Моя Америка

Шофер начал выходить из себя.

— Ты когда-нибудь встанешь, ниггер, чтобы этот белый солдат мог сесть?!

В автобусе воцарилось молчание. Я стал объяснять, что я тоже солдат, что тоже служу своей родине и, если белый солдат хочет сесть, он может занять место рядом со мной. Кроме того, меня зовут Шерман,

а не ниггер!

— Ниггер, — сказал шофер. — Мне наплевать, как тебя зовут. Я не поведу автобус, пока ты не поднимешься!

Напряжение в автобусе нарастало, никто не двигался и не разговаривал. Я прикусил губу и сказал себе самому: «Сейчас или никогда!» Но черный сержант, воевавший в Корее, наклонился и зашептал мне на ухо:

— Когда-нибудь мы станем свободными. Не перечь этим идиотам. Я вырос в этом районе. Им ничего не стоит застрелить негра. Не вступай в конфликт. Шофер позовет полицейских, и ты попадешь в тюрьму.

Лучше уступи место!

Потом я много раз осуждал себя за то, что встал и уступил место белому солдату.

Когда на рассвете автобус прибыл в Монтгомери, городские автобусы еще не ходили, и я немного вздремнул в зале ожидания для цветных. Проснулся, почувствовав на себе взгляды двух полицейских с дубинками в руках.

— Здесь тебе не гостиница, ниггер! Проваливай отсюда!

Я вынужден был встать и выйти из зала ожидания.

После возвращения на базу я вновь стал ходить к логопеду и психиатру. Но все безуспешно. Мне хотелось уехать с Юга или хотя бы из Алабамы. Логопед отказался мне помочь, мотивируя отказ своим предстоящим переходом на гражданскую службу, а психиатр, носивший погоны майора ВВС, выразил неудовольствие тем, что я, вместо того чтобы думать в первую очередь о своей стране, не перестаю жаловаться на расизм и сегрегацию. Затем он сказал, что не будет рекомендовать никакого перевода.

Раз в месяц все пациенты независимо от того, в каких войсках они служили, должны были являться на занятия по ведению психологической войны. Дело в том, что ни одному из взятых в плен в Корее американцев не удалось бежать из лагерей военнопленных, а половина сбитых летчиков подписали признания в совершенных ими военных преступлениях. Целью этих занятий как раз и являлось укрепление стойкости американской армии в борьбе против коммунизма. К занятиям привлекались все, даже те, кто ходил на костылях или ездил в коляске.

Молодой майор внушал нам, что США являются свободной страной и что мы защищаем мир от коммунизма. Затем погас свет, и нам показали фильм, который также рассказывал, какие мы свободные и счастливые, потому что родились американцами. И это происходило в городе, где процветал расизм.

Когда зажегся свет, я увидел печальное выражение на лицах черных солдат ВВС. Им хотелось кричать о том, что их свобода — чистейшая ложь. Но они молчали.

Вскоре я получил приказ возвратиться в Техас.

Снова в Техасе

Миссис Коннели: «Нельзя сказать, что Даллас не любит вас, мистер президент!»

Джон Ф. Кеннеди: «Нет, нельзя!»

По сообщениям агентств ЮПИ и АП, это были последние слова президента Кеннеди.

Я мог бы посоветовать Джону Ф. Кеннеди не ездить в Даллас. Там каждый вооружен, а оружие продается так же свободно, как кока-кола.

Наш самолет сел на аэродроме недалеко от Далласа в час дня. До рейса в Хэрлиген оставалось несколько мигов. Я взял такси и поехал в город. На переднем сиденье рядом с таксистом лежал пистолет сорок питого калибра, а за солнцезащитным козырьком еще один.

Шофер высадил меня на одной из торговых улиц. В каждой витрине магазина было выставлено новое и подержанное оружие. Разноцветные таблички информировали покупателей о новых образцах оружия:

«Специальная распродажа сегодня! «Смит и Вессон» 38-го калибра. Полицейский револьвер. 35 долларов. Патроны — 5 долларов за коробку».

«Только в течение этой недели! Кольты 45-го калибра: новые и подержанные. Специальная цена — 50 долларов новый, 35 — подержанный. Боеприпасы — 3 доллара за коробку».

«Распродажа! Автоматические пистолеты 45-го калибра и полицейские пистолеты 38-го калибра! Автоматические винтовки, дробовики и охотничьи ружья! Бесплатные боеприпасы при каждой покупке!»

От вас требовалось только зайти в магазин и выложить деньги на прилавок. Никаких вопросов о лицензии ни право приобретать оружие или о чем-либо еще здесь не задавали.

Через несколько часов я вновь был в Хэрлигене.

Мне приходилось много слышать о Мексике, и я решил в субботу пересечь границу и познакомиться с соседней страной, тем более что до нее было не более 30 км. Нашлось еще несколько человек, которые хотели поехать в Мексику. Мы собрали деньги на бензин и отправились на машине вдоль побережья по направлению к границе.

Я никогда не бывал ни во внутренних районах Мексики, ни в нищих банановых республиках Центральной Америки, но одно мне абсолютно ясно: как только пересекаешь границу, тебя повсюду начинает преследовать американская реклама. Первое, что я увидел в Мексике, был огромный неоновый щит, на котором значилось: «Добро пожаловать в Мексику! Пейте кока-колу!» Кривые улочки Матоморы были увешаны рекламой, вбивавшей в голову людей о существовании к северу от Мексики подлинных чудес света: «Покупайте «форд»! Покупайте автомашины компании «Дженерал моторс»! Пишущие машинки «Ройял»! Моющее средство «Ринсо»!»

Оказалось, что даже мексиканские песо печатались американской компанией «Глоуб тикет» в Сент-Луисе, штат Канзас.

Неровные дороги остались позади, мы выехали на хорошее автомобильное шоссе и вскоре миновали дорожный заслон, через который могли проехать только те, кто не вызывал подозрений у мексиканских чиновников. Наша компания оказалась в приграничном городке, где имелось больше тысячи проституток, несчетное количество спиртного, наркотиков и игорных домов. Сюда приезжали многие молодые мексиканки, поверившие объявлениям в газетах, которые обещали им прекрасную работу за хорошие деньги. Убедившись в обмане и покидая город, женщина должна была предъявлять медицинскую справку об отсутствии у нее венерических болезней и еще одну справку — от сутенера или работодателя — о том, что она не наделала долгов.

Как только мы свернули с шоссе и поставили машину на стоянку, нас облепили сутенеры и пытались продать нам разнообразный товар: от французской жвачки до своих матерей и сестер.

Маленький мальчик не старше десяти лет подбежал к нам с криком: «Чищу ботинки!» Он напомнил мне, как я сам пацаном чистил обувь по субботним дням. Я разрешил ему почистить мои сапоги, дал ему доллар, и он тут же предложил мне переспать с его матерью или сестрой.

Бар, в который я зашел, напоминал большой роскошный дворец. На стоянке возле него стояли автомобили марки «кадиллак» и «линкольн» с техасскими номерами и наклейками Хэрлигена и базы ВВС. В баре одетая в смокинги мексиканская группа исполнила танцевальную музыку. Несколько белых мужчин танцевали с черными женщинами. Но вдруг дорогу мне преградил здоровенный мексиканец, прошепелявивший несколько слов по-английски. Наверное, это было все, что он знал:

Нет негрос, мы не обслуживаем негрос.

И этот момент к нам подошел офицер-летчик из Xэрлигена. Он был в гражданской одежде и держал под руки двух девушек. Вышибала поклонился и улыбнулся ему так, как кланялись слуги-негры в старых американских фильмах. Когда офицер бросил ему полдоллара, тот чуть не заплясал от радости.

Городок напоминал Кубу до революции. Большинство крупных заведений принадлежало североамериканцам. А они, как известно, тащат с собой свои порядки, куда бы ни направлялись в этом мире. Мне довелось убедиться, что многие бары в Западном Берлине и Сайгоне тоже отказываются обслуживать чернокожих солдат.

Я медленно шел по улице, пока до меня не донеслись звуки песни Фэтса Домино:

Разве ты не слышишь, что я зову тебя?

Я только хочу отдать тебе свою любовь.

Ответь мне, ответь мне, моя любимая.

Зашел в пивнушку, откуда доносились звуки песни. Там уже было много негров — солдат ВВС, матросов, портовых рабочих, сборщиков хлопка. Пиво здесь продавалось только на американские деньги. Музыкальный автомат принимал только американские монеты и играл песни американцев Фэтса Домино, Элвиса Пресли и Пэта Буна. Здесь с радостью обслуживали негров и можно было хорошо провести время.

Со мной были Кэрри, товарищ по эскадрилье, и несколько парней из военной полиции. Мы составили вместе столы и заказали уйму местных напитков и кубинского рома. Праздник продолжался всю ночь. Мы истратили довольно много денег, заработанных тяжелым трудом американских рабочих и пошедших в военный бюджет.

На следующее утро я проснулся с головной болью. Мои компаньоны уже уехали домой. Я не чувствовал себя в безвыходном положении, так как знал, что всегда смогу добраться с кем-нибудь до границы. Так и произошло, и уже вечером, отдав два доллара на бензин, я ехал в Хэрлиген на машине, принадлежавшей светлокожему парню по имени Таккер.

На контрольно-пропускном пункте мексиканские солдаты обыскали машину.

На американской границе — уже после полуночи — таможенник еще раз осмотрел нашу машину с помощью карманного фонарика, увидел наклейку базы в Хэрлигене и махнул, чтобы мы проезжали. Когда мы собирались тронуться с места, раздался громкий голос:

— Остановите и задержите эту машину! Это она, это она!

Я лежал на заднем сиденье и спал. Машину обступили таможенники, которые вновь стали обыскивать ее. Они повели нас в здание таможни и осмотрели наши вещи. Вывернули карманы, взяли немного пыли из швов и отправили ее на экспертизу в Вашингтон.

У нас они ничего не нашли, но в машине обнаружили сигареты с марихуаной — в испанском разговорнике и под задним сиденьем, на котором я спал.

Следователь, носивший ковбойскую одежду, спросил:

— Кто хозяин этих сигарет? Нам не хотелось бы сажать вас всех за решетку!

Мы — шестеро пассажиров этой машины — с удивлением смотрели друг на друга. Я не имел к сигаретам никакого отношения, поскольку вообще не курил, а мама воспитала во мне страх к любым наркотикам. Не получив ответа на свой вопрос, таможенник решил посадить нас всех за решетку по обвинению в контрабанде наркотиками. На нас надели наручники и отвезли в городскую тюрьму Бронсвилла. Так как мне было 17 лет, меня поместили в отделение для несовершеннолетних вместе с взломщиком мексиканского происхождения по имени Панчо. Он только и ждал того дня, когда ему исполнится 18 лет и он сможет пойти в армию и будет освобожден условно. Он жадно расспрашивал меня о военной службе.

В день, когда мне исполнилось 18 лет, меня перевели в «большой зал» — огромное помещение, напоминающее вокзал. Вдоль стен стояли двухъярусные койки. Матрацев на них не было, и заключенные должны были спать на пружинах, на которые были брошены грязные покрывала.

В этой огромной камере сидело около двухсот заключенных. И все, кроме нас, парней из ВВС, и еще одного чернокожего американца, были мексиканскими гражданами. Никто из них ничего не украл и никого не ограбил. Некоторые сидели уже более года, но еще ни разу не встретились с судьей. Все они обвинялись в том, что пытались нелегально проникнуть в прекрасную страну — Соединенные Штаты Америки, чтобы убирать хлопок на раскаленных солнцем полях за мизерную плату. Успешно перейдя границу или переправившись через Рио-Гранде, они за бесценок продавали себя американским фермерам, плантаторам и овощеводам, которым обходились дешевле, чем африканские рабы.

В тюрьме мне пришлось овладеть испанским языком, так как эти изголодавшиеся заключенные по-английски знали только два слова: «кока-кола» и «гамбургер». Все они были родом из бедных мексиканских деревень и не имели ни плугов, ни мулов, ни земли. И сейчас они стали заключенными империалистического государства, в прошлом захватившего и присвоившего половину территории их родины.

Мексиканцы очень боялись охранников мексиканского происхождения, которые гордились тем, что были американцами, и смотрели свысока на своих коричневых братьев.

За исключением завтрака, тюремная еда подходила больше свиньям. На завтрак нам давали кофе с двумя черствыми булочками. На обед — твердый как камