давали. Русские потом одного юкагирского старосту (князца) сделали (назначили). Князца юкагирского сделав, сказали: "Этот у вас будет начальником. Этот как скажет, так будьте (живите). Этому ясак давайте, нам ваш ясак (он) будет отдавать"1.
Можно подумать, будто рассказчик сам был свидетелем всего им описанного. На самом деле это не так. Предания, в которых слышатся тишина лесов, всплески воды под веслом, таинственные удары топора, разносящиеся над рекой и горами, раз пять переходили из поколения в поколение, прежде чем навеки застыть на бумаге. Навеки ли? Вполне возможно, что это последнее утверждение слишком оптимистично. Мы ведь не знаем, как долго бумага сможет противостоять времени. Наш собственный опыт слишком незначителен по сравнению с той умопомрачительной нагрузкой, с которой на протяжении тысячелетий справлялась тончайшая ткань человеческого мозга.
Один лингвистический анекдот, созданный одулами в далекие времена, своей злободневностью вполне мог бы представить интерес для современных администраторов и иже с ними. С каждым годом нам становится все труднее придумывать названия для учреждений. Жизнь идет вперед, задачи предприятий усложняются, так возникают рафинированные словесные полотна, создателей которых объединяет азарт, не уступающий азарту прыгунов в длину. Управление Восточно-Балтийского бассейна по защите и восстановлению рыбных запасов и регулированию рыбной ловли. С помощью четырнадцати слов - как раз столько, сколько содержит имя сиамского принца! - дана выразительная картина перерастания крохотного предприятия в гигантский концерн. Однако на первое место в этой области претендует, пожалуй, все-таки Таллинский филиал Специального бюро по сетевому планированию и сетевому руководству Центрального института по научному исследованию и экспериментальному проектированию строительства при Государственном комитете по де-{177}лам строительства Совета Министров СССР. Одулы тоже не умели отличать описания от названия, перечень внешних признаков от обобщения. Когда их фотографировали камерой с большой черной гармошкой, стоящей на трех штативах, на матовом стекле которой, как известно, возникает изображение человека, аппарат тут же был окрещен так: трехногий-притягиватель-человеческой-тени-на-белый-камень. Разница, как видим, незначительная и к тому же в пользу точного и образного выражения одулов.
ЧТО БЫ ПОДУМАЛ ЛИВИНГСТОН?*
По проходу, покачиваясь, идет мрачный мужчина с остекленелым взглядом и плюхается на сиденье рядом со мной. Я отодвигаюсь к окну. От этого типа можно ожидать всего, последующие дни подтвердят это самым неожиданным образом. Заработали моторы. Неужели в последний раз? Собака выбегает на пустынную взлетную полосу и с любопытством смотрит на самолет. Это не чистокровная лайка. Может быть, в ней есть капля крови Циклопа, принадлежавшего Бунге? Или гены сеттера Толля? Даже в собачьем мире ничто не исчезает бесследно. На вершинах гор алеет красная полоса зари, в воздухе чувствуется тяжеловесное спокойствие истории. Когда самолет, мягко оттолкнувшись, трогается с места, рядом с собакой появляется Врангель, он кажется еще меньше ростом, чем мы его себе представляли: он провалился в снег по колено, сойдя вместе с Матюшкиным* с узкой тропки, чтобы пропустить собачью упряжку. Пышная оленья шуба делает его похожим на дородную одульскую бабу, а тень удивления на лице сгущается вдруг в такую оглушающую растерянность, что я почти одновременно с Матюшкиным перевожу взгляд на конец взлетной полосы. Эти места немало повидали и многое увидят, но вряд ли когда-нибудь еще появится здесь такая странная фигура, как та, что так стремительно вприпрыжку несется им навстречу, напевая про себя мотив из музыкального представления Томаса Августина Арна "Альфред". И уж конечно никогда больше не увидят здесь таких огненных волос, которые развеваются сейчас над заиндевевшим ранцем, подобно огням Святого Эльма на мачтах парусника в Южном Ледовитом океане. Сухой, рассыпчатый снег взвизгивает под его сапогами, как стекло, голый лес многократно повторяет эхо шагов, будто целый отряд невиди-{178}мых духов марширует следом за этой химерой. Собака, не выдержав, начинает выть, поджав хвост и вытянув морду к небу, как настоящая лайка: ведь до появления Циклопа Бунге пройдет еще немало времени. Оцепеневший Врангель приходит в себя и собирается покачать головой, не осуждающе, а укоризненно, как подобает старшему. Просто неуместно растягивать губы в усмешке из-за какого-то беглого вертопраха, хорошо еще, что ноздри у него не вырваны и на лбу не выжжено клеймо. Короче говоря, Врангель вот-вот покачает головой, чего, как известно, человек в оленьей шубе сделать не может, не повернувшись всем корпусом, но тут, подобно удару хлыста, его настигает голос незнакомца:
- Mr. Wrangel, I presume, Sir?1
- Боже милостивый... Donnerwetter, mais oui, Monsieur, а, черт побери, tat nartsad-anil, - вырвалось у него неожиданно для самого себя на языке одулов, - and with whom have I the честь... тьфу....2
Последние слова тонут в оглушительном лае нижнеколымской собачьей колонии и в хохоте Матюшкина. Как сквозь туман Врангель видит, что незнакомец хватает его за руку и трясет ее с такой силой, будто у него в руках язык пожарного колокола. И когда тут же в самом деле начинают звонить церковные колокола, он почти не удивляется.
- Нам надо поторопиться - сегодня канун Нового года, - доходит до его сознания голос Матюшкина.
"Да, да, - вспоминает Врангель, - действительно, канун Нового года".
- Сэр, я как будто уже где-то видел вас?
"Пешком? - засело в мозгу Врангеля это невероятное слово. - Из Дерпта? Сюда?" Он чувствовал себя несчастным и почему-то глубоко уязвленным.
Врангель:
"Декабря 31-го обрадовало нас совершенно неожиданное появление известного английского пешехода, капитана Кокрена".
Кокрен:
"В Нижнеколымске меня сердечно приняли барон {179} Врангель и его спутник, мичман Матюшкин... Я чувствовал себя здесь, на берегу Ледовитого океана, здоровым и наслаждался всевозможным комфортом".
БОЛЬШАЯ ПРЕКРАСНАЯ ПТИЦА
Через несколько минут после того, как самолет поднимается в воздух, вокруг нас смыкаются горы. Зубчатые стены скал врезаются в синее вечернее небо, где все еще тлеет бордовая полоса заката и сияет не знающий компромиссов Орион, - с этого момента его пора называть Горбатым Рультэнином. Чем выше и первозданнее горы, тем больший контраст составляют они с зеленью, которую укрыли в своей лощине. Лощина эта странно теплая, сулящая жизнь со своим густым лесом, стеклянными озерами и белыми пятнами лебединых пар в таинственной вечерней тишине. Анюй? Лес в этом краю - чудо, он подобен оазису в пустыне или другу, встреченному в незнакомом каменном городе, где все дышит холодом непонятного языка. Только лиственница способна на такой подвиг. Она карабкается все выше и выше в горы, и вот она уже за окнами самолета, все еще медово-желтая, хотя лето здесь еще короче, чем в долине, и деревья уже готовятся сбросить свои хвоинки - прозрачные, восковые и немножко жутковатые, как муравьи, которым известна мрачная тайна вечности.
И здесь пробирался человек...
На страницы моего дневника ложится властная рука. "Т-тж-ж-е п-шш-шш-шь", - рычит сосед мне прямо в ухо. Он делает это уже не первый раз - мрачный, как нечаянно задремавший судебный следователь.
Он отворачивается, всхрапывает и снова засыпает, засунув руки в карманы и натянув кепку на нос. Сегодня ночью я узнаю его имя - Слава.
Теперь мы летим уже на высоте полутора километров, но с юга горы тянутся все еще вровень с крылом самолета, отбрасывая в лощины синие тени. Самолет бросает из стороны в сторону, - можно подумать, будто нас трясут нерастраченные запасы этого края. Здесь все пока еще громоздится в первобытном хаосе, все принадлежит предыдущим геологическим эпохам: краски, тени, руда, стихийные силы, смещающие горные хребты, - все это еще не распределено и не расставлено по местам. Тщетно ищу прижавшуюся к реке деревушку или кочевой {180} стан эвенков. Бурая пустота внизу сгущается, и теперь из лощин вместо лиственниц тянутся вверх длинные языки снега, захлестывая на миг весь гребень.
И здесь пробирался человек.
В феврале 1821 года Врангель отправился в путь, а в начале марта вместе с Матюшкиным выехал Кокрен, который хотел попытаться - "авось повезет" - попасть через Берингов пролив в Америку. Еще в Нижнеколымске Врангель с педантичной последовательностью создавал для своего предстоящего ледового похода промежуточные склады. Это объединяет его с Пири, Скоттом и Амундсеном. Принято считать, что простая и остроумная идея промежуточных складов принадлежит Пири. Но это не так. Не принадлежит она и Врангелю, а рождена жизненным опытом Чукотки и простым арифметическим подсчетом: для одной упряжки собак - а в упряжке их десять-двенадцать - в день нужно от пятидесяти до семидесяти упитанных колымских селедок 1. На сто дней их потребуется столько, сколько мог бы вместить современный грузовик. А Врангель отправился в путь с двумястами собаками...
Составляя карту побережья Ледовитого океана, Врангель двигался на восток и 24 февраля у мыса Большой Баранов достиг реки, служившей рубежом: "За сей, так сказать, нейтральной землей лежат пространственные мшистые равнины и поля, на которых воинственные чукчи, сохранившие доселе свою независимость, скитаются с бесчисленными стадами оленей. Каждое покушение вторгнуться в их земли наблюдается ими с большим вниманием, и как некоторые горькие опыты прежних лет доказали, чукчи всегда принимали меры к отражению вторжений".
С Врангелем мы встретимся еще не раз. А теперь пришла пора расстаться с Кокреном. Нет, с Матюшкиным они добрые друзья, да и у нас нет никаких оснований относиться к нему плохо, но один путешествует для собственного удовольствия, а другой делает тяжелую нужную работу. О втором Пушкин писал:
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей? {181}
Поблескивающий сейчас подо мной среди восковых лиственничных лесов Анюй, этот древнейший торговый путь, вывел Матюшкина и Кокрена к Малому Анюю. Между его средним и верхним течением расположен остров, приблизительные координаты которого 164°15?20? восточной долготы и 68°1?15? северной широты. На острове находилось поселение с крепостью, перед которой раз в году русские купцы сходились с чукчами для торга, вернее - для обмена товарами, так как здесь почти в неизменном виде сохранился этот обычай, восходящий к каменному веку. На заре истории его описал Геродот, а через несколько десятилетий после Матюшкина и Кокрена его увидит здесь же и тоже опишет будущий куратор Кундаской учительской семинарии Майдель... Заметим кстати, что это не тот Майдель, который в свое время в Тарту привел в бешенство Врангеля, а его сын. Тот Майдель, как известно, был художником и никакого отношения к истории открытия Северо-Восточной Азии не имеет.
Матюшкин:
"Крепость и окрестные дома, с трудом вырытые из-под снега, не были большим украшением ландшафта, но вечером, когда все недостатки строений скрывались, а тускло светящиеся сквозь ледяные стекла огни обличали близость жилья человеческого, вид селения производил весьма приятное впечатление. Пылающие костры, разложенные подле возов и нарт, высокие столбы, красноватого, искристого дыма, восстающие из чукотских палаток и постепенно исчезающие на темно-голубом небосклоне, усеянном ярко блестящими звездами, и перебегающие по краям горизонта красные и зеленовато-белые лучи северного сияния бросали на окрестность какой-то необыкновенный для непривычного глаза свет. Вдали раздавались глухие звуки шаманских бубнов и протяжные песни сибиряков. Новизна такого зрелища в безмолвных пустынях Севера имела для меня много привлекательного".
Путешествие чукчи с чадами и домочадцами на ярмарку обычно длилось месяцев пять-шесть, поэтому являлись они туда далеко не каждый год. Кроме шкур пушных зверей, значительная часть которых была выменяна на Аляске, чукчи привозили на торг одежду из оленьих шкур, санные полозья из китовых ребер, моржовые ремни и клыки, обувь, оленину, мешки из тюленьей кожи, которые и по сей день на Севере успешно заменяют бочки для хранения мяса. Для охраны общин на ярмарку съехалось {182} 100-150 чукчей-воинов. В тот раз было решено давать при обмене за два пуда черкесского табаку шестнадцать лисьих и двадцать куньих шкурок. Из такого же расчета устанавливалась цена и на другие товары. Это обеспечивало примерно двести пятьдесят процентов чистой прибыли. Кокрен записывал, что на торгах было продано табаку в общей сложности на 120 тысяч рублей да еще на 60 тысяч железных котлов, ножей, иголок, пик, бубенцов, ножниц, трубок, топоров, ложек, разноцветного бисера, некоторое количество красной и синей хлопчатобумажной ткани и белой льняной. Кажется невероятным, что на этой примитивной ярмарке далеко за Полярным кругом было продано за неделю товаров примерно на такую же сумму, как в таллинском Доме торговли за полнедели! О распространении контактов, устанавливавшихся на анюйском торге, свидетельствует и то, что Кокрен встретил там двух индейцев.
Матюшкин, чья переписка была обнаружена сравнительно недавно, оставил нам великолепное описание анюйского торга.
Прежде всего в крепости у комиссара 1 с общего согласия устанавливалась такса на товары. Затем происходило шаманское действо,
у комиссара участники ярмарки обменивались подарками,
в часовне совершилось торжественное богослужение и молебствие,
на башне крепости был поднят русский флаг,
чукчи в четком порядке приблизились к крепости и располагали свои сани с товарами на косогоре в виде полукружья,
русские купцы размещались на противоположной стороне,
и только тогда раздавался колокольный звон, означающий позволение начать торг.
"С первым ударом колокола, кажется, какая-то сверхъестественная сила схватывает русскую сторону и бросает старых и молодых, мужчин и женщин шумной и беспорядочной толпой в ряды чукчей... Обвешанные топорами, ножами, трубками, бисером и другими товарами, таща в одной руке тяжелую кладь с табаком, а в другой желез-{183}ные котлы, купцы перебегают от одних саней к другим, торгуются, клянутся, превозносят свои товары, и т. д. Крик, шум и толкотня выше всякого описания... Странную противоположность с суетливостью купцов составляют спокойствие и неподвижность чукчей. Они стоят, облокотясь на копья, у саней своих и вовсе не отвечают на неистощимое красноречие противников; если торг кажется им выгодным, то молча берут они предлагаемые предметы и отдают свои товары. Такое хладнокровие и вообще обдуманность, составляющая отличительную черту характера чукчей, дает им на торге большое преимущество перед русскими, которые второпях, забывая таксу, отдают вместо одного два фунта табаку, а взамен берут не соболя, а куницу или другой мех, меньшего достоинства".
А что говорит Кокрен?
Кокрен не говорит ничего. От удивления на первых порах он вообще потерял дар речи. У него был свой план, если, конечно, это можно назвать планом: он надеялся, если повезет, присоединиться к какому-нибудь каравану чукчей, пройти с ним 1300 километров до Чукотского Носа, там сесть на байдарку и переплыть Берингов пролив, с тем чтобы через Аляску и Канаду поскорее добраться до дома. Забегая вперед, скажем, что Кокрен и в самом деле попал в Америку, но не отсюда, не с анюйской ярмарки, а совсем другим путем, вот почему он скоро исчезнет со страниц этой книги, так же неожиданно, как и появился. Он пойдет на Камчатку - в страну огнедышащих гор, где тоже останутся его живой след и негромкая песня, которую он любил мурлыкать себе под нос. Итак, у Кокрена был свой план, и комиссар ярмарки огласил его. Мало того - комиссар торжественно объявил, что Рыжего, который является толмачом и может изъясниться с любым чужестранным моряком, следует доставить на Чукотский Нос по указанию самого всемилостивейшего монарха. У Кокрена уже появилась надежда, что все уладится, но тут поднялся какой-то старшина 2, - теперь мы знаем, что это был старшина Мечигменской губы Леут, - и ответил, что чукчи у себя на родине в толмаче не нуждаются, а посему Рыжего с собой не возьмут. Дипломатичный ответ лукавого Кахарги понравился Кокрену еще {184} больше: тот сказал, что если царь и впрямь так сильно желает, чтобы они доставили Рыжего на Чукотский Нос, пусть он оплатит расходы, даст им 1920 килограммов табаку. А когда комиссар пригрозил чукчам монаршей немилостью, они высказали предположение, что царь этот, верно, не бог весть какой государь, раз у него нет табаку на такую жалкую козью ножку...
Матюшкин:
"На снежных степях своего мрачного, льдистого отечества, под легкими палатками из оленьих шкур, чукчи почитают себя счастливее всех своих соседей, и на них всегда смотрят с сожалением. Легко и хладнокровно переносят они все недостатки и лишения и не завидуют другим, видя, что за необходимые удобства и удовольствия жизни надобно отказаться от своей природной независимости".
Эти слова достойны друга и единомышленника Пушкина.
И Матюшкин, и Кокрен с большим сарказмом описывают энергичную деятельность православных миссионеров на анюйском торге.
Кокрен:
"Когда люди собрались в большом амбаре, куда уже были внесены иконы и алтарь, поп стал крестить обоих мужчин заодно с женщинами и тремя детьми. Вместо того чтобы просто окропить их водой, он заставил всех обнажиться до пояса и при температуре минус 35 градусов (по Реомюру) прыгать в большой чугунный котел, наполненный талой водой, а в довершение всего еще и омыть ноги в этой же самой холодной воде. Я искренне сочувствовал женщинам и детям: их длинные волосы немедленно превратились в сосульки. Торжественная церемония закончилась тем, что всем новообращенным повесили на шею по крестику и объяснили каждому в отдельности, как ему следует произносить свое новое имя".
Матюшкин:
"В назначенный день собралось в часовне множество народа, и обряд начался. Новообращенный стоял смирно и благопристойно, но когда следовало ему окунуться три раза в купель с холодной водой, он спокойно покачал головой и представил множество причин, что такое действие вовсе не нужно. После долгих убеждений со сторо-{185}ны толмача, причем, вероятно, неоднократно упоминался обещанный табак, наконец чукча решился и с видным нехотением вскочил в купель, но тотчас выскочил и, дрожа от холода, начал бегать по часовне, крича: "Давай табак! Мой табак!" Никакие убеждения не могли принудить чукчу дождаться окончания действия; он продолжал бегать и скакать по часовне, повторяя: "Нет! более не хочу, более не нужно! Давай табак!"
