Мой шейх

Глава 8

Стрела просвистела в опасной близости от моего плеча. А ведь Шайтан Бури даже не задел натянутую веревку, перескочил её одним прыжком. Я ухмыльнулся. Память услужливо унесла в юные годы, когда такие игры были для нас с названной сестрой в порядке вещей.

Следующую стрелу я поймал на лету, даже не поморщившись, когда она обожгла ладонь. Только царапнуло по сердцу, когда с опозданием вспомнил ссадины на руках Газаль. Я знал, что она отчаянно боролась с собой, сжимая в ладонях решётку…

«Нет тебе места тут, роза пустыни!» — с яростью, смешанной со страстью, сказал сам себе я, отбрасывая стрелу в центр ближайшего бархана.

Когда песчаные дюны вдоль скрытой тропы зашевелились, я даже не удивился, хотя подобное зрелище могло здорово напугать любого неискушенного путника. Из песка восставали темные изящные фигуры с оружием наготове, собираясь устранить чужака без долгих раздумий.

Я сорвал тегельсмут с лица, остановив Шайтана Пустыни. Занятно было наблюдать, как в глазах семерых девушек-стражей насторожённость сменяется почтением. Обычно мне были чужды атрибуты своего высокого положения, но в этот раз я не отказал сам себе в удовольствии, когда все семь красавиц преклонили колени и головы.

— Ваша шейха давно ждет меня. — Я знал, что это правда. Не стал дожидаться, когда Мадине сообщат о моем приезде, пришпорил коня, подняв облако пыли и врываясь в свежесть оазиса.

О моем готовящемся визите Мадину мог предупредить Саид. А мог этого и не делать: с её чутьем она знала о том, что я в пути, за час до моего попадания в зону сторожевых радаров. Но как истинная женщина, сделала вид, что все происходящее для неё — полная неожиданность.

Голубые рукава восточного одеяния с золотой вышивкой по подолу подчеркивали яростную самобытность непримиримой дочери песков. На единственном острове жизни посреди дикой пустыни она действительно казалась если не миражом, то моделью для постановочной фотосессии.

Некогда темные волосы, сейчас превращенные рукой мастера в покрывало с золотыми бликами, завиты в кудри, на лице невесомый макияж, огромные миндалевидные глаза кажутся еще больше. Только вместо колье либо иного украшения в ложбинке груди покоится стилет на золотой цепи. Мало что выдаёт в ней дикую бедуинку, когда-то захваченную работорговцами. Стилист и пластический хирург поработали на славу, чтобы Мадина сама себе не напоминала ту насмерть перепуганную и слабую девочку, что когда-то связанную и в слезах привезли в поселение…

Я смотрел на женщину, столь же опасную, сколь и прекрасную, понимая, что в сердце нет ничего иного, кроме как братских чувств и желания вспомнить прошлое. Выпить крепкого кофе… и отбыть прочь, туда, где ждала единственная женщина, в руках которой даже сейчас билось моё сердце. Память словно стерла на песчаную пыль воспоминания, в которых я не раз и не два искал забытье или насыщение в руках Мадины. Кажется, мы были вместе все чаще и чаще в тот самый период, когда Газаль только начала подбираться к моему сердцу.

Мадина отбросила за плечо прядь волос и начала медленно спускаться по мраморным ступеням своего особняка. Я отдал поводья подоспевшей амазонке и просто ждал, когда гордая воительница подойдёт ко мне сама.

— Кемаль, мой лев пустыни, — дрогнувшим голосом произнесла она, дождавшись, когда мы останемся одни, без посторонних глаз. — Ты наполнил моё сердце радостью. Я боялась, ты так и не навестишь свою верную рабу.

— Мадина, — её последние слова отчего-то вызвали внутри глухое раздражение. — Прошло довольно много лет, после того как мой отец подарил тебе свободу и право быть членом семьи Аль Мактум. Ты больше не рабыня, и об этом полагается забыть.

— Как я могу быть свободна, если сердце давно в твоем плену, мой Кемаль? — в пронзительных черных глазах таяли воинственность и самобытность, уступая место тому, что я не хотел там видеть. А именно — раболепному поклонению и желанию, ради которого можно и не хранить собственное достоинство.

Внутри крепла пустота. Я смотрел на красавицу, готовую на все ради меня, и не испытывал ничего, кроме разочарования. Этой женщине дали не только свободу, но и права, о которых даже в столице мало кто осмелится мечтать. А внутри она так и осталась рабыней, готовой пасть к ногам мужчины.

Я ждал этого от утонченной и не столь храброй Газаль. Ждал, зная, что это едва ли не единственное, что сможет охладить мою страсть. Понятно теперь, почему поведение Мадины, которой Аллахом было суждено повелевать и не гнуться, вызвало острое желание тотчас же развернуться и уехать?

Я не смог сбежать от самого себя с Мадиной. И, наверное, мне это не удастся уже ни с кем.

— Это визит вежливости, Мади, — смотреть в покорные глаза красавицы было невыносимо, даже в некоторой мере отвратительно. — Я приехал справиться о том, как ты жила этот год. Выпить бедуинского чая с дороги. Мне не нужно сейчас твоё тело и ласки.

— Мой шейх, прошу, — губы Мадины дрогнули, она поспешно отвела взгляд, — возможно, за трапезой и беседой ты изменишь свое мнение и не накажешь безразличием свою верную рабу.

— Не смей вести такие речи. Ты не раба, избавляйся от этого слова.

— Я никогда бы не стала ничьей рабой, лучше смерть, — блеснули праведным гневом глаза Мадины, — но сердце решило иначе. Оно одерживает верх над моим рассудком и падает на колени перед тобой, Кемаль. Только ты знаешь меня такой, и никто и никогда больше этого не увидит.

— Сделай так, чтобы этого не видел я. Ты мне почти сестра. Поэтому я не желаю вести разговор в таком формате.

— В последнюю нашу встречу менее года назад все было иначе, — в холле было прохладно, европейское убранство странно диссонировало с тем, что дом стоит посреди пустыни. — Ты приезжал ко мне, преодолевая расстояния, даже в разгар бурь, мы предавались любви ночи напролёт. Ты как будто открыл глаза и осознал, что всегда хотел лишь меня. Что поменялось, мой лев?

Не поменялось ничего. Просто тогда моя страсть и жажда обладать Газаль принимала чудовищные формы. После наших ночей Мадина скрывала следы поцелуев под платком и едва могла держаться в седле — я терял контроль и даже не стыдился этого. То, что она принимала за страсть, было лишь жаждой погасить огонь в крови.

Две темнокожие бедуинки с татуировками рабынь на висках как раз заканчивали подавать на стол в большой зале. Одна из девушек задержала свой взгляд на мне дольше, чем полагалось.

— Шармута! — ярость перекосила лицо Мадины, превратив её в чудовище.

Засвистел хлыст. Поперек обнаженного живота девушки заалела отметина от удара. Подавив окрик, рабыня прокусила губу и продолжила расставлять тарелки дрожащими руками. На беду, капля крови из прокушенной губы упала на белоснежный фарфор.

Я вовремя успел перехватить запястье Мадины, которая пришла в ярость, отнюдь не из-за оплошности рабыни. Не имея возможности ответить на мою холодность, она решила сорвать злость на бесправной прислуге.

— Оставь её. Если бы я желал увидеть экзекуцию, я бы остался в поселении.

Мадина отбросила хлыст. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, глаза яростно сверкали. Но перечить мне она бы не посмела даже при огромном желании.

— Пойди к целителю. Пусть обработает твои раны, — процедила сквозь зубы, проводив рабыню таким взглядом, что я не сомневался — её наказание еще впереди.

Жестокое обращение к рабам встречалось повсеместно. По иронии судьбы, от женщины, самой прошедшей этот пусть, было куда больше жестокости, чем от самого отъявленного надсмотрщика.

— Прошу к столу, Кемаль, — прогнулась в спине, подхватила с блюда финик. Мадина все еще не теряла надежду, что наш разговор окончится в постели. — Слышала, ты провел месяц в столице. Твои дела были успешны? Доходы приумножены?

— Как обычно, Мади. Расскажи о своём путешествии. Тебе понравилась Италия?

— Варвары, которые только прикрываются цивилизацией! — презрительно отозвалась Мадина. — А Венеция скоро сгниет. Хуже только Париж. Нет ничего прекраснее песков и нетронутой пустыни. Хотя не отрицаю, что с первыми дождями я все-таки вернусь в столицу. Кстати, ты наверняка знаешь последние новости?

— Расскажи, — я постарался абстрагироваться от всего, попивая чай. Благо светская беседа не раздражала так, как раболепие Мадины.

— Ты наверняка знаешь. Дочь твоего врага, Давуда Аль-Махаби, пропала. Приехала на день рождения эмирата, а утром нашли перебитую охрану. Почерк бедуинов. Неужто ты не слыхал? Наверняка весть о привилегированной пленнице первой достигла твоих ушей. И отец приезжал именно по этой причине, или же нет?

— Не имею ни малейшего понятия, я видел Газаль бин Зареми на рауте, но и только.

— Висам Аль Махаби поднял все силы. Вся полиция трех эмиратов и даже Интерпол ищут принцессу. Странно, что ты не знал.

Я резко повернул голову. В глазах Мадины плескалась ревность и ярость, а еще — понимание. Но мало кто знал, что моя новая пленница — это принцесса Газаль. Возможно, моя названная сестра только строит предположения.

— Справятся, если она еще жива, — прочитать в глазах Мадины истинные чувства так и не удалось. — Довольно о врагах семьи, расскажи, сколько набегов провела и чем поживилась.

Зря я надеялся, что желание одержит верх над холодностью. Смотрел, как эротично изгибается Мадина, как посасывает финик, глядя в мои глаза — а пустота лишь росла. Спустя час я сухо поцеловал девушку в лоб и заторопился в путь. Не пугала даже жара — впервые меня тяготило её присутствие. Особенно когда Мади посчитала, что светская часть беседы окончена. И вновь затянула свою песню.

Пришлось грубо осадить её. И тогда ярость исказила прелестные черты лица воительницы песков.

— Ты думаешь, Мадина, Черная эфа, глупа? — закатывать истерику шейху не смела ни одна из женщин. Мадина говорила спокойно. Вот сейчас я получил то, чего так желал — её гордость и неповиновение. — Ты думаешь, она не умеет читать письмена мужского сердца? Ты отравлен чарами женщины, чьё имя скрываешь за молчанием. Но знай, моя любовь к тебе столь сильна, что я готова на все. На все, Кемаль Аль Мактум.

— Ты смеешь угрожать и упрекать? — я сощурил глаза. — Берегись, Мадина. Пусть тебя не вводит в заблуждение моя причастность к цивилизации. Я рубил головы мечом и за меньшее. Подумай, как легко ты утратишь все, что дала тебе моя семья. Я собственноручно сломаю тебя на глазах твоей же армии. Так что будь осторожна.

— Ты даже не отрицаешь! — храбро продолжала бывшая рабыня. — Не отрицаешь, что твоё сердце не свободно! Моя любовь для тебя — лишь должное, ты никогда её не оценишь!

— Прощай, Мадина. И помни о том, что я тебе сказал.

Шайтан Бури взметнул копытами песок. Я ловко запрыгнул на него и натянул поводья.

— Прости, Кемаль, я забылась, — поклонилась Мадина, овладев собой. — Но я не могу противиться своим чувствам, солнце моего сердца. Останься. Клянусь, я больше ни словом, ни делом не расстрою тебя.

Я ничего не ответил. Поскакал прочь, чувствуя спиной отчаянный взгляд отвергнутой красавицы.

В этот момент мы были близки по духу и чувствам, как никогда прежде. Каждый пытался удержать свои чувства в узде — и неизменно терпел поражение на этом поле боя. Любовь не выбирает…