Моя Америка

ШЕРМАН АДАМС

«Моя Америка»

Отсканировано и обработано: «Библиотеки Прошлого»

Права человека

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК В ШТАТЕ

ДЖОРДЖИЯ ДЕМОНСТРИРУЕТ

ЧАСТИ ТЕЛА УБИТЫХ НЕГРОВ

Милледжвилл, штат Джорджия, 16 февраля. Пальцы и уши двух расчлененных негров были выставлены сегодня в большой бутылке со спиртом на прилавке единственного в городе кабака. На этикетке можно прочитать: «Это то, что осталось от двух негров, убитых белым человеком».

Линсей Б. Гилмор, белый торговец продовольственными товарами, был убит во время погони за двумя неизвестными неграми, пытавшимися украсть сыр и деньги в его магазине. Многие белые утверждали, что Л. Гилмора случайно застрелил полицейский, который плохо стрелял. Тем не менее негры были расчленены.

«Чикаго дифендер»

Я родился 22 августа 1937 года в отделении для цветных мемориальной больницы Грэди в Атланте. Мы жили в грязном гетто

для черных, именуемом Саммерхилл, вонь от которого распространялась далеко вокруг под жарким солнцем штата Джорджия.

Вспоминаю один случай. Мне исполнилось четыре года. Был прекрасный субботний вечер. Улицы заполнили веселящиеся, отдыхающие чернокожие. Несколько негров вышли из кабака Смеллинга. Один из них держал в руке тарелку с шипящим омлетом, зажаренными в масле бобами и поросячьими ушами.

Какая-то женщина стала кричать на негра и бить его по спине. Тогда он выкинул остатки пищи в лужу, не спеша вытер рот, достал нож и полоснул по лицу женщины. Затем тщательно вытер кровь со своей штанины и покинул Джорджия-авеню, оставив умиравшую женщину на грязной мостовой.

Это произошло менее чем в десяти кварталах от здания, где находилась штаб-квартира Джимми Картера в бытность его губернатором штата.

Многие дети в Саммерхилле могли заболеть психическим расстройством еще до достижения пятилетнего возраста. На их глазах черные истребляли друг друга с помощью огнестрельного оружия, ножей или просто в кулачных боях. А белолицые полицейские били чернокожих по голове дубинками, выбрасывали на улицу, а затем пристреливали.

Полицейские и пожарные машины, машины «Скорой помощи» курсировали по улицам с включенными сиренами и красными мигалками, предупреждая о чьей-то боли и смерти. Субботние вечера в Саммерхилле походили на бомбардировки во Вьетнаме.

Мы с мамой спали на большой старой кровати. Она стояла у окна, выходившего на Фрейзер-стрит — кратчайшую дорогу, ведущую в тюрьмы Атланты и Фултона, в городское управление Джорджии и больницу Грэди.

Фрейзер-стрит являлась главной улицей Саммерхилла, где собирались продажные женщины, сутенеры, торговцы. Между соперничающими торговцами спиртным нередко происходила поножовщина. Здесь же находились похоронные бюро для черного населения. Быстро множились и магазины для белых. Иногда Фрейзер-стрит превращалась в полигон, где полицейские на машинах охотились за спекулянтами лотерейными билетами и самогонщиками.

Я возненавидел возгласы белых: «Остановись, негр, или я буду стрелять!» — еще задолго до того, как научился читать на языке белых колонизаторов. Каждый раз, когда мама и я слышали выстрелы на улице, мы бежали и прятались в большой кровати, выглядывая в окно, чтобы понять, были ли это звуки от выхлопных газов автомобилей или очередное убийство негра.

Большинство улиц в Саммерхилле было покрыто растрескавшимися кусками цемента. Редко удавалось пройти более одного квартала, чтобы не увязнуть в глине. В одно-, двух- и трехквартирных легко воспламеняющихся домах было полно тараканов и крыс. Туалеты находились во дворе; они представляли собой сооружения из досок, положенных на большие цистерны или бочки. Рядом с ними находился и водопровод.

Ночью Саммерхилл погружался в темноту — полицейские из своих 38-миллиметровых пистолетов перебили фонари, чтобы положить конец игре в кости.

Вот здесь я и прожил большую часть из 25 лет своей тяжелой жизни в белых буржуазных Соединенных Штатах Америки.

Моя «мама» была, собственно говоря, моей бабушкой, но я никогда не называл ее так, поскольку она была действительно настоящей мамой, которая научила меня, как выжить в Америке. Мою родную мать зовут Артрайн Аткинс. Когда я родился, ей было всего 17 лет. Она оставила меня маме Кэрри и обещала забрать, когда почувствует себя обеспеченной в жизни.

Вскоре мой отец встретил другую женщину, на которой женился. У него родились два мальчика.

Мама Кэрри была маленькой женщиной со светлым цветом лица и большим негритянским носом, серыми глазами и черными волосами, которые со временем поседели. Она вышла замуж за сильного краснокожего по имени Шерман Маклендон Адамс и родила ему семерых детей, прежде чем ей исполнилось 23 года; трех девочек — Одессу, Октавию и Рли, а также двух мальчиков — Шермана Маклендона II и Немлона.

Едва дедушке Шерману исполнилось тридцать лет, как он умер от непосильной работы. Пытаясь обеспечить семью, он работал с восхода и до захода солнца па ферме. Имя Шермана всегда носилось с гордостью первым родившимся в семье мальчиком и ассоциировалось с именем генерала армии северян Вильяма I Шермана, который в годы гражданской войны ворвался в Джорджию и сжег Атланту.

После смерти мужа мама Кэрри упаковала вещи и переехала с детьми в Атланту, поближе к родственникам. Здесь мы поселились в южной части города, известной как гетто Саммерхилл.

Сначала мама работала уборщицей и одновременно кухаркой в средней школе. Дочери жили вместе с ней в большой, теплой кухне. Немлон и Шерман, мой отец, работали после занятий в школе, но затем совсем бросили учиться и начали работать на холодильной установке и посыльными.

Наступила депрессия, и дела пошли еще хуже. Отец искал работу, но ее не было, и он стал бродяжничать по южным штатам. Немлон пошел в армию, оказавшись первым черным добровольцем парашютистом

«дяди Сэма».

Однако положение продолжало ухудшаться, и отец уехал на север страны. Вместе с другими голодными молодыми людьми из Саммерхилла он продался табачной ассоциации «Коннектикут шейдгроуэрс тобако» и обосновался в одном из бараков, которыми владела компания «Коннектикут нэшнл гард». Он работал на табачных полях 10-12 часов в день под открытым небом при 50-градусной жаре. Предполагалось, что отец станет поваром на табачных плантациях, но после скандала с хозяином он уехал в Хартфорд, где получил работу на фабрике по производству пишущих машинок «Ундервуд», а по вечерам был уборщиком в кегельбане. Все мои тетки стали работать в Хартфорде на сборочном конвейере.

Мама отказалась переезжать на север, поскольку никогда не любила холод и снег, да и не могла покинуть свою церковь и родственников. Можно сказать, она была помешана на штате Джорджия. Я, естественно, остался с ней.

В пятилетнем возрасте я выглядел костлявым и нервным мальчиком, сильно заикался. Если же пытался говорить не заикаясь, то у меня начинались спазмы в животе, и я плакал.

Мама была глубоко верующей. Она заявляла, что мое здоровье зависит только от бога. Однажды она повела меня к старухе гадалке. Затем стала каждый день водить меня в больницу Грэди. Эту больницу подарил городу Атланте белый миллионер по имени Генри Грэди. Пациенты там делились на негров, не имеющих средств к существованию, и бедных белых. Белые, которые не могли оплатить страховку по болезни, умирали как мухи, но черные умирали еще быстрей.

Больница была разделена на два отделения — с голубой и серой табличками: «Отделение для белых» и «Отделение для цветных». Комнаты ожидания, душевые, операционные столы, скамейки, туалеты имели соответствующие надписи: «Только для цветных» или «Только ДЛЯ белых». Единственное, что было общим в этой больнице, так это короткий, темный туннель, который проходил под Батлер-стрит и заканчивался под моргом. Даже после смерти тебя преследовал расизм: в Соединенных Штатах Америки существуют различия на кладбищах и в моргах для белых и цветных.

«Доктора» — студенты медицинских институтов, дети представителей правящего класса — экспериментировали на бедных людях, готовясь к сдаче экзаменов, с тем чтобы потом зарабатывать большие деньги.

Мемориальная больница Грэди находилась в трех кварталах от штаба военной полиции американской армии, от тюрем «Фултон-каунти» и «Атланта-сити». Мама и я неоднократно были свидетелями того, как военные полицейские вталкивали окровавленных заключенных в приемную, чтобы на них отрабатывали операции.

Некоторые заключенные лежали в наручниках на носилках или каталках. У них были ужасные лица, спекшиеся от крови волосы. Иногда белым полицейским приходилось ждать по нескольку часов своих негров-пациентов, так как все места в операционных были заняты.

Я часто переводил взгляд с разбитых лиц пациентов на полицейские дубинки и не мог определить, где было больше крови. Однажды я испуганно схватил маму за руку, когда увидел полицейских, машину «Скорой помощи» и носилки, на которых лежал негр, изрешеченный пулями. Не раз я замечал рукоятки ножей, стилетов и ледорубов, торчащие из окровавленных тел чернокожих

Нам иногда приходилось ждать в больнице доктора или

медицинской помощи с 8 часов утра до 6 часов вечера. Однажды у мамы кончилось терпение. Она подошла к старшей медсестре и сказала: «Я пожилая женщина. Мой мальчик сильно заикается, ему трудно есть и спать по ночам. Вы не можете помочь ему?» В обращении с белыми мама всегда оставалась гордой. Она знала, что́ им сказать и в какой форме, чтобы не быть избитой, искалеченной или подвергнутой суду Линча за «непочтительность».

Медицинская сестра проводила нас на прием к врачу. Врач зажал меня между колен, включил все лампы и одной посветил мне в рот. Затем выписал рецепт и заверил, что я скоро начну говорить не заикаясь.

Чтобы добраться от больницы до Саммерхилла, нужно проехать мимо «Мемориал драйв», а затем мимо домов жилищного проекта «Капитал хоумз». Много раз я, как и многие другие из гетто Саммерхилла, проходил мимо серого здания, которое являлось копией Капитолия в Вашингтоне. «Мемориал драйв» назван в честь погибших солдат, которые боролись за освобождение юга страны, чтобы избавить негров от рабства. «Капитал хоумз» был основан в 30-е годы для обеспечения бедных белых дешевыми квартирами. Никто из черных не осмеливался показываться здесь после наступления темноты. Только днем иногда можно было увидеть чернокожих посыльных мальчиков.

Однажды мы с мамой возвращались из больницы домой. Мама закрывала меня от палящих лучей солнца большим черным зонтом. Маленькая белая девочка стояла на веранде двухэтажного дома, владельцем которого была фирма «Капитал хоумз». Она махнула мне рукой, и я ответил ей тем же. Мама больно ударила меня:

— Ты сумасшедший, мой мальчик? Подумай, что было бы, если бы какой-нибудь белый увидел, как ты помахал этой белой девчонке. Тебя могли бы убить!

Она, конечно, была права. Если в Джорджии замечали негра, который «засмотрелся» на белую женщину, то его тут же кастрировали.

Для того чтобы держать негров под полным контролем, используются проверенные в Анголе, Алжире, Южной Африке, Мозамбике методы насилия и террора. В каждом американском гетто полиция располагает профессионалами, специализирующимися на убийстве негров. В Саммерхилле действовали двое белых убийц — мистер Пуля и мистер Коротышка.

Мистер Пуля был крупного телосложения, с опухшим от водки лицом. Он носил фуражку с эмблемой полиции Атланты и очень гордился своим пистолетом, позволявшим ему издеваться над черными. Мистер Коротышка отличался силой, малым ростом, телосложением борца.

Как-то раз мы с мамой шли из аптеки Стэка, где купили новое лекарство для меня. И видели, как Пуля и Коротышка поставили старого негра к стенке винного кабака, владельцем которого был сириец, имевший разрешение обслуживать чернокожих. Мистер Пуля вытащил пистолет, а мистер Коротышка размахивал дубинкой и орал на негра.

Я никогда раньше не видел, чтобы так унизительно обращались с черными. Для меня Джорджия-авеню стала более ненавистным местом, чем Нюрнберг 1936 года. Еще задолго до того, как я увидел в Риме национал-социалистских последователей Муссолини и их приветствие вытянутой рукой, я знал, что означает фашизм.

Джорджия-авеню и Кэпитал-авеню явились водоразделом между Англо-Америкой и Афро-Америкой. Джорджия-авеню была полна разноцветных неоновых реклам. Там разместились промтоварные магазины, бары и дешевые кабаки. На Джорджия-авеню целый день играла музыка. Грустные народные мелодии и еще более печальный блюз доносились из баров и музыкальных магазинов.

Хо Ши Мин однажды написал о том, как французский служащий ударил ногой в живот беременную вьетнамскую женщину. Хо Ши Мин был возмущен колониальным насилием над женщинами Вьетнама. У нас в Саммерхилле черная беременная женщина пыталась как-то войти в трамвай, не пропустив перед собой белого. Тот схватил ее за шиворот, ударил в живот и вытолкнул на улицу.

Обе эти женщины — вьетнамка и черная американка — скончались. Но ни против француза во Вьетнаме, ни против убийцы на Джорджия-авеню никаких мер принято не было. Население Саммерхилла вышло на демонстрацию, однако на этом все и закончилось.

...Солнечным субботним днем мы с мамой, как и многие другие негры, пили прохладную воду на улице, в то время как белые находились в баре или укрывались под большими зонтами. Неожиданно на Джорджия-авеню появилась марширующая под барабан группа белых, одетых в белые плащи с капюшонами. Я спросил маму, что делают на Джорджия-авеню эти люди с белыми крестами в руках, но не услышал ответа, так как она схватила меня за руку и утащила на Фрейзер-стрит. Но слово, которое я тогда услышал, мне никогда не забыть — ку-клукс-клан.

Иногда по субботам я с одним парнем ходил в кино. Он был немного старше меня — ему было примерно 12 лет. Звали его Петерсон-младший. Бабушка Петерсона пела в нашей церкви. Она заботилась о внуке и его сестре Джулии, пока их мать работала в Детройте на господина Форда. Кинотеатр находился на углу Крю-стрит и Джорджия-авеню. Белые всегда сидели в партере, а мы на балконе.

В тот раз шел фильм о джунглях. Я слышал о том, что негры являются выходцами из стран Африки, но не был уверен в этом до тех пор, пока не посмотрел первый фильм о Тарзане.

Фильм уже начался, когда мы с Петерсоном покупали билеты в кино. Пробравшись в темноте в конец зала, мы сели на два свободных места рядом с двумя орущими белыми парнями. На экране тем временем с дерева спускался Тарзан. Спустился и тут же стал бить прутом полуголых африканцев, а я вспомнил, как недавно точно так же у нас били нескольких черных. Весь зал закричал: «Бей негров, секи негров, Тарзан!» Я свернулся калачиком и старался не смотреть на эту страшную сцену. Тогда я узнал, что не только я, но и другие негры тоже родом из Африки.

Через некоторое время мы с мамой покинули наш ужасный дом рядом с кабаком Смеллинга и переехали в старый дом на Грамлей-стрит. Здесь не было ни центрального отопления, ни электричества. И все же если бы он стоял в Саммерхилле, то считался бы самым лучшим домом. В большой комнате находился камин. Когда дул холодный ветер с побережья Флориды, мама закладывала в камин кирпичи и разжигала дрова. Потом она клала кирпичи под матрац, чтобы теплее было спать. Нам нравилась эта квартира.

Вскоре мама вновь вышла замуж, и мой отчим переехал к нам. Маминого нового мужа звали Оскар Саттон. Я считал, что он составил удачную партию моей маме. Папа Саттон, как я его обычно называл, имел хорошую работу на железнодорожной станции, где разгружал вагоны с почтой и мыл полы. Случалось, что белые пассажиры давали ему на чай. Железнодорожная контора, где он работал, была от фирмы «Л. энд Н.», что означало «Луисвилл и Нэшвилл». Эта частная железнодорожная линия проходила из Джорджии в Чикаго и принадлежала концерну «Морган траст компани». Папа Саттон проработал там более 30 лет. Уйдя на пенсию, он получил в подарок карманные часы от гангстеров с Уолл-стрит, которые владели этой железной дорогой. Перед смертью он часто брал часы в руки и играл с ними как ребенок.

У папы Саттона был внук Клиффорд, который учился в школе. Когда мама и папа Саттон работали, дома оставался Клиффорд и

присматривал за мной.

К нам приехал дедушка Мид доживать свою жизнь в Джорджии, так как страшный ураган снес его дом. Дедушке было за 90 лет, а это солидный возраст. Ему нравилось проводить время на веранде в кресле-качалке. Он качался и рассказывал о своем отце, который работал как каторжник в корпорации «Ю. С. стил», принадлежавшей финансовому дому Морганов.

Поскольку у папы Саттона была хорошая работа, маме не нужно было трудиться на школьной кухне. Но иногда она устраивалась на работу, например убирала контору Джеймса Венерабла. Мистер Венерабл был президентом местного отделения ку-клукс-клана. Иногда мама и папа Саттон сервировали стол на приемах у господина Венерабла в его роскошном доме, где ку-клукс-клан устраивал встречи с зажженными крестами, призывая правительство выслать как можно быстрее всех негров в Африку.

Однажды воскресным утром, когда дедушка еще спал, мама жарила курицу, которую мы обычно ели после церкви, а я собирался идти в воскресную школу, на улице хлопнула дверь автомашины, и красивая женщина направилась к нашему дому. Как только мама увидела ее, она начала читать молитвы. Эта симпатичная незнакомка оказалась моей родной матерью. Попросив такси подождать, Артрайн быстро поднялась по лестнице. Было видно, что она хотела сказать что-то очень важное.

— Миссис Адамс, я благодарна вам за то, что вы заботились о мальчике все это время. Но если вы помните наш уговор, я оставляла его только на время и сейчас хочу забрать с собой.

Мама Кэрри обняла меня и попыталась убежать со мной из дома, но Артрайн была расторопнее и успела перехватить меня. Мама начала рыдать.

— Вы не должна забирать его, — кричала она. — Он мой сын, даже если ты его родила.

Я попытался ухватиться за маму Кэрри, обняв ее за шею Я совсем не знал ту красивую женщину, помнил только, что встречал ее всего несколько раз.

Из последних сил Артрайн вырвала меня из объятий мамы и побежала к такси «только для цветных». До тех пор пока мы не промчались по Фрейзер-13 стрит до Кэпитал-авеню, я из-за спины Артрайн видел маму. Она вскинула руки к небу и кричала:

— Боже, помоги мне! Боже, помоги мне!

Артрайн жилось нелегко. Одна с двумя детьми на руках — Вилли и Сэмми, — она, чтобы как-то прокормиться, работала на кухне у белых и официанткой в кафе для цветных, принадлежавшем грекам.

Гетто, где она жила, было еще хуже Саммерхилла. Пыльные улицы без тротуаров, с низкими домами, где черные дети, одетые в лохмотья, ползали по полу, а в брошенных автомобильных кузовах семьи разводили цветы. Ночная тишина то и дело нарушалась перестрелками и завываниями сирен. Артрайн учила меня читать при свете крохотной лампочки.

Поскольку я был самым старшим, мне приходилось заботиться о своих младших братьях, когда Артрайн находилась на работе. Я всегда опускал жалюзи на окна и никогда не открывал дверь. Спали мы на полу у стены. В стенах жили крысы. Ночью я слышал их шуршание и не мог заснуть, все время думал, что одна из них может выбежать и покусать нас. Радовался, когда темная ночь заканчивалась, выходило солнце, и нам можно было вставать.

По утрам за то короткое время, когда мы находились вместе, Артрайн пыталась втолковать мне, что я ее сын и что ее дети это мои братья, что мы все скоро переедем в Калифорнию, где она получит хорошую работу на фабрике по производству оружия.

Артрайн, прежде чем уйти на работу, кормила нас завтраком. Затем она становилась у окна и начинала расчесывать свои длинные черные волосы, открыв жалюзи, чтобы видеть солнце Джорджии. Она вплетала в волосы желтую гвоздику, которая хорошо сочеталась с желтой одеждой официантки.

Однажды воскресным утром раздался громкий стук в дверь, затем все стихло. Артрайн приоткрыла дверь, и вошла моя тетя Октавия. Ее щеки пылали, когда она обнимала меня. Артрайн заплакала и стала объяснять, почему она украла меня: я, мол, ее сын, и она лишь просила Кэрри, чтобы та позаботилась обо мне некоторое время. Я отвернулся от Артрайн и прижался к Октавии — она была моей любимой тетушкой.

Артрайн совсем пала духом. Она лишь интересовалась, кто послал телеграмму Октавии и как она смогла так быстро приехать. Утром в понедельник Октавия и мама взяли меня с собой к адвокату в контору Венерабла и подали прошение. Согласно закону штата Джорджия, я был назван Шерманом Адамсом-младшим, а Октавия и мама Кэрри стали моими опекунами.

Через некоторое время мы должны были получить большие деньги по страховке дедушки Мида, дом которого был разрушен во время урагана. Добродушный, приятный белый чиновник страховой конторы принес нам деньги. Новые банкноты, лежавшие на столе, наводили на мысль о том, что мы теперь очень богаты. Мид расписался на каком-то листке. Если бы он даже и попытался прочитать, что там написано, он все равно не разобрал бы микроскопический шрифт. Чиновник страховой конторы положил подписанный листок в портфель. Он был доволен. Он только что проделал жульническую операцию для своего шефа на Уолл-стрит. Дедушкин дом стоил несколько тысяч. Во всяком случае, больше тех нескольких сотен, что лежали на столе.

Перед тем как уйти, все еще улыбающийся чиновник сказал маме, что знает один банк, которому принадлежат многие дома в Саммерхилле, и что мы можем приобрести более дешевый дом на полученные по страховке деньги.

На следующий день мы с мамой пошли в банк, который находился на окраине города. Она подписала несколько документов, и вскоре мы переехали в дом на Фултон-стрит.

Наш новый дом был похож на другие дома в Саммерхилле. В нем не было ни отопления, ни электричества, ни водопровода, ни туалета. Раньше в этом доме был притон.

Самогоноварение в Саммерхилле было таким же обычным явлением, как и героин в Гарлеме. Самогон стоил намного дешевле, чем спиртное фабричного производства. «Виски» домашнего изготовления называли «Свет луны» или «Белая молния». Его доставляли в Атланту, где была подкуплена полиция. Подпольные торговцы перевозили спиртное на грузовых машинах «форд», обложенных изнутри мешками с песком, чтобы не понести урон от нападений гангстеров, и снабженных мощными двигателями.

Королем этого бизнеса был мистер Фэтс. Этот пухленький старичок весом в 150 кг приезжал в Саммерхилл в большом черном лимузине вместе со спекулянтом-негром, который был у него шофером. Многие умирали от отравления или становились слепыми в результате употребления этого самогона. И ни один белый не был обвинен в смерти пятидесяти негров — жертв господина Фэтса. Сам он отделался небольшим штрафом, а затем продолжал производить самогон для негров и цветных, как будто ничего не случилось. А в Атланте вышла пластинка, которая стала популярной и продавалась в городе, как мороженое в жаркий воскресный день. Она называлась «Плохое, плохое виски».

Летом Октавия поехала на Юг, взяв с собой немного денег. На остальные деньги Октавии мама купила подержанную ванну, а папа Саттон — старый смеситель. Вскоре нам удалось провести в дом телефон, электричество и газ.

Теперь мы были и в самом деле «великими неграми» в Саммерхилле. Единственными, кто, кроме нас, имел электричество и газ на Фултон-стрит, были мистер Ли, извозчик, пастор Эллис, у которого была машина «линкольн» и цветная домашняя прислуга, а также миссис Райс, учительница, жившая в конце улицы.

Той осенью я пошел в школу.

План Маршалла и «план для негров»

Да, чернокожие и желтолицые могут точно не знать, кто такой Ленин, не знать, где находится Россия. Ведь империалистические колонизаторы заинтересованы в том, чтобы они этого не знали. Невежество — одна из главных опор капиталистического строя.

Из выступления Хо Ши Мина на похоронах Ленина

Пока моя кожа черна, я буду помнить план Маршалла¹. Нам, черной молодежи, приходилось голодными учиться в школе, одеваться в лохмотья и наблюдать за работой портовых рабочих, нагружавших суда продуктами и одеждой для того, чтобы «оградить Европу от коммунизма».

Я ненавидел план Маршалла.

С 1943 по 1950 год я учился в народной школе Э. П. Джонсона для детей негров. По вечерам моя мама посещала там курсы чтения и письма.

Перед школой устроена небольшая площадка, покрытая цементом и красной землей. В центре площадки — серебристый флагшток с символами расизма и смерти — флагами белой родины и штата Джорджия. Ранним утром и вечером, когда спускались сумерки, мистер Аллен, пожилой черный сторож, поднимал и опускал эти два «белых» флага, как мальчик в миссионерской школе в Либерии.

Расистская администрация заставляла нас заниматься в холодных помещениях. Неоднократно за время моего обучения в школе весь класс был вынужден сидеть в теплой одежде, чтобы защитить себя от холодного ветра, который врывался через разбитые стекла окон. Здание напоминало американское посольство в Южной Америке после осады, проведенной демонстрантами.

Учебный день в народной школе Э. П. Джонсона начинался с клятвы:

«Я клянусь в верности

Флагу Соединенных Штатов Америки

И республике, которая представляет нацию перед Богом,

Свободе и справедливости для всех».

Во время клятвы мы стояли по стойке «смирно» с правой рукой, прижатой к сердцу. Потом пели две национальные песни — «Звездно-полосатый флаг» и Прекрасная Америка». Последняя строчка этого патриотического текста прочно запала мне в голову: «Страна свободы и мужества».

Пропев песни, мы садились за парты и читали «Отче наш», псалом № 23. Затем каждый ученик бубнил текст себе под нос. Все это время я боялся, что учитель ударит меня по спине.

Я учился читать по книге для начинающих, которая называлась «Дик и Джейн». Дик и Джейн жили в большом красивом доме с красными розами в цветущем саду. Они были хорошо воспитанными детьми. Дик носил синий костюм, а его сестра Джейн — белое платье. Их папа, приезжая домой, ставил машину в гараж. В дверях его встречали Дик и Джейн. Их мама была высокой блондинкой, похожей на Мэрилин Монро.

«Дик и Джейн» и другие книги попадали к нам в школу после того, как их прочитали в школах для белых. Так же дело обстояло и с ученическими досками, ножами, вилками, чашками, тарелками, столами и стульями. Мы называли эти подержанные вещи и книги «планом Маршалла для негров». На всем имуществе имелись штампы и пометки: «принадлежит школьной дирекции Атланты» или «принадлежит школе в Джорджии — только для белых». Когда книги попадали к нам в руки, они уже были потрепанными и грязными, с вырванными страницами. Мы их склеивали, а затем оборачивали в твердый картон и писали название книги.

В книгах можно было обнаружить и вредных насекомых. Никогда не забуду случай, когда я первый раз пришел домой из школы и положил книги на только что выглаженное покрывало, а из них выбежали тараканы. Мама взяла ДДТ и пересыпала все учебники, которые я принес, а папа Саттон давил убегающих тараканов. Иногда тараканы откладывали в книгах яйца. В таких случаях мама выжигала их, раскладывая книги около печки.

Вредные насекомые — не самое страшное в этих книгах. Страшнее было их содержание, которое калечило наши молодые умы:

«Белый человек открыл Америку. Места хватало как для белых, так и для индейцев. Но краснокожие снимали скальпы с белых, разрывая тем самым мирные договоры. Поэтому индейцы были согнаны в резервации, где прекрасно живут. Америка является страной свободных и мужественных людей. Все имеют шансы стать богатыми. Америка два раза участвовала в войнах в Европе. Она защищала демократию. И сейчас Америка поставляет продовольствие и одежду, чтобы спасти мир от разбойника, которого зовут дядя Джо Сталин».

Прежде чем получить оценку в школе, нужно было пройти курс славной истории штата Джорджия. Этот учебник был выпущен страховой компанией. Той же компанией была издана и книга «Жизнь в Джорджии». Когда мы начали изучать главу, которая повествовала о гражданской войне, то увидели в ней пестрые цветные иллюстрации, изображавшие довольных, распевающих песни рабов, которые жили в маленьких красивых кирпичных домиках.

«План Маршалла для негров» складывался не только из старых книг, он был частью нашей жизни. Во времена «холодной войны» на одежде, которую носило мое поколение, красовались наклейки: «Ротари», «Лайон», «Гольф-клуб Атланты», «Теннисный клуб Атланты», «Загородный клуб Драйд-Хилл», «Высшая военная школа в Джорджии», «Яхт-клуб Си-Айленд», «АСА — Американская сионистская ассоциация». Рубашки, тенниски, выцветшие школьные куртки, другая старая одежда, гнившая в гардеробах, сплавлялись в пригороде неграм. Если одежда не подходила или была рваной, мама переделывала и латала ее.

Парень, который сидел со мной на одной парте, приходил в школу в старой, изношенной медвежьей шубе 20-х годов. Его мама получила эту шубу в качестве вознаграждения, когда работала на кухне. Он очень гордился шубой и носил ее в любую погоду, так как пальто не имел. Никто не хотел сидеть рядом с этим парнем, так как от него несло, как от двадцати скунсов. А когда учитель угрожал ему трепкой, он начинал нервно теребить завязки на шубе, и та начинала издавать такой запах, что учителю спешно приходилось открывать окна для проветривания комнаты.

Около харчевни мистера Вика на Фрейзер-стрит жила семья Джексонов. Когда начинались занятия, послать в школу одновременно всех детей было невозможно, так как в семье не хватало обуви. Но пока солнце еще пригревало, все дети Джексонов ходили и школу: младшие босиком, а старшие в тапочках.

В моем классе учился один из этих парней. Он носил ботинки с железными подковами. Когда он шел по бетонному коридору, они громко стучали. Ботинки достались его маме от богатого белого, посочувствовавшего черной кухарке. В холодные дни нельзя было выйти из дома босиком, и тогда сестры этого парня ходили в его ботинках в школу по очереди.

В семье Джексонов было по меньшей мере десять детей. Девочки носили мужские изношенные кроссовки известного спортклуба Драйд-Хилл, в который запрещалось принимать евреев, католиков и негров. Мальчишки ходили в сапогах для езды на лошадях и в ботинках для игры в гольф, которые раньше принадлежали богатым биржевым маклерам.

Эта обувь «плана Маршалла для негров» являлась неотъемлемой частью нашей жизни в США. В то же время из США в Западную Европу шла «помощь» продовольственными и другими товарами ради борьбы против коммунизма.

Я знал одного длинного, худощавого парня, мама которого была «великой негритянкой» в Саммерхилле, так как работала у богатых белых владельцев магазинов. Эти белые миллионеры имели летние дачи на островах у побережья штата Джорджия. Когда они отправлялись туда проводить отпуск, то брали маму этого парня с собой в качестве поварихи и домработницы. За работу ей платили несколько долларов и отдавали изношенную летнюю одежду, в которой члены известного клуба уже не нуждались.

Парень безмерно гордился этой одеждой. Он весь сиял, когда выходил к доске в поношенных белых фланелевых брюках с дырками на коленях и в старом пиджаке с блестящими пуговицами и надписью на нагрудных карманах «Яхт-клуб Си-Айленд».

В школах для цветных не хватало футбольных, бейсбольных и баскетбольных принадлежностей. Объяснялось это тем, что в период «холодной войны», когда США «отстаивали свободу, демократию и антикоммунизм», школы для белых получали во много раз больше денежных средств, чем школы, где учились цветные. Худшие условия должны были закалить наши смуглые тела для будущей борьбы на боксерских рингах, футбольных площадках и на полях Кореи и Вьетнама.

Так как белая администрация редко снабжала нас футбольными мячами, нам приходилось играть старыми консервными банками и бумажными пакетами из-под молока. Наше футбольное поле было покрыто стеклом и мелким углем. Играли без правил — на площадке бегала сотня кричащих чернокожих.

В сегрегированных школах неграм не оказывалось никакой медицинской помощи — не было ни врачей, ни медсестер, ни лекарств, ни больничной кассы. Если ребенок заболевал, а родители не могли вызвать частного врача, то больному оставалось одно — винить в этом себя самого.

Один раз в году в черное гетто Атланты приезжал большой медицинский автобус с красным крестом, он привозил пилюли, таблетки и мази. Оборудованный кондиционером, рентгеном и зубоврачебным креслом, он обслуживался студентами Университета штата Джорджия.

Для жителей Саммерхилла это был единственный шанс пройти медицинский осмотр, сделать рентген и подлечить зубы. Очереди ожидавших врачебной помощи были очень длинными.

У большинства людей были плохие зубы из-за недостатка соков, картошки, мяса. В качестве рекламы улыбающийся врач практикант раздавал зубной порошок и зубные щетки фирмы «Лайонс».

Когда милосердные белые приводили в порядок наши кучерявые волосы, это не являлось проявлением особой заботы о нас. Просто они выявляли кожные заболевания. Кожная болезнь «тедер сорес» в Саммерхилле напоминала ужасную болезнь «фрамбезию», распространенную в Анголе.

Каждый раз, когда я вижу шведских правых экстремистов, идущих по улице Свеавэген, и слышу их возгласы о том, что США благодаря плану Маршалла спасли Западную Европу от коммунизма, мне хочется плюнуть им в лицо.

Низкооплачиваемые черные учителя пытались знакомить нас с нашим прошлым. Они рассказывали о том, как, стремясь освободиться от гнета непосильного труда, многие рабы стремились перебраться в северные штаты страны. «Плохого», то есть мужественного негра-раба, пытавшегося неоднократно бежать на Север, ловили с собаками. Поймав, его страшно били. А поскольку белый хозяин не был уверен в том, что этот негр способен продолжать работу, он писал записку торговцу живым товаром. В ней говорилось, что он посылает раба на продажу. Торговец был бедным белым человеком, который продавал прибывших из Африки негров, как продают лошадей. В записке значилось: «Бейте этого негра до тех пор, пока он сможет держаться на ногах!»

Раб не умел читать. Он передавал записку торговцу рабами, как и велел ему хозяин. Торговец раздевал его догола и подвешивал на балке под крышей. Затем бил кнутом до тех пор, пока негр не терял сознание. Потом он обливал его раны соленой водой. На следующее утро, если негр выдерживал испытание, его продавали.

После таких рассказов учитель писал на доске: «Дети негров, вы должны научиться читать и писать».

Прочь из Джорджии!

Над головой я слышу музыку.

Я хочу быть свободным,

Потому что там где-то небо.

Из негритянского духовного гимна

Мое положение становилось все хуже. Каникулы были для меня кошмарным сном. Компания недругов преследовала меня на школьном дворе и передразнивала, издеваясь над моим заиканием.

Октавия советовала переехать на Север и там ходить в несегрегированную школу, так как школы для цветных были очень плохими. Следуя ее совету, мы с мамой летом отправились на поезде в северные штаты. Я не в первый раз туда ездил. Мы часто навещали там Октавию, проводили свой отпуск и каникулы. А папа Саттон даже два раза в год ездил на Север.

Все вагоны в поезде были разделены на «только для белых» и «только для цветных». Вагоны для белых находились около вагона-ресторана, а для цветных — в самом конце поезда, к тому же они были переполнены и захламлены, будто в них не убирали целую вечность.

Вагоны для белых в экспрессе «Вашингтон» были похожи на красивые вагоны с кондиционерами в экспрессе «Йоханнесбург». В них имелась охлажденная вода, сиденья были покрыты красивыми белыми чехлами. Кроме того, там прислуживал негр, который всегда тщательно вытирал пыль и подметал.

Самым приятным местом в поезде был вагон-ресторан. В нем висела черная гардина, отделявшая белых от черных. Все официанты оказались неграми, одетыми в зеленую и белую униформу. Они широко улыбались, показывая белые зубы, — точно так же, как дипломаты-негры в американских посольствах. Человек, который получал деньги, был белым и одет в черный смокинг. Нам приходилось долго ждать, пока к нам подойдет официант. Мама говорила, что это происходит оттого, что у нас, черных, мало денег и мы не можем заказать так много спиртного, как белые.

Но время одной из таких поездок на Север поезд остановился в каком-то глухом месте, чтобы пополнить запасы воды. Одна хорошо одетая белая дама в сером платье с нарисованным на нем красным крестом пригласила всех солдат и матросов выйти на платформу и выпить за ее счет кофе с булочкой. Мама сказала, что эта дама — из Международного Красного Креста. Когда я выглянул в окно, то увидел много черных солдат и матросов, которые стояли в очереди за белыми солдатами и матросами и ждали, когда их угостят. Через некоторое время, когда поезд готовился к отправлению, я заметил печальный, подавленный взгляд на лицах черных солдат. Белые люди из Красного Креста отказались обслуживать солдат и матросов с черным цветом кожи.

Вскоре мы приехали в Вашингтон. Я всегда буду помнить этот город, но не как столицу «свободного демократического западного мира», а как место, где исчезло разделение между белыми и черными. Полагаю, что вокзал «Юнион стейшн» в Вашингтоне является одним из семи чудес света, наравне с Тадж-Махалом и египетскими пирамидами. Для меня он был первым местом в мире, где я мог сидеть рядом с белым человеком, и этого я никогда не забуду.

Я пристально смотрел на белых людей, рядом с которыми мы сидели. Мама ударила меня по рукам и сказала:

— Не смотри в рот белым, когда они разговаривают!

Но я не мог оторвать от них взгляда. В штате Джорджия, где висели таблички «только для белых» и «только для черных», мы не могли сидеть так близко к белым. И теперь я испытывал странное чувство.

Вскоре из громкоговорителя донеслось, что отправляется экспресс в Нью-Йорк. Поздно вечером мы припыли на конечную станцию нашего пути — Хартфорд в штате Коннектикут.

Хартфорд расположен в 200 километрах от Нью-Йорка и примерно на таком же расстоянии от Бостона. Эта часть США называется Новая Англия, и города в штате Коннектикут носят соответствующие

названия — Нью-Лондон, Нью-Британ, Бристоль, Виндзор и т. д. В Хартфорде функционирует страховая контора и 400 других частных капиталистических учреждений и предприятий. В этом промышленном городе с населением более 350 тысяч человек находятся такие предприятия, как «Ундервуд», «Ройял» — два завода пишущих машинок, предприятие по производству двигателей для самолетов, принадлежащее семейству Уитни, — «Юнайтед эйркрафт», фабрики стрелкового оружия «Кольт и Винчестер» и много других фабрик и заводов.

Мы жили в районе для черных в северной части города на Саффилд-стрит, 95. Контора социального страхования заставила тетушку Рли переехать сюда с маленьким сыном, когда из-за болезни она не могла больше работать. Здесь же поселились мои братья по отцу со своей матерью. Это было ужасное место во всех отношениях. Старые дома походили на развалившиеся хибарки из фильмов ужасов. Крыши большинства из них протекали. Еда готовилась на нефтяной плите. Дрова и нефть хранились в подвале. Двор был захламлен грязными бутылками и битым стеклом, тротуары разворочены, и детям приходилось играть рядом с мусорными баками.

В темных подворотнях собирались алкоголики и распивали красное вино или виски. На углу Саффилд-стрит и Бельвью-стрит находились два продовольственных магазина, открытых евреями, два магазина, принадлежавших цветным, обувная лавка, винно-водочный магазин и две церкви, расположенные друг против друга.

Рядом с нашим домом стоял еще один дом с таким же кирпичным фасадом. Там жил некто Артур. Огромные белые полицейские с пистолетами в руках бегали по улице в поисках спекулянтов лотерейными билетами или Артура тот всегда вечно во что-нибудь вмешивался, и поэтому ему приходилось держаться наготове, чтобы в любой момент сбежать. Сперва он бегал от сторожа в колонии, затем от военной полиции и, наконец, от полиции штата. Эти гонки сопровождались перестрелкой и кровопролитием.

Еще один дом по соседству, на Саффилд-стрит, 97/99, я считал одним из самых плохих на улице. Там всегда кто-то бил женщину.

В том доме жила цветная Этель, которая подделывала лотерейные билеты и пользовалась влиянием в гетто благодаря тому, что являлась председателем отделения демократов нашего района. В ходе выборов она всегда распространяла брошюры и организовывала бесплатные поездки к местам для голосования, сначала за президента Трумэна, затем Стивенсона и Кеннеди. Этель имела власть и знала об этом. Ее никогда не арестовывали за азартные игры или за подделку

лотерейных билетов. Но ее сыновья постоянно сидели то в исправительных колониях, то в тюрьмах. Сначала за кражи, а затем за героин.

Вспоминаю одного парня по имени Боб Мартин, который жил с родителями в квартире № 101. Боба всегда, как и меня, били другие мальчишки. Мы с ним никогда не давали сдачи. Хотя он для своего возраста был крупным, он всегда начинал плакать, когда его били. Боб перестал ходить в школу и прятался на грязных чердаках. Родители пристроили его в школу для слабоумных, где он провел годы своей юности. Шла война во Вьетнаме, в армии царил полный развал. Боб оказался подходящим для этой армии. Но он ее покинул и уехал в Швецию, где заявил, что является американским дезертиром из Вьетнама.

Несколько лет спустя в шведских газетах можно было прочитать об ужасном убийстве, совершенном американским дезертиром в Швеции. Он набросился на одного финна и бил его в течение 25 минут бейсбольной битой. Это был Боб Мартин с Саффилд-стрит. Он провел год в шведской психиатрической больнице, а затем был выслан в потерянную для него Америку.

На чаще всего парни моего поколения умирали не от пуль и ножей, а от невыносимой грязи и паразитов в наших лачугах. Их было особенно много на Саффилд-стрит, и оставалось только одно средство уничтожить их — дезинфекция всего дома от чердака до подвала. Насколько я помню, такую дезинфекцию делали в доме только один раз, да и то хозяин заставил нас ее оплатить. Мы стояли и радовались, когда дохлых крыс выбрасывали на улицу.

От крыс невозможно было избавиться, хотя мои родственники предпринимали все меры, чтобы уничтожить их. Октавия закрывала крысиные норы жестянками, но это не помогало. Тетушка Рли принесла однажды с работы двух кошек, а мы положили в крысоловки куски сыра. Но крысы были такими большими, что уносили сыр вместе с крысоловками.

Дом был заполнен тараканами. На стенах и потолке туалета зияли дыры. Октавия не раз просила хозяина сделать ремонт, но тот всегда отвечал, что это стоит очень дорого. Зато нам приходилось вносить высокую плату за наше жилище, в котором до нас проживали евреи, итальянцы и бедные пуэрториканцы.

Субботний вечер на Саффилд-стрит для многих начинался с миссис Эммы. Это была смуглая, хрупкая женщина с кучерявыми волосами. Она вместе с итальянками и польками работала на табачном складе. Туда же устроилась вместе с Эммой и тетя Октавия. Я познакомился с этим складом сразу после войны, когда там не хватало рабочих.

После первых глотков вина Эмма начинала браниться с мужем, а затем начиналась кутерьма.

Октавия, как и мама, никому не открывала двери в субботу. Однажды после одной из субботних вечеринок я обнаружил у дверей лежащего в крови негра. Кто-то сильно избил его. Чаще всего такие вечеринки заканчивались приездом санитарных машин и полицейских.

Крупным торговцем самогона во всей северной части гетто был Редс по прозвищу Красная Куртка. На последнем этаже своего дома он содержал притон, а на первых двух — незаконно торговал спиртным. Белые, подъезжавшие на машинах последних моделей, посещали притон Редса. Им была подкуплена вся полиция. Однажды утром, идя в школу, я наблюдал, как двое упитанных полицейских вышли весьма довольные из притона Редса.

Убийства, ограбления, насилия были в этом квартале обычным делом. Почтальоны — ветераны войны отказывались разносить почту, боясь нападений со стороны наркоманов. Только в Чикаго и в нью-йоркском Гарлеме мне приходилось видеть так много расистских надписей на стенах домов и такое количество крысиных нор. На стенах всегда можно было прочитать слова, подтверждающие отчаяние и бессилие моего народа: «Негры — дерьмо!» И все это носило гордое название — «Квартал с прекрасным видом: жилищный проект». Этот квартал и сейчас продолжает оставаться самым плохим. Негры покидают его, а в их квартиры вселяются пуэрториканцы.

Гетто Хартфорда мало чем отличалось от Саммерхилла, но в нем не было табличек «для белых» и «для черных». Для меня это было самым главным, и я не хотел возвращаться обратно в южные штаты.

Через улицу находилась школа, где я учился с третьего по шестой класс, то есть с 1945 по 1948 год. Она напоминала ООН. В ней учились дети разных национальностей — поляки, ирландцы, канадцы, китайцы, филиппинцы... Их родители работали на заводах, за исключением китайцев, которые были владельцами прачечных. В этой школе меня должны были научить говорить не заикаясь. Но после первого года обучения я стал еще больше заикаться. Врачи посоветовали мне больше читать.

Сначала в Хартфорде все для меня складывалось хорошо: рядом со мной была Октавия, она купила мне новую шапку, новый плащ, а также пару белых ботинок. Но однажды, когда я возвращался домой из школы, черный мальчишка накинулся на меня и отнял мою новую одежду, которая недешево обошлась Октавии. Убегая в подъезд соседнего дома, он так гордо держал мои вещи, будто обогатился на несколько тысяч долларов.

После этого случая я сильно изменился. Меня каждый мог обидеть. Я ежедневно опаздывал в школу. Поступал так, чтобы по утрам у меня не отбирали бутерброды и деньги. Я знал, что опоздание наказуемо, но предпочитал учительский ремень побоям голодных черных мальчишек.

У моей учительницы миссис Гросс кончилось терпение, и она отправила меня к директору школы мистеру Дидрику. У него я, в соответствии с разработанной и школе системой, за каждую минуту опоздания получил удар ремнем по ладоням.

Мистер Дидрик был не единственным, подвергавшим учеников школы телесным наказаниям. Большинство старших преподавателей били детей кожаными ремнями, ракетками от настольного тенниса и длинными линейками.

В конце концов мама приехала в Хатфорд и забрала меня обратно на Юг.

«Поезд свободы» и «холодная война»

Помните ли вы, как «дядя Сэм» истратил несколько миллиардов долларов американских налогоплательщиков, чтобы возродить заводы Круппа, «ИГ-Фарбен-индустри» и др., то есть промышленность поверженной Германии?

Помните ли вы, как довольны были либералы, когда США выделили миллионы долларов для подкупа избирателей в Греции, Италии, Франции, чтобы коммунисты не могли прийти к власти в этих странах?

США в годы «холодной войны» направили в Западную Европу несколько миллиардов долларов «для защиты свободы, прав человека и демократии».

Я хотел бы, чтобы в те годы все либералы были неграми и жили бы в штате Джорджия.

Недалеко от нашего дома проводили свои встречи куклуксклановцы. Один из членов этой организации выступал перед группой фашистов. Он сказал: «Негров убивать не жалко. Перед богом негр и собака — одно и то же».

На той же встрече выступил представитель Атланты по кличке Палец на-курке. Он сказал своим белым христианским братьям: «Надеюсь, мне не потребуется собственноручно убивать каждого негра в южных штатах. Думаю, что братья по клану мне помогут». И они помогали. Несколько негров, закованных в кандалы, отказались войти в болото, которое кишело змеями, и семеро заключенных были убиты как собаки.

В течение всего периода «холодной войны» и разгула антикоммунизма чернокожий не мог и пытаться появиться в ресторане для белых — его моментально бросали в тюрьму.

В то время я как раз научился нормально читать. В газетных передовицах и рубриках, предназначенных для белых, больше всего писалось о коммунистах и «свободе выбора», а в газетах для чернокожих — о судах Линча и белом терроре. Газета для черных, издаваемая в Атланте, «Атланта уорлд», публиковала леденящие душу репортажи о суде Линча в нашем штате, о том, как были убиты два брата — оба ветераны войны — и две сестры. Это случилось в 1947 году.

Неподалеку от нашего дома белый по имени Дехейвен убил чернокожего только за то, что тот, обращаясь к нему, не сказал ему «сэр». Незадолго до этого так же поступил владелец бара мистер Вик. Но ни один из белых не был осужден за зверское убийство чернокожих.

Великий дракон ку-клукс-клана в штате Джорджия однажды встретился с губернатором и спросил его, что он думает применить против длинных очередей чернокожих, которые хотят голосовать. В ответ Великий дракон получил записку, в которой было одно слово: «Пистолеты!»

Когда мне исполнилось десять лет, я начал забывать строгое воспитание, полученное мною в южных штатах, и на вопросы белых перестал отвечать «да, мэм» и «да, сэр».

Тогда мама больно шлепнула меня и сказала:

— Ты что — глупый? Не забывай своего места.

Она имела в виду, что если я не буду добавлять слово «мэм» или «сэр», то уроню достоинство белого и могу закончить свою жизнь так же, как те, кто невежливо обратился к господам Дехейвену и Вику. В то же время белые могут называть цветных как им вздумается, например «ниггер», «тетка» или как-то иначе.

Прежде чем мне разрешили поехать одному в автобусе, я выслушал целую лекцию о том, как мне при этом выжить. «Не забывай, что ты находишься в южных штатах, а не на Севере, ты продолжаешь оставаться ниггером», — говорили мне. Если белый заходит в автобус в отделение для черных, я должен подняться и уступить ему свое место. Кроме того, я не должен садиться напротив белого или рядом, особенно если это женщина.

Все автобусы имели таблички, причем такие, которые существуют до сих пор и в ЮАР: «белые впереди», «черные сзади». Я ненавидел эти таблички, так же как евреи ненавидели таблички «только для евреев», когда власть в Германии находилась в руках Гитлера и Симменса.

В первое же лето после возвращения из Хартфорда со мной случилось следующее. Я вошел в автобус впереди белого. Он схватил меня за воротник, выкинул на тротуар и прошипел: «Никогда не лезь раньше белого, пока ты в Джорджии, ниггер!» Я не осмелился тогда рассказать маме об этом. Прошло много лет, прежде чем я решился.

В другой раз я ехал в автобусе по той же линии. Мне тогда было одиннадцать лет. Пожилая черная женщина сидела у двери, держа на коленях кучу свертков. Белый мужчина наклонился над ней и буквально уставился на нее, но женщина упорно смотрела в окно.

Обстановка в автобусе накалилась. Чернокожая понимала: белый ожидал, что она ему уступит место. Вскоре освободилось место рядом с чернокожей, но белый не пожелал его занимать. Это унизило бы его достоинство. Он сказал женщине: «Вставай, ниггер, освободи мне место!» Женщина не реагировала. Тогда оскорбленный белый обратился к шоферу, и тот остановил автобус. Затем оба подошли к женщине, и шофер приказал ей подняться и освободить место белому пассажиру. Но старая женщина была мужественной и отказалась выполнить требование расистов. После этого оба белых стали ее бить, а затем выбросили ее вместе со всеми свертками из автобуса. Она упала, стукнувшись головой, а ее пакеты разорвались. Из них вывалилось в грязь чистое выстиранное белье. Как по волшебству появились двое полицейских, они схватили ее и посадили в поджидавшую полицейскую машину.

Я потом узнал, что белых, которые так жестоко обошлись с черной женщиной, никак не наказали. Наоборот, судья сказал пострадавшей, что если она еще раз посмеет поступить так же, то ее посадят в тюрьму.

Эта история произошла на моих глазах в тот год, когда президент Трумэн заявил в своей речи по радио, что США — это бастион свободы и демократии.

В годы «холодной войны» в Джорджию прибыл «поезд свободы». Он был раскрашен в красный, белый и синий цвета и состоял из большого количества вагонов. В каждом вагоне размещались выставки. Там демонстрировались такие великие документы, как, например, Декларация независимости, Билль о правах и т. д. Все это было защищено пуленепробиваемыми стеклами, а финансировалось компанией «Дженерал моторс». Вагоны охранялись вооруженными морскими пехотинцами, стоявшими по стойке «смирно», в то время как тысячи людей осматривали выставочные документы. Каждый уголок этого поезда твердил о том, что русские стремятся сделать из нас рабов. Там же было много фотографий «жертв коммунистов».

Школьников Атланты освободили на полдня от учебы для того, чтобы они смогли посетить «поезд свободы». Сначала пускали только белых, а потом нас, черных. Одна из цветных учительниц была арестована полицией за то, что воспользовалась туалетом для белых.

В то время губернатором Джорджии был Юджин Толмедж. Его с полным основанием считали настоящим пещерным реакционером, фашистом. Черное население штата боялось губернатора и ку-клукс-клана, который вместе с компанией «Кока-кола» держали его у власти. С помощью их денег Толмедж всегда собирал стабильное большинство на выборах, а его главным лозунгом было: «Негры будут у меня на своем месте!»

Однажды около пяти часов вечера я шел по улице. Вдруг я услышал весть о том, что Юджин Толмедж находится в тяжелом состоянии — в коме. Церкви для чернокожих стали наполняться людьми, которые молились о его смерти: «Господи, пусть он умрет, забери его к себе. Он так плохо относится к нам, черным».

Противоположная картина наблюдалась в белых районах. Там взрослые с детьми стояли перед радиомагазинами и со слезами на глазах слушали репортажи о здоровье губернатора. Наконец Толмедж скончался. Эта ночь была заполнена фейерверками и оружейными салютами в Саммерхилле. А в белых церквах служили молебны за его упокой. Белые были полны скорби

После похорон новый губернатор должен был принести присягу. Но сын Толмеджа забаррикадировался в мэрии с солдатами и заявил, что будет губернатором, пока не истечет мандат его отца. Таким образом в Джорджии стало два губернатора. Позже Херман Голмедж при поддержке компании «Кока-кола» был избран сенатором и заседал в Вашингтоне.

Воздушный мост и черные гетто

Помните ли вы воздушный мост в Западный Берлин? Помните ли вы хвастовство американских расистов о том, что они, рискуя развязыванием атомной войны, обеспечили одеждой и едой жителей Западного Берлина?

Я никогда не забуду этот воздушный мост. В то время как американские самолеты везли огромное количество топлива и еды за тысячи миль по другую сторону земного шара, «дядя Сэм» оставлял негритянские гетто в США замерзать и голодать. Саффилд-стрит была черна как ночь. Жалюзи были сняты, и глыбы льда висели на окнах. Толстые длинные сосульки свисали с крыш. Зайдя в любой дом на Саффилд-стрит, человек чувствовал себя попавшим в старый ледяной погреб. Практически не было ни одного дома на всей улице, где не отключили бы воду и газ, так как людям нечем было платить за эти услуги.

Работы не было. Война закончилась, и компании «Ройял» и «Ундервуд» перестали производить детали к танкам и пушкам. А когда работы не стало, были приостановлены кредиты, отключены газ и электричество. Очереди безработных становились все длиннее и длиннее, а владельцы продуктовых магазинов печально качали головами.

Октавия вместе со многими другими была уволена компанией «Ундервуд». Жизнь ее становилась все хуже. Началось с того, что владелец бензоколонки перестал заправлять наши пустые бочки в подвале, а в результате перестал гореть наш камин в большой комнате. Однажды Октавия принесла немного мяса и хотела его приготовить, но газовая колонка перестала действовать.

Мы бы умерли от голода и холода, если бы не дядя Немлон. Он вернулся домой с войны, награжденный орденами и медалями за победы в Африке, Сицилии и на Апеннинском полуострове. Дядя со своей женой Эстеллой поселился в квартире по соседству с нами. Ему продолжали выплачивать пособие из армии, чтобы он мог получить квалификацию ремонтника нефтяных горелок. А по вечерам он чистил ковры. Его холодильник никогда не был пуст, и газ и электричество горели так ярко, как в Лас-Вегасе.

С разрешения дяди Октавия просверлила дыру в стене ванной комнаты и подсоединилась к его электросети. Это спасло нас от голодной и холодной смерти в том году. Вся наша жизнь сконцентрировалась возле этой дыры. Однажды ночью, когда температура понизилась до 20 градусов, я думал, что мы совсем замерзнем. Поэтому мы подключили к дядиной квартире и электронагреватель.

Не мы одни мерзли в тот год, когда президент Трумэн перевозил по воздушному мосту еду и одежду для спасения Европы от «коммунистического рабства».

Так как фабрики не работали, людям нечем было платить за квартиру, и домовладельцы при помощи полиции выкидывали их вместе с мебелью прямо на улицу в холодный снег. Кровати, стулья, столы, а также камины и одеяла валялись грудами перед домами. Некоторым людям некуда было податься, и они так и стояли в снегу, охраняя свою собственность, будто это были драгоценности.

Октавия и другие безработные, не имея денег, не могли внести очередной взнос за вещи, купленные в кредит. И если какой-нибудь неосторожный жилец открывал дверь на стук и впускал в квартиру кредиторов, то он сразу же оставался без мебели и других вещей.

Однажды, когда мы сидели дома, кто-то постучал в дверь.

— Миссис Адамс, миссис Адамс, вы дома? Я из мебельной фирмы, можно войти?

Все время, пока он стучал в дверь, Октавия стояла, приложив палец к губам, чтобы мы молчали.

Много лет спустя в Западном Берлине я шел по Ханденбергштрассе мимо отделения ЮСИА — американского пропагандистского центра. Какой-то тип, напоминающий Франца Йозефа Штрауса, подошел ко мне и стал восторгаться тем, что Америка «спасла Западный Берлин от коммунизма». Я так разозлился, что приподнял его и вытряс из него

всю эту чушь.

Мне еще не было тринадцати лет, когда меня назначили в отряд блюстителей порядка в школе. Таким образом я попал в своего рода школьную элиту Атланты. Блюстители порядка носили белую накидку на плечах, точно такую же, как военная полиция, и помогали полицейским при переходе улиц до и после занятий. Они имели различные звания. Капитан» носил голубой знак, «лейтенант» — зеленый, «сержант» — красный.

Однажды нашу школу посетил белый инспектор. Учительница пригласила его посмотреть, как поступают в нашей школе с прогульщиками. Два самых сильных блюстителя порядка содрали с ребят рубашки, брюки и, зажав их головы между колен, стали их пороть. Когда они закончили экзекуцию, ребята ревели от боли, а потом не могли сидеть.

В июне того же года я сдавал первый экзамен в школе. Экзамен проходил в Алленс-Темпл — самой большой африканской методической церкви в Саммерхилле. Белый бургомистр Атланты Марвин Хартсфилд произнес речь по случаю окончания учебного года. Присутствующие спели негритянскую песню «Подними свой голос и пой», после чего бургомистр раздал дипломы.

В то же лето я хорошо уяснил одну важную вещь: не все черные бедны. Я начал продавать газеты для цветных в четвертом районе и в Вест-сайде Атланты. Здесь, на Оберн-авеню, расположились банки, страховые конторы, кинотеатры и рестораны, принадлежащие черным, красивые жилые дома черных богачей. В этом районе в большом трехэтажном доме жил Мартин Лютер Кинг, на углу Джексон-стрит находилась церковь его отца.

Вест-сайд, где жил Эндрю Янг, будущий представитель США в ООН, являл собой черный вариант страны обетованной.

Я продавал «Чикаго дифендер» и «Питтсбург курир» — две самые крупные буржуазные газеты для черных в Америке, — продавал в Атланте — мировой столице черной буржуазии. В городе имелись: пять высших учебных заведений для негров — заведений, существовавших на дотации фонда, созданного кланом Рокфеллеров, — пять банков и столько же страховых компаний, владельцами которых были черные, а также длинные очереди черных безработных.

Наиболее доходное место для продажи газет находилось у подъезда большого здания, этажи которого кишели черными адвокатами, терапевтами и стоматологами. Здесь в числе других была контора Джона Доббса, известного политика и отца оперной «звезды» Матильды Доббс. Класс всегда остается классом, и цвет кожи не играет при этом существенной роли. И Матильда Доббс, и я — оба черные, уроженцы одного города, и оба живем теперь в Стокгольме. Я живу в маленьком студенческом общежитии в Халлонсбергене, а миссис Матильда Доббс, прибывшая из богатого черного Вест-сайда, расположилась в роскошном Сальтшёбадене.

Но в то время, которое я описываю, я продавал в Атланте газеты, а деньги отдавал маме. Осенью мне исполнилось тринадцать лет, и мама подумывала над тем, чтобы опять отправить меня к Октавии.

Бобби Дальтон и бокс

На севере страны положение стало улучшаться. У людей появились деньги, снова был подключен к домам газ и свет. И все это благодаря тому, что Гарри Трумэн послал массу солдат и танков в страну со странным для американского уха названием — Корея.

Октавия опять работала на фабрике «Ундервуд», которая вновь начала производить оружейные детали. Осенью я должен был пойти учиться в среднюю школу Генри Бернарда-младшего, а пока помогал Октавии, зарабатывая продажей газет и чисткой обуви.

Однажды, когда я чистил ботинки, ко мне подошел человек по имени Мерик и приказал следовать за ним, сказав при этом, что я задержан. Я не поверил своим ушам, так как у меня была лицензия на эту работу. Мерик объяснил, что многие хозяева магазинов обвиняют чистильщиков в том, что, располагаясь на тротуарах, они затрудняют покупателям доступ в торговые помещения. Прежде чем я успел что-либо сообразить, два здоровых парня схватили меня и втолкнули в машину. Я закричал:

— Мои вещи, они стоят кучу денег!

Мерик бросил их в машину и захлопнул дверь.

В полицейском участке я вычистил не одну пару обуви, прежде чем туда вошла сестра Джексон, знавшая меня. Она спросила полицейских, почему они всегда нападают на бедных людей, вместо того чтобы арестовывать воров. Она заявила, что видела, как они меня схватили, и поспешила оказать мне помощь. Когда мы покидали полицейский участок, она назвала его сборищем гангстеров.

В сентябре я пошел в школу Генри Бернарда-младшего. Октавия хотела, чтобы я был первым из нашей семьи, кто получит высшее образование и станет адвокатом, чтобы защищать черных в судах.

Но моя школа была похожа на тюрьму, как и все школы в Америке. Она находилась вблизи Виндзор-стрит — там собирались наркоманы, сутенеры и пр. Среди школьников были итальянцы, черные, евреи, русские, поляки, ирландцы. Пару раз в неделю меня били. Я не носил с собой денег, так как боялся, что меня ограбят. В школе верховодили банды итальянцев и черных. Я подвергался нападкам тех и других, пока не встретил Бобби Дальтона.

Бобби был 28-летним боксером из Чикаго, на его лице остались следы от сотен ударов. В нашей школе учились также два других боксера — Вальтер Наррис и Эрни Стивенс. Они ходили в школу с боксерскими принадлежностями, и, когда проходили по школьному двору, никто не осмеливался «стрельнуть» у них денег или как-то иначе пристать к ним, даже учителя смотрели на них с уважением. Вот почему я сразу же согласился носить перчатки и сумку Бобби Дальтона.

День, когда я впервые попал в спортивный клуб «Чартер Оук», был едва ли не самым важным днем моей жизни. Там я впервые увидел профессиональный бой и решил стать боксером. Владелец клуба разрешил мне бесплатно тренироваться за то, что я убирал в нем, и даже давал за это еще пару долларов.

Бобби и другие боксеры должны были драться в Нью-Йорке. Моя задача заключалась в том, чтобы держать наготове бутылки с водой. Все наши боксеры выиграли и получили по 60 долларов, но деньги ушли на оплату врача, который залечивал их травмы.

Тренировочный зал закрывался около 10 часов вечера, но я успевал поужинать и сделать домашние задания.

Занятия боксом сделали меня мужественным и сильным человеком.

Однажды, когда я сидел в школьной библиотеке, ко мне подошел здоровенный парень и сказал:

— Эй ты, ниггер, а ну-ка дай четвертак!

Я хотел было отдать, но передумал.

— У меня нет денег, — сказал я, трясясь от страха.

— О’кей! Я подожду тебя у выхода!

Я сидел в библиотеке до самого закрытия, пока библиотекарь не выгнал меня оттуда. У выхода стоял верзила.

Как только я вышел, он попытался ударить меня по голове, но я сделал шаг в сторону, поднял руку и избежал удара. Все-таки он попал мне в лицо, и я почувствовал вкус крови. Драка продолжалась. Я было подумал отдать четверть доллара, но он показался мне усталым, постоянно промахивался. Я вспомнил, чему учили боксеров в клубе, и попытался применить эти приемы. Верзила был уличным бойцом и не знал боксерской техники.

Я сделал шаг назад и, припомнив полученные уроки бокса, два раза ударил его слева. Первый он парировал, но второй — пропустил. Я продолжал наносить быстрые удары, и его голова болталась из стороны в сторону.

Конечно, и мне досталась большая взбучка, но деньги я не отдал. Не отдавал и в дальнейшем.

Верзила, уходя, сказал:

— Я займусь тобой позже, ниггер!

Но никогда больше ко мне не приставал.

В восьмом классе учительницей английского языка была миссис Хард. Она очень помогла мне в изучении языка. Это было совершенно необходимо — ведь до последнего времени я не мог даже правильно написать свое имя.

Благодаря стараниям миссис Хард я все же закончил восьмой класс.

Черный бунт в «маленькой Корее»

В октябре, когда я только начал учиться в девятом классе, неожиданно приехала мама и увезла меня обратно на Юг. Она считала, что следует оставаться там, пока мне не исполнится 21 год.

Моя новая школа называлась «средняя школа для негров Дэвида Т. Ховарда». Практически это была самая плохая школа, которую я когда-либо посещал. Американское правительство белых расистов не имело денег для негров. Они уходили на бомбардировки поселений бедных цветных крестьян на другой стороне земного шара во имя «святого антикоммунизма».

Мне никогда не приходилось видеть столько учителей-мужчин, как в этой школе. Здоровые мужики с широкими плечами и сильными руками, бывшие футболисты и бейсболисты, они получали стипендию из Фонда Рокфеллера за поддержание дисциплины среди учащихся.

В школе применялись два вида наказания: порка и битье. Второй вид мало чем отличался от первого и состоял в том, что учитель нагибал голову ученика и с силой бил его по оголенным местам.

Самым строгим учителем во всей школе был мистер Бордерс. В его классе никто никогда не болтал. Единственное, что было слышно на его уроках, — это дыхание и скрип перьев по бумаге. Он обычно сидел на стуле и делал вид, что дремлет или читает газету. На самом деле он зорко следил за учениками. Один раз я видел, как он разделался с мальчиком, который ел бутерброд во время урока. Он взял его за воротник и так ударил доской, что тот целую неделю хромал.

Иногда наказания проводились одновременно во многих классах.

Одним словом, жизнь в этой негритянской школе была несладкой. И все же она не шла ни в какое сравнение с порядками в другой школе для негров — Букера Т. Вашингтона, где в свое время учился Мартин Лютер Кинг. Мы называли ее «маленькой Кореей», потому что многие ребята, которые учились здесь, были перевязаны с головы до ног и в гипсе, как будто они были ранены на войне в Корее. Не было ничего удивительного в том, что перед входом в обе школы стояли офицеры-рекруты. В школах процветало насилие, напоминающее атаки морскими пехотинцами корейской деревни.

Я хотел уйти из школы и уехать из Джорджии. Думал вообще покинуть южные штаты Америки, но мама не разрешила. Я должен был остаться и помогать ей и папе Саттону, так как они сильно постарели, а дедушка Мид умер.

Я нашел работу в большом магазине на Пичтри-стрит, которую выполнял во второй половине дня. При этом зарабатывал 9 долларов в неделю плюс чаевые за чистку ботинок. Хозяевами магазина были старые греки. Пичтри-стрит — большая торговая улица Атланты, на которой расположились многие универмаги, а так как город был окружен военными базами и в это время велась война в Корее, то деньги рекой текли в кассовые аппараты.

Как-то раз команда парашютистов перед отправкой в Корею ввалилась в магазин, где я чистил обувь. Один из них был цветной и, должно быть, с Севера, так как никто из южан-негров не осмелился бы сидеть рядом с белыми — это означало бы для него смерть.

Увеселительные заведения Атланты находились в «городе белых», и каждая дверь, будь то кафетерий, закусочная или ресторан, помечалась: «только для белых» или «только для черных». Там же находился ресторан, «Уайт касл». Здесь черные стояли в очереди за завтраком — им отпускали в бумажных пакетах котлеты, которые они проглатывали стоя. Правда, внизу, в длинном подвале, где греки организовали хранилище для зимней одежды белых богачей, многие черные рабочие могли поесть сидя. Мы столовались вблизи прессов химчистки, так как закон запрещал нам сидеть вместе с белыми. Здесь собирались все черные: шоферы, домработницы, швейцары, чистильщики обуви, посыльные и т. д.

Там, внизу, среди ящиков в подвале, сидели одетые в униформу черные и обсуждали свое положение.

— Эти проклятые белые, — говорила домработница, — думают, что мы любим готовить им еду и мыть задницы их детям. У меня у самой куча детей, а я их почти не вижу.

— Белые считают, что они лучше нас, — вставил один из мальчиков-посыльных и добавил: — Во всяком случае, я не собираюсь

отправляться в Корею и драться там за свободу цветных, потому что я не свободен дома, в Америке.

— Это правильно, — поддержали все мужчины.

Позже я получил другую работу — в химчистке мистера Веста, которая находилась ближе к дому, на Уайтхолл-стрит, вблизи того места, где старая негритянка была выброшена из автобуса за то, что не уступила место белому мужчине.

Моя новая работа была похожа на старую, но я получал на три доллара в неделю больше за то, что работал всю субботу с 8 утра до 7 вечера. Я чистил ботинки, мыл пол и доставлял клиентам, живущим поблизости, их вычищенные вещи.

Химчистка приютилась между винным магазином и греческим рестораном. Со мной работало несколько цветных, а также мистер Скотт — красномордый тип, продававший крепленые вина и самогон. Он любил «ставить негров на место». Чтобы свести концы с концами, он залезал в кассу мистера Веста, когда того не было поблизости.

Я обычно обедал в греческом ресторане. Он редко бывал полон, но мы, черные, никогда не занимали столики, а шли за занавески, где был туалет, и там, возле вешалок, перекусывали.

Несмотря на то что мистер Скотт не принадлежал к классу мистера Веста, он гордился своей белой кожей и считал себя значительно выше нас, черных. Белая кожа в Джорджии означала, что человек, ею обладающий, может выпить стакан холодной воды, прогуляться в парке, сесть на скамейку, насладиться ароматом цветов, не боясь того, что кто-то прогонит его.

В один из жарких октябрьских дней пришла пьяная пара — белый с женой. Женщина взобралась на сиденье передо мной, широко расставив ноги и задрав юбку выше колен, и потребовала, чтобы я почистил ей обувь.

Я надеялся, что ее пьяный муж не видит, что происходит. Белая женщина кокетничала со мной. И наконец случилось то, чего я опасался.

— Ниггер, ниггер! Ты смотрел под юбку белой женщине? — закричал ее муж.

В комнате установилась мертвая тишина. Все белые клиенты бросили свои дела и сосредоточили свое внимание на мне. Щетки почти выпали из моих рук.

— Ниггер, ты слышал, что я сказал? Ты смотрел под платье белой женщине?

Его пьяный голос прозвучал как пушечный выстрел. Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Меня зовут не ниггер, а Шерман, и меня учили не заглядывать под юбки женщинам.

Обстановка накалилась, и я понял, что мое увольнение — вопрос времени.

Вскоре после этого к нам зашел фермер из Джорджии.

— Почисть их, парень, — потребовал он,— давненько я не чистил обуви у ниггера! Эти ботинки стоили мне 20 долларов, — прокричал он мне.

Я знал, что он лжет, что он был так же беден, как я, и постарался побыстрее очистить его ботинки от навоза.

— Слышишь ты, ниггер? Я сказал, ботинки стоят 20 долларов!

— Ну да! — промычал я, пытаясь сдержать свой темперамент.

Ответ задел его, так же как слово «ниггер» ранило меня. Он вскочил со стула, будто я стукнул по его ноге молотком. Его красное загорелое лицо перекосилось. Я, черный, совершил страшное преступление — отказался назвать его «сэр».

Он спрыгнул с места и закричал:

— Там, откуда я, хорошо знают, как надо обращаться с ниггерами твоего сорта. Ты бы не протянул и дня в моем родном городе.

Я прокричал ему в ответ:

— Меня зовут Шерман, а не ниггер, попробуй назови меня так еще раз!

Теперь действительно мы завелись, и он заявил:

— Я белый человек и могу называть тебя ниггером, когда хочу.

Перепалка закончилась тем, что пришел мистер Вест и сказал, что я могу взять свой плащ и убираться. Я был уволен.

Это столкновение с социальной несправедливостью повлияло на всю мою жизнь. Я стал прогуливать школу, а затем совсем бросил ее. В любом случае она напоминала тюрьму, такую же, как штат Джорджия и весь проклятый американский Юг. Мне надо было бежать оттуда, освободиться от дискриминации даже ценой жизни. Со слезами на глазах я поклялся себе, что не останусь в Джорджии до совершеннолетия.

Уйдя из химчистки, я работал сначала мойщиком машин, а затем меня перевели на кухню. Там я мыл посуду вместе с очень религиозным старым негром. Мы работали 9 часов в день, включая субботу. Моя зарплата составляла 22 доллара в неделю, а его — 35.

Старшего на кухне звали Атаман. Проработав две недели и не получив жалованья, я пошел к нему. У него было страшное похмелье, и красное от виски лицо покраснело еще больше после того, как я не назвал его «сэр».

— Чертов ниггер! Он что, потерял всякий стыд?

Я ему сказал, что проработал две недели, не получив ни одного пенса, что меня зовут не ниггер и не надо меня называть.

— Парень, — крикнул он, — ты слишком долго жил на Севере, это ясно! Я тебе вообще ничего не заплачу, проклятый черномазый! Если ты не уйдешь через 20 минут, я позову полицейского! И никогда больше здесь не показывайся!

Я испугался, когда услышал слово «полицейский», и ушел. На следующий день я пошел в кассу для безработных, в отделение для черных, и, когда подошла моя очередь, рассказал приятной белой женщине, что со мной случилось. Она спросила, есть ли у меня рабочая карточка, и я сказал, что нет. Тогда она спросила, сколько мне лет, и я ответил, что 14. После этого она начала звонить. Несмотря на то что она прикрывала трубку рукой, я все же слышал, что она говорила.

— К нам пришел маленький черный паренек, который говорит, что работал у вас две недели... Да, я знаю, что они только лгут и воруют. У нас масса тех, кто считает, что они заслуживают лучшей участи. Атланта действительно стыдится этих цветных... Да, конечно, я поверю скорее белому мужчине, чем кому-либо из них. Все будет в порядке.

Она положила трубку.

— Слушай, Шерман, — сказала она. — Знаешь, там нет белого человека, которого зовут Атаман. Не знаешь ли ты его настоящего имени?

— Нет, — ответил я.

— Ты что, шутишь или лжешь мне? Ты знаешь, что мы в Джорджии делаем с черными мальчиками, которые лгут?

Я не хотел сдаваться и повторил, что хочу получить мои справедливо заработанные за две недели деньги. Но чего мог добиться черный подросток? Если бы я не оставил в покое этого Атамана, он позвонил бы в ведомство, занимавшееся трудновоспитуемыми подростками, и меня бы направили в исправительный дом.

Что я мог предпринять? Закон всегда на стороне белых. Поверженный, без надежд и иллюзий, я вышел из кассы.

Дома я стыдился встретить мамин взгляд. Между мной и мамой пролегла пропасть. Это должно было случиться. Для того чтобы восстать против американского общества, я должен был восстать против мамы и папы Саттона. Их убеждения слишком поздно было менять. Общественное мнение говорило им: «Ниггер — это дерьмо!» — и они вместе с миллионами других черных воспринимали это мнение так же естественно, как то, что их кожа черная. Но я отказался признавать расистскую точку зрения.

После трех или четырех месяцев прогулов я возвратился в школу. К счастью, директора не было, и меня направили к доброй черной женщине — социальному работнику.

Я рассказал ей, что мне 14 лет, что я учился в школе на Севере, что я ненавижу Атланту и весь американский Юг и хочу покинуть Джорджию.

Она сочувственно восприняла мой рассказ и повела меня домой. Там мне пришлось выслушать много горького от мамы, не перестававшей плакать.

— Мы не так богаты, но у меня есть все, что может пожелать маленький негритянский ребенок. Но его испортили на Севере. Он невежлив с белыми и не хочет ходить в школу. Я прожила в Джорджии всю свою жизнь, и у меня никогда не было конфликтов с белыми. Что плохого в Джорджии? Здесь, на Юге, нам, черным, намного лучше, чем на Севере. Здесь, во всяком случае, у нас есть еда.

Мама была глубоко задета тем, что я не хочу оставаться на Юге с ней и папой Саттоном. После этого прежних отношений между нами быть не могло. Я попрощался с ними и сел в чикагский экспресс.

Город стали

После пересадки в грохочущем Чикаго я ехал к своему отцу в Гэри (штат Индиана). Он жил там с войны. Отвоевав в Северной Африке, Италии и на Филиппинах и потратившись в Штаты, он не захотел вновь селиться на Юге и вместе с приятелями по армии приехал в Гэри, который находится примерно в 50 километрах от Чикаго.

Как только красно-желтый поезд отправился в направлении Гэри, сразу же можно было почувствовать приближение этого города. Большие оранжевые языки пламени поднимались в небо, а голубой дым отравлял воздух химическими веществами, как будто сотня убитых слонов разлагалась под палящими лучами африканского солнца.

Гэри — родина стальной корпорации «Ю. С. стил» и производит этого металла больше любого другого города в мире. За это его прозвали «городом стали».

До первой мировой войны города не существовало. На его месте вдоль озера Мичиган тянулись песчаные дюны.

Город возник вскоре после того, как Рокфеллер и Морган с разрешения Вашингтона скупили все сталелитейное производство и создали «Ю. С. стил» — крупнейшую в мире монополистическую корпорацию. Он получил свое название по имени федерального судьи, который был у Моргана «в кармане», а позднее стал шефом «Ю. С. стил».

В годы первой мировой войны в Гэри трудилось около 16 тысяч рабочих, а когда война закончилась, их было уже почти 60 тысяч — иностранных рабов всех национальностей. Они семь раз в неделю по 12 часов в сутки гнули спину в благословенной стране Моргана и Рокфеллера. Но прошло совсем немного времени, и здесь произошла первая забастовка. На улицах выросли штабели мешков с песком, и присланные Белым домом федеральные войска расстреливали американских рабочих как собак.

Город состоял из ряда этнических районов: бедный белый Гэри, коричневый Гэри, черная и славяно-венгерская окраины. Путешествие из Африки в Мексику занимало в Гэри всего десять минут, а прогулка из страны ацтеков до Варшавы длилась лишь несколько кварталов. Город чем-то напоминал Лас-Вегас. Здесь вы могли найти бордели, героин, стриптиз, «одноруких бандитов»², самогон, покер, кости. И сонных полицейских, которые старались не замечать нарушения порядка. Никогда я не видел так много винных магазинов в таком маленьком городе. В некоторых кварталах насчитывалось по три забегаловки с выразительными названиями, такими, как «Бочка крови», «Буря» и т. п., недвусмысленно говорившими о том, что происходит внутри заведения.

Все улицы вели к конечной остановке автобуса перед главным входом в «Ю. С. стил», где вытянувшийся на милю забор из колючей проволоки отделял от посторонних производственные строения. Они круглосуточно охранялись сторожами, вооруженными пистолетами и дубинками.

Это там на протяжении двадцати пяти лет как раб трудился на американских капиталистов мой отец. Он работал с трех утра до двенадцати дня с часовым перерывом на обед в огромном цехе, который напоминал железнодорожную станцию. Краны-гиганты грохотали над головой, повсюду сыпались искры, и километр за километром раскаленная добела сталь выливалась из бушующих печей.

Я имел обыкновение стоять и смотреть на сталеваров через заграждение из колючей проволоки. Я задавал себе вопрос, как долго отец выдержит. Он и его товарищи выглядели привидениями под стальными касками. Толстые защитные очки закрывали глаза, нижняя часть лица была завязана платком от жары, а на ногах — башмаки с окованными металлом носками. Сталевары выглядели как астронавты, высадившиеся на Марсе.

Здесь погибло или получило увечья больше американцев, чем в битве при Порк-Чоп-Хилле. Все, кто работал там, постоянно сильно кашляли. Мой отец потерял два пальца. Когда он приходил вечером домой, он заваливался в кровать. На следующее утро спозаранку он был уже на ногах, а вечером всегда находилась какая-нибудь дополнительная работа. Ведь у него было три голодных сына. Именно поэтому он работал слишком много.

Отец разделял реакционные воззрения. Он гордился своим членством в профсоюзе сталеваров и в республиканской партии. Но еще больше гордился тем, что рожден американцем, и часто говорил, что США — лучшая страна на земле.

У него был старый, разбитый пикап, который он так и не научился как следует водить. Он не сдавал экзамен на водительские права и тем более не брал уроков вождения машины. Зато он знал, какого белого гангстера в городском муниципалитете нужно «подмазать», чтобы получить права и номера, которые всегда исправно приходили по почте.

В пятьдесят пять лет отец начал сдавать. Шевелюра и борода приобрели белоснежный оттенок, а высокое — 185 сантиметров — сильное тело отяжелело. Ноги отекали, и он не мог сам завязывать шнурки на ботинках. А ему оставалось еще десять лет до пенсии. Но он уладил и это дело, подкупив белого врача, и тот за 300 долларов выдал ему такую справку о его недугах, что его досрочно, в пятьдесят пять лет, отправили на пенсию. Без этой взятки гангстеру в белом халате он, очевидно, свалился бы замертво на пол своего цеха.

В городе Дж. П. Моргана имелись две средние школы: одна для черных и другая для всех прочих. Эти школы так напоминали аналогичные заведения в южных штатах, что я отказался от мысли продолжить учебу.

Я наслаждался обретенной свободой и просиживал целыми днями в кино. Случалось даже, что я смотрел один и тот же фильм дважды, надеясь, что конец будет другим.

После многочасового сидения в темном зале у меня часто появлялась головная боль, к тому же я всегда был голоден как волк. Чтобы добраться из города в черное гетто, приходилось проходить всевозможные «белые» и «коричневые» районы. Это было все равно что прогуляться через Йоханнесбург в Соуэто. Некоторые из тех мест были до того неприглядны и опасны, что стулья в кабаках приколачивались к полу, чтобы пьяные посетители не воспользовались ими как оружием.

Перейдя первую железнодорожную колею, оказывался в районе чиканос. Они готовили вкусную и дешевую еду и обслуживали цветных.

Иногда, когда я заказывал еду где-нибудь в белом районе, официантка приносила ее в пакете — точно так же, как в Джорджии. Тогда я вынимал еду из пакета, садился у двери и закусывал прямо перед уставившимися на меня белыми.

Наконец наступила весна. Отец взял меня с собой на автобусную станцию и купил мне билет до Хартфорда, чтобы я продолжил там свое образование. Вскоре я снова очутился в классной комнате миссис Адлер, в которую впервые пришел в сентябре предыдущего года.

В хартфордских школах

Я был рад вернуться в Хартфорд, к Октавии. Шла корейская война, и Октавия, как и другие, была загружена работой. Дядюшка Немлон трудился в двух местах и сумел купить себе подержанный автомобиль.

Светлым апрельским днем, когда солнце растопило весь грязный снег гетто, я вновь присоединился к своим одноклассникам из средней школы Генри Бернарда-младшего. Школьные работники предупреждали Октавию, что смена обстановки может отрицательно сказаться на моей учебе. В последние шесть месяцев я даже не заглядывал в учебники. Мои одноклассники уже успели пройти значительный раздел алгебры, в то время как я едва мог как следует считать.

На школьном дворе я пустился в грубую ложь: хвастал, что ходил в школу в Чикаго и состоял в самой страшной негритянской банде второго по величине города Америки. Мне пришлось прибегнуть к обману, чтобы доказать самому себе, что я могу постоять за себя, не уступить в драке. Поэтому прошло совсем немного времени, и я снова оказался на тренировке в спортивном клубе. Там меня научили легко передвигаться по рингу и наносить быстрые и точные удары. Я тренировал мускулы шеи, делал «мостик», ставя ноги на скамейку и перенося тяжесть тела на голову. Раскачивался вперед и назад до тех пор, пока мне не казалось, что шея вот-вот сломается. Приседал и прыгал, потный и задыхающийся.

Много лет спустя, когда меня, боксера-профессионала, осыпали ударами на арене «Сент-Николс» в Нью-Йорке, я с благодарностью вспоминал школьные тренировки. Сильные шейные мускулы действуют как амортизатор, когда получаешь сильный удар в лицо, а искры сыплются из глаз, и голова сотрясается от боли.

Я тренировался каждый день после уроков до позднего вечера, так же усердно, как черные на Юге ходят на баптистские собрания. Ведь я был опять «овечкой» в школе, и мне следовало доказать, что я не трус. В младших классах нашей школы было лишь два типа учеников: те, кто получал по физиономии, и те, кто давал по физиономии. Сильные побеждали, слабых подавляли.

Крупного чернокожего парня, который ходил в восьмой класс, звали Пити Фелтон. Он был самым дерзким парнем во всей школе, а его компания с Виндзор-стрит состояла из настоящих чертей. Почти все они после окончания занятий, как правило, сидели взаперти.

Пити считался королем вымогателей. Если у тебя не оказывалось десятицентовой монеты, когда он просил ее, ты получал прямой правой в лицо и несколько пинков в довершение. Некоторые парни так боялись его, что бросали школу.

Моими товарищами стали несколько парней с Франт-стрит: Вилли Райт — высокий чернокожий, Карл Болдюк — француз с волосами морковного цвета, Кларки — тощий ирландец, Луис Пезанта, Сабби Фантано и Тедди Аллевио, который потом скончался от порошка, состоящего из героина, кокаина и крысиного яда, только потому что не умел держать язык за зубами в полицейском участке. У всех нас общим было одно: мы попали в черный список Пити.

Я знал, что рано или поздно должен выступить против Пити, и боялся его больше, чем белых в Джорджии. Поэтому, когда мы сцепимся, бой будет идти не на живот, а на смерть.

И это произошло в мае, во время перерыва на обед.

— Привет, ниггер! Где у тебя мои десять центов?

Я не ответил в надежде, что он уберется со своими кулаками-кувалдами, которые уже отправили нескольких учеников в больницу.

— Послушай, ты, ниггер! Ты слышишь, что я сказал? Давай бабки сюда!

Пити подошел ближе и сжал кулаки.

Быть названным ниггером на глазах у моих белых товарищей было самым большим оскорблением, много хуже, чем слышать те же слова в Джорджии.

Битва началась, и собравшаяся толпа стала раздвигаться, чтобы освободить место для драки, — примерно так, как показывают в ковбойских фильмах.

— Послушай ты, ниггер, ты и твои белые приятели должны мне немного денег. Ну-ка, давай их сюда побыстрее!

Он выставил вперед правую ногу и ударил правой рукой, которая просвистела рядом с моей головой и угодила Луису прямо в лицо.

Пити продолжал наносить сильные удары и оттеснять меня к школьной ограде, чтобы попытаться свалить и добить ногами.

Пару раз его удары достигли цели, и я почувствовал во рту вкус крови. Чернокожие парни с Виндзор-стрит кричали:

— Убей ниггера! Убей ниггера, Пити!

Он опрокинул меня, но мне удалось схватить его за горло и скинуть с себя. Мы катались в грязи, а белые учителя стояли у окон и наблюдали, как два ниггера изо всех сил старались убить друг друга.

— Убей ниггера, Пити! — горланила черная банда.

— Держись, Шерман! — кричали белые.

В конце концов мы оторвались друг от друга и поднялись на ноги. Пити бросился на меня как рычащий лев. Я отступил, боксируя, пока Пити не вытеснил меня на автомобильную стоянку. Мы дрались как сумасшедшие среди автомашин.

Драка продолжалась на улице. Легковые автомобили и грузовики остановились, шоферы оказались в роли зрителей — они аплодировали и сигналили.

Наконец появился белый священник из церкви святого Антония и разъединил нас, сообщив, что позвонил в полицию. Сирены и школьный звонок раздались одновременно, и все разбежались.

Пити прилично отделал меня, но зато больше никогда со мной не ссорился. После этого положение нашей компании улучшилось.

Сколько я ни старался нагнать школьную программу, все было безнадежно. Я слишком отстал из-за дней и месяцев, упущенных в Атланте и Гэри.

Это был мой последний год в школе Генри Бернарда-младшего. На балу, устроенном в конце учебного года, я чувствовал себя прескверно, потому что должен был вновь пойти в девятый класс в Хартфордской школе.

Хартфордская муниципальная средняя школа была построена в 1639 году по образцу подобных английских заведений. Она была такой старой, что спортивный зал для мальчиков по-прежнему отапливался газом, а электрические светильники сохранились, по-видимому, с 1890 года. Октавия очень гордилась тем, что устроила меня в публичную школу, имевшую репутацию одной из лучших в стране. Отсюда вышло немало губернаторов, конгрессменов, сенаторов, адмиралов и генералов.

Здесь не было надписей на стенах, не было и надсмотрщиков. Отсутствовали учителя с кожаными ремнями, патрулирующие по коридорам. Ученики не устраивали потасовок и не выталкивали друг друга из окон со второго или третьего этажа. От учеников здесь ожидалось, что они будут вести себя воспитанно и продолжать славные традиции знаменитой школы.

Учителя были хитрыми, остроумными, проворными и решительными. Они нисколько не походили на своих низкооплачиваемых коллег из гетто или трущоб, которые только и мечтали о том дне, когда смогут уйти на покой. Учителя здесь обращались к ученикам со словами «мистер» и «мисс». Они гордились дипломами лучших колледжей и университетов и никогда не поднимали ни на кого руки. У них не было в этом необходимости, потому что методы преподавания в Хартфордской школе были такими же старинными, как Библия, а железная дисциплина напоминала о прусской кадетской школе.

Мальчики сидели с левой стороны, в алфавитном порядке, а девочки — с правой, по той же системе. Девочкам было запрещено пользоваться румянами, губной помадой и другой косметикой, носить юбки выше колен. Джинсы, тенниски, сандалии и спортивные шапочки были вне закона в классе. В первый же день меня отправили домой с замечанием за то, что я пришел в школу в джинсах.

В классе не разрешалось разговаривать даже шепотом, а о жевании бутербродов нечего было и думать. Нельзя было жевать резинку, опаздывать и прогуливать. Нарушения правил немедленно фиксировались: учитель говорил, что мистер такой-то или мисс такая-то получает замечание. Одно замечание равнялось трем минусам. Пятнадцать минусов за одну четверть автоматически влекли за собой наказание: лишение права посещать школу в течение пятнадцати дней. Дополнительные девять минусов приводили к исключению без права на восстановление в Хартфордской школе. Каждое замечание означало также, что провинившийся должен был отсидеть в школе лишний час после занятий.

Лучшие ученики все четыре года замечаний не имели. Они никогда не нарушали правил и за это вознаграждались такой записью в своих экзаменационных книжках: «Ни одного замечания, ни одного опоздания, ни одного прогула».

Значительная часть учеников, в том числе и я, не очень-то подходили для этой школы. В среднем нормальный ученик получал около пятидесяти минусов за четыре года. Получать их было несложно. Судите сами: три за шепот в классе, вдвое больше за невежливость с учителями.

В старинной благородной Хартфордской школе чернокожей молодежи было немного. Большинство учеников жили в симпатичных жилых районах, примыкающих к Вест-Хартфорду, шикарному

пригороду миллионеров.

В моей новой школе не было черных учителей. Единственными чернокожими, помимо кучки учеников из гетто, были персонал кухни и уборщики, которые бродили по коридорам с длинными метлами.

В первой четверти я держал себя в руках и получил только пару замечаний. Ведь здесь мне предоставлялась возможность осуществить свою мечту — играть в настоящий американский футбол, подобно генералу Эйзенхауэру.

Американский футбол

Во время заседаний трибунала Рассела в Стокгольме многие спрашивали меня, как могли такие румяные, как спелое яблочко, любители фруктового сока творить то, что они творили во Вьетнаме. К сожалению, я не успел рассказать им об американском футболе.

На второй день своего пребывания в школе я появился на тренировочном поле и попытался попасть в футбольную команду. У меня не хватило терпения дождаться, когда директор разошлет новичкам приглашение обучаться самому мужественному из всех видов спорта — американскому футболу.

Когда я выбежал на поле, там уже находилась сотня бегавших парней, одетых в бело-голубые майки, тренировочные брюки и резиновые тапочки. Они отрабатывали бег трусцой и быстрые спурты, длинные и короткие пасы, и делали это со стонами и рычанием. Но с каждым днем все меньше парней приходило на тренировки, которые становились все тяжелее.

Вскоре настало время первого испытания — мы должны были показать, что́ нам дали двухнедельные тренировки. Тренеры разделили кандидатов на две группы и стали гонять нас до тех пор, пока мы не попа́дали на траву от полного изнеможения.

— Встать! Бежать, бежать, бежать! Бросок, бросок, бросок!

По команде «бросок» мы во весь рост бросались на землю с вытянутыми руками, как парашютисты.

Тренеры орали так, будто муштровали морских пехотинцев, а мы едва успевали перевести дух. За сотней прыжков на руки с переворотом через голову, пятью-десятью отжиманиями на руках и столькими же приседаниями следовало: «Бежать, бежать, бежать! Еще немного, бросок, бросок, бросок, еще раз, еще раз, еще раз!» Самые сильные из нас выполняли команды, и те, кто не выдерживал, сбивались на траве в потную кучу.

Вот таким путем во многих американских школах отделяют мальчиков от мужчин, слабых от сильных, плевела от зерен. Мне не исполнилось и пятнадцати, а руки мои после тренировок стали упругими и сильными, живот плоским. Я весил 80 кг при росте 180 см — прекрасный продукт американской средней школы.

Когда тренеры говорили кому-нибудь: «Иди, экипируйся», это означало, что тот зачислен в команду. Многие американские мальчики мечтают о том дне, когда они выбегут на футбольное поле под звуки школьного оркестра, крики полуодетых девиц и рев публики. Я вместе с другими сильными парнями стремился занять вакантное место «толкача».

В последний отборочный день тренеры вывесили в раздевалке списки с именами тех, кто прошел испытания. У меня не хватало духу пойти туда и посмотреть. Все же я подошел к очереди и взглянул на список из-за плеч других. Получилось! Я был принят в команду.

Чернокожий парень из виндзорского гетто с трудом сдерживал слезы. Несколько ирландцев стояли и кусали губы, а молодой итальянец бился головой о дверь шкафчика. Это были те, кто не попал в команду, кто не мог надеть бело-голубую футбольную форму Хартфордской школы.

Я шепнул чернокожему парню, чтобы он не вел себя как ребенок, но он не мог больше сдерживаться и зарыдал.

— Подожди до следующего года, — попробовал я его утешить, — сможешь еще раз попытаться.

Но он не хотел ждать, поэтому вступил добровольцем в армию и сразу же был отправлен на отдаленный театр военных действий. В последние дни мая офицеры-вербовщики «дяди Сэма» поставили свой письменный стол в коридоре напротив кабинета директора. В старинной благородной Хартфордской школе было более двух тысяч учеников, и офицеры, одобрительно щупавшие упругие мускулы и похлопывавшие по широким спинам учеников, завербовали здесь массу свежего пушечного мяса.

Итак, я стал членом команды. Теперь нужно было удержаться в ней. Я думал об этом, собирая в приподнятом настроении новенькое снаряжение и вешая его в свой шкафчик. Это снаряжение стоит особого рассказа. Тяжелый шлем весом в 2,5 кг предохраняет голову от серьезных травм. (Каждый год множество подростков погибает или получает увечья при игре в американский футбол.) Затем идут кроваво-красные наплечники, которые защищают от переломов ключицы и травм плечей. Они также помогают тому, кто их носит, вышибать дух из противника. Вокруг ребер туго зашнуровывается корсет. Бедра тоже имеют специальную защиту, а наколенники позволяют избежать разбитых коленных чашечек.

Я, линейный игрок, защитник-толкач, был полностью экипирован — от шлема до черных блестящих башмаков. Моей задачей было сбивать с ног, опрокидывать или иным способом останавливать линейного нападающего команды противника. Его задача в свою очередь заключалась в том, чтобы вбить клин в оборону нашей команды и дать своему игроку возможность прорваться вперед с мячом и забить гол. Это было так же увлекательно, как наблюдать танк, давящий все препятствия на своем пути.

...Наступил день нашего первого матча на своем поле, который мы обязаны были выиграть, поскольку проиграли два выездных матча подряд. Нашим противником была школа Бакли с другого конца города.

Мы сгорали от нетерпения и помогали друг другу надевать толстые рубахи, которые натирали в тех местах, где кожа не была забинтована или прикрыта доспехами. К громадному футбольному стадиону ехали молча, как римские гладиаторы на пути в Колизей. Когда приблизились к стадиону, шоферу пришлось сбавить скорость, чтобы не наехать на кого-нибудь из болельщиков, которые, крича и танцуя, двигались по улицам.

Въезжая в ворота, мы увидели тысячи уже собравшихся зрителей, их развлекали школьные оркестры, маршировавшие по беговой дорожке. Стоял ни с чем не сравнимый шум. Едва можно было расслышать, что говорил сосед по скамейке.

В раздевалке мы получили последние инструкции от старшего тренера мистера Уорта. Потом все преклонили колени и вместе со школьным пастором прочитали молитву о победе — точно так, как кардинал Спеллман молился за морских пехотинцев во Вьетнаме.

Мне казалось, что весь мир собрался на стадионе в тот ясный, погожий октябрьский день. Сидя на скамейке запасных, я понимал, что

у меня не было никаких шансов принять участие в игре, если только пять или шесть наших лучших толкачей не получат повреждения...

Учителя, родители и прочие зрители кричали что было сил:

— В бой, в бой, в бой, в бой!!!

Один раз три наших форварда прорвали оборону противника,

ударив одного из защитников школы Бакли так, что он потерял сознание. Потребовались четыре человека с носилками, чтобы убрать его с поля. Тут же наши болельщики поднялись с мест и закричали:

— Давай еще! Дави их, дави!

Маленькие девочки с бело-голубыми флагами выли и кричали:

— Гол, гол, гол!

Итальянские и ирландские дирижеры болельщиков из Бакли скакали вверх и вниз, ходили колесом в своих красно-белых шортах и кричали:

— Бакли, Бакли, Бакли!

Наш боевой клич —

Победа или смерть

За дорогую старую школу Бакли!

Тут мы снова забили гол, и на трибунах разверзся ад. Газеты, программки, бумажные стаканчики, коробки из-под кукурузных

хлопьев и бело-голубые вымпелы полетели в воздух. Наш оркестр заиграл военный марш, люди бросались в объятия друг другу, плясали, выли и смеялись:

— Мы забили гол, мы забили гол, мы забили гол!!!

Ученик мог состоять в футбольной команде только в том случае, если у него не было много замечаний. Увы, через некоторое время мне пришлось сдать свое футбольное снаряжение.

Урок демократии

Расставание с экипировкой было горше, чем ссора с мамой из-за моего отъезда из Джорджии. После ухода из команды я постоянно конфликтовал со школьными властями — работниками социальной службы, психиатром, учителем словесности. Мне приходилось все время курсировать между Гопкинс-стрит, где находилась контора Томаса Дж. Кирка, директора, и Брод-стрит, где обосновался Генри Тейлор, вице-директор. Кирк был двухметровым великаном почти 150 кг весом и обладал мощным голосом. Когда он кричал, то пугал учеников чуть ли не до смерти. Они боялись его больше, чем десятка надсмотрщиков.

Мне было всего пятнадцать лет, а в этом возрасте еще нельзя исключить из школы. Это знали и я, и они. Им приходилось терпеть меня.

По вечерам я чистил ботинки, а в выходные дни работал вахтером в кегельбане и торговал газетами, чтобы собрать деньги на костюм к пасхе.

Мне удалось купить шляпу — такую же, как у моего отца, длинный пиджак, застегивающийся на одну пуговицу, кремовые брюки с черной каймой, рубашку и пару коричневых туфель с кисточками.

Мне нравились история и обществоведение. В тот год предстояли выборы, и шла борьба за место президента между генералом Эйзенхауэром и Эдлаем Стивенсоном. У всех на языке были сенатор Маккарти и его «охота на ведьм». Многих американских учителей вышнырнули на улицы или вызвали в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности за то, что они якобы «учили социализму» или «выступали за свержение правительства США».

Учительница обществоведения решила показать нам разницу

между демократией и коммунизмом. Такие слова, как капитализм, империализм, расизм, колониализм и классовая борьба, никогда не произносились на ее уроках, хотя в это время шла война в Корее.

Однажды в понедельник утром учительница явилась с двумя красно-бело-синими ящиками, которые она поставила на свой стол. На одном была надпись «демократы», на другом — «республиканцы». Ящики символизировали свободную американскую систему со свободными выборами, объяснила учительница и призвала всех учеников принять участие в свободных демократических «выборах». Все в классе вставали, выходили к доске и опускали бумажку в один из ящиков. Все, кроме меня.

Затем она убрала эти ящики и поставила на стол один-единственный красный ящик с серпом и молотом. Он представлял коммунистические выборы с одной партией и одним кандидатом. Учительница сказала, что все люди за «железным занавесом» являются рабами коммунизма и не могут проводить демократических выборов — таких, как у нас, в США.

Каждый раз, когда слово «свобода» срывалось с уст учительницы, я бросал взгляд на своих чернокожих одноклассников, и мы понимающе смотрели друг на друга — так, как могут смотреть чернокожие, когда поблизости находятся их угнетатели. В те дни газеты были полны сообщений о черных рабочих, подвергшихся нападению, ограбленных и линчеванных в США только за то, что они пытались почувствовать себя людьми.

Я ничего не знал тогда о коммунизме. Имя Маркс ассоциировалось у меня со знаменитыми киноактерами братьями Маркс. Но я знал, как и все другие чернокожие, жившие на Севере, что меня окружает ложь, что на Саффилд-стрит нет свободы, а американский Юг — одна большая расистская тюрьма. В белых американцах я видел сборище лицемеров. Если белые болтали о «железном занавесе», то мы говорили о «хлопковом занавесе», отделявшем Юг от Вашингтона.

Нелегко сидеть и слушать учителя, расхваливавшего нашу страну, зная, что он внушает тебе ложь. Слушая учителя, я думал о чернокожем священнике, которого нашли убитым в своей постели после того, как он помог нескольким другим чернокожим принять участие в голосовании.

В то время как белые ученики обсуждали условия за «железным занавесом», мы, чернокожие, обсуждали кровавые фотоснимки убитых собратьев, которые появлялись в наших газетах. Да разве только это! Мы хотели сорвать все таблички с надписью «только для цветных». Мы хотели иметь возможность пойти в кино, не боясь, что белые полицейские бросят нас за решетку.

Да, на том «уроке демократии» в школе потребовалось все мое мужество, чтобы отважиться выйти к красному ящику и «проголосовать» за коммунистов. Затем я подошел к учительнице и сказал ей, что США — страна большой лжи. На Юге все цветные должны ишачить на белых господ, а здесь, на Севере, на многие фабрики не берут цветных.

Когда я начал говорить, заикание исчезло как по волшебству и отступил страх. Все ребята в классе затаив дыхание смотрели на меня. Я обернулся к другим чернокожим ученикам, чтобы набраться смелости, прежде чем вновь обратиться к учительнице, кипевшей от возмущения: ее щеки пылали и вся она тряслась.

— Нас мало интересует, — сказал я, — когда белые за «железным занавесом» станут свободными. Скажите, когда вы думаете освободить черных в Джорджии?

Учительница побледнела как привидение, и мне на какое-то мгновение показалось, что она упадет в обморок. Но она взяла себя в руки и указала мне на дверь.

— Вон! — закричала она. — И никогда больше не возвращайся! Три замечания!

Черт возьми, три замечания сразу. Новый личный рекорд — обычно мне ставили несколько минусов за то, что ругался, и за болтовню в классе, но три замечания одновременно я никогда раньше не получал.

Я собрал учебники и двинулся к двери. Бросил последний взгляд на своих чернокожих товарищей и прочитал в их лицах, что мне не следовало так поступать. Но я не жалел об этом и ничего не боялся. Мне не было дела до «железного занавеса» и дурацкой болтовни в школе. На тренировке я мог выдержать три раунда против профессионала и устоять на ногах. В один прекрасный день я стану великим боксером, буду разъезжать в большом автомобиле, как чемпионы мира Джо Луис в Рэй Робинсон, куплю красивый дом дли себя и своей семьи и вернусь в Хартфордскую школу героем.

…В июне я устроился на летнюю работу на табачном поле. Через пару месяцев я уже изнемогал от пролитого пота и пыли, вызывавшей кашель. От сока с табачного листа ладони становились липкими и черными. Хозяева обращались с нами так же жестоко, как обращаются с турецкими и греческими рабочими-иммигрантами на фабриках Западного Берлина.

Тогда я нашел работу получше: продавцом кока-колы, земляных орехов и горячих сосисок на стадионе Бакли, где наша команда «Хартфорд чифс» выступала в матчах поздними летними вечерами. Внезапно на стадионе разразилась «дикая» забастовка. Мы разрывались на части на крутых бетонных лестницах, продавая фруктовую воду и отсчитывая сдачу прыгающим и кричащим фанатикам бейсбола. Большинство продавцов были либо подростками, которые подрабатывали летом, чтобы скопить немного денег, либо пьяницами, работавшими ради недельной порции спиртного. Я был несовершеннолетним, а миллионеры, которым принадлежал стадион, заставляли меня и моих товарищей работать за жалкий процент с оборота. Профсоюза не было. Не существовало никаких контрактов, никаких больничных листов. Поэтому мы забастовали — чтобы добиться лучших условий труда.

Не знаю, как началась эта забастовка. Она разрасталась как бы сама по себе, и вскоре почти половина всех рабочих приняла нашу сторону. Но в руках боссов были деньги и власть, и они легко разгромили стачку, набрав дополнительным персонал. В последний день забастовки появилась масса новых работников и множество полицейских, которые не пускали забастовщиков на стадион.

В августе я наконец достиг магического шестнадцатилетнего возраста, означавшего, что мне не обязательно ходить в школу. Вечером в день своего рождения я пошел в кино и оставался в центре города, пока время не перевалило за полночь. Когда пришел домой, все уже улеглись спать. Я не знал, что семья собиралась сделать мне сюрприз, устроив праздник. Тетушка Рли испекла для меня торт, а на плите стояло одно из моих любимых афроамериканских блюд: цыплячьи крылышки с лапшой.

Через несколько дней у меня состоялось нежное прощание с тетушками, и я купил билет до Гэри. Впрочем, я не собирался задерживаться в грязном расистском городе стали. Чикаго находился всего в 50 километрах, и я ежедневно ездил туда. Нашел работу на оптовой овощной базе, где разгружал арбузы с грузовиков-рефрижераторов, таскал мешки с картошкой весом по 50 кг.

Работа была тяжелой. Она начиналась в четыре часа утра — я сменял тех, кто работал ночью. Это значило, что мне надо было вставать в два, чтобы успеть из Гэри на работу.

Черный Чикаго — целый город в городе. Единственными белыми, которых доводилось здесь увидеть, были полицейские и хозяева магазинов. Очереди на бирже труда тоже состояли из одних черных. Несмотря на войну в Корее, которая привела к оживлению деловой активности, этот город напоминал о временах депрессии.

Будучи чернокожим и не членом профсоюза, я без лишних слов согласился на любую работу. Дама на бирже труда дала мне направление на мойку автомобилей, где я работал раньше. Я проработал там до тех пор, пока не получил чек. Затем купил билет на железнодорожный экспресс компании «Юнион Пасифик» до Лос-Анджелеса и с дрожью в коленях пустился в путешествие в благословенный край «белых ангелов».

Я пришел, Калифорния!

С шестьюдесятью долларами в кармане я спрыгнул с поезда на вокзале «Юнион стейшн», накаленном солнечными лучами. Сначала я удивился, почему все кругом носят темные очки, но вскоре выяснил, что это делается совсем не для защиты от солнца, а потому что воздух здесь был тяжелым, насыщенным газами, и глаза от этого слезились.

— Бог ты мой, — сказал я сам себе, волоча бумажную сумку, — пальмы в городе?

Никогда раньше я не видел пальм, кроме как в кино.

Миновав несколько мексиканских антикварных магазинов на Оливера-стрит и сувенирные лавки — западни для легковерных туристов, где продаются пончо, открытки с видами и сомбреро, — я продолжил свой путь на трамвае до общежития на Хоуп-стрит. Там я внес квартплату за две недели вперед и за десять долларов приобрел в кафетерии талоны на питание. После этого отправился обратно той же дорогой, которой пришел, с грандиозной мыслью покорить этот город. Подошел к первому попавшемуся полицейскому и спросил его, как пройти к центру. Он посмотрел на меня как на дурака.