Иные чукчи всерьез сердились, когда выяснялось, что поп отказывается крестить их по второму разу. Попы, как и шаманы, были для них энгенгылынами, то есть колдунами.
Стоит, пожалуй, уточнить наше представление о Кокрене. Вот он щеголяет в новом, с иголочки, национальном одеянии одулов, подаренном ему Врангелем к Новому году. Ночлег на анюйской ярмарке он выбрал себе в полном соответствии с этим костюмом конечно же в чуме: "Я чувствовал себя большим должником своего хозяина-одула. Под его крышей я провел время очень приятно. Он был страстным и искусным шахматистом. Способ, каким он обращался с шахматами, не отличался от обычного. Я играл в шахматы с якутами, эвенками и одулами, и только чукчи потешались над тем, что кто-то может проводить время за такой некудышней игрой". Из этих слов вовсе не следует делать заключение, будто Кокрен не разделял романтического восхищения Матюшкина чукчами. Правда, первая книга Фенимора Купера увидела свет как раз в то время, когда они были на анюйской ярмарке, но, как и Купер, Кокрен и Матюшкин были воспитаны на книгах Вальтера Скотта. Во время народных игр чукчей Рыжий стоял рядом с Матюшкиным, и восхищение молодого мичмана - это восхищение и Кокрена: "По данному знаку началась скачка, причем равно надобно было удивляться необыкновенной быстроте оленя и искусству управлять сим животным и поощрять его. Кроме выигранных наград победители заслужили всеобщее одобрение и особенную похвалу своих соотечественников, а последнее, казалось, было им всего дороже.
После того бегали взапуски, - в своем роде странное, замечательное зрелище, потому что чукчи остаются притом в своей обыкновенной, тяжелой, неловкой одежде, в которой мы едва могли бы двигаться. Несмотря на это, они бежали по глубокому снегу так быстро и проворно, как наши нарядные скороходы в легких курточках и тон-{186}ких башмачках. Особенно достойна удивления неутомимость чукчей: они пробежали пятнадцать верст. Победители также получили небольшие подарки и громкое одобрение зрителей. По окончании игр началось угощение, состоявшее из вареной оленины, разрезанной на мелкие кусочки. Замечательны спокойствие и порядок, господствовавшие в толпе, не только при играх, но и угощении: не было ни толкотни, ни споров, и каждый вел себя тихо и благопристойно".
Каждый у каждого может чему-то научиться. Это слишком старая истина, чтобы повторять ее, но в то же время она еще достаточно робка, чтобы не говорить о ней вовсе. Наши друзья в нерешительности. Игры закончены. Догорают костры. Из леса доносятся редкие, четкие удары топора. Среди юрт возятся и галдят дети с игрушечными лассо в руках, примериваясь к водруженным на столбы оленьим рогам. Женщины ремнями привязывают к нартам тюки.
- Все-таки это был сон, - повторяет Рыжий. - Мне вдруг начинает казаться, будто вокруг него реяли огромные желтые кисейные занавеси. Такие развеваются только во сне. Но как они похожи!
Они остановились. Медленно и торжественно опускается флаг на флагштоке крепости. На заре все тронутся в обратный путь, население городка рассеется по всему свету, и свежий снег покроет места стойбищ, засыплет бревенчатые стены крепости, так что они окажутся вровень с сугробами, похоронит под своим покровом невысокую башню.
- Поприветствуйте его от меня.
Матюшкин кивает головой и почему-то вздыхает.
Внезапно далекий, еле слышный гул прокатывается над горами, наполняя темнеющую долину.
- Лавина - в такое время года? - удивляется Кокрен.
- Келет! - говорит старик одул. Они подошли к месту ночлега Кокрена.
- О чем он толкует? - спрашивает англичанин.
- Келет - злой дух у чукчей, - отвечает Матюшкин.
- Это лавина, старик, лавина, снег рушится с гор - бах-бах, - смеется Кокрен.
- Келет, - бесстрастно качает головой старик и показывает на небо. {187}
На головокружительной высоте над долиной скользит большая, прекрасная птица, и в этот миг в самом деле кажется, будто гул несется прямо с неба, из-под ее недвижных крыльев. Над островом птица поворачивает к северо-востоку - к части света, называемой эймевкви: приближалась заря. На какой-то миг птицу настиг луч солнца, мелькнувший из-за гор, и ее оперение сверкнуло металлом.
- Почему вы думаете, что это был только сон? - хочет знать Матюшкин. {188}
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ,
в которой Слава и его спутник, делящий с ним превратности судьбы, поселяются, на открытой Врангелем, обдуваемой всеми ветрами косе. Кое-какие дополнения к изучению поющих песков на Сааремаа. Как рождаются города на берегах Северо-Восточного прохода. Плавучий гроб и плата за страх. И еще несколько судеб, связанных в узел, развязать который предстоит будущему. "903" исчезает за горизонтом.
НА ЦЫПОЧКАХ ПО ДНУ ОВРАГА
Иногда в голову приходит мысль: был же человек, который прошел здесь первым. Перед ним расстилался незнакомый край - лес, луг или откос, и он, доверившись своим ногам и глазам, выбрал именно это направление. В каждой местности есть своя логика. Для первопроходца она таит десятки решений, но одно из них всегда оказывается самым лучшим. Это редко бывает прямая. Овраг можно перейти быстрее, если идти по диагонали. Сделав в степи крюк, так чтобы в полдень можно было отдохнуть в тенистой дубраве, тоже дойдешь скорее, чем по прямой. Иногда полезно даже остановиться и понаблюдать за пролетающей птицей. Итак, подсознание первопроходца все время решает сложнейшие уравнения и сообщает свое решение ногам, которые делают то, что им и положено делать. Тропа, которая остается после того, кто шел первым, это его характер. Пейзаж, который он впитывает в себя, - созданная им картина, его творение.
А потом появляется второй; он видит след, оставленный предшественником, и доверяется рождающейся дороге. То тут, то там срезает он ее напрямик, но в душе его сразу начинает звенеть сигнал тревоги, напоминаю-{190}щий, что лучше вернуться на тропу. В конце концов тропу протаптывают так глубоко, что она становится похожа скорее на траншею, чем на дорогу, и вместо синеющего горизонта путник видит обтрепанные корни растений, бурые полоски гравия и бесплодного песка. Он идет вперед не оглядываясь, вслепую - это не лень, так предопределено традицией. В его памяти всплывают обрывки рассказов первопроходца, он знает, что где-то здесь шумит тенистая дубрава, рокочет река, и рано или поздно оказывается возле дерева, о котором так много слышал, за это время под ним появился пивной ларек. Но когда он вернется домой, он расскажет детям, что видел такие-то края и места.
Это вовсе не рассуждение о технике путешествия. Так развивается и наука, а если взять шире, так совершается процесс познания вообще. Детский сад, средняя школа, университет - все они увлекают человека на проторенный, проверенный опытом путь, отдельные отрезки которого на протяжении тысячелетий протоптаны в земной тверди так глубоко, что от того, кто на них ступит, будет скрыто все, кроме узкой щели неба над головой, а по ночам Полярная звезда видна оттуда, как со дна ущелья, Это не хорошо, но, к сожалению, и не плохо, а просто неизбежно. Правда, там, в глубине, темно и душно, и это вызывает чувство недовольства. Жаждущие справедливости в знак протеста шагают задом наперед или ложатся на землю, и действительно в таком положении Полярную звезду они, пожалуй, видят даже лучше. Иногда первопроходец ошибался - это его святое право. Но разве не печально, что ложную информацию, какой-нибудь скороспелый вывод или просто ошибку вычисления потомки передают из рук в руки благоговейно и многозначительно, как святые мощи? В половодье вода вырвала с корнем дерево и бросила его на дороге путника, который шагнул в сторону, чтобы обойти его. Дерево давно превратилось в каменный уголь, но люди по-прежнему совершают этот крюк вокруг несуществующего воспоминания о нем, совершают хмуро и глубокомысленно, как будто выполняют тяжелую работу. Потому-то мы и должны беречь в себе светлую память о первопроходце, что она в свою очередь пробуждает воспоминания о синеющем горизонте, который, когда-то распахнулся перед его взором, о широком и приветливом просторе, от которого он отрезал себе столько, сколько ему было по силам, оставив нам весь остальной {191} мир - чтобы мы сами его измерили шагами и сами открыли. Но хватит ли еще у нас желания встать на цыпочки?
И ОПЯТЬ ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ СНАЧАЛА
Вылезаю из самолета, взваливаю на спину рюкзак и поправляю планшетку, где все еще ждут своего великого часа поставленный на предохранитель компас, штормовые спички и остро наточенный нож. Уже совсем темно, и становится еще темнее, когда на посадочной полосе один за другим гаснут сигнальные огни. В воздухе чувствуется близость моря, соль предштормового моря, которую ветер высасывает из темноты. И никаких следов поселка. Переступая через спящих, прохожу полутемный зал ожидания и оказываюсь на шоссе. Шоссе! Это приятное открытие. Но где же Певек?
"Где же город?" На аэродроме Певека этот вопрос звучит так же глуповато, как и в Юлемисте. Пассажиры играют в карты и, к счастью, не обращают на меня никакого внимания. Мои попутчики исчезли быстро и незаметно, будто растворились в темноте, я остался один. Один, но зато на Чукотке. Так это началось. Чем кончится?
На столе шумит электрический чайник, на зеленом горошке в консервной банке тает кусок масла. Слава крошит туда еще и колбасу. Наше соревнование в приготовлении завтрака закончится, пожалуй, вничью. Это происходит уже на следующее утро. Мой адрес - улица Попова, 10, комната номер 19.
КАК РОЖДАЮТСЯ ГОРОДА НА БЕРЕГАХ СЕВЕРО
ВОСТОЧНОГО ПРОХОДА
Чтобы узнать, сколько камней на одном гектаре земли, не обязательно пересчитывать их все до одного, достаточно провести стометровую полосу и сосчитать только те камни, которые на ней лежат. Это довольно точный способ при условии, что полоса проведена совершенно непроизвольно. Итак, я протянул руку к полке, где хранится архив редакции, ткнул пальцем в стопки газет и попал на 1956 год.
18 янв. 1956 г. Связь налажена! Как красив поселок Красноармейский ночью, когда сияет в электрических ог-{192}нях, словно оазис на темном силуэте гор. Издалека слышится грохот бульдозеров, и неожиданно, преодолевая огромное расстояние, разносится: "Говорит Москва!" И ты чувствуешь, что этот затерявшийся в горах поселок живет одной жизнью с Родиной.
4 янв. 1956 г. Хотя на нужды красных яранг было отпущено 400 000 рублей, улучшения в культурно-массовой и воспитательной работе среди оленеводов не было достигнуто, слабо ведется работа и по ликвидации неграмотности и малограмотности среди местного населения.
В тот же день: некоторые колхозы и многие бригады успешно выполнили государственный план заготовок.
15 февр. 1956 г. В колхоз "Теркипхат" привезли первый дом. Трое суток чукчи жгли в горах костры, указывая тракторам путь. (Я хочу обратить особое внимание на это сообщение!)
5 февр. 1956 г. Заголовок на странице газеты: "Где купить соль?" Ее нет в деревне, нет и в Певеке. Неделю спустя, 12 февр. 1956 г.: в айонском магазине нет керосина, нет хлеба; работникам почтового узла, когда они хотели купить свечи, нагрубили. Завмаг Губанов открывает магазин всего на два часа, а товары у этого разгильдяя лежат под снегом.
13 апр. 1956 г. Командировочные, живущие в гостинице, вынуждены сами ходить на озеро и колоть лед, чтобы достать воды. И еще о гостинице 16 мая 1956 г.: командировочные спят по двое на кровати.
10 февр. 1956 г. Оленеводы колхоза "Теркипхат" съехались на годовое отчетно-выборное собрание. Им были показаны фильмы "Счастье Андруса", в главной роли Энн Адуссон, и "Тень и свет", в главной роли Симона Синьоре.
20 марта 1956 г. Привлечь нарушителей санитарных норм к уголовной ответственности. Взимать плату за санитарную очистку со всех жителей поровну, включая домашних хозяек и детей. Через месяц, 25 апреля 1956 года, это противозаконное постановление было отменено.
25 мая 1956 г. Устанавливается административная ответственность за галдеж, драки, непристойные хороводы, сквернословие, за настырное приставание к гражданам, за организацию азартных игр и гадание на картах.
Постановление поселкового Совета за номером 27, от {193} 22 июня 1956 года, пункт третий: запретить в поселке Певек останавливаться машинам перед домами, магазинами и учреждениями, за исключением погрузочно-разгрузочных работ. Пункт пятый того же постановления: определить скорость передвижения машин и мотоциклов в поселке Певек не более 15-ти километров в час.
Так рождаются на берегу Северного Ледовитого океана первые города.
ОТКРЫТИЕ ПЕВЕКА
Возвращаясь 8 марта 1821 года из первой поездки по льду вдоль берега моря, предпринятой на нартах с целью изучения местности, Врангель попал в живописнейший край. В этом месте ширина Чаунской губы достигала почти ста километров, примерно на такое же расстояние она простиралась на юг. Со скалистого восточного берега в западном направлении тянулся каменистый полуостров с крутыми отрогами горы Раутан. Врангель направился на оконечность полуострова. И был приятно удивлен, обнаружив там маленький заливчик с устьем на северо-запад, защищенным, однако, от штормов островом Раутан. Врангель определил координаты мыса - 69°43?50? северной широты, 170°47? восточной долготы - и присел отдохнуть. Он вспомнил Матюшкина, который сейчас невесть где, за какими горами и долами, вместе со странным англичанином улаживает дела на анюйской ярмарке. Врангель снова открыл дневник, зарисовал местоположение полуострова и дал мысу имя Матюшкина. Повернув голову влево, он еще раз оглядел укрытую от ветра бухту, на берегу которой через сто двадцать лет будет построен Певек.
14 августа 1936 года на пароходе "Свердловск" сюда прибыл первый Чаунский геологоразведочный отряд Всесоюзного института Арктики во главе с Н. И. Сафроновым, чтобы проверить наличие донной горной породы темно-коричневого цвета, которую обнаружил годом раньше академик С. В. Обручев. Эта горная порода оказалась касситеритом - основной рудой, содержащей олово, - крайне необходимым народному хозяйству сырьем, отсутствие которого ставило советскую промышленность в зависимость от мирового капиталистического рынка. Геолог М. И. Рехлин обнаружил необычайно богатые валкумейские залежи, что и решило судьбу этого района. {194}
КАК В СТУДЕНЧЕСКОМ ОБЩЕЖИТИИ В ТАРТУ
Стучусь в дверь, за которой, по моим расчетам, должен проживать Виктор Купецкий. На нем мягкие фланелевые брюки, блуза в красную клетку, на ногах комнатные тапочки. Он среднего роста, с зачесанными назад волосами, с веселыми глазами. Виктор вытирает полотенцем тарелку.
- Меня прислал к вам Володя.
- Какой Володя?
- С Диксона.
- Вы что, с Диксона?
- Нет, из Таллина.
- Шутите?!
- Не шучу.
- Присаживайтесь. Завтракали? Где вы остановились?
- Напротив, у Славы.
- Не знаю его.
- Я тоже. Он инженер с вашей радиостанции. Мы вместе прилетели.
- Что вас сюда загнало?
- В общем, хотел бы немного посмотреть здесь, а потом ехать дальше. Хочу попасть к Берингову проливу.
- В таком случае вы выбрали неправильный маршрут.
- Почему?
- Вам нужно было лететь в Анадырь, а оттуда уже добираться на каком-нибудь судне или случайным самолетом дальше. Певек ведь расположен в тупике.
- Там видно будет. Я надеюсь на Немчинова.
- Вы с ним знакомы?
- Пока нет.
- Он довольно суровый начальник. Суров, но справедлив, как поется в одной песне. Попытаться можно. А что вас еще интересует?
- Например, погода. Ведь это ваша профессия? Как люди переносят здесь зиму?
Он уступает мне стул, наполняет алюминиевый чайник водой, ставит его на электроплитку, заговорщически подмигивает мне и, как это делают во всех общежитиях, заталкивает плитку под кровать. Я сижу за четырёхугольным столом, покрытым белой клеенкой, она вся в зарубках и порезах от ножа. Стол, полка, крышка чемодана, {195} табуретка у стены и ночной шкафчик гнутся под грудами книг. Установить профессию или сферу интересов хозяина по ним невозможно, но они делают комнату уютнее и действуют подбадривающе.
- Ах, погода? - ухмыляется он мне в лицо, как будто мы с ним невесть какие старые знакомые, а к вечеру мы такими уже и стали.- Ах, погода? Ну, так запишите в свою тетрадь, что годовой перепад температуры в Певеке - 80 градусов, а в Эстонии - 70. В июне в Чаунском заливе 25 процентов ясных дней, и на Чудском озере столько же, в июле у нас 20 процентов, на Сааремаа - 30. Абсолютный минимум у нас минус 50, а у вас минус 35. В Вилсанди...
- Да вы знаете об Эстонии куда больше, чем эстонцы о Чукотке!
- А вам известно, что в Тагамыйза, на мысе Кийпсааре, есть поющие пески?
- Черт побери, этого не знает даже Юхан Пеэгель*!
Он роется в груде книг около кровати, вытаскивает какой-то журнал и бросает его на стол.
- Я работал в Эстонии в гидрографической экспедиции. Тут моя статья о поющих песках Кийпсаареского мыса. Хотите почитать?
- Конечно, хочу, почему же не хотеть? Разрешите, я заварю вам теперь кофе?
Попиваем кофе и жмуримся от удовольствия.
- Почти как в старом "Фейшнере", - говорит Виктор лукаво. Он коренной ленинградец, как и большинство людей, работающих на этом побережье.
БЫТ
Улица Попова расположена на краю поселка. Сам дом похож на барак посредине длинный коридор, хоть на тракторе по нему езди, двери в обоих концах открыты настежь днем и ночью, потому что сейчас в общем-то лето. Уборная находится в конце дома, рядом с умывалкой. Где-то среди старых построек я увидел будку, поднятую на высокие столбы, которую в силу своей извращенной фантазии принял за что-то вроде сторожевой башни хлебозавода. Но это была всего-навсего уборная. Певек расположен на скале в зоне вечной мерзлоты, и уборную здесь делают так: между высокими столбами кладут же-{196}лезную плиту шириной в два метра, снабженную петлями. Весной этот замерзший до состояния полной стерильности монумент трактором отволакивают в залив, где он во время таяния льдов вместе с плитой погружается на дно. Такое на первый взгляд примитивное решение вопроса на самом деле очень даже рационально, во всяком случае до тех пор, пока отсутствует теплоцентраль. Но постепенно морская вода все же загрязняется. На Дальнем Севере равновесие в природе зыбкое, как у одра умирающего, достаточно небольшого толчка, чтобы нарушить его непоправимо. Снег смягчает, а мороз упрощает многие проблемы благоустройства - не на деле, конечно, а в воображении обитателей. Если в наших краях зима с ее белоснежным покровом в круговороте природы явление довольно кратковременное, грань между двумя циклами жизни, то здесь столь же временным воспринимается короткое лето. Под снежным покровом поселки Дальнего Севера кажутся идеально чистыми: все, что падает на землю, через несколько дней покрывается белым снегом. В начале же лета всего, что падало, оказывается так много, что уборка становится немыслимым делом, таким же, как борьба с самим временем года. И вот в дверь санинспектора уже стучится спасительная зима.
Я рад, что в Певеке и - в конце моего путешествия - в Анадыре увидел устремленный в будущее взгляд, который не обволакивали пустые слова, а сопровождали и подкрепляли дела и первые очертания нового Дальнего Севера. В Анадыре я прошелся по отрезку улицы длиной в триста метров, покрытому бетоном. Это было приятное новшество. Когда человек по дороге на работу и с работы домой месит изо дня в день грязь, он убежден, что делает это временно. Так он может жить долго, может быть, даже всю жизнь, находя иллюзорную опору в сознании, что эта жизнь - временная. Он может посеять за домом редиску, которая созреет к будущей осени, но никогда не посадит перед домом для своих детей кедр или карликовую иву. Все это - социальные проблемы нашего Дальнего Севера, трудные и оптимистичные.
Певек отмечен суровой романтикой импровизаций, и современные четырехэтажные каменные дома в центре поселка предъявляют уже серьезные претензии на титул города. В то же время в нем сохранились и приметы первых лет заселения "дикого севера", когда загорелые каюры оставляли перед рестораном свои нарты. По улице {197} мчится такси, его водитель, судя по всему, ничего не знает об истории поселка и о скорости пятнадцать километров в час, которая так трогательно напоминает времена паровоза Стефенсона и машиниста во фраке. Почти безветренный залив жонглирует расплывчатыми отражениями белых кораблей, в порту краны день и ночь с грохотом заполняют каменным углем зияющие пустотой бункера пароходов. Поселок невелик, и отовсюду все видно и слышно, ночное зарево портовых прожекторов и нервозное бренчанье звонков на кранах достигают улицы Попова, которая находится на другом берегу полуострова, если не ошибаюсь, на его южной стороне. Моря здесь вдосталь и рыбы тоже, - если верить Виктору, очень вкусной и невероятно голодной рыбы: стоит насадить на крючок красную тряпицу - и она клюет! В продмаге рыба наличествует уже, конечно, в виде консервов, иными словами - позади у нее путь примерно такой же длины, как и у меня. Магазинный ассортимент вполне удовлетворял мои холостяцкие запросы, но оценка хозяек, думается мне, была бы критичнее и конкретней. Я хотел купить яйца, но их распределяют только по детским садам. Летом здесь можно купить молоко, у поселка свое стадо в восемьдесят голов, это немного, но сколько-то молока дают детям и зимой. Магазин большой, модный и опрятный, единственная очередь стояла за вином. "Вася, заплати за восемь ящиков!" эти слова я услышал не в магазине, а в редакции газеты. "Ощущение ценности денег атрофировалось", - сказали мне там же; кстати, это же самое явление поднимает сейчас голову и в Эстонии. "Тебя будут считать белой вороной, если вернешься из Магадана без пива". Расположенный на тысячу четыреста километров к юго-западу Магадан является областным центром, которому подчинен и Анадырь - столица Чукотского национального округа. Недалеко от редакции я видел землянку. Ее покинули совсем недавно, но тем красноречивее свидетельствует она о темпах роста Певека. Посреди поселка, напротив книжного магазина, на заборе стадиона, я заметил объявление о футбольном матче. Мне казалось, что я сумел по достоинству оценить значение этого факта, но я ошибся. Даже самые сдержанные из моих собеседников строили разговор так, чтобы хоть мимоходом упомянуть о стадионе, делая при этом паузу, достаточно длинную, чтобы я мог вставить несколько похвальных слов. Стадион был гордостью поселка и его любовью. {198} На каждом шагу чувствовалось, что он уже успел оздоровить здесь социальную атмосферу. На Дальнем Севере люди и города кажутся прозрачными, социальные процессы словно на ладони, активность реагентов можно увидеть и измерить, как в пробирке. Директора одного рудника характеризовали так: трудяга, ростом великан и капитан футбольной команды. Наверное, следует добавить, что из-за вечной мерзлоты в тундре разбить футбольное поле очень нелегко, а на этом узком и скалистом полуострове места было совсем не много.
В штабе морских операций, в комнате Купецкого, передо мной разложили газету и попросили выписать один абзац. Вот он. Семья московского инженера "решила провести отпуск на Чукотке, в местечке, именуемом Певеком. Москвичи обосновались на берегу небольшого озера, поставили палатку. Вокруг расстилалась пустынная тундра. Однажды днем они увидели на берегу озера медвежонка. Побежали к нему...". Коллеги Купецкого водили пальцем по строчкам и смеялись. Кое-кто, может быть, и обиделся за свой город, которого не заметили ни инженер, ни медвежонок. За окном штаба, под ногами возвращающихся с работы жителей, громыхал деревянный тротуар, по улице мчался автобус - точно такой же, как в Таллине или Сочи. Это последнее уточнение я сделал с умыслом, потому что если курсирование самого обыкновенного автобуса и характеризует Певек с положительной стороны, то в глазах специалистов он должен показаться кирпичом, брошенным в окно министра автомобильной промышленности. Действительно, трудно понять, почему до сих пор не создан автобус, приспособленный для полярных условий. Неужели только потому, что Север далеко, а люди там живут уравновешенные и терпеливые? Суровость чукотского климата колеблется от 5,2 до 6,9 балла, а это значит, что условия здесь такие же или даже еще более тяжелые, чем в овеянном легендами Мирном, где суровость климата характеризуется числом 5,7. В этих условиях срок жизни машин сокращается наполовину, потребление топлива увеличивается на 24 процента, а расходы на эксплуатацию в два с половиной раза больше. За год Магаданской области в целом это нанесло убыток в 10 миллионов рублей.
Мне захотелось поговорить с руководителями этого симпатичного города.
- Расскажи тогда и о моих заботах, - сказал Слава. {199}
- Могу рассказать, но вряд ли из этого выйдет какой-нибудь толк.
А со Славой дело было вот как. Он внезапно вырос передо мной из темноты аэродрома, и я сунул руку в карман. Это всегда производит впечатление, будто, кроме носового платка, там может быть еще кое-что. Он не спускал глаз с меня, а я с него. И вдруг я заметил, что на нем точно такое же пальто, какое я ношу у себя дома.
- Откуда у вас это пальто?
Вопрос испугал меня самого.
- Купил, - ответил он удивленно, - в Вильянди.
На краю поселка мы вылезли из кузова грузовика. Певек уже приготовился ко сну. Слава показал мне гостиницу и исчез в направлении своего общежития.
- Я дам вам ключ, - сказала женщина, оценивая меня пронзительным взглядом, - дома у меня свободная кровать.
Спертый воздух коридора был насыщен запахом щей, который исходил, казалось, от бриллиантов этой дамы. Тут дверь с грохотом распахнулась и на пороге появился все тот же Слава. Он с первого взгляда оценил ситуацию.
- Пошли, - сказал он, - переночуешь у меня в общежитии.
Его фельдфебельские окрики начинали мне нравиться. Он колотил в дверь, пока не разбудил коменданта и не получил от него раскладушку и матрац. В Вильянди живет его мать, но сам он ленинградец.
В Певеке сейчас 10 тысяч 270 жителей, сказали мне в исполкоме. Рабочей силы в поселке достаточно, но в большинстве своем она низкой квалификации, к тому же очень велика текучесть кадров. Как везде, причина в жилищных условиях. Жилой площади приходится всего по 4,7 квадратных метра на человека, и стоимость одного квадратного метра доходит до 600-800 рублей, что все-таки ниже магаданской. Нет соответствующих условиям проектов, строительством культурно-просветительных учреждений занимались пока недостаточно. Растет в Певеке только порт. Поселок, в котором живут в основном холостяки, за счет появления второго члена семьи превратится в город с населением 17-25 тысяч человек. Грузооборот порта, составляющий сейчас 420 тысяч тонн, за пять лет удвоится. Объекты обычные - больница, столовая, гостиница. Как и везде на берегу Ледовитого океана, одна из самых трудных проблем - проблема воды. В Певеке {200} ее решат, построив запруду на озере. Другая сложность- энергетическое хозяйство. Затраты на электричество составляют от одной четверти до двух пятых себестоимости металлов, которые тут добываются. Электростанция работает на каменном угле. Нефть? Если бы тут была своя нефть! В Анадыре, говорят, уже нашли. Новичкам труднее всего привыкнуть к резким перепадам температуры: в понедельник минус двадцать, во вторник - минус пятьдесят. Трудно привыкнуть и к обилию мучных блюд, а весной недостаток витаминов вызывает головокружение и кровотечение из носа. Как с этим борются? Делают населению витаминные инъекции. И вот что еще; приказ о начале и об окончании отопительного сезона спускают из Магадана.
Я говорю о Славиных заботах. Он недавно женился и хочет привезти сюда жену. Она окончила в Ленинграде текстильный институт.
- К сожалению, жены молодых специалистов часто не находят у нас работы по специальности. Жена одного врача авиаинженер, а работает в отдела геологии. Без работы жена вашего друга, конечно, не останется, но скорее всего ей придется преподавать в школе.
- А в школе обучают чукотскому языку?
- Знаете, время ушло вперед, теперь в этом нет уже надобности. Чукчи переняли очень много слов из русского.
- Когда здесь были созданы колхозы?
- В 1948 году.
- Какое место занимает Чукотка в народном хозяйстве Советского Союза?
- Мы помогаем в решении трех государственных проблем: золото, олово, ртуть. Зазвонил телефон.
- Это вас.
- Давай сюда, бегом! - слышу я голос Виктора Купецкого. - У нас начинается диспетчерское совещание, пойдет разговор и о тебе.
ХОЗЯЕВА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО ПРОХОДА
Пройдя между рядами стульев, Купецкий подходит к карте, берет указку и начинает давать пояснения. Взгляды всех обращаются к двухметровой карте, занимающей весь простенок. К ней кнопками прикреплены вычерченные карандашом схемы разных размеров - оперативные {201} карты ледовой обстановки; они рождались на моих глазах в соседней комнате, где мне читали историю о московском инженере и о медвежонке. За столом и у стены сидят капитаны в форменных куртках с погонами. Последний ряд стульев странным образом пустует. Забираюсь в угол и раскрываю на коленях дневник. В конце длинного стола сидит Немчинов.
- Здесь наш прогноз подтверждается, - объясняет Купецкий будничным голосом, как будто говорит не о завтрашнем, а о вчерашнем дне, - мы предсказали, что на Биллингсе будет на два градуса ниже нормы, так оно и есть.
Капитаны кивают головами - они понимают, что это означает дополнительное топливо, замедленный ход судна, трудную вахту.
- У Северной Земли мы предсказывали один градус ниже нормы и ошиблись - там все в норме.
Я начинаю понимать, насколько точно подходит к Арктическому флоту термин штаб морских операций. Это самое настоящее штабное совещание, где Немчинов - командующий фронтом, Виктор - начальник штаба, а командиры разных родов войск - эти серьезные, молчаливые, застывшие в неудобном полуобороте капитаны, ни один из которых не делает пометок, потому что это только отвлекло бы внимание от карты, куда устремлены их взгляды. Сейчас перед ними раскрывается обстановка завтрашнего поля боя, составленная из объединенных данных и донесений ледовой разведки, десятка метеостанций, показателей воздушных зондов, измерителей водных потоков и аналогичных материалов соседних штабов. Картина завтрашнего поля боя, на котором они один на один встретятся со своим извечным врагом. Этот неутомимый противник сегодня так же грозен, как десять и сто лет назад, но он повторяется. И повторяет он не незначительные тактические атаки, а стратегические решения, которые здесь, в этой комнате, становятся известны раньше, чем враг успеет привести свои силы в боевую готовность.
- Каковы перспективы в западном районе? - прорезает тишину голос Немчинова. - Прошу вас хорошенько подумать об этом, задержка с приходом западных кораблей вызывает серьезную тревогу. - Он не смотрит на Виктора, его взгляд прикован к карте, как будто он ведет с ней безмолвный разговор.
- Придется вывезти,- глухо отвечает Виктор, испод-{202}лобья глядя на начальника, как провинившийся школьник.
Здесь скрывается какой-то подтекст, смысл которого мне не очень ясен, но он заставляет капитанов рассмеяться, громче и раскатистей всех самого Немчинова. Ему свойственны молниеносные, резкие переходы, собранию он навязывает быстрый бодрящий темп. Его сжатые в кулаки руки опираются на голый стол, в его невозмутимости - ощущение собственного превосходства над создавшимся положением. Он младше многих собравшихся здесь капитанов, но не надо быть психологом, чтобы заметить: он пользуется у них авторитетом, даже популярностью. "Разыщите Немчинова", - посоветовал мне на Диксоне Валерий Лосев. Если бы я держал путь в обратном направлении. Купецкий, вероятно, посоветовал бы мне разыскать на Диксоне Майнагашева. Теперь наступает очередь докладывать помощнику по перевозке грузов. Немчинов о чем-то спрашивает его и слышит в ответ длинный ряд чисел. Кто-то из капитанов уточняет тонны и мили. Цифры, цифры, цифры. Единственная бумага - карты, висящие на стене. На совещании нет ни одной женщины.
- Я серьезно прошу вас говорить короче, - произносит Немчинов, и теперь уже никто не смеется.
Совещание он ведет как-то по-своему - взглядами, движением бровей, точной интонацией, можно подумать, будто с присутствующими его соединяют раскаленные ниточки нервов и уверенность заговорщиков, твердо знающих, что остались считанные минуты до того момента, когда царский поезд взлетит на воздух. Неужели надо было отправиться в Певек, чтобы понять: в мире нет ни одного вопроса, который нельзя было бы решить на сорокаминутном совещании? Правда, время капитана - это время корабля, а оно точно исчисляется в рублях и копейках, которые платят из собственного кармана. Может быть, имеет смысл и на суше измерять не только пользу, но и издержки каждого собрания - в рублях, в сотнях, тысячах рублей? Здесь подстегивает рубль, подстегивает характер. Я испытывал все бoльшую симпатию к этому человеку. Теперь поднялся молодой кудрявый капитан. Темпераментно жестикулируя, он запальчиво доказывает, свое право двигаться быстрее каравана: судя по всему, неиспользованных прав у него не меньше, чем у его судна неиспользованной скорости, заранее обдуманные сравнения взрываются эффектно и убедительно. {203}
- Прошу точнее, - говорит Немчинов.
- За последние сутки мы сделали двести реверсов. Шли самым малым ходом, а караван все равно отстал. Этак я, чего доброго, угроблю машину. Ни один двигатель не выдержит такого режима...
Он улыбается, ища сочувствия, а рука делает округлый жест, будто приглашая к танцу.
- Нет, капитан N безусловно ошибается, - говорит Немчинов, обращаясь ко всем присутствующим. Ему уже ясно, что причины выступления скорее психологические, чем технические. Он мог бы улыбнуться, как это позволил себе кое-кто из пожилых капитанов во время зажигательной речи кудрявого, но он этого не делает. В зале воцаряется неловкая тишина, когда Немчинов повторяет бесстрастным голосом: - Капитан N безусловно ошибается. По авторитетному мнению механиков, ваша машина может выдержать двести реверсов даже в течение одной вахты. Порядок передвижения остается прежним, товарищ капитан, ибо ваша крайняя недисциплинированность не гарантирует, что вы явитесь на рандеву вовремя.
Я успеваю записать это высказывание слово в слово и опять восхищаюсь тем точным, несколько старомодным русским языком, которым пользуются на флоте. Кудрявый ошарашенно опускается на стул, и вид у него такой, будто на деревенской вечеринке при всем честном народе он получил пощечину, глаза на его растерянной физиономии беспомощно моргают.
И тут я чувствую на себе ехидный взгляд и слышу слова начальника:
- Ну, так что мы будет делать с этим эстонцем?
БЕЗ РЮКЗАКА
- Я уже все знаю, - говорит Слава, едва я успеваю войти в комнату. Сколько у тебя времени?
- Пятьдесят минут. Хватит, чтобы написать письмо и уложить рюкзак.
- Успеется, - решает Слава.
Но к письмам это отношения не имеет. Финкой он вскрывает консервные банки в таком количестве, будто собирается заняться сравнительным анализом их содержимого. Сковорода начинает потрескивать и шипеть. Я сижу за столом и пишу письмо. Непонятное кряхтенье заставляет меня обернуться. Впервые в жизни вижу, как {204} упаковывают мой заплечный мешок. Кажется, я не успел еще сказать, что мы довольно уютно обжили эту комнату: на окнах появились занавески, на столе клеенка, кофейник, обросли мы и кое-какими привычками.
Входит Виктор с бутылкой в руках.
- Что и говорить, повезло! В последнюю минуту.
Подкладываем "Огонек" и начинаем есть прямо со сковороды.
- Значит, так и не доспорим? - спрашивает Слава.
- Продолжим в Антарктике, - великодушно обещает Виктор.
У него своя теория физиологических основ эстетики ритма. Непрерывная смена возбуждения и торможения и все такое. На Дальнем Севере у людей все еще хватает времени на размышления, на то, чтобы составлять гербарий или рисовать акварелью. Не питает ли этот суровый, достойный образ жизни чистые источники языка?
- Чтобы ты знал - прогноз неважный.
- По знакомству мог бы предложить и получше.
- Это я и сделал.
Полбутылки осталось. Сладкий портвейн, разведенный спиртом. Смотрю на часы.
- Перед дорогой надо помолчать, - делится с нами Слава древней мудростью шаманов.
Помолчали.
- Ни пуха ни пера, - говорит Виктор, - меня ждут на дежурство.
Слава взваливает рюкзак себе на плечи.
- Еще так натаскаешься - глаза на лоб полезут, - огрызается он в ответ на мою попытку забрать у него мешок.
Выдергиваю из розетки штепсель электрической плитки, запираю дверь, и мы трогаемся в путь.
ВСТРЕЧА С АНДЕРСЕНОМ
Опаздываем, приходится перейти на легкий бег. Мы были в воротах порта, когда услышали сирену рейдового катера. Славу дальше не пустили. Прощаться некогда. Бегу в ту сторону, откуда слышал гудок, карабкаюсь через гору угля. В темнеющем небе со свистом курсируют ковши портальных кранов, грохаются на землю глыбы угля, кто-то с бесстрастной виртуозностью ругается матом; скатываясь с угольного откоса, я вижу причал, около не-{205}го пустой паром, а за ним другой паром и рейдовый катер, отдающий концы. Машу рукой, наконец меня замечают. Нога цепляется за трос, и я с размаху лечу на дно парома, к счастью, ровное. Здесь надеялись отчалить раньше и теперь мрачно молчат.
- Номер "903", - называю командиру катера свое судно.
Не глядя на меня, он кивает головой. У моего корабля номер, который долго не забудется. "На рефрижератор", - посоветовал Виктор Немчинову, и они обменялись странным взглядом. Как я понял из разговора, судно это речное, но какое это имеет значение! Главное - попасть в Берингов пролив. Так я им и сказал! На рейде поднимается вечерний бриз. Я не догадался на берегу спросить Виктора о водоизмещении - это как-то не приходит в голову, когда дело касается речных кораблей, - и теперь я с удивлением вижу перед собой судно не меньше "Вилян", которое по мере нашего приближения к нему продолжает увеличиваться. Оно похоже на танкер или на авианосец. Кокетливая палубная надстройка цвета слоновой кости уместилась вся на корме, на одной пятой или даже на одной восьмой длины корпуса корабля, вся остальная часть, насколько можно увидеть с низкого катера, от капитанского мостика до бака, гладкая, как доска, и кажется довольно просторной. Корабль лениво покачивается на волнах, на носовом флагштоке выставлен черный якорный шар, означающий, что судно стоит на якоре. Огней не видно. Мы делаем круг, обнаруживаем штормовой трап и, прыгая на волнах, приближаемся к высокому борту. Я взбираюсь на палубу, машу на прощанье рукой и сбрасываю с плеч рюкзак. В Певеке зажигаются огни, скалистые прибрежные горы закутываются в прозрачные сумерки полярной осени, еще хранящей слабый отблеск лета, море сияет и тяжело плещется о борт, глухо гудящий в ответ. Стою и жду, когда кто-нибудь появится, или хотя бы высунет голову, или по крайней мере зажжется свет в одном из иллюминаторов, но увы, на огромном корабле царит полное безмолвие, если не считать голосов моря и ветра, хлопающих на мачтах концов, тонкого посвиста антенн. Если это корабль-призрак, то уж во всяком случае призрак новейшей конструкции, думаю я, когда, открыв какую-то дверь и нащупав выключатель, оказываюсь в просторном, тщательно отделанном коридоре. Стучусь то в одну, то в другую дверь, {206} но не слишком энергично, мне начинает нравиться эта таинственная пустота и тишина хорошо натопленных помещений. Обнаруживаю за поворотом трап и поднимаюсь на вторую палубу. Постепенно глаза привыкают к темноте, я уже не зажигаю света. Здесь тоже никого нет. В замешательстве взбираюсь на капитанский мостик: там в синеватом свете неоновой лампы должен находиться вахтенный матрос, который, завидев меня, вскочит от неожиданности и разбудит корабль, погруженный в непонятный, заколдованный сон. Но на мостике тоже нет ни души, и что уж совсем странно: на сверхсовременном мостике, где на каждом шагу я натыкаюсь на радары и металлические коробки навигационных приборов, посреди тускло и холодно поблескивающего волшебного царства техники высится полутораметровый деревянный штурвал, как будто я попал в мир сказок Ганса Христиана Андерсена. Кладу руку на штурвал. Он теплый, каким обычно и бывает дерево. Охватившее меня настроение невозможно, да и не следует продлевать. Закрываю дверь и тихо спускаюсь на вторую палубу, уже ничему не удивляясь, потому что с радостью принял правила игры, царящие на этом таинственном корабле. Со второй палубы попадаю снова на главную. Оттуда каким-то потоком несет меня на нижнюю палубу, где царит такая же безмолвная тишина, и только из-под одной двери сочится свет. Открываю дверь. Передо мной просторная, ослепительно освещенная кают-компания. На диване, за большим столом, сидит боцман в коричневой мохнатой кофте и играет с пареньком, по-видимому сыном, в шахматы.
- Добрый вечер, - говорю я, совершенно очарованный. - Когда кончите партию, отведите меня, пожалуйста, к капитану.
- Здрасте-здрасте... - говорит боцман. - Ну, так я пойду конем... Здравствуйте, я и есть капитан. Очень приятно, сейчас я покажу вам вашу каюту.
Каюта значительно больше, чем на "Вилянах": широкий диван, письменный стол и окно, не имеющее ничего общего с мореходством; эта сверкающая махина оснащена никелированными рамами и бронзовыми рычагами, затворами и каплесобирателями, она завешена белым шелком, затемняется шторой, ограждена жалюзи, обрамлена веселыми, цветастыми занавесками; окно выходит на прогулочную палубу левого борта, широкую, как терраса горного отеля, и в довершение всего оно еще трех-{207}створчатое. Я уже сказал, что это кокетливый корабль, - так оно и есть. Ниша для умывания по размерам вполне соответствует приличной ванной комнате.
- Душевая находится рядом с моей каютой, - говорит похожий на сатира капитан, облик и жесты которого выдают в нем жизнелюбивого южанина. Чувствуйте себя как дома.
А я и в самом деле чувствую себя как дома, почувствовал четверть часа назад, милый Юрий Иванович, когда положил руки на ваш сказочный аварийный штурвал. Термометр показывает +28° по Цельсию. Распахиваю окно, и занавески элегантно вспархивают от соленого порыва ветра, неправдоподобного, как далекое эхо Восточно-Сибирского моря. Включаю вентилятор, сбрасываю грязное белье, открываю полиэтиленовый мешочек со стиральным порошком, устраиваю достойную ситуации постирушку и нежусь под душем в густом облаке пара. Переодеваюсь, зажигаю настольную лампу, отбрасывающую мягкий свет, раскладываю книги, вынимаю кружку для заварки кофе, закуриваю сигарету и начинаю ждать, когда постучат в дверь.
ПОЧЕМУ УХА ВИЙДАЛЕПА БЫЛА ТАКОЙ СОЛЕНОЙ
- Я старший помощник, заходите, пропустим по стаканчику.
Он приводит меня в каюту, вернее, в комнату радиста - как-то неудобно втискивать в жесткие, суровые рамки морских понятий эти хоромы речного корабля. Дверь из комнаты радиста открывается в смежную радиорубку, откуда, как с далекой планеты, доносится тихая музыка. Входит благодушный капитан. Он принадлежит к тому типу людей, которые любят поесть, почитать и посидеть на солнышке.
- Итак, вы не побоялись явиться на наш корабль?
- Почему же я должен был бояться?
- Нам платят за страх, - коротко рассмеялся он и отпил большой глоток. - Это консервная банка. Обшивка у нас из пятимиллиметровой жестянки.
- Но вы ведь плаваете?
- Это другое дело. А у вас пока еще есть время подумать. В Чукотском море мертвая зыбь. Нам она категорически противопоказана.
- За наше успешное плавание. {208}
На закуску у них какая-то восхитительная рыба, и вообще здесь легко и весело, как у Нука Эрни на острове Муху в "Монологах" Юхана Смуула.
- Я знал одного писателя, - произносит капитан и рассказывает историю, если не ошибаюсь, про Бабеля.
- А вы бывали в музее Айвазовского в Феодосии? - неожиданно спрашивает старпом. - Вот кто умел! Эти теперешние, - очевидно, он уже успел приложиться, - я бы их всех в каталажку посадил и не выпускал, пока не научатся рисовать по-человечески. Но это совсем не значит, что я сторонник крайностей.
- Откуда у вас такая вкусная рыба?
- Ах, рыба... - Капитан деловито разглядывает тарелку, потом поднимает трехлитровый баллон, смотрит на свет, нюхает содержимое. - Пожалуй, она у нас еще с Пеледуя.
- С Пеледуя?! - не верю я собственным ушам. - Вот это да! Как же вы попали на Пеледуй!
- А вы знаете эту речушку?
- Еще бы! Я прошел по ней на байдарке и написал об этом книгу!
Теперь настала очередь капитана удивляться, но все, что я сказал, сущая правда, кроме величины этой, как говорит Юрий Иванович, речушки. Пеледуй - речушка только по сравнению с Леной, в которую она впадает. На самом деле это красивая порожистая река, шумно текущая между высоких скал и непроходимых лесов. Она так красива, что в Эстонии каждый ее метр считался бы заповедным, а в Германии, кроме того, на ней через каждые сто метров поставили бы по какой-нибудь укромной мраморной скамье Кнопфлауха или Гогенмюллерна и построили конечную станцию горной железной дороги. Одним словом, у меня есть кое-какие права на эту реку.
- Мы там зимовали.
- На Пеледуе?! Откуда же вы, в конце концов, идете?
- Вообще-то из Чехословакии. - Капитан называет верфь. - Оттуда вниз по Дунаю, по Черному морю, потом вверх по Дону и Волге, затем по каналам и шлюзам в Онежское озеро, пока наконец в Архангельске не выяснилось, что в море нас не выпустят.
- Почему же?
- Пятимиллиметровая обшивка.
- Ничего себе новость! Как будто этого раньше не знали?! {209}
- Не знали, что у нас на пути море? Ну, видите ли, в министерстве один отдел планирует, другой заказывает, а третий распределяет. Вот мы и странствуем уже второй год на судне, которое построили в Чехословакии, а плавать должно на Амуре. Никому в голову на пришло задаться вопросом, как доставить его на место, раз оно не может выйти в море.
- Звучит не очень убедительно.
- Ну, побывай вы в нашей шкуре, заговорили бы иначе.
- И все-таки вы получили разрешение выйти в море?
- До сего дня - нет!
- Невероятно!
- Морские власти запретили, речное пароходство разрешило. Дело в том, что корабль не выносит качки, а лед может расплющить его, как яичную скорлупу.
- Вы шутите!
- Серьезно говорю! Подумайте сами, чего это стоит: идем полный навигационный год, а дальше Лены не продвинулись. На западе по крайней мере попадались бухты, где можно было укрыться. А здесь берег как стена, мышонку и тому негде спрятаться.
- И все это время вы на борту?
- Как же иначе! В устье Пеледуя мороз доходил до пятидесяти пяти градусов, фонд зарплаты вышел, команда разъехалась кто куда, кто же будет смотреть за кораблем? Вот мы только и остались, - капитан кивает головой в сторону старшего помощника и радиста, - мы втроем да еще моя жена.
- И жена с вами?
- Конечно. А когда мне еще жить с семьей? Я перегонный капитан, перевожу корабли с верфи в порты, где они будут приписаны, весной ухожу, осенью возвращаюсь. Когда же?
Он захватывает вилкой почти прозрачный ломтик пеледуйского лосося и, проглотив, прополаскивает его вином. У него это здорово получается. Спрашивает:
- А вы заметили, что в Пеледуе вода местами соленая?
- Нет, хотя... Да, в самом деле...
Я начинаю хохотать. Бывает же так: случайно встреченный в Ледовитом океане капитан через десять лет объясняет мне, почему уха, сваренная Антсом Вийдалепом как-то вечером на Пеледуе, оказалась такой соленой. {210} Раньше с ним ничего подобного не случалось. Мы позволили себе деликатно намекнуть ему на это. Он растерялся и почувствовал себя несчастным. Наверно, я никогда не воскресил бы в памяти этот ничем не примечательный вечер и он навсегда канул бы в бездонные колодцы памяти, но вот он снова со мной, вместе с воспоминанием об опрокинувшемся над водой ракитнике, возле которого мы остановились на ночлег и разожгли костер. Почему бы мне и не смеяться, если этот мир, пройденный вдоль и поперек, стал таким по-домашнему обжитым. И при этом он совсем не уменьшился в размерах, - во всяком случае, для меня.
- Ну вот, теперь вы все знаете, - говорит приветливо капитан.
Ход моих мыслей не остался для него незамеченным, и мы становимся еще ближе друг другу. Вот тогда-то он и спрашивает, читал ли я Ницше. Нет, не читал, то есть последний раз читал в средней школе, но с того времени столько воды утекло, и к тому же теперь Ницше я предпочитаю Пеледуй.
- Как же вы перезимовали?
- И не говорите! Деньги все вышли, топливо кончилось, все кончилось. Ловили рыбу, ходили на охоту. Справились.
- А весной к вам вернулась команда?
Вопрос не предполагал ответа, поскольку судно находится в море. Но старпом начинает тихонько смеяться, а капитан отвечает:
- Каким это образом я мог ее вернуть, раз у меня не было фонда зарплаты?! Я был рад-радешенек, когда в Пеледуе удалось сторговаться с ребятами из девятого класса. "Ускоренное обучение в условиях практического плавания" - так это выглядело на бумаге. Мне не хочется называть этот корабль детским садом, они оказались славными и работящими ребятами, но все-таки это дети, понимаете? В лучшем случае они катались по реке на лодке. Мы с ним, - кивает он в сторону старпома, - стоим на вахте по очереди каждые шесть часов. Можете понять, что это значит?
- Честно говоря, нет. Да и мало кто это может понять.
- Вот то-то и оно.
- Внимание, у нас есть еще третья бутылка, - сообщает старпом. {211}
- Может, оставим на завтра? - предлагает капитан.
- Мы же не алкоголики, чтобы пить каждый день, - впервые за все время открывает глаза и рот радист.
И - пык! Бутылка открыта.
НА ПРЕКРАСНОМ ГОЛУБОМ ДУНАЕ
Сигнал тревоги доходит до сознания одновременно с громким дробным стуком в дверь.
В коридоре стоит смущенно улыбающийся паренек, которого я вечером видел играющим с капитаном.
- Вы просили разбудить вас, когда будем уходить. Сейчас четыре часа, снимаемся с якоря.
- Послушай, ты тоже с Пеледуя?
- Тоже, - ответил он удивленно и бросился бежать, но в конце коридора быстро оглянулся на бегу.
Предрассветный рейд с сияющим огнями океанским теплоходом медленно удаляется. Певек еще не сверкает окнами, там пока властвуют синие ночные тени, только клювы портовых кранов ненасытно заглатывают каменный уголь и высокие жестяные трубы электростанции выбрасывают его в небо облаком сажи. Может быть, поэтому небо над Певеком такое темное? Дальше оно ясное, синее и безмолвное, солнце из-за розовеющих скалистых вершин пытается дотянуться до гладкой поверхности моря, которая в ответ отливает холодно и торжественно.
Так мы проходим загадочный Шелагский мыс, мифический каменный бастион, вытянувшийся далеко на северо-запад. На протяжении полутора веков он внушал путешественникам ужас перед концом света и манил их надеждой пробраться в Америку, не замочив ног. Так вот он каков! Романтический утес с синеющими тенями и буро-красными обнажениями, будущий любимец комбинатов по производству художественных открыток, соперник скалы Лорелей, уже сейчас тоскующий по интуристовскому Хилтону! Как трудно перенестись отсюда, из этого кресла, хотя бы на один век назад и осознать цену нашего теперешнего уверенного плавания в этих местах. Мы находимся всего в полумиле от берега, когда "903" берет курс на восток, а через какое-то время поворачивает еще на несколько румбов к югу. Стеклянная дверь капитанской каюты распахнута на веранду, которую никак не отважишься назвать палубой, занавески отодвинуты, каюта залита теплым солнцем, и я, заваривая утренний кофе, {212} рассеянно слежу за разговором. За колышущимися на ветру портьерами виден кусочек спальни с просторной семейной кроватью, и я готов дать лжеклятву, что в этой белой полированной, украшенной золотым орнаментом кровати, под голубым стеганым пуховым одеялом спит жена капитана, оформленная на борт коком. В открытую дверь виднеется океан - Ледовитый океан, мне надо бы ущипнуть себя за ухо, - на его отливающей ртутью поверхности играют коричневые птахи величиной с кулак, напоминающие наших воробьев. Иногда они взмывают в воздух, выстраиваются низко над водой в треугольник и бесшумно скользят мимо нас. Наша скорость десять узлов, они летят вдвое быстрее. Этот пилотаж высшего класса свидетельствует о приближающейся осени, но говорит о ней иносказательно и неубедительно. Помешивая кофе, я наблюдал за тем, как последняя птица на левом крыле треугольника покидает строй и медленно, натужно, настигает вожака. Она сменяет его, каждая птица в строю отступает на одно место назад, и так это повторяется бесконечно.
Капитан рассказывает о своем детстве, которое прошло в деревне в дельте Дуная, дома там стояли на сваях, к соседу ездили на лодке, а к стаду на плоту, и о своем отце, хорошем человеке, павшем от пули бандеровцев. Рассказ о далеких придунайских просторах с радужными фламинго дополняют первые айсберги, которые под сегодняшним бездонно голубым небом искрятся и сверкают всеми оттенками, существующими в природе. Пламенея красными крыльями, самолет ледовой разведки промчался совсем низко над нами и, сделав круг, возвращается обратно. На ужин уха из осетрины.
- Такую и английской королеве не каждый день на стол подают, мечтательно говорит капитан.
ВРАНГЕЛЬ НА ШЕЛАГСКОМ МЫСЕ
Врангель во время своих путешествий в глубь материка ел древесную кору и выкапывал из нор леммингов коренья. Каждая его экспедиция превращалась в поединок с голодной смертью. Однажды ночью медведь вспугнул вьючных лошадей, они разбежались, и на обратном пути люди спали в тундре под проливным дождем, прямо на голой земле. Поездка Матюшкина в 1822 году к востоку от Колымы сложилась особенно драматично - {213} под конец ему приходилось обходиться даже без огня! В непроглядном тумане они угодили на горный перевал, оттуда во все стороны зияла пустота. Так бывает только в кошмарном сне. Они невредимыми спустились вниз благодаря стаду оленей, которое где-то рядом с ними переходило на новое место, безошибочно чуя правильное направление. Решающим стал 1823 год. Врангель послал Матюшкина картографировать побережье. Мичман должен был добраться до Северного мыса. Единственный европеец, который до него измерил и описал его, был Джемс Кук. А Врангель отправился открывать свою "Северную страну". Это было его четвертое и самое трудное путешествие по льду. На восьмой день марта месяца он достиг Шелагского мыса.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги