Моя Америка

— Это и есть центр, парень, — сказал он.

Я ожидал увидеть небоскребы, но в отличие от других больших городов, которые я видел, в Лос-Анджелесе их не строили, как мне объяснили, из-за риска землетрясения. Для Лос-Анджелеса, во всяком случае для района, куда я попал, было характерно другое: проститутки, сутенеры, гомосексуалисты, джазовые клубы в подвалах, стриптиз, комические театры, дешевые отели, залы игральных автоматов, будки чистильщиков обуви, патефоны, ревущие на полную громкость, магазины одежды и три-четыре ярко освещенных винных магазина на каждый квартал. Кругом промышляли воры карманники, грабители и мелкие жулики.

На одной только Мэйн-стрит действовало больше мошенников, чем в ином городе во время карнавала. Обворожительные парни в элегантных фланелевых костюмах, галстуках «а-ля Дикий Запад» и ковбойских сапогах «обрабатывали» глазеющую деревенщину. Солдаты-отпускники из Кореи с деньгами, которые жгли им карманы, заманивались в залы для игры в бинго, где их буквально раздевали догола.

В любое время суток, светило ли солнце, или шел дождь, в жару и стужу белые, черные, красные и коричневые люди сидели на улице со сморщенными от голода и нужды лицами и просили милостыню. Кровоточащие руки просили денег на еду. И это происходило в самом богатом капиталистическом государстве мира!

Чем дальше я шел по Мэйн-стрит, тем больше негодовал. Вдруг я услышал вой полицейских сирен и дробный звук автоматной очереди. Звуки неслись из музея криминалистики. За двадцать пять центов здесь можно было увидеть автомат, которым пользовался Джон Диллинджер при ограблении банка, пуленепробиваемый «кадиллак» Аль Капоне с белыми покрышками и с отверстием для винтовки в заднем окне, а также оружие, принадлежавшее когда-то многим известным гангстерам.

Выйдя из музея на ослепительное солнце, я направился к спортивному залу, перед которым одна из знаменитостей в мире бокса — Одноглазый Конноли — создавал рекламу нескольким боксерам, тренировавшимся к предстоящему матчу.

— Заходите, посмотрите, как лучшие боксеры мира тренируются здесь каждый день! Вы увидите чемпиона в легком весе Картера, лучшего в мире полутяжеловеса Арчи Мура, третьего в мире в полусреднем весе Рамона Фуэнтеса, четвертого в полусреднем весе Арта Арагона! Всех вместе — за двадцать пять центов, пятьдесят центов — по субботам и воскресеньям.

Будто ведомый какой-то магической силой, я вошел в один из самых знаменитых в мире залов для бокса, рассказал Одноглазому, что хочу стать настоящим боксером, что уже тренировался в Коннектикуте. Он отвел меня прямо к Пэдди Квайяду. А тот будто сошел с обложки боксерского журнала. В прошлом боксер, золотоискатель, моряк и владелец салуна на Диком Западе, он был хозяином спортзала на Мэйн-стрит.

Пэдди обладал копной густых белых волос, носил ковбойские сапоги, а вокруг его шеи был повязан ядовито-красный шарф. Он сильно заикался, сильнее, чем я, а толстые очки болтались у него на носу, который давным-давно был глубоко вбит в его ирландское лицо.

— Так-так. Значит, хочешь стать боксером? — Тут он крикнул своему помощнику: — Выдели парню шкафчик!

Пэдди владел не только тренировочным залом, но и правом первого выбора среди молодых боксеров, приходивших туда. Именно так функционирует мир бокса. Тот, кому принадлежит тренировочный зал, может отобрать самых способных новичков. Таков был неписаный закон, действовавший среди менеджеров от бокса.

Вторично я пришел туда на следующий день около четырех часов, когда зал был наполовину пуст, а значит, Пэдди мог хорошенько посмотреть на своего нового подопечного. Затем стал тренироваться ежедневно с двенадцати до трех, в одно время с настоящими «звездами» — «телевизионными» боксерами. У них были менеджеры со связями в среде мафии, они могли устроить прибыльные матчи. Эти боксеры носили шелковые рубашки, спортивные костюмы модного покроя, ботинки из крокодиловой кожи, разъезжали в «кадиллаках» в обществе надушенных девиц и всегда спешили куда-нибудь на матч: в Лос-Анджелес, Питтсбург, Чикаго, Детройт или Кливленд, где получали большие «телевизионные» деньги. Группа самых знаменитых возила с собой собственные ринги и останавливалась в лучших отелях. Подлинные «сливки» бокса, как, например, Рэй Робинсон, отправлялись в турне по Европе с собственным слугой, парикмахером, тренером, менеджером и кучей подхалимов — подобно африканским королям не столь отдаленных времен на борту «Куин Мэри».

С четырех-пяти и до девяти вечера в двери спортзала на Мэйн-стрит устремлялся нескончаемый поток нищих авантюристов. Они искали «американское чудо». Неорганизованные, необразованные, нежеланные, отверженные и голодные. Мойщики посуды, землекопы, водители грузовиков, посыльные, чистильщики ботинок, рабочие прачечных. Парни, живущие на пособие по безработице, вышибалы и телохранители. Помимо бедности, нас объединяла еще одна общая черта. Мы устали. Устали от того, что нас затаптывали в грязь. Мы хотели стать богатыми.

Лучшее время для тренировок было по субботам и воскресеньям в середине дня. Особенно во время церковной службы зал был полон потных новичков, а иногда сюда заглядывала та или иная «звезда», получавшая от 50 до 200 тысяч долларов за одно-единственное выступление. Зрителей было очень много, все скамейки заняты, и люди стояли даже на цыпочках, чтобы увидеть тренирующихся боксеров.

Здесь же находились тренеры с толстыми пивными животами, карманами, набитыми бумажниками, и руками, обвешанными часами. Дело в том, что никто из боксеров не решался оставлять что-либо ценное в раздевалке — многие из них лишились там своего имущества.

В углу стояли менеджеры и перешептывались. Среди них было немало дельцов, которые скорее ограбили бы свою мать, чем послали своего боксера на честный бой.

И все они, пришедшие в зал, — люди всех сортов, всех размеров,

всех весовых категорий — охотились за зелеными бумажками «дядюшки Сэма».

Когда раздавался гонг, у шести груш и шести мешков для боксирования, пяти тренировочных скамеек и двух рингов было полно черных, белых, коричневых и красных тел, которые наносили и парировали удары, скакали через веревочку и боксировали с тенью. Удары сыпались один за другим, пока не раздавался еще один удар гонга, и вся активность в зале замирала, будто кто-то нажал на кнопку отключения роботов.

На скрипучем грязном полу в пятнах крови лежали побежденные с побитыми лицами и затравленными взглядами. В них присущие молодости боевой азарт и надежда достичь вершины угасли давным-давно. Их потные майки с пятнами крови и вазелина говорили больше, чем десять тысяч фотографий из боксерского журнала. Это были те, кто ничего не добился. Они все еще продолжали борьбу за свою мечту, но из всех хрипящих, бьющих и потеющих парней, находившихся в зале в тот воскресный день, лишь двум — Арчи Муру и Зоре Фолли — суждено было достичь вершины. Доходы пятерых других превысили 10 тысяч долларов в год, а остальные за всю свою жизнь не держали в руках пятисотдолларовую бумажку, если только не стукнули кого-нибудь ночью в темном переулке.

Одноглазый Конноли все время двигался между двумя рингами с микрофоном наготове.

— Уважаемые дамы и господа! На ринге номер один — Дэви Галардо из Лос-Анджелеса! Пятый претендент на звание чемпиона мира в полулегком весе боксирует с занявшим шестое место в легчайшем весе Кенни Тераном из нашего Города Ангелов!

(Кенни Теран был позднее приговорен к пожизненному заключению за торговлю наркотиками.)

Одноглазый проскальзывал между канатами к другому рингу.

— Уважаемые дамы и господа! На ринге номер два — светловолосый тигр Ральф Чинкс, который будет выступать в следующую субботу в четырех раундах на голливудском ринге! Боксирует против Фрэнки Кокрела, которого вы можете увидеть в следующий вторник на олимпийском ринге Лос-Анджелеса, когда он примет участие в шестираундовом полуфинале!

Там было так много боксеров, ждавших разрешения подняться на ринг, что их тренеры должны были заблаговременно заказывать время у Одноглазого.

...Лица, намазанные вазелином, под толстыми защитными шлемами... двигающиеся плечи... ноги, танцующие по полу, как бычки на пастбище... ужасный звук прямого попадания в нос, рот или бровь... режущая боль, как у зубного врача... рррринг... КОНЕЦ!

Я ждал, что Одноглазый скоро выкрикнет по списку мое имя, и с нетерпением ждал благословенного дня, когда смогу пролезть между черными канатами на ринг и доказать Пэдди, что во мне есть искра божья. От этого зависело, будет он продолжать давать мне один доллар в день на еду и платить за квартиру или нет.

В то воскресное утро в Лос-Анджелесе я чувствовал себя примерно так же, как тогда, когда стоял перед списком принятых в футбольную команду Хартфордской публичной школы. Но здесь мне не представится нового шанса через год. Сегодня или никогда. Или я докажу, что со мной нужно считаться, или мне придется возвратиться в ту дыру, откуда я приехал, и продолжать мыть машины, драить полы, мыть посуду или чистить ботинки.

— Ррринг! Шер-ман Ад-амс, 85 кило... с Востока... Хартфорд, Коннектикут...

Мне стало нехорошо, комок подкатил к горлу, и ноги задрожали. Никогда раньше не приходилось слышать, как мое имя объявляется в микрофон. «Господи, как я попал в эту кашу?..»

Мне захотелось уйти домой. Но было поздно. Мой голодный желудок и мысль о не внесенной в срок квартплате заставили меня со скоростью зайца прыгнуть между канатами. Я повернул голову, чтобы отыскать глазами Пэдди. Он спокойно жевал свою толстую вонючую сигару, опираясь, как обычно, на палку.

Я забыл имя своего первого соперника в матче, но помню, что его судьба была сходна с моей. Он был беден, работал на бензоколонке и приехал из какой-то дыры на Западе с мечтою разбогатеть.

Побить нескольких парней в баре было одно, а повторить то же самое на огороженном канатами ринге — совсем другое. Соперник весил килограммов на десять больше и был на пять лет старше меня. Его удар справа был страшен, но боксерской техникой он не владел.

Моя двухлетняя тренировка решила исход боя. Его длинное тело нависало надо мной, как крепость на вершине скалы. Он наступал, нанося беспорядочные удары левой, и ждал, когда я раскроюсь, чтобы свернуть мне челюсть правой. Но мои выработанные тренировкой рефлексы позволяли уходить из-под ударов его мускулистых рук и, преодолевая защиту, сближаться с ним. Я все время обрабатывал его голову и провел пару хороших ударов в нос. Его правая каждый раз со свистом проносилась на пару дециметров выше моей головы, и тогда я наносил ему серию ударов по ребрам, вышибая из него дух.

Пэдди и двое тренеров филиппинцев были довольны

результатами боя. Пэдди переселил меня из общежития в квартиру, которую снял в городе, на Флауэр-стрит. Там была комната и кухня с холодильником, который продавец льда за доллар раз в неделю наполнял льдом.

На рынке труда

Моей первой работой в городе смога — Лос-Анджелесе — было распространение рекламы. Я зарабатывал всего четыре доллара в день, вкалывая с восхода до заката солнца. Начинал в четыре утра и заканчивал в четыре дня. Люди, работавшие вместе со мной, напоминали героев американского фильма ужасов. В большинстве своем это были пожилые белые мужчины — отверженные, которым некуда было идти, нечего есть, негде спать, которые не имели ни прошлого, ни будущего.

Мы занимались поистине черной работой. Нас нагружали, как скотину, и сажали в кузов грузовика среди высоких связок рекламных листов. Каждый раз, когда машина тормозила слишком резко, все валились в одну большую кучу, а сверху на нас падали связки бумаги.

Обычно дорога до района, где расклеивалась реклама, занимала около двух часов. В семь часов утра мы получали карты района, а также большие сумки наподобие тех, которыми пользуются почтальоны, и несколько килограммом листов.

День за днем с утра до вечера я и остальные из армии оборванцев распространяли рекламу среди богатеев. Мы находились в стране «американской мечты». Никаких черных, коричневых или краснокожих здесь не увидишь, если только они не одеты в форму шоферов или домашних слуг.

Часами мы шагали вдоль ухоженных газонов, пахнущих свежескошенной травой, и совали бумажки в почтовые ящики, висящие перед красивыми домами, построенные в колониальном или современном стиле, с большими плавательными бассейнами и белой лакированной мебелью для пирушек в саду.

В четыре часа заканчивали. Бросались в машину и растягивались в кузове, готовясь к долгой поездке обратно в Лос-Анджелес.

Спустя некоторое время мои бедра стали твердыми как камень, а налившиеся ноги готовы были выдержать пятнадцать раундов боя против Рокки Марчиано³.

Но сам я падал от усталости и потому устроился на новую работу, в детской прачечной в Голливуде. По утрам я должен был вставать в половине пятого, чтобы успеть на автобус, идущий в Беверли-Хиллс.

Там я никогда не видел ни кинозвезд, ни знаменитых режиссеров. Единственное, что я видел, так это гору грязных пеленок.

Коричневые и черные женщины целыми днями очищали пеленки и сбрасывали в большие бочки, из которых они попадали в огромные контейнеры на скрипучих колесах. Оттуда мы вылавливали грязные пеленки и переносили их в круглую стиральную машину, и через какой-нибудь час белье выходило таким чистым, белым и красивым, как и обещал «Голливудский пеленочный сервис» в своей телевизионной и радиорекламе.

После этого сырое белье загружалось обратно в контейнеры, а мы толкали их по лужам обжигающей воды мимо паровых труб к сушильным барабанам, испускавшим пар и разбрызгивавшим горячую воду. Нам приходилось надевать по две пары толстых носков и высокие сапоги, чтобы не обжечь ноги.

Прачечная была кипящим адом, где температура в машинах колебалась от 80 до 100 градусов. Мы были постоянно потными и промокшими до костей. Я поджаривал яйца и хлеб к ленчу на поверхности проклятых машин.

Машины для сушки не имели ни сигнальной системы, ни иного устройства, сообщающего о готовности пеленок. Нужно было совать руку во вращающийся барабан и пробовать самому. Если они были достаточно сухими, следовало «достать мешок». Это была самая скверная операция во всей работе. В то время как крутящаяся горячая машина находилась в движении, нужно было просунуть руку через все пеленки, пока ты не обжигался о кусок меди. Это означало, что мешок найден. Теперь надо было как можно быстрее вытащить раскаленный мешок из барабана и закрепить его на внешней стороне машины на два крюка. А затем оставалось лишь набить его обжигающими руки пеленками, затянуть медный провод и заколоть большой безопасной булавкой из латуни. После этого гора мешков грузилась в сверкающие белизной автофургоны, которые развозили белье по адресам клиентов.

Многие рабочие, долго трудившиеся здесь, передвигались согнувшись в три погибели, как шахтеры, проработавшие двадцать лет под землей в Южной Африке. Их черные и коричневые руки несли на себе бесчисленные следы от ожогов, создавая впечатление, что людей подвергали пыткам.

Прошло много лет, прежде чем исчезли следы от ожогов на моей правой руке — ею я доставал мешки. А ведь я проработал-то там всего три месяца. Подумайте о беднягах, трудившихся по пятнадцать-двадцать лет в этом лагере рабов.

В прачечной не существовало никакого профсоюза, и нужно было проработать не менее двух лет, чтобы получить право на двухнедельный оплачиваемый отпуск. На ленч отводилось полчаса, и три помощника босса целыми днями гоняли людей, не позволяя слишком долго задерживаться в туалете. А заработок составлял всего один доллар в час.

Каждый мускул моего тела болел так, будто я целыми днями ворочал мешки с цементом. Тяжелее всего было тащиться каждый вечер в спортивный зал. Невероятная усталость не позволяла нормально тренироваться. Сушильные машины высасывали из меня все соки, и у меня даже стало появляться желание собраться с духом и сунуть кому-нибудь в лицо пистолет, чтобы добыть немного денег и бросить эту черную работу.

Введение аккордной оплаты переполнило чашу терпения. Темп был доведен до сумасшедших скоростей, а платить стали за количество подготовленных мешков, что означало работу до изнеможения.

Биться с мешками было тяжелее, чем на ринге. Мы конкурировали друг с другом за несколько грошей прибавки к зарплате. Если кто-нибудь из рабочих снижал скорость или немного дольше задерживался в туалете, все теряли на этом деньги.

Нас пытались превратить в роботов, и я открыто говорил об этом. Кроме того, я повздорил с другим негром, который проработал в прачечной двадцать лет и был доволен своей судьбой. Меня немедленно вышвырнули за ворота, и на этом закончилась моя карьера в голливудской детской прачечной.

Чтобы заработать на еду, я чистил ботинки в центре города или часами мыл посуду. Я решил бороться, не отступать и обратился на две биржи труда: одну — для конторских служащих и другую — для промышленных рабочих.

Когда спускаешься вниз по Флауэр-стрит, замечаешь, что приближаешься к бирже труда. В окнах появляются таблички с текстом: «Рабочая сила не требуется». На частной бирже попадаешь в настоящую западню. Сначала уплатишь регистрационный взнос в размере двухмесячной зарплаты, а затем через три месяца тебя вышвыривают с работы, после чего работодатели и биржа делят деньги между собой.

За биржей труда для промышленных рабочих расположен невольничий рынок. Сюда приезжают на пикапах белые работодатели и чуть ли не сворачивают себе шею, выбирая среди множества черных и чиканос, которые только и ждут, чтобы их позвали. Некоторые из безработных были искусными мастерами, но не имели профсоюзных билетов, так как профсоюзы не принимали в свои ряды цветных во время корейской войны.

Белые боссы объезжали невольничий рынок и выбирали людей точно так же, как это делали их предки во времена рабства.

— Посмотрите, — говорил босс. Я возьму на несколько недель того большого негра. Он производит впечатление сильного парня. Положу ему доллар и десять центов в час. Или, может быть, стоило бы взять того маленького негра, который сидит там, в водосточной канаве. Он кажется голодным, и его можно заполучить за меньшую плату.

И так продолжается изо дня в день. Хозяева пивных, мелкие строительные подрядчики, печники и прочие нуждающиеся в дешевой рабочей силе знают, где они могут в любое время ее найти.

Однажды я все-таки получил работу через государственную биржу труда. Ехать пришлось далеко — в международный аэропорт Лос-Анджелеса. На дорогу автобусом ушло два часа: город дьявольски велик. «Наплевать, — думал я. — Во всяком случае, я получил хорошую работу: мыть самолеты за доллар 25 центов в час».

Все рабочие там были черными или коричневыми, и они встретили меня недовольными взглядами. Враждебность в конторе была такой плотной, что ее можно было резать ножом. Потребовалось время, чтобы понять, в чем тут дело. Оказывается, они проводили «дикую» забастовку, добиваясь повышения зарплаты и улучшения условий труда.

По одной из лестниц я поднялся к старшему в конторе белому боссу и протянул ему свое направление. Когда босс, взяв мое направление, ушел в ангар, ко мне подошел один из чернокожих и зашептал:

— Мы бастуем, здесь только забастовочные пикеты. Поступать сюда на работу довольно рискованно. Легко можно поскользнуться или упасть с лестницы, как случилось на днях с одним беднягой — его пришлось отвезти в больницу.

Ему не следовало рассказывать дальше. Несмотря на то что я был голоден как волк, у меня не было абсолютно никакого желания становиться штрейкбрехером. Пришлось сказать боссу, что мне не подходит работа потому, что находится слишком далеко от города. Он долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Так, значит, они и тебя запугали!

В конце концов удалось устроиться посыльным в одной экспедиторской фирме на бульваре Пико. Поступая туда, я совершил большую ошибку, так как пришлось предъявлять документы.

Поскольку мне было только шестнадцать, обо мне сообщили в комиссию штата Калифорния по детскому воспитанию. Проклятая комиссия утверждала, что я нарушил законы Калифорнии, не посещая школу, и заставила меня учиться четыре часа в неделю в школе «Метрополитен». Это была школа для второгодников и прочих типов. Полицейские в штатском патрулировали коридоры. Никто не обращал на меня никакого внимания.

Я сбежал оттуда и одновременно ушел с работы.

Среди отверженных

Как же я сводил концы с концами в самом богатом капиталистическом государстве мира в то время, когда США бились за свободу, справедливость и демократию в далекой Корее?

Я был тогда молод, крепко сколочен и силен. Сначала внимательно знакомился с объявлениями о приглашении на работу: «Предлагается место рассыльного», «Требуется чистильщик обуви», «Требуется уборщик» и т.д. Все эти места не предоставляли никаких пособий по болезни, никаких отпусков или других профсоюзных прав. Лучшим видом работы была та, которая за день изнурительного труда приносила несколько монет прямо в карман, как, например, чистка обуви или работа в ресторане. Выручки от чистки ботинок хватало на обед, а после нескольких часов мойки посуды всегда можно было получить тарелку еды на ужин.

Иногда я заменял кого-нибудь из утренней смены и получал в качестве платы два яйца, масло, картошку и поджаренный хлеб. Некоторые владельцы ресторанов в центре Лос-Анджелеса были настолько скупыми по части еды, что не давали даже и трех ломтиков бекона. О глотке сока нечего было и думать.

Если я не встречал объявлений о найме, то пытался найти хоть что-нибудь, что дало бы возможность заработать немного денег, не слишком нарушая законы. Так, на всех автобусных станциях были

будки чистильщиков обуви, где можно подработать, и жесткие скамейки, на которых можно спать. Кроме того, удавалось поднести чемоданы от поезда к остановке такси.

Важнее всего было остерегаться полицейских. Я всегда имел при себе билет до какого-нибудь места поблизости на тот случай, если полицейские начнут бить дубинками по подошвам ног, когда ты лежишь на скамейке и спишь.

Кроме того, я носил с собой письмо, адресованное мне из провинции, а также десятидолларовую бумажку, чтобы доказать, что я не бродяга.

Когда я оказывался совсем на мели, то обычно перелезал через забор на автобусную станцию, отыскивал пустой автобус и укладывался на заднее сиденье. Иногда мой глубокий сон нарушался другими неграми или мексиканцами, храпевшими внутри автобуса. Если нас обнаруживали полицейские, они нас задерживали, если же частные охранники, нужно было выложить десять долларов и убираться прочь.

Жизнь на улице означала необходимость быть все время в напряжении.

От автобусной станции я шел к бару Гарольда на углу Шестой улицы и Мэйн-стрит. Там всегда что-нибудь происходило. У Гарольда было открыто круглые сутки, за исключением одного часа, между пятью и шестью, в соответствии с законами Калифорнии. Затем снова разливалось виски для моряков, отпущенных на выходные в увольнение, гомосексуалистов, проституток, туристов, сыщиков в штатском и всевозможных других персонажей. Если у Гарольда было тихо, я продолжал путь вверх по Мэйн-стрит, проходил заведение со стриптизом и попадал к джазовому подвалу, который охранялся двумя бывшими боксерами и где пиво и виски лились рекой. Клиентура здесь была примерно такой же, как у Гарольда, и всегда играло трио.

Между двумя и тремя ночи было лучшее время на Спринг-стрит. Там располагались «блатные» отели, сдававшие комнаты на один день или на одну ночь, бары, гриль-бары и винные магазины, зажатые между китайскими ресторанчиками. Собственно говоря, ресторанами

владели американцы японского происхождения, но из-за сохранившегося со второй мировой войны предубеждения им приходилось выдавать себя за китайцев.

Я взял за правило наблюдать за тем, что происходит в доме номер 326 на Спринг-стрит. Там находился клуб гомосексуалистов, который всегда был набит до отказа. Опоздавший не имел никаких шансов попасть внутрь, особенно в те вечера, когда Сумасшедший Джек выступал в баре, играя одновременно на трех инструментах — саксофоне, трубе и пианино, лупя одновременно по стойке бара, наступая людям па пальцы и сталкивая на пол множество стаканов.

Там можно было купить всевозможные наркотики, такие, как бенцедрин, кокаин и героин, по два доллара за штуку или от двадцати до ста долларов за заветный пакетик, и наработать пятерку или десятку на их перепродаже.

Я сиживал там за кружкой пива или стаканчиком виски, когда имел чем расплатиться. Сюда приходило удивительно много известных киноактеров, которые держали за руку какого-нибудь штангиста или боксера, и красивых блондинок, сидевших на коленях у растрепанных девиц в кожаных сапогах и куртках.

Когда я уходил оттуда, солнце уже всходило, и веки начинали тяжелеть. Самыми популярными кабаками для этого времени суток были: «1, 2, 3», «Топ Хэт» и некоторые мексиканские заведения, открывавшиеся рано утром.

«1, 2, 3» отличали выкрашенная в золотой цвет стойка, грязные стены и двое черных гомосексуалистов, которые смешивали напитки. Волосы у них были уложены, как у певицы Дайны Вашингтон, и они все время подмигивали и флиртовали. Публика состояла из не имеющих занятий мелких мошенников, а также обыкновенных воров. Я сам видел, как там грабили пьяниц прямо за столом, в то время, как женщина из Армии спасения ходила вокруг и гремела своей копилкой.

Рядом с «1, 2, 3» располагался «Топ Хэт», размалеванный светящейся оранжевой краской. Барменом был цветной гомосексуалист с крашеными рыжими волосами, а барменшей — лесбиянка с огромным, как автомобильные баллоны, бюстом. Здесь проститутки и сутенеры выпивали последний стаканчик, прежде чем завершить свое ночное бдение.

Если вечер удавался и я получал немного деньжат, я пытался найти хорошую комнату за один или два доллара с ванной и чистыми простынями. Затем лежал, обдумывая полученные предложения, и пытался уснуть.

Компании белых парней требовался поворотливый шофер, который возил бы их по Лос-Анджелесу, когда они грабят винные магазины. Несколько мексиканцев рассказывали, что можно получить работу на ферме вблизи мексиканской границы. По меньшей мере пять гомосексуалистов предложили мне пять долларов, а двое дошли до десяти долларов. Я взял у одного из них десятку и сказал, чтобы он ждал меня в туалете, а сам удрал через заднюю дверь.

Старый грабитель, потерявший силы, просил помочь ему ограбить одного моряка, который только что вернулся с Тихого океана с карманами, полными денежных купюр. Другой тип искал помощников, чтобы грабить солдат-отпускников, а компании карманников нужен был видный парень, который заговаривал бы с туристами, отвлекая их внимание от собственных бумажников.

Пожилая чернокожая дама, хорошо сохранившаяся, убеждала меня поселиться у нее и обещала обеспечить едой и одеждой. Я позволил ей угостить меня несколькими стаканчиками виски и, наверное, пошел бы к ней домой, если бы она не ссылалась все время на Библию.

Обворожительная белая проститутка предложила мне пять долларов комиссионных с каждой двадцатидолларовой «трески», которую я ей доставлю. Ее постоянный сутенер отсиживал шесть месяцев за подделку чека. Я сказал, что подумаю.

Почти каждый вечер заканчивался одинаково и с одинаковыми мыслями. В глубине души я понимал, что не был настоящим «уличным негром»: у меня не было холодного расчета и беззастенчивости, которые требовались, чтобы ухватиться за шанс, обещавший большие деньги. Поэтому я отказывался от большинства предложений, понимая, что они могут привести меня в тюрьму.

Обстановка становилась все хуже. Я истратил даже свою десятидолларовую бумажку, которая защищала меня от обвинений в бродяжничестве, и в конце концов был вынужден спать в ночных кинотеатрах.

Нелегко заснуть в мерцающем свете кинозала, где всю ночь стучат копыта, гремят выстрелы, мебель в барах превращается в щепки, а на фоне красивых голосов Гарри Купера и Джона Уэйна слышится храп бездомных.

Одна ночь была особенно тяжелой. Пьяница, который спал сидя впереди меня, начал громко храпеть. Два сторожа набросились на него с дубинками и вытащили из кресла. Шум заставил меня проснуться. Меня стошнило. Ничего удивительного в этом не было — я три дня почти ничего не ел. Пришлось выйти и заковылять в притон гомосексуалистов, чтобы дождаться открытия «невольничьего рынка».

Свет раннего утра просачивался через жалюзи, и в глубине слышалась песенка Билли Холлидея. Два черных гомосексуалиста в неописуемых платьях дрались за молодого белого солдата, который только что возвратился из Кореи. Они кричали, ругались, обзывали друг друга. Как и в любом ковбойском фильме, где соперники выхватывают пистолеты одновременно, оба драчуна в один и тот же момент вытащили ножи. И в следующее мгновение они уже резали друг друга и кричали от боли.

Пол окрасился кровью. Я не стал ждать, чтобы увидеть, кто победит. Все до единого, кто был в баре, за исключением персонала, бросились к двери, в том числе белый солдат, из-за которого началась драка.

Где-то внизу по Мэйн стрит завыли сирены — приближались полицейские машины и «скорая помощь». Меня не вдохновляла мысль остаться в качестве единственного чернокожего свидетеля, и я с

дрожью в ногах бросился мимо автобусной станции и дальше в сторону вонючих неоновых джунглей на Пятой улице. Здесь раскинулось такое же гетто, как и любое другое, за исключением того, что 90 процентов местных отверженных — белые. На Пятой улице я мог чувствовать себя в безопасности — полицейские редко заглядывали сюда, если только не происходило более одного убийства за ночь. В этом районе в каждом квартале имелось по пять-шесть магазинов, торговавших дешевым калифорнийским вином. В пятиэтажных «блатных» отелях круглосуточно сдавались на восемь часов койки в больших комнатах. На каждом шагу встречались донорские пункты, где покупали кровь.

Повсюду лежали и спали люди: на пожарных лестницах и под ними, в переулках и на задних дворах, полных крыс. Некоторые сидели в водосточной канаве и пытались выловить из волос вшей — как обезьяны в зоопарке. Другие искали в мусорных баках что-нибудь пожевать, залезая при этом в баки по пояс и копошась в пищевых отходах и мусоре.

В каждом квартале имелись христианские миссии, заставленные жесткими деревянными скамьями и обращенные к улице белыми оштукатуренными стенами. В них отверженные американские рабочие должны были выслушивать двухчасовые молитвы, прежде чем они получали тарелку бобов, кусок хлеба и кровать с блохами на ночь.

Протяженность Пятой улицы — почти полтора километра. Тысячи мужчин бродят по ней без цели, взад и вперед, зевая и почесываясь. Смертность здесь выше, чем в Шанхае до революции 1949 года. Никто не обращает внимания на разбросанные тела, не пытается определить, мертв человек или просто спит.

Я почувствовал запах кофе, тянувшийся из одной из миссий, и голод неодолимо, как магнит, повлек меня к длинной очереди ожидающих. Все в очереди пахли так, будто они неделями спали в одежде и не мылись. Старик, стоявший впереди меня, трясся от белой горячки, и от него исходил ужасный запах.

Другой мужчина, свежевымытый и выбритый, одетый в костюм, белую рубашку и галстук, стоял на ящике, читал гнусавые молитвы и пел, в то время как пожилая женщина раздавала кофе и булочки.

— Придите к господу, дети мои, и я дам вам хлеба!

Это звучало так же, как стих из Библии, который мы должны были читать каждый День в Джорджии.

У меня все кипело внутри из-за бесчеловечного обращения с моими собратьями, и я закричал старому седому ворону:

— Кончай гнусавить! И можешь засунуть свои чертовы булки в задницу богу!

Но проповедник продолжал, как будто ничего не произошло, и старуха все так же раздавала булки.

Я пошел дальше, пока не добрался до отеля на углу Сентрал-авеню и Пятой улицы. Здесь начинается маленький Гарлем Лос-Анджелеса.

Я бывал там раньше. К западу от Пятой улицы простиралось гетто, бурлящее под жарким калифорнийским солнцем, квартал за кварталом со сгорбившимися домами и неопрятными продуктовыми магазинами, принадлежавшими белым.

Сентрал-авеню упиралась еще в одно гетто, называвшееся Уоттс. Оно мне тоже было знакомо, так как здесь жили несколько парней с моей старой работы в прачечной. Уоттс производил впечатление счастливого гетто: негры смеялись и улыбались на солнце, иногда выпивали. Белая власть верила, что все эти переехавшие и» Луизианы и Техаса негры, получив работу в таких местах, как «Голливудский пеленочный сервис», были настолько благодарны, что никогда не начнут никакого скандала. Спокойствие удерживалось здесь довольно долго.

Двадцать лет спустя, будучи в Хельсинки, я увидал в газете несколько злых черных лиц. Мои финские товарищи перевели подпись: «Бутылки с горючей смесью взорвались этой ночью в Уоттсе, одном из черных гетто Лос-Анджелеса».

На хлопковых плантациях

Перед отелем на Сентрал авеню стояло множество грузовиков. Чернокожий мужчина с огромным пивным животом выкрикивал:

— Масса работы, масса работы! Хорошая оплата! Залезайте в машину!

Я спросил его, что это за работа и сколько за нее платят. Он вынул изо рта сигару, пощупал мои руки и плечи:

— Сильный негр, как ты, может заработать двадцать долларов в день на сборе хлопка в поле.

«Двадцать долларов в день, — думал я про себя. — Хватило бы, чтобы снова снять свою старую комнату н начать тренироваться, купить немного льда и загрузить холодильник вкусной жратвой». Терять действительно было нечего, я был так голоден, что мучительно ныло в желудке. Мне стало жаль, что пришлось отказаться от кофе и булочки в христианской миссии.

Взобравшись на прицеп одной из машин, я уселся на скамейку, сколоченную толстым негром. А он продолжал кричать о двадцатидолларовой работе. Прошло немного времени, и весь прицеп оказался набитым чернокожими, которые жались друг к другу, как на невольничьем судне в пути через Атлантику. Тогда я еще не знал, что этот красноречивый представитель черного предпринимательства получал доллар за голову, поставлявшуюся им белым плантаторам. Один за другим большие грузовики наполнялись человеческим грузом и покидали еще спящий город.

По дороге через белые пригороды я смог полюбоваться на буржуазные Соединенные Штаты сквозь дырку в брезенте, который толстый негр натянул над прицепом. Элегантные белые виллы, мотели с бассейнами и торговые центры размерами больше, чем маленькие европейские городки. Рестораны с двадцатью восемью сортами мороженого. Автокинотеатры на тысячи автомобилей. Огромные частные поместья с оградой из колючей проволоки и злыми собаками. Школы верховой езды, гольф-клубы и похожие на замки дома, более прекрасные, чем Букингемский дворец.

Машины со сборщиками хлопка длинным караваном тянулись друг за другом вверх на калифорнийские горы, затем спускались крутыми поворотами и проходили через туннели, пока не прибыли в долину с мягким волнистым рельефом, заполненную хлопковыми полями. Через дыры в брезенте ветер обжигал наши черные лица, глаза слезились.

Наконец машина остановилась. Мы были на месте. Толстый негр сделал несколько шагов, волоча ноги, отвернул брезент и сказал:

— О’кей, парни, дальше, не поедем. Здесь вы сможете заработать немного свежих калифорнийских денег.

Сомнительный белый тип с загорелым лицом подошел и поздравил нас с прибытием на плантацию:

— Привет всем! Я здесь босс, владею этой плантацией. Плачу по три пятьдесят за каждый мешок в пятьдесят килограммов, который вы соберете. Можете не спешить, никакой горячки. Вы заработаете столько, сколько сами захотите. Когда проголодаетесь, сдайте всего лишь один мешок, и сразу получите плату. Потом идите в автолавку, где сможете купить все, что вам нужно.

Вернулся толстый негр и сказал, что транспорт обратно в Лос-Анджелес стоит полтора доллара.

Около восьми часов утра каждый из нас получил по большому мешку примерно шести метров длиной и принялся за работу. Мы двигались по хлопковому полю, как стадо безмолвного скота, а солнце тем временем поднималось все выше и выше. На хлопковых полях Калифорнии не услышишь негритянских песен — ни спиричуэлс, ни блюзов. Стоит мертвая тишина, прерываемая лишь самолетом пограничной полиции, пустившейся в поиски мексиканцев, которые нелегально переходят границу США.

Мне было шестнадцать лет, я был крепок и силен и к тому же страшно голоден. Я мог отправить человека в нокдаун любой рукой, мог пробежать восемь километров и при этом не устать и не запыхаться. Поэтому несколько сотен килограммов хлопка казались сущим пустяком.

Теперь я знаю, почему мои африканские предки там, на хлопковых полях Джорджии, пели спиричуэлс и блюзы. Потому что сбор хлопка — ужасный, изнурительный труд. Хлопковые кусты высотой по грудь полны колючек, а сборщик должен просовывать руку между колючек и отрывать пушистые белые коробочки. Наиболее крупные из них растут у самой земли. Боссы всегда следят за тем, чтобы были собраны все коробочки снизу, потому что за них лучше всего платят.

Половину рабочего времени приходилось буквально ползать на коленях, нагибаться и царапаться об острые колючки. Собирать хлопок окапалось хуже, чем работать в «Голливудском пеленочном сервисе». На руках некоторых старых сборщиков хлопка было больше ран, чем у нас, работавших в прачечной. Вместо ряда белых сушильных машин были ряды белого хлопка. Как только заканчивался один ряд, нужно было продолжать в следующем.

На протяжении нескольких часов солнце висело над нами красным пылающим шаром. Ни дуновения ветерка. Я собирал и собирал. В животе появилось такое ощущение, будто он наполнен бетоном. Я чувствовал, что могу потерять сознание от голода. «Господи, — думал я, — хлопка в этом мешке уже по меньшей мере на два доллара».

Я заковылял к автомобилю толстого негра, волоча за собой мешок. Толстый негр и белый тип стояли вместе с другим белым, у которого через плечо была переброшена охотничья двустволка. Он и выплачивал деньги — касса висела у него на животе.

Подъехала машина с водой, и все негры устремились с поля, чтобы ополоснуть лица и остудить горящие глотки.

Засигналила автолавка, и множество ног помчалось к ней. Несколько индейцев передавали по кругу большую банку сардин и жадно ели покрытую маслом рыбу вместе с солеными кексами. Когда я почувствовал запах сардин, я чуть не потерял сознание.

Все тащили свои мешки к хлопкоочистительной машине, чтобы взвесить их. Когда мой мешок оказался на весах, я не поверил своим глазам. Я забыл, сколько он весил, но помню, что получил за него меньше доллара. Этого не хватало, чтобы поесть. Кока-кола стоила здесь двадцать пять центов против десяти в городе, сардины — от пятидесяти до семидесяти пяти центов против нормальной цены в десять или пятнадцать центов. Все в этом магазине стоило вдвое или втрое дороже. Мы попали в ловушку этих маленьких капиталистов.

Я вернулся в поле и собирал хлопок еще несколько часов. Солнце было таким палящим и ослепительным, что глаза можно было приоткрыть лишь на короткое мгновение.

Когда потные, молчаливые индейцы покинули поле, это послужило сигналом к отдыху для всех остальных. Солнце стояло теперь прямо над нашими головами, и никто, будучи в здравом уме, не оставался в поле, рискуя поджарить свои мозги. В поисках защиты от солнца мы залезли под автобусы и машины.

Через некоторое время в нашем лагере появилось несколько элегантно одетых негров. Мне было достаточно бросить на них взгляд, чтобы увидеть, что это за типы — все та же старая компания карточных шулеров и проституток, которая всегда следовала за иммигрантами и пыталась выудить у них тяжелым трудом заработанные деньги.

Элегантные негры положили на траву под деревьями несколько одеял и начали играть в карты и кости. Через некоторое время появились бутылки с вином и виски домашнего производства по двойной по сравнению с магазинной ценой.

Я хотел крикнуть своим товарищам по работе, что у них не было никакого шанса на выигрыш, что кости и карты наших гостей мечены. Но один-единственный взгляд на пистолет, который торчал из заднего кармана главаря, заставил меня воздержаться.

Вскоре почти все сборщики хлопка собрались вокруг одеял, и кости заплясали по кругу в красных, черных, коричневых и белых руках. Когда наступила моя очередь, я играть отказался: у меня не было никакого желания лишиться тех жалких грошей, ради которых я надрывался под раскаленными лучами солнца.

Я истратил два с половиной доллара на кока-колу, хлеб, сыр и сардины и пережевывал каждый кусочек так, будто он был последним в моей жизни. Когда насытился, то просто упал на какую-то кучу и заснул как убитый.

Проснулся с чувством тревоги: «Где я и что здесь делаю?»

Действительность вторглась в сознание, как только оно начало функционировать, и я заметил, что стало темно и холодно. Толстый негр надел фуражку таксиста и собирал с каждого по полтора доллара за доставку домой. У людей денег оставалось немного после того, как поработали шулеры, а торговцы вытянули остальное. Мужчина с дробовиком выплачивал заработанное, а рядом стояла его жена-продавец, получавшая плату за еду и напитки.

У меня оставалось всего шестьдесят центов. Толстый негр был непреклонен. Он покачал головой и устремился вниз по дороге, предоставив мне и нескольким другим голодным, испуганным и бездомным людям самим позаботиться о себе на хлопковом поле.

Таким оказался мой первый контакт с армией нищих сельскохозяйственных рабочих США.

В первую ночь я спал в хлопкоупаковочной машине, зарывшись в мягкие кипы хлопка. Чтобы не задохнуться, лежал, прислонившись к мелкой сетке, удерживавшей хлопок на месте. Подо мной — примерно метр хлопка н столько же надо мной. Кипы хлопка защищали от холодного ветра, дувшего с гор, и согревали меня, как большое белое одеяло.

Вторую ночь я спал в поле, засунув ноги в мешок, и ветер пустыни свистел в моих ушах. Днем ходил от плантации к плантации, от фермы к ферме. Собирал хлопок, картошку или лук, чистил редиску и упаковывал ее в ящики. Мне нужно было накопить двадцать долларов, чтобы начать новую жизнь.

В любом месте, где бы я ни останавливался, порядок был один и тот же: тяжелая и грязная работа с восхода до заката и низкая оплата. Редко удавалось заработать больше трех-четырех долларов. Повсюду были все те же боссы с дробовиками и кассами, все те же продовольственные лавки с немыслимыми ценами. Некоторые фермеры брали плату даже за питьевую воду. И повсюду все та же армия оборванцев — обездоленных людей с испуганными лицами. А в конце пыльной дороги — все те же шулеры, проститутки и карты.

В одном месте вокруг бараков стояли старые рахитичные «форды» тридцатых годов, и один с табличкой, на которой было написано: «Джорджия — персиковый штат». Машина принадлежала обедневшей белой семье, которая всю жизнь работала на фермах в Джорджии, а теперь приехала сюда собирать хлопок. Лица мужа и жены были почти что черны от загара, а их волосы приобрели оранжевый цвет. Ни у одного из их детей не было обуви, и все, что они имели, было упаковано в картонные коробки, привязанные к крыше автомобиля. Мне было их ужасно жаль.

Я подошел к ним, протянул руку и сказал:

— Привет, я из Атланты!

Мне хотелось, чтобы мужчина понял, что я не собираюсь называть его «сэр». Ведь мы оба были бедны и обездолены здесь, в благословенной богом Калифорнии.

— Мы простые, честные люди из Керлтана, — ответил он.

Завязался товарищеский разговор обо всем понемножку — работодателях, игроках в кости, ценах в продовольственных лавках и других вещах, отравлявших нам жизнь.

Эти белые бедолаги производили странное впечатление, а они наверняка думали то же самое о нас. Они пели и прихлопывали в ладоши под гитару, отбивая босыми ногами такт песен, которые их предки пели во времена гражданской войны. Они никогда не общались с мексиканцами, индейцами или черными — для этого у них просто не было времени. Там, на поле с вызревавшими гроздьями гнева, речь шла только о том, чтобы выжить.

А для меня настали лучшие времена. Я работал вместе с белым парнем из Техаса по прозвищу Текс. Дело пошло отлично, и мы, переходя с фермы на ферму, подкопили немного денег. Как-то раз у нас вместе было больше пятидесяти долларов. Я не курил и не пил, но Текс тратил массу денег на «лекарство» и курево.

Наше сотрудничество имело одно важное преимущество: Текс всегда находил работу для себя и своего «цветного помощника». У белых бедняков выработался собственный кодекс чести — они доверяли друг другу, хотя и были совершенно чужими.

— Ты можешь положиться на мое слово, — говорил Текс. — А я утверждаю, что этот цветной парень в полном порядке.

После рукопожатия оставалось только наслаждаться доверием, которое оказывал нам белый фермер, разрешая работать с восхода и до заката солнца на своем бескрайнем поле. Заработок — от пяти до восьми долларов в день — мы делили пополам после того, как Текс покупал курево и выпивку.

Иногда нам везло, иногда нет. Порой мы попадали на ферму, где имелись бараки для рабочих, а чаще среди старой металлической утвари и керосиновых ламп валялось несколько жестких матрацев, за пользование которыми приходилось платить по доллару за ночь. Если не было никакого ночлега или кончались деньги, спали под открытым небом.

Мы с Тексом кружили, приближаясь к шоссе № 101, идущему из Мексики в Канаду вдоль побережья Тихого океана. Просыпались всегда до рассвета, и мой напарник имел привычку вливать в себя последние капли своего «лекарства». Затем завтракали консервами и отправлялись в путь к следующей ферме.

В конце концов я насытился по горло такой жизнью и любой ценой хотел вернуться в Лос-Анджелес. Я сказал Тексу, что дьявольски устал и, хотя мне удалось отложить всего семь долларов после целого месяца работы в поле, собираюсь вернуться к городской жизни. Он тоже хотел удрать куда глаза глядят, но решил задержаться немного, чтобы попытаться собрать побольше денег. Мысль приехать в большой город без денег пугала его: он не мог обойтись без своего «лекарства».

На следующее утро, пока еще было темно и прохладно, я отправился в путь, оставив Текса спящим на своем матраце, брошенном на растрескавшийся бетонный пол. Мое имущество состояло из банки сардин и бутылки воды, завернутой в газету.

Я поочередно то бежал, то шел в направлении Тихого океана, пока солнце не начало слишком сильно припекать. Солнце в Калифорнии ужасно жаркое, особенно в долинах, лежащих ниже уровня моря. На раскаленных, сухих песчаниках нет ни одного дерева, в тени которого можно было бы передохнуть. Я не останавливался, несмотря на то что одежда пропиталась потом, жара затрудняла дыхание, а на небе ни облачка. Около двух часов дня я вышел наконец к главной дороге на Лос-Анджелес.

Американские водители неохотно берут голосующих на дороге, тем более черных. Кроме того, от меня пахло, как от обезьяньего питомника, так как я не мылся в течение многих недель. Вода стоила дорого на плантациях, а душ или ванная — недоступная роскошь. Я был пыльным, грязным и оборванным, а путь мой лежал в «город белых ангелов».

На десяти попутных машинах я добрался все же до Лос-Анджелеса. С последней меня ссадили на углу Фэйр-стрит и Мэйн-стрит в два часа ночи. Я направился прямо к автобусной станции, чтобы вновь начать на старом месте. Чернокожий старикашка, выдававший разрешение на чистку обуви, сказал: «О’кей!» Я подумал, что если буду отдавать ему выручку и оставлять себе чаевые, то, очевидно, смогу скопить так необходимые мне двадцать долларов.

Я успел лишь одеть на себя фартук, как появились два полицейских, пожелавших взглянуть на мою призывную повестку. Но у меня ее не было, так как мне еще не исполнилось восемнадцати. Они потребовали свидетельство о рождении, и я протянул его, испытывая большие сомнения. Они заглянули в него и приказали садиться в машину. Потом отвезли меня на Джорджия-стрит, где находились травматологический пункт, пожарная часть и изолятор для молодых преступников.

Там меня обыскали, взяли отпечатки пальцев и проверили, есть ли у меня на руках следы от игл. После этого мне пришлось долго мыться

под горячим душем. Затем меня посадили в камеру вместе с автомобильными ворами приблизительно одного со мной возраста.

На Джорджия-стрит в ожидании отправки в городскую тюрьму Лос-Анджелеса собрались лихие парни — грабители, насильники, взломщики. Наиболее распространенными были преступления, связанные с наркотиками и автомобильными кражами. Так, в камере напротив вместе с двумя мексиканцами сидели два светловолосых, коротко подстриженных белых школьника. Они попали за решетку за торговлю наркотиками в школе.

На третью ночь пришли люди из Армии спасения, чтобы спасти наши заблудшие души. Они раздали песенники и книги псалмов, а также немного кофе и булочек и начали петь. Одна из старух ударяла в тамбурин, в то время как проповедник бренчал на гитаре.

На следующее утро меня, еще одного черного парня по имени Джо и одного мексиканца отвезли в приют для подростков.

Возвращение домой

Приютом для подростков «Джунипо Серрас» владела и руководила католическая церковь. Я не попал бы сюда, если бы не научился, когда нужно, лгать полицейским. Когда они спросили о моей религии, я посмотрел им прямо в глаза и сказал, что я католик. Дело в том, что благотворительная деятельность в католической церкви поставлена гораздо лучше, чем в других.

В приюте собрались мальчишки всех рас и цветов, все моложе восемнадцати лет. Одни сбежали из дому, как я, у других родители были в разводе. Некоторые специализировались на краже автомобилей, кое-кто — на ночных взломах.

Мне понравилось это спокойное место, и я охотно остался бы там. Мы спали на чистых простынях в комнате на двоих либо на четверых. Имелся стол для настольного тенниса, бильярдная. Еда была обильной. Единственный недостаток состоял в том, что нас заставляли ходить в школу.

Все шло как нельзя лучше, когда меня вызвал в свой кабинет старший воспитатель, предложил сесть и угостил сигаретой. Он сообщил, что штат Калифорния намерен депортировать меня обратно к моей семье в Коннектикут.

На следующий день я получил прощальный подарок от службы социального обеспечения: пару штанов в коричневую полоску, сшитых в Сан-Квентине⁴, и пару башмаков, сработанных в Фолсомской тюрьме, а также билет до Хартфорда. Кроме того, мне вручили пять долларов на питание в пути. В четыре часа дня я должен был встретиться с работником социальной службы на вокзале «Юнион стейшн».

В обед я сдал кровь на Фэйр-стрит и получил еще пять долларов, после чего пошел на вокзал. Там было средоточие печали и горя. Сотрудников социальной службы окружало море человеческих трагедий. Белые, красные, черные и коричневые матери сидели на ящиках и кормили грудью малых детей, в то время как дети постарше бегали по вокзалу. Повсюду слонялись мужчины всех рас с присущей им печатью безнадежности на лицах. Большинство мужчин были одеты в одинаковые, слишком большие или слишком маленькие пальто и башмаки тюремного производства, а женщины — в серые пальто из того же источника.

Работники социальной службы проводили нас в специальный вагон для депортируемых и ехали с нами вплоть до Риверсайда, где заканчивалась граница Лос-Анджелеса. Обе двери нашего вагона были заперты, чтобы мы не спрыгнули на ходу и, не дай бог, снова удалились бы от нашего дома. Наш «дом» означал голодные индейские резервации, сараи, затерявшиеся в просторах Техаса, негритянские гетто и бедные дворы белых крестьян с плохими землями, принадлежавшими не тем, кто их обрабатывает.

Поезд останавливался в каждой крошечной дыре вдоль дороги, пересекавшей континент. Понадобились целые сутки, чтобы доползти через пустыню до Лас- Вегаса.

Никогда не забуду свое первое посещение этого города. Поезд остановился здесь для загрузки топливом. Нужно было где-то перекусить, и я решил заодно посмотреть знаменитый Лас-Вегас, мировой центр развлечений.

За всю жизнь я не видел столько неоновых огней. Даже на Бродвее в Нью-Йорке не было такого великолепного освещения по ночам. Я подошел к казино, расположенному вблизи станции, и попытался войти в дверь, но стоявший там огромный вышибала покачал головой и отказался пропустить человека с черным цветом кожи.

Вернувшись на вокзал, порадовался, что догадался продать кровь в Лос-Анджелесе, — на вырученные деньги я смог купить две котлеты, немного картофеля и бутылку кока-колы. Лас-Вегас был, пожалуй, самым дорогим городом, в который я когда-либо попадал.

Поезд наконец пришел к Чикаго. К тому времени я проехал половину страны и в течение двух дней не имел во рту ни крошки. Стояла ветреная, холодная мартовская погода. На вокзале меня встречали Октавия и Немлон. У Немлона родилась еще одна дочь, и вся его большая семья жила теперь в новом районе на другом конце города. Несколько мгновений они глазели на мои длинные спутанные волосы — это было задолго до того, как в моду вошли африканские прически — и на мою экипировку из Сан-Квентина и Фолсома. Потом они отвезли меня домой к Немлону. В их глазах я выглядел так ужасно, что они не отважились показать меня соседям на Саффилд-стрит, где жила Октавия.

Я долго лежал, растянувшись, в ванне Немлона, чтобы дать возможность теплой воде растворить наслоившуюся на мне грязь. Затем Октавия расчесала щеткой и подстригла мои волосы, а Немлон подарил кое-какую одежду. Вещи сидели на мне превосходно.

После возвращения домой, к семье, я попытался получить какую-нибудь работу. Это не составило большого труда, поскольку шла война в Корее, занятость увеличилась, всюду требовались люди. Все мои родственники работали на фабриках, производивших военную продукцию.

Я стал трудиться на семью Дипетро, которая владела фирмой «Пайонир фрут К°». Как и многие другие мелкие предприятия в США, фирма сотрудничала с администрацией тюрем и больниц для умалишенных и имела доступ к «лояльному», не входящему в профсоюз персоналу. Моими товарищами по работе на фруктовом рынке были прежде всего люди «низшего сорта», доведенные до отчаяния: недавно выпущенные из тюрем Коннектикута заключенные вперемешку с осужденными условно, а также бывшие пациенты психиатрических лечебниц, которым следовало бы там и оставаться. Кроме того, были среди них и алкоголики, находившиеся на излечении и после трудового дня возвращавшиеся в больницы. Все до изнеможения работали за плату, которая была намного ниже минимальной, установленной законом.

Владельцы предприятий оптовой торговли фруктами разъезжали на дорогих «кадиллаках» и «линкольнах», имели летние дачи в Майами и такие же роскошные пригородные дома. В их распоряжении находились армады грузовых автомобилей, пересекавших страну из Флориды и Калифорнии с грузом фруктов. Достаточно было одного слова хозяина о том, что заключенные и пациенты чуть-чуть опоздали с доставкой груза, и их тут же отправляли на нары.

Подобная практика считалась совершенно законной. Освобождающийся из заключения нуждается в средствах, чтобы кормить семью. Малолетнему преступнику, которому сокращают срок заключения, нужен работодатель, который мог бы внести за него залог. Пациенту психиатрической больницы также требуется место, чтобы работник социальной службы мог рекомендовать выпустить его в мир нормальных людей. Хозяева в свою очередь заинтересованы в дешевой рабочей силе, людях, которые не задавали бы лишних вопросов, держали язык за зубами и не осмеливались вступать в профсоюз, если хотели сохранить свое место.

Я работал на «Пайонир фрут К°» с четырех часов утра до двух дня. В нашей бригаде трудился Тедди Аливио, который только что вышел из тюрьмы, где сидел за взлом сейфа. За ним еще оставалось два или три года условно. Другой итальянский парень по имени Бонни, с которым я учился в восьмом классе, также недавно вышел из того же места, где провел три года за торговлю героином. Наш бригадир Ронни был осужден условно за кражу автомашины.

И наконец, Дядюшка и Дружище. Дядюшка — высокий негр прекрасного телосложения — работал шофером на грузовике и одновременно грузчиком, что противоречило профсоюзным правилам,

в соответствии с которыми ему разрешалось водить машину, но не разгружать ее. Он надрывался, складывая в штабеля пятидесятикилограммовые мешки с картошкой.

Дружище был маленьким белым парнем с очень большим животом, свисавшим над ремнем. Целыми днями он бегал с тачкой и был опасен для окружающих, так как часто наезжал на людей. Но торговцы фруктами не беспокоились за людей, их волновала лишь сохранность фруктов.

Мне пришлось хромать несколько дней после того, как Дружище наехал на меня сзади. К счастью, я был в сапогах, иначе он проделал бы хорошенькую дыру в моей ноге. Мало того, он мне еще и нагрубил, сказав:

— Смотреть надо, парень!

Однажды мы разгружали рефрижератор с апельсинами из Флориды. Дружище работал передо мной, а Дядюшка сзади. Неожиданно появился директор фирмы Джо Дипетро. Он был одет в пятисотдолларовое пальто, его руки защищали от холода толстые варежки, которыми он стучал друг о друга, как боксер перед выходом на ринг.

— Поддайте, ребята! Посмотрите на Дядюшку и Дружище, вот это дело!

Четверо других белых рабочих пытались поднять холодные ящики с апельсинами, которые стояли в рефрижераторе. Они разгружали ящики с заледеневшими фруктами всю ночь, и их руки покраснели от мороза. Пол был покрыт льдом, грузовой причал — снегом. Приходилось быть очень осторожным, чтобы не поскользнуться и не перевернуть тележку с несколькими сотнями килограммов апельсинов. Мы выбивались из сил, а бывшие пациенты дома умалишенных бегали по скользкой дороге и кричали громко, чтобы услышал босс:

— Навались, Дружище! Подтяни пояс, Дядюшка! Прибавь ходу!

И за эту работу нам платили гораздо меньше, чем полагалось по профсоюзному договору. Куда же смотрел наш профсоюз?

Представителем профсоюза у нас был Свансон, но никто не называл его иначе как Швед. Это был сильный, невысокого роста, белобрысый мужчина. У него в карманах всегда были две вещи — программа скачек и бутылка виски. Он ничего не делал для защиты наших профсоюзных прав. Все время прикладывался к бутылке, а во время ленча обсуждал с кем-нибудь из братьев Дипетро, на какую лошадь поставить на следующих скачках.

Однажды Дядюшка толкнул меня тачкой, груженной шестью пятидесятикилограммовыми мешками, да так, что я решил бросить эту опасную работу.

Мне удалось устроиться чистильщиком обуви к «Д. Г. Кристи и сын» на Асилум-стрит. Д. Г. Кристи был пожилым толстеньким господином родом из Греции. Он имел собственный дом, дачу и небольшую рыбачью лодку. Его любимым выражением было: «Господи, благослови Америку!» Его фирма чистила и ремонтировала одежду, продавала и ремонтировала шляпы, и у нее была будка чистильщика обуви, где я и работал за 24 доллара в неделю до тех пор, пока не стал участвовать в профессиональных матчах.

Первые профессиональные матчи

Я проводил свой первый профессиональный матч в зале Силк-Сити, пригорода Манчестера, что в штате Коннектикут. Против меня выступал здоровенный кудрявый итальянец по имени Пауло Росси. Он весил примерно 85 килограммов против моих 80. На мне были бело-голубые трусы цветов Хартфордской школы, на нем — красно-черные.

В раздевалке во время подготовки к матчу тренер бинтовал мне руки и говорил то, что я уже сто раз до этого слышал:

— Иди на него и атакуй. Двигайся вокруг него. Бей слева, все время в лицо. Сделай из него мусс.

Мы с Росси одновременно вышли на ринг. Я бросил взгляд в публику, чтобы увидеть, не пришел ли кто-либо из моей семьи или из семьи Кристи. Но было очень трудно разглядеть кого-либо в этом огромном море волнующегося шепота, которое разразилось ужасным ревом, как только прозвучал гонг.

Судья вызвал нас на середину ринга, напомнил правила:

— Я хочу, чтобы бой был честным и справедливым. Никаких ударов ниже пояса. Никаких ударов после остановки боя. Пожмите друг другу руки, а когда раздастся гонг, начните матч. Сильнейший из вас победит.

Прозвучал гонг, и мы с Росси бросились друг на друга. Мое тело было напряжено, но после обмена первыми ударами напряжение исчезло. Я все время старался ударить Росси слева. Он в свою очередь шел вперед с опущенной головой и старался нанести удар справа. Во втором раунде нос Росси напоминал раздавленный помидор, а моя левая перчатка была вся в крови.

Когда прозвучал гонг, возвестивший об окончании матча, я подбежал к Пауло и обнял его. До этого матча я никогда так сильно не избивал ни одно живое существо. После матча потребовалось два полотенца, чтобы вытереть кровь с ринга.

Три года я готовился к этому вечеру и наконец-то стал боксером-профессионалом и получил плату — 8 долларов.

После первого матча я начал тренироваться каждое воскресенье в зале Гарлема, готовясь к летним матчам. Зал располагался в центре черной столицы, на 125-й улице, недалеко от известного театра «Аполло». Иногда случалось, что швейцар театра, который, как и я, был малоизвестным боксером, пропускал меня посмотреть на Дайну Вашингтон, Рут Браун, Эллу Фицджеральд и других черных «звезд».

В то время в Гарлеме тренировались многие прекрасные боксеры, в том числе чемпион мира Рэй Робинсон, Джонни Сэкстон, который вскоре сменил Робинсона на мировом троне, и Сэнди Сэддлер, также чемпион мира в своем весе. По воскресеньям зал был набит до отказа.

Приближалось лето. Я был готов к выступлению в профессиональных матчах в небольшом промышленном городишке Томпсонвилл, на другом берегу реки Коннектикут. На старой площадке для бейсбола в сер дине поля находился боксерский ринг, где многие боксеры из Нью-Йорка, Нью-Джерси и Род-Айленда обрели свой первый опыт боксеров-профессионалов.

Перед вторым профессиональным матчем в животе у меня появилось такое чувство, будто там порхали бабочки. Я не понимал, почему вдруг стал нервничать. Наверное, из-за обстановки вокруг ринга. В то время как боксеры стояли, привалившись к стене, как в трансе, и позволяли натирать себя мазью, бинтовать руки и умывать спиртом, их менеджеры суетились, бегали, что-то выкрикивали, размахивали руками. Публика стала заполнять трибуны, жуя горячие сосиски и потягивая пиво.

Мой соперник и я уже встречались, даже вместе тренировались. Я весил примерно на 7—8 кг больше. Хотя это был первый матч для соперника, я по-прежнему чувствовал себя неуверенно. В эти июньские вечера было особенно жарко — около 30 градусов, а в зале под сильными лампами воздух накалялся на все 40.

— Р-р-р-р-и-и-и-и-н-н-н-н-г-г-г-г!!!

Я побежал навстречу сопернику, он в свою очередь начал яростно атаковать. Публика стояла на скамейках, кричала и размахивала всем, что было в руках. Она хотела увидеть нокаут, жаждала насилия и крови. Мы обменялись встречными ударами, а дальше я не помню, что со мной произошло. Только слышал крик публики: «Нокаут!!!»

В какой-то момент я готов был сдаться, но пересилил себя и заставил думать, что должен справиться со своим коричневым противником, должен разбить его в пух и прах, чтобы он больше не калечил меня.

Все-таки мне удалось нанести сильный удар слева. Мой соперник опустился на ринг. Публика напоминала первобытных людей. Она кричала:

— Убей его! Убей его! Кончай с ним!!!

Но этот парень тоже хотел заработать. Он тоже хотел иметь собственный дом, мечтал о хорошей жизни. Он с трудом поднялся на ноги и стал атаковать, как раненый зверь.

Мы продолжали валтузить друг друга. Когда прозвучал гонг, мы оба были ему рады. Мы обнимали друг друга. Бой выиграл я.

Думаю, что за всю свою жизнь я не выступал так агрессивно и зло, как против того коричневого парня в Томпсонвилле за восемь долларов, заплаченных мне «обществом свободного предпринимательства».

В следующий четверг я проводил матч против итальянца по имени Ник Дюпойнт, который работал строителем в Спрингфилде.

Весь первый раунд он атаковал меня. Во втором он придерживался той же атаки, пока не налетел на мой удар слева и рухнул на пол. Но он тоже был голоден и тоже хотел иметь престижный автомобиль.

Поэтому при счете «9» он вскочил и бросился на меня, как тигр, нанося удары по ребрам. Я контратаковал и послал его во второй нокдаун.

Через неделю мы встретились в ответном матче. На этот раз он боксировал лучше меня и нанес несколько сильных ударов. У меня не получались атакующие комбинации. Он выиграл по очкам.

Тем летом я участвовал еще в двух матчах против одного и того же парня. Это был сильный негр невысокого роста по имени Вилли Ренфро. Он побеждал всех, с кем встречался. Выиграл он и у меня.

Поражения меня огорчили, и я совершил одну большую глупость.

Черные наемники

Офицеры ездили на машинах с громкоговорителями по всему гетто и вербовали наемных солдат для войны в Корее.

Не знаю, что подтолкнуло меня пойти в армию «дяди Сэма». Возможно, причиной была болтовня чернокожей молодежи о мужестве, которым отличаются негры, поступившие в армию. В воскресенье мне исполнилось 17 лет, а в понедельник я уже разговаривал с офицером в общественном центре северной части города. В трехэтажном клубном помещении имелись баскетбольная площадка, бильярдные, залы для занятий художественными ремеслами — все это для того, чтобы как-то отвлечь черную молодежь от отрицательного влияния улицы.

— Входите, входите! — крикнул здоровенный, похожий на медведя сержант. — У вас будет хорошая, постоянная работа.

Сержант так красиво болтал, что я вместе с ним отправился домой к Октавии. Корейская война заканчивалась. Октавия и другие рабочие снова оказались на улице.

— Шерман может выбрать любой род войск, в котором хочет служить, — говорил Октавии сержант. — Он может продолжать заниматься боксом и больше ничего не делать. В американской армии каждый может сделать карьеру, было бы желание.

Сержант хорошо знал, что следует заручиться согласием Октавии, так как мне еще не было 18 лет. Поэтому он продолжал ее уговаривать:

— Когда Шерман возвратится домой, ему исполнится 20 лет и у него уже будет хорошая подготовка. Он легко сможет найти себе работу по душе.

Поколебавшись, Октавия все же дала согласие, и я отправился на поезде в Нью-Хейвен вместе со знакомыми ребятами, с которыми раньше играл в футбол. Призывной пункт в Нью-Хейвене был полон молодых ребят, таких же веселых и беззаботных, как и мы.

Все шло хорошо до того момента, когда мне предложили так называемый интеллектуальный тест. Это был кошмар, и я провалился.

«Черт возьми, — подумал я. — Нужно быть дураком, чтобы не решить этот тест».

Попробовал решить еще раз. Снова не удалось. Чувствовал себя подавленным. Был ли я действительно таким дураком, ведь я не мог ответить на 10 вопросов из 100?

Другие добровольцы были сразу же приняты и отправлены в Форт-Дикс. Я сел на первый попавшийся поезд в Хартфорд, а когда сошел с него, встретил белого сержанта ВВС, который схватил меня за руку.

— Это не имеет значения, что ты не решил теста, Адамс, — сказал он. — Ты можешь служить в авиации уже сегодня, если захочешь.

Он пригласил меня в машину и сказал:

— Поторапливайся, мы спешим! Не могу долго объяснять, потому что следующая группа отправляется через час.

Итак, я попал в армию благодаря тому, что у одного итальянца, выдержавшего тест, изменились обстоятельства, и он вынужден был вернуться к семье. Его итальянская фамилия на официальном бланке была стерта и заменена моей. Я принял присягу в качестве бойца военно-воздушных сил и теперь должен был спасать свободный мир от коммунистической агрессии.

Мы ехали всю ночь на поезде в вагоне первого класса вместе с добровольцами со всей Новой Англии. Наш путь лежал на базу ВВС «Сэмпсон», расположенную на севере штата Нью-Йорк. Добровольцы распевали песни и выбрасывали из окон бутылки. Первый раз мы поели за государственный счет в привокзальном ресторане Сиракуз.

В середине дня прибыли в небольшой городок Женева, недалеко от тех мест, которые описал Джеймс Фенимор Купер в романе «Последний из могикан». Там нас запихали в автобус и доставили к плакату, на котором было написано: «Добро пожаловать в «Сэмпсон»!»

Шофер указал на одно из зданий:

— Видите вон ту красную лачугу? Туда мы сажаем всех растяп и бузотеров.

Мы пристально смотрели на низкое здание с решетками на окнах. Оно находилось за самым высоким заграждением из колючей проволоки, которое я когда-либо видел. Там располагалась гауптвахта базы.

— Если вы не будете выполнять приказы, то рано или поздно туда попадете, — предупредил нас сержант.

Около автобуса стоял парень с атлетической фигурой и наслаждался сентябрьским солнцем. Он был одет в зеленую форму с тремя нашивками на рукаве и носил желто-голубую пилотку со значком, обозначавшим, что ее владелец инструктор по тактике.

— Меня зовут Альфонс Анжелли — солдат ВВС первого класса. Буду обучать вас тактике. Мне 19 лет, я родом из Линна в штате Массачусетс.

Новобранцы из Линна обрадовались земляку и закричали:

— Ура!!!

Лицо Анжелли побелело.

— Я не давал команды приветствовать меня. С этого момента вы будете делать только то, что я прикажу! Понятно?

— Так точно, сэр!

— Громче!

— Так точно, сэр!

— Хорошо! Только при наличии строгой дисциплины можно выиграть войну. Если у вас есть какие-либо проблемы, обращайтесь ко мне. На одиннадцать недель и стану вам матерью, отцом, сестрой и братом. Когда мы покинете нас, вы будете дисциплинированными и хорошо подготовленными солдатами.

Затем мы получили форму и маршем направились к казарме, имевшей обозначение «Е-16».

Первое, что я увидел, когда мы туда вошли, — это двух вооруженных стальными дубинками молодых парней, одетых в голубую форму.

Анжелли встал посреди комнаты на небольшой ящик:

— Слушайте внимательно! С этого момента ваша свобода ограничена! Никаких сладостей, никаких напитков, никакого курения — это строго запрещено! Если я замечу, что кто-нибудь из вас курит или пьет кока-колу, он будет наказан согласно параграфу 15. Покидать казарму можно только в тех случаях, если вы идете маршировать или в столовую.

Затем он показал на двух солдат с дубинками и руках.

— Ваша казарма охраняется. Часовые несут службу по 4 часа. Охрана патрулирует каждую казарму на этой базе для того, чтобы отбить у вас охоту перелезть через ограждение и убежать домой. Выбраться за ворота вам не удастся.

Свет в нашей казарме выключался в 9 часов вечера, а включался в 4 часа утра под свисток охранника. Если кто-нибудь не мог проснуться так рано, охранник сбрасывал его с постели на пол. Нам давалось 15 минут, чтобы побриться, умыться, одеться и построиться на утренний смотр.

Через три дня Анжелли повел нас в парикмахерскую. Там работало шесть мастеров. Им потребовалось пять минут, чтобы постричь нас наголо электрической машинкой.

На следующей неделе Анжелли передал нас Колючке и Длинному Джону. Любимой шуткой Колючки было схватить какого-либо двухметрового солдата за воротник, опустить его до уровня своего роста и спросить у него:

— Ты ведь дерьмо?

— Так точно, сэр! — отвечал солдат.

Мы ели в столовой, носившей имя какого-то генерала времен второй мировой войны. Зал в столовой был больше, чем Центральный вокзал в Стокгольме. Здесь за два часа успевало поесть 8 тысяч человек.

Тем не менее очередь в столовую всегда была очень длинной. Если же место было занято, то приходилось стоять по стойке «смирно» и ждать, пока место освободится. Разговаривать во время еды не разрешалось. Колючка, Длинный Джон и другие инструкторы стояли неподалеку и наблюдали за новобранцами с таким видом, будто они были римскими богами.

Один из новобранцев уронил вилку на пол и за это был наказан. Ему приказали стоять, в то время как остальные продолжали есть, и повторять все время:

Бип, бип, бип,

Я новичок, лечу на «Б-29».

Бип, бип, бип,

Я новичок, лечу на «Б-29».

Сержанты в столовой были сущими дьяволами. Многие из них подписали контракт на сорок лет, чтобы не остаться бездомными. Я и мой напарник по имени Аламейни работали в столовой. В наши обязанности входило содержать в чистоте холодильники. Любимой едой моего напарника был ростбиф, и иногда случалось, что он не мог сдержаться, чтобы не взять кусочек из холодильника. Однажды сержант застал его с полным ртом и заставил есть ростбиф до тех пор, пока его не стошнило. После этого Аламейни видеть не мог ростбиф.

Расизм преследовал нас каждую минуту. На четвертый день нашего обучения мы почувствовали это на себе. Из нашей группы нужно было выделить 20 человек на танцевальный вечер. Конечно, все двадцать человек оказались белыми, их выбирали по цвету кожи. Хотя позже возникла проблема — среди девушек, которые пришли на танцы, были цветные.

Шульц, белый парень из Восточного Хартфорда, сказал, что не может себе представить, как можно танцевать с цветной девушкой. Я влепил ему оплеуху. Назревала драка, но тут подошел сержант. Он прочитал нам лекцию о том, что расизму нет места в ВВС США. Самолеты, поднимаясь с базы в воздух, защищают демократию. Он призвал нас научиться жить вместе.

Служба шла своим чередом. Иногда нам показывали фильмы. Нередко перед нами ставили учебные задачи, которые нам приходилось решать. Вот одна из них.

— Ты находишься далеко в Азии, — говорил белый сержант. — На тебе голубой шлем ООН. Тебя окружают коммунисты. База уже находится под их контролем. Ты и еще несколько оставшихся в живых солдат пытаетесь пробраться перебежками к грузовику. Коммунисты преследуют тебя по пятам. Наконец ты садишься в машину и жмешь на газ. Но внезапно на дороге появляется маленький желтый ребенок. Что ты будешь делать?

1. Попытаешься избежать наезда на ребенка и свернешь в кювет.

2. Остановишься, выбежишь из машины и возьмешь ребенка с собой. При этом ты рискуешь быть убитым.

3. Наедешь на ребенка.

Нам дали пять минут на обдумывание ситуации. Затем группа и инструктор сошлись во мнении, что лучшим вариантом является третий. Зная, что такой взгляд на вещи был широко распространен в американской армии, можно легко представить себе, что творилось во Вьетнаме.

Фильмы мы смотрели в основном с участием Джона Уэйна⁵. Если кто-либо засыпал во время демонстрации фильма, это могло окончиться для него военным трибуналом. Первый фильм, который нам показали, назывался «Военно-воздушная история» и состоял из тридцати шести одночасовых серий: от первых полетов братьев Райт до «Б-47», сбрасывавших напалм на корейских крестьян. Когда мы видели, как возвращаются на базу американские самолеты после бомбежки Северной Кореи, мы кричали: «Ура!!!» А когда на экране появлялись Мао, Сталин или Ким Ир Сен, мы изо всех сил выражали свое возмущение.

Воздействие на наши умы сочеталось с физическими тренировками. Они заключались в бесконечных маршах, ползании, преодолении препятствий в поле. Если шел снег, занятия проходили на промерзшем плацу, на котором обычно проводились парады. Нам было очень холодно, так как заниматься приходилось в тренировочных костюмах и тапочках.

Инструктора по физической подготовке мы называли «мистер Пи-Ти». Ему нравилось стоять на шестиметровой платформе и кричать:

— Как меня зовут?

— Мистер Пи-Ти! — кричали мы в ответ.

Затем он брал микрофон и кричал еще громче:

— Вы у меня будете тренироваться, как слоны, и чувствовать себя, как загнанные лошади! Я намерен прибавить немного мускулов вашим мягким гражданским телам и убрать мускулы из ваших дурацких голов! Вам понятно?

— Так точно, сэр!

— Громче!

— Так точно, сэр!!!

Нас муштровали круглые сутки. Направо! Налево! Прямо! Кругом! Никогда не забуду холодное ноябрьское утро, когда несколько солдат из соседней казармы прибежали к нам и сказали, что у них в казарме мертвец — один бедняга повесился.

Другой новобранец, когда обрезали веревку, на которой болталось под балками крыши тело, и понесли его к машине «Скорой помощи», вдруг пришел в себя, схватил кусок трубы и стал лупцевать дневального. Потом он убежал в лес и скрывался там в течение нескольких дней. Полиция с собаками поймала его, надела на него смирительную рубашку и отправила в психиатрическую больницу.

В отделении 3691 была строжайшая дисциплина и самое высокое число самоубийств. В течение всего нескольких месяцев три новобранца из этого отделения покончили жизнь самоубийством. Хуже всего было тем, кого заставляли повторить весь курс обучения. Это было все равно что дважды отсидеть тюремный срок.

Многие из наших инструкторов воевали в Корее. Вот как они обучали нас стрелять:

— Нажимай плавно и дыши ровно. Дави на спусковой крючок так, будто это бюст твоей девочки.

Мне тяжело давалось обучение, стрелял я, должно быть, хуже всех в военно-воздушных силах и всегда набирал меньше всех очков.

Когда проходили учения в газовой камере, я старался остаться охранять имущество, чтобы не участвовать в них. Учения проходили в длинном здании, которое напоминало концентрационный лагерь в Освенциме. Двери и окна в помещении закрывали, и инструктор — белый парень из южных штатов — объяснял, как пользоваться противогазом. Затем он быстро надевал противогаз и бросал на пол гранату со слезоточивым газом. У всех начинали слезиться глаза, и мы неумело пытались поскорее надеть противогазы, чтобы защититься от вонючего дыма.

Иногда тренировки переносились за территорию лагеря. Каждый из нас тащил на себе около 50 кг снаряжения: плащ-палатку, пончо, аптечку, лопату, карманный фонарик, фляжку, патронташ и карабин.

Потом мы с криком «Смерть красным!» атаковали несуществующего противника ручными гранатами, преодолевали отвесные препятствия, перелетали на длинных веревках над ямами с нечистотами.

Возвратившись в казарму, мы складывали все обмундирование и с каской наверху несли его в специально отведенное для этого место.

— Шевелись, Адамс!

Я так спешил, что уронил каску, и нагнулся, чтобы подобрать ее, не растеряв остальное обмундирование. Как раз в этот момент я получил пинок под зад, и все мое обмундирование разлетелось по полу. Я медленно поднялся.

— Адамс, ты не должен ронять снаряжение! — прикрикнул один из инструкторов.

Я не выдержал и ударил его в лицо. Я не соображал, что делал. Инспектор, имевший четыре нашивки на рукаве, стоял и вытирал кровь с лица. Мной овладел страх. Я выскочил из помещения и бросился бежать. Потом остановился и задумался. Смогу ли я убежать? Смогу ли перелезть через заграждение из колючей проволоки прежде, чем они спустят собак?

Я решил вернуться. Четыре сержанта ждали меня у двери. Все они были белыми, сильными и поджидали меня для того, чтобы избить.

Маленький толстый парень, Симонетти, приказал мне стоять по стойке «смирно» до прихода капитана Эдвардса. Я ждал два часа.

Капитан Эдвардс летал на бомбардировщике и имел много наград. Он быстро прошел в свой кабинет в сопровождении сержантов. Они закрыли за собой дверь, но из-за нее доносились их возбужденные голоса.

Потом наступила тишина, послышалось щелканье каблуков, после чего сержанты вышли из комнаты.

— Адамс!

— Да, сэр!

— Входи!

Я вошел и поприветствовал капитана. Он сидел за столом, перед ним лежало мое личное дело.

— Адамс, что нам с тобой делать? Ты ударил унтер-офицера. У нас достаточно оснований, чтобы выгнать тебя из рядов ВВС и посадить в тюрьму.

Со слезами на глазах, заикаясь, я говорил, что хочу домой.

— Нет, так легко ты не отделаешься, — сказал капитан. — К сожалению, в данный момент гауптвахта переполнена, но я знаю одного человека, который может научить тебя дисциплине.

Он произносил слова с южным акцентом: «Дис-сип-лине».

— Я решил послать тебя в отделение 3938 под командование Макчесни. Кроме того, ты отбудешь двойное наказание согласно параграфу 15: за неповиновение и за то, что ударил унтер-офицера.

Я понял, что мне повезло: только за второй проступок я мог получить два года тюрьмы.

— Если я еще раз услышу, что ты не выполняешь приказы или ударил кого-либо вне боксерского ринга, я посажу тебя в тюрьму! Понятно?

— Так точно, сэр!

На следующий день я поступил в распоряжение инструктора Макчесни. Его понизили в должности за то, что он так избил новобранца, что тот попал в больницу. Макчесни показал на меня и еще на двух парней, которых я раньше не видел, и сказал, обращаясь ко всей группе новобранцев:

— Видите этих троих? Никто из группы не должен иметь дело с ними. Не верьте им, что бы они ни говорили.

Наши нары оказались рядом. Один из этих парней, по имени Датиллис, был американцем греческого происхождения, родом из штата Вирджиния, другой, по имени Абнер, — негром из Огайо. Абнер, Датиллис и я крепко подружились.

Макчесни нас ненавидел. Когда мы засыпали, он подходил и обливал нас холодной водой. Если ему вдруг встречался один из нашей тройки, он отправлял его многократно маршировать вокруг учебного плаца. Он заставлял нас мыть отхожие места зубными щетками, рыть канавы, убирать снег, драить полы.

В новой группе, куда мы попали, большинство были белыми подростками из южных штатов. Сидеть за одним столом с черными или спать в одной с ними комнате было для них неслыханным позором, не говоря уже о том, чтобы пить воду из одного крана.

Макчесни также был родом с Юга страны и считал, что настоящими солдатами могут быть только парни из южных штатов. Но это было не так. Южане жаловались на холод и снег, скверную еду. Им не нравилось бегать целыми днями. Они хотели курить и не спеша потягивать кока-колу. Они были недовольны тем, что им приходится служить вместе с неграми.

Один из этих парней хвалился, что его дедушка имел привычку по субботам пороть негров. Другие говорили, что готовы поджечь все школы, лишь бы не учиться имеете с неграми. Многие очень гордились тем, что их родственники были членами ку-клукс-клана.

Помниться, Большой Майк, как мы звали Макчесни за глаза, вывел всю нашу группу на снег и заставил маршировать в течение часа. После этого нам дали бумагу, ручки и заставили писать: «Когда-то я расстраивался, так как у меня не было ботинок, пока не увидел человека, у которого не было ног». Затем мы должны были повторять эту фразу, стоя по стойке «смирно». Двое из нашей группы упали в обморок. Когда они пришли в себя, Макчесни обругал их крепкими словами и отпустил в барак.

— Адамс! — последовала команда инструктора.

— Слушаюсь, сэр!

— Шаг вперед!

Я вышел из строя и встал перед Макчесни.

— Адамс!

— Да, сэр!

— Ты полный болван!

— Так точно, сэр!

— Ты думаешь, я не знаю, что ты и твои идиоты Датиллис и Абнер делают за моей спиной? Лезете без очереди в столовой, смываетесь с построения, заводите ссоры с другими солдатами.

Я молчал.

— Мне думается, что вы, белые парни с Юга, — обратился он к

группе, — должны обратить внимание на этого черного типа. Он отработал двойное наказание согласно параграфу 15 — по шесть часов каждый вечер. И не жаловался. Я поручал ему и двум другим типам самую плохую работу, но они не жаловались. Они никогда не писали жалобы на меня. А вы, родившиеся в южных штатах, вы должны быть образцовыми солдатами, а вместо этого только ноете и на все жалуетесь!

После этого наши отношения с Макчесни улучшились. Он подобрал для меня, Абнера и Датиллиса более легкую работу и стал благосклонно относиться к нашей компании.

Наконец наше обучение подошло к концу. Нам присвоили звания капралов и объявили приказ о назначении в части. Наиболее грамотные парни попали в школы, где готовили специалистов по компьютерам и ядерному оружию. Но подавляющее большинство солдат, не окончивших школу до армии, были направлены на военно-воздушную базу «Билли Митчел» неподалеку от Нью-Йорка. Там они стали военными полицейскими, поварами, шоферами, ремонтниками.

До получения назначения я был переведен в другую казарму в ожидании вестей из Пентагона. В этой перевалочной казарме было много белых родом из южных штатов. И я оказался единственным черным во всей группе. Белый солдат из этой группы сказал в моем присутствии, что никогда не отдаст своих детей в школу, куда ходят ниггеры. Как только я услышал слово «ниггер», я тут же бросился на него с кулаками. Его друзья повалили меня на пол и стали избивать. Я все же умудрился вырваться, схватил стальной прут и выгнал их на снег. Если бы я поймал кого-нибудь из них, то, наверное, сел бы потом в тюрьму.

После случившегося я собрал свои вещи и, прежде чем приступить к службе в Шайенне, у подножия Скалистых гор, куда я получил назначение, отправился в положенный мне десятидневный отпуск.

В поезде, отошедшем от нью-йоркского вокзала «Пенсильвания», царила такая же сегрегация, как в йоханнесбургском экспрессе. Все черные солдаты, матросы и летчики молча ели в отведенной для них части вагона-ресторана.

Мама очень обрадовалась моему приезду в Атланту.

— Боже мой, боже мой! — повторяла она, прижимая меня к своей груди, как когда-то, когда я был маленьким.

Папа Саттон выглядел почти так же, как и раньше. Только астма давала чаще о себе знать. Им очень понравилась моя новая форма. Я тоже ею гордился. Тем не менее пришлось ходить по городу пешком, чтобы не оказаться сегрегированным в автобусах.

Время шло быстро, и скоро у меня осталось всего три дня до отъезда в Шайенн. Я был в гостях у своей приятельницы Мэри, далеко от Атланты, и не мог вызвать такси для цветных — под рукой не было телефона. В поисках телефона мы с Мэри добрались до сельского магазина, обслуживавшего только белых. Мне было мучительно больно видеть, как моя спутница, двадцатитрехлетняя девушка, низко кланялась и унижалась перед «мадам».

Женщина, которой принадлежал магазин, заметив, что не знает меня, строго спросила у Мэри, кто я такой.

— Я из Хартфорда в Коннектикуте, — ответил я, избегая называть ее «мадам». Она смотрела на меня так, будто я дал ей пощечину.

Потом мы стояли на автобусной остановке. В то время как белые сидели в удобных креслах под крышей, я, Мэри и еще один чернокожий сержант вынуждены были мокнуть под дождем.

Повернувшись к сержанту, который гордо выпячивал медали, полученные в Корее, я сказал:

— Какое свинство! Мы защищаем мир, боремся за демократию, а они обращаются с нами как с собаками.

— Мы находимся в маленьком южном городишке, — ответил он извиняющимся тоном. — Ведь такие порядки не по всей стране.

Чернокожий сержант стыдился за свой родной город, но не за классовый строй, за который воевал в далекой Корее.

Когда подошел автобус, мы машинально посторонились и пропустили вперед сухих белых. Всю дорогу в Атланту нам пришлось стоять. Я ехал и думал, что через пару дней буду в Вайоминге, на большой плоской равнине, где нет табличек «только для белых» и «только для цветных», нет ни расизма, ни сегрегации.

Шайенн

В середине февраля 1954 года около полуночи я сошел в Шайенне с желто-красного поезда «Юнион Пасифик», который шел из Чикаго в Сан-Франциско. Прежде чем я успел пройти в зал ожидания, ко мне подошел негр в голубой форме ВВС и обратился с предложением:

— У меня есть белые девицы, черные девицы, мексиканские девицы и вообще девицы на любой вкус. Есть также кокаин. Скажи, что ты хочешь!

Я не стал с ним разговаривать, а сел в автобус, который шел к военно-воздушной базе Фрэнсиса Е. Уоррена, расположенной недалеко от города. Она напоминала базу «Сэмпсон» тем, что там обучался только наземный персонал и не было самолетов.

База находилась на высоте 3000 метров над уровнем моря, на краю Скалистых гор, где вдоль долины Миссисипи протянулись огромные прерии. Ветер здесь дул постоянно, часто гнал дождь и снег. Старые ковбои утверждали, что ветры дуют одновременно со всех четырех сторон, чему нетрудно было поверить. Местная радиостанция начинала передачи словами: «Добро пожаловать в Вайоминг — место ветров!» Из-за разреженности горного воздуха у меня часто из носа текла кровь.

Дни были очень темными и холодными, температура опускалась до 25-30 градусов мороза. А наши старые бараки напоминали деревянные развалины из телевизионного сериала. Однажды утром мы нашли совершенно замерзшего парня из эскадрильи 3661. Он не успел дойти 15 метров до своего барака, когда началась снежная буря.

Я попал в эскадрилью 3663. Ею командовал молодой белый офицер из Вест-Пойнта. Старшим после него был унтер-офицер по имени Бэкер, огромный тип с большим животом, родом из Джорджии. Он был еще более дерзким и жестоким, чем Макчесни.

С самого начала я понял, что мы с ним каши не сварим. Бэкер посылал меня на самые тяжелые работы на базе. Я набирал уголь, который лежал в кучах, и топил им печь, отапливавшую барак. После этого я должен был выгребать золу и чистить печь. Я становился черным от угля, и мне стоило больших трудов отмыться.

Иногда, после того как я всю ночь топил печь, Бэкер ранним утром будил меня и посылал на «травяные работы». Они заключались в том, что мы должны были выходить в поле и собирать «траву» — особого рода кусты, которые повсюду росли в прерии. Продолжительность

работ зависела от настроения Бэкера.

Когда я услышал, что должен состояться боксерский турнир в Денвере, то, чтобы избавиться от тяжелой работы, решил выступить в нем, хотя и не имел необходимой подготовки. Всю ночь перед турниром я топил печь, а утром собирал «траву». Затем вместе с другими членами боксерской команды отправился на автобусе в Денвер.

Мой соперник был в отличной форме и поэтому победил меня по очкам в трех раундах. Я не получил увечий, но полностью выдохся к концу боя.

Когда мы добрались на ночлег до базы ВВС «Лоуэри» в Денвере, оказалось, что здесь были совсем другие условия, чем у нас. На базе обучались в течение четырех лет солдаты, окончившие ранее колледжи. Жили они в каменных домах, у каждого была собственная комната. Прекрасно питались. Их охраняли военные полицейские с рычащими собаками. Парней, которые жили там, называли «убийцами азиатов», так как после окончания обучения их посылали в 15-ю дивизию ВВС, расположенную в Тихоокеанском бассейне.

На следующий день я пошел в гражданской одежде послушать негритянскую рок-группу, которая называлась «Пятеро полуночников». К сожалению, я забыл свое удостоверение, и военный патруль задержал меня. Патруль привез меня на базу. Я показал документы, и мне разрешили идти, но направили Бэкеру рапорт. А тот только этого и дожидался, поскольку был недоволен тем, что я у него за спиной добился разрешения участвовать в турнире по боксу. Бэкер рекомендовал, чтобы меня понизили до низшего звания в ВВС. Наш командир согласился с ним и приказал спороть мою единственную нашивку. В звании рядового солдата я и оставался вплоть до увольнения из армии.

Я начал обучение в смене «А»: вставал в 4 часа, чтобы успеть к занятиям, которые начинались в 6. Изредка Бэкер давал мне увольнительные.

Когда я впервые отправился в увольнение в город, на мне была гражданская одежда. Ко мне присоединился белый парень из Лос-Анджелеса. Он хорошо знал город и предложил зайти сыграть партию в бильярд.

В бильярдной вдоль стен стояли парни ковбойского типа с пропитыми лицами. Я взял кий и уже собирался вступить в игру, как вдруг ко мне подошел грязно одетый индеец и сказал, что они не обслуживают цветных. Я не поверил своим ушам. Меня отказывались обслуживать потому, что я был того же цвета, что и парень, который выставлял меня за дверь. Но он объяснил мне, что это приказ шефа, и я понял, что он тут ни при чем.

В следующий раз я отправился в увольнение с несколькими цветными парнями. Мы были в военной форме, при деньгах, но дальше дверей отеля «Плэйнс» мы не попали. Швейцар сказал, что они не обслуживают цветных, и нам ничего не оставалось делать, как отправиться в бар «Валенсия». Но там мы услышали те же слова. Удрученные, мы стояли в своих голубых мундирах, наблюдая, как наши белые товарищи проходили мимо нас и усаживались за столики.

Мы пошли в другую пивнушку под названием «Майский цветок». Швейцара у входа не было. Мы сели и стали ждать, когда к нам подойдут. Через некоторое время подошла официантка и сказала, что нас здесь не обслужат. Рядом сидели белые солдаты, которые полностью игнорировали нас, продолжали есть и веселиться.

В конце концов мы отправились в другой конец города. Здесь все напоминало субботний Гарлем. Было полно проституток. Белые стоили 15 плюс 2 доллара, мексиканские — 10 плюс 2 доллара, а черные — 5 плюс 2 доллара. Два доллара китайцу, владельцу дома, а остальное делилось между проституткой и сутенером...

Через некоторое время меня перевели в эскадрилью 3661. Здесь было довольно много парней, завербовавшихся на второй срок службы в армии после того как, вернувшись домой, они столкнулись с безработицей. Многие из них после дополнительного курса обучения направлялись в Шайенн для подготовки к службе в качестве связистов или административного и хозяйственного персонала.

В нашей эскадрилье служили скандинавы и немцы, евреи из Бруклина, итальянцы из Бронкса⁶, черные, коричневые и краснокожие парни почти из всех штатов Америки. Часть пуэрториканцев и мексиканцев проходила курс английского языка.

Не знаю, кто командовал эскадрильей, так как мне ни разу не представилось случая встретиться с ним. Но своего сержанта Бивенса я хорошо помню. Он был сущим дьяволом из Луизианы. Прежде чем попасть в авиацию, он отслужил 15 лет в военно-морских силах в качестве морского пехотинца. Сержант муштровал нас в любую погоду, заставлял маршировать даже в сильные бури, когда оконные стекла разбивались ветром.

Расизм повлиял на мою учебу. Мне было трудно сконцентрироваться и запоминать вдалбливаемые в нас номера. Каждая вещь в американской армии — от шариковой ручки до пятисоткилограммовых бомб — имеет номер, и запомнить их все невозможно. В голове у меня была только одна мысль: поскорее убраться из расистской ледяной дыры среди прерий.

Как-то преподаватель обществоведения завел старую песню о свободе, демократии и коммунизме. Каждый раз, когда он упоминал слово «свобода», я барабанил по парте и шипел: «Болтовня!» Преподаватель был родом с Запада, и я сказал ему, что в западных штатах с расизмом дело обстоит значительно хуже, чем в южных. Кончилось тем, что меня выставили с занятий, обвинив в «неподчинении».

В ожидании решения моего дела Бивенс зачислил меня в «тресковую бригаду». Треской называли провинившихся, которые целый день собирали «траву» в прерии и убирали снег, чистили сточные ямы и драили пемзой полы в отхожих местах. Кроме того, по два часа утром и вечером нас заставляли маршировать на плацу.

Один чернокожий парень родом из Сан-Франциско ушел в город без удостоверения личности. За эту провинность Бивенс отобрал у него удостоверение и направил в «тресковую бригаду». Там его заставили рыть яму двухметровой глубины. Когда она была готова, Бивенс бросил в нее удостоверение чернокожего и приказал закопать яму. Когда парень выполнил приказ, Бивенс сказал, что, если тот снова соберется в город, ему нужно будет откопать пропуск.

Мне казалось, что меня не будут долго задерживать в Шайенне, и оказался прав. Через неделю меня перевели в Техас.

Техас

Уако, штат Техас, 15 мая. Джесси Вашингтон, восемнадцатилетний негр, был сожжен на площади в Уако. Свидетелями его смерти были женщины и дети, находившиеся среди зрителей.

«Сжечь его!» — кричала толпа. Негра, закованного в цепь, привели на площадь и привязали к дереву. Под ним сложили пустые ящики и всякий хлам, который мог гореть. Его одежду облили нефтью, и кто-то бросил спичку.

Когда огонь погас, обгоревшее тело негра положили в мешок и повесили на телеграфный столб в назидание цветному населению.

Меня перевели в учебную навигационную авиабригаду 3610 на базу ВВС «Хэрлиген», в штате Техас. Я ненавидел весь проклятый Юг, а «дядя Сэм» посылал меня на самый крайний юг американской земли — Хэрлиген находился всего в нескольких километрах от впадения Рио-Гранде в Мексиканский залив.

Я пересек всю страну и провел несколько дней со своей семьей в Хартфорде. Гетто в северной части города выглядело так, словно было охвачено героиновой эпидемией. Молодые парни сидели в бильярдных залах и тупо смотрели перед собой. Многие мои друзья стали наркоманами, их интересовали только наркотики. Еще до того, как наш поезд пришел на станцию, мой школьный товарищ, ехавший в том же вагоне, попросил меня взять небольшой пакет. Я знал, что в нем находится героин, и отказался включиться в аферу с контрабандой наркотиков.

Дома дела шли нормально, все работали и чувствовали себя хорошо. Я сбросил форму и не носил ее, пока находился в Хартфорде. Сходил в кино и посмотрел фильм «Военно-воздушная история» с участием Джеймса Стюарта. Во время фильма я заснул, а пока спал, на экране ревели в воздухе «Б-36» и «Б-47», спасая мир и даруя ему свободу.

Продолжая поездку на Юг, я сошел в Сент-Луисе, чтобы сделать пересадку на другой поезд. У меня было три часа свободного времени. Пошел в привокзальный ресторан, чтобы что-нибудь выпить и немного отдохнуть. Уселся за столик, но белая официантка, подошедшая ко мне, сказала, что здесь не обслуживают негров. Мне ничего не оставалось, как пойти в другой ресторан, но и там я услышал те же слова. В городе процветал расизм, как и во всех городах на Юге.

Поезд «Хьюстонский орел» вез меня в Техас. Посреди ночи я проснулся от сильного толчка и выглянул в окно. Поезд остановился. Он уже находился на территории, где процветал апартеид. Черные носильщики низко кланялись и подобострастно улыбались белым. Везде красовались таблички «только для белых» и «только для цветных» — на каждом туалете и в каждом зале ожиданий. Когда поезд покидал станцию, я увидел написанное на большом щите ее название — «Литтл-Рок». Попытался заснуть, но никак не мог — меня охватили волнение и страх перед Югом.

В полдень следующего дня поезд прибыл в Хьюстон. Я был голоден как волк и пошел перекусить. Не нашел ресторана для цветных и возвратился в зал ожидания для цветных голодным и злым.

Вскоре объявили об отправлении нашего поезда «Орел долины». В нем имелась бутербродная. Места для белых и цветных были отделены друг от друга соответствующими табличками; я сел на «белый» стул, чем привлек гневные взгляды белых пассажиров.

Путь вдоль побережья Техаса к мексиканской границе занял 12 часов. За окном пробегали кадры, будто вырезанные из старого ковбойского фильма. Протянувшаяся на много миль изгородь из колючей проволоки и бездонное синее небо, кактусы и ковбои с охотничьими ружьями у седла. То там, то здесь на фоне пасущегося скота возникали нефтяные вышки. Поезд прошел мимо самой крупной в мире скотоводческой фермы, находящейся в частном владении шведско-американской семьи Клебергов.

За окном мелькали таблички с испанским и английским текстом: «Частная собственность. Проход воспрещен». Впрочем, в свои колоссальные владения техасские миллионеры допустили работающих на них нищих мексиканских крестьян, бедных ковбоев, скоростную дорогу № 77 и базу ВВС «Хэрлиген».

Когда поезд прибыл в Хэрлиген, солнце было на закате, температура воздуха — около 40 градусов. Здесь разместилась самая крупная база ВВС США по подготовке штурманов: около 10 000 офицеров и кадетов учились штурманскому делу. Я начал службу в отделе кадров.

Командира моей эскадрильи звали Джеймс Эдвардс, он родился в Нью-Йорке. Мой непосредственный начальник, сержант, был родом из Техаса. Когда он просматривал мои документы, я обратил внимание, как у него сморщился лоб, и понял, что мы не сможем стать друзьями.

— Адамс, — сказал сержант. — Я вижу, ты хлюпик, да еще разглагольствуешь о расизме. Не вздумай болтать со мной о сегрегации. Сегрегация — это здесь закон. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, понятно?

Я ненавидел Хэрлиген. Там были две главные улицы и два разных города. Наш и их. Черно-коричневый и белый.

В белом городе в прекрасных ресторанах обедали и ужинали богатые плантаторы, скотопромышленники и летчики. В кинотеатрах с кондиционерами они смотрели последние голливудские фильмы. Большинство ресторанов в этой части города неохотно обслуживали мексиканцев и совсем редко негров. В кинотеатрах негры и мексиканцы вынуждены были сидеть на балконе.

«Цветная» часть города начиналась по другую сторону железной дороги, принадлежавшей Уолл-стрит. Там находились мексиканские рестораны, пивнушки, кинотеатры и два помещения для проведения боксерских матчей.

Музыка звучала повсюду в мексиканско-негритянском городе. Как только человек переходил железнодорожные пути, он сразу же слышал звуки народных мелодий. Мексиканцы в красочных костюмах и сомбреро ходили по улицам и за несколько центов пели собиравшейся толпе. Чернокожий мальчик-калека водил по пивным слепого исполнителя блюзов и выпрашивал серебряные монетки. Боковые улочки цветного города были самыми ужасными из тех, что мне доводилось видеть. Они превосходили по убожеству даже Саммерхилл, где я вырос. На улицах, не имевших тротуаров, выстроились ряды готовых вот-вот развалиться лачуг, сколоченных из дощечек от ящиков и ржавых железных листов. Эта картина напоминала бантустаны в Южной Африке.

Да, белые располагали в этом городе свободой и властью. Нам же оставались музыка и слезы.

База ВВС «Хэрлиген» должна была стать моим постоянным местом службы на четыре года. Но мне невыносимо было жить в Техасе. Я ненавидел расизм и не думал сдаваться, стремился стать свободным или покинуть Техас в гробу, накрытом флагом США.

Каждый раз, когда мне доводилось бывать в городе, н неизменно заходил в туалеты для белых и пил из фонтанчиков с питьевой водой для белых. Совершая эти опасные действия, я был одет в военную

форму и фактически стремился к конфронтации с расизмом. Для меня существовала только одна альтернатива: либо меня признают человеческим существом, либо я стану трупом. Другого образа действия я не признавал, поскольку питал отвращение к рабской психологии и с неприязнью смотрел на тех своих соплеменников, которые лебезили и унижались перед белыми.

Многие среди моего поколения разделяли эти мысли. Именно поэтому столь многие отказались выполнять воинскую повинность, другие попали под струи водометов во время демонстраций, были избиты, кастрированы и линчеваны в «самом свободном» государстве мира.

Конфронтация не заставила себя ждать. Белый парень из моей эскадрильи увидел, как я пью воду из фонтанчика для белых, и донес на меня. Меня вызвал сержант и спросил, правда ли это. Я был горд тем, что нарушил так называемые законы сегрегации. Сержант сказал, что я сумасшедший и мне следует обратиться к психиатру. На это я ответил, что сумасшедшими являются те, кто придумал идиотские таблички «только для белых».

Вскоре после этого разговора мое заикание резко ухудшилось. Я пошел к доктору и объяснил, что заикание мешает моей службе: у меня возникают огромные трудности при опросе кадетов и офицеров, что входит в мои обязанности в отделе кадров. Но лечить меня было некому — логопеда на базе «Хэрлиген» не было.

Доктор послал телекс в Вашингтон, в штаб-квартиру ВВС. Ответ был коротким — перевести меня на базу «Максвелл». Доктор сказал, что там мне смогут помочь. База «Максвелл» находится в превосходном штате Алабама.

Алабама чуть не свела меня с ума!

Алабама

Бирмингем, штат Алабама, 7 августа. Выкрикивая то ругательства, то молитвы, сегодня на костре недалеко от Энтерпрайза умер негр по имени Джон Пеннингтон. Он стал жертвой огромной толпы расистов.

Я приехал в Алабаму примерно в то же время, что и Мартин Лютер Кинг. Точнее сказать, за пять месяцев до знаменитого бойкота автобусов в Монтгомери. В то время имя Кинга не сходило с уст во всем мире.

Мне никогда не нравилась философия непротивления злу, но я испытываю огромное уважение к доктору Кингу и восхищение его мужественной борьбой с расизмом. Чтобы совершить то, что он сделал в Монтгомери, нужно иметь мужество льва.

Мне впервые пришлось лететь на самолете из Техаса в Алабаму. Здесь находилась база ВВС «Максвелл», где офицеры проходили повышенный курс обучения. Первое, что можно было увидеть, подъезжая к базе, — это огромный щит с надписью: «Добро пожаловать в «Максвелл», город Монтгомери. База 3610 и эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. Наша задача — спасти мир для демократии».

Монтгомери ничем не отличался от городов Южной Африки, например от Йоханнесбурга. На каждом шагу встречались таблички «только для белых» — на такси, на барах, на лифтах. Особенно бросалась в глаза сегрегация на автобусном транспорте, принадлежавшем компании с Севера страны.

На автобусных остановках белые сидели на скамейках, а черным приходилось стоять. Когда подходил автобус, негры должны были покупать билет у шофера, а затем садиться только через заднюю дверь.

Я заплатил за проезд и начал пробираться к местам сзади.

— Эй ты, большой негр-летчик, — окрикнул меня шофер. — Это тебя тоже касается. Садись в конце автобуса, как все другие ниггеры, иначе я позову полицейского!

Подчиняться этому распоряжению было унизительно, но у меня не было другого выхода.

Во время гражданской войны Монтгомери был столицей рабовладельческого Юга, а президентом Конфедерации южных штатов — Джефферсон Дэвис. В его честь была названа главная улица в негритянском гетто. Там мы, черные, пели, танцевали и проклинали расистов.

Вар недалеко от улицы Дэвиса всегда охотно посещали парни с базы ВВС. Девушки в дешевых платьях развлекали нас. Иногда мы забегали в соседний магазин, чтобы подешевле купить виски. В Алабаме все винные магазины разделены пополам длинной цепью. По обе стороны стоят ящики с бутылками от пола до потолка. По одну сторону цепи бутылки продаются белым, а по другую — черным.

На базе я два раза в неделю занимался с логопедом, но у нас ничего не получалось. Он соглашался, что обстановка, в которую я попал, способствовала ухудшению моего заикания. Но когда я попросил его походатайствовать о моем переводе на любую базу на Севере, он отказался это сделать. Фактически мне предлагалось последовать примеру других и приспособиться к расизму и сегрегации.

Но на Юге имелось множество негров, которые не могли смириться с расизмом. Я был свидетелем того, как расизм ставил черных на грань умопомешательства и медленно убивал их. Первыми ломались латиноамериканские негры. Они говорили на испанском или португальском языке и не считали себя неграми, хотя и были темнокожими. А на американском Юге, как и в Южной Африке, не делают различий между цветными и черными. Если ты не белый, значит, ниггер и должен быть сегрегирован.

На территории базы располагался центральный госпиталь для всех юго-восточных штатов Америки. Там находилась и крупнейшая больница для умалишенных. Каждый день сюда привозили негров в смирительных рубашках или в наручниках. Некоторые пытались покончить жизнь самоубийством, вскрыв вены, отравившись газом. Другие пытались повеситься или застрелиться, лишь бы не стать жертвой расизма.

В отделении, куда поместили меня, было много негров — жертв гражданской полиции. Как правило, их привозили в тяжелом состоянии, зверски избитых. После обследования их отправляли обратно в камеры к своим мучителям.

Мне удалось получить у логопеда увольнительную, чтобы повидать в Атланте Мэри и маму.

В небольшом местечке недалеко от границы штатов Алабама и Джорджия автобус остановился, чтобы люди смогли немного размяться. Там не оказалось никаких удобств для цветных — ни комнаты ожидания, ни фонтанчиков с водой, ни туалета. Только небольшое окошко в стене, где цветные могли купить билеты и получить необходимую информацию.

Передо мной в очереди стояла пожилая негритянка с маленьким ребенком на руках. Она вежливо спросила у белой женщины, продававшей билеты:

— Извините, мэм, где находится туалет для цветных?

Кассирша махнула в сторону кустов за автобусом и сказала:

— Там!

— Извините, мэм, но я стара, и у меня на руках маленький внук. Можно мне воспользоваться туалетом для белых?

Вместо ответа кассирша сунула ей в руки кусок туалетной бумаги, что означало, что она должна идти в кусты.

Неделю спустя, вновь проезжая это место, я обратил внимание на табличку, установленную на границе с Джорджией: «Ниггер, если ты умеешь читать, будет лучше для тебя, если ты уберешься отсюда! Добро пожаловать в Джорджию!»

Дела в Атланте обстояли не блестяще. Мэри ждала от меня ребенка. Она считала, что было бы хорошо, если бы мы поженились и я завербовался бы в авиацию еще на двадцать лет, чтобы иметь возможность содержать семью. Шурин Мэри, совершенно изнемогавший от непосильной работы — он каждый день таскал мешки с углем, — утверждал, что его самая большая ошибка в жизни заключалась в том, что он в свое время не записался в армию.

У меня же не было никакого желания оставаться в ВВС. Поэтому, нежно сжимая руку Мэри, я объяснил ей, что свадьбу придется отложить, так как мне необходимо вернуться в Хэрлиген и получить разрешение командования на брак.

Мама дала мне двадцать долларов на обратный проезд в автобусе, чтобы я не просил белых в Алабаме подвезти меня до базы. Даже в Джорджии, имевшей долгую кровавую историю, достаточно было произнести слова «Алабама» или «Миссисипи», чтобы напугать негров.

Я должен был пересесть на другой автобус в небольшом местечке Феникс. Оно напоминало Лас-Вегас. Там было много публичных домов, залов для игры в рулетку и других игральных заведений с табличками: «У нас всегда открыто».

В жаркий июльский день 1955 года на автобусной остановке в Фениксе было много пьяных, орущих белых солдат. Я вошел в автобус и сел сзади рядом с толстым жирным сержантом из сухопутных сил. Он был увешан наградами. Бело-голубая лента ООН говорила о том, что он сражался в Корее.

В автобус вошло много белых. Негры вскочили и уступили им места. В конце концов все белые уселись, кроме одного.

Белый шофер подошел к нам и закричал:

— Кто-нибудь из вас, ниггеров, должен встать, чтобы этот белый солдат сел!

Несмотря на то что негр был выше по званию, он встал и предложил свое место. Но белый солдат отказался сесть. По выражению его лица было видно, что он не собирается сидеть рядом со мной. Моя летная форма не произвела на него никакого впечатления. Я был для него лишь дерьмовым солдатом-негром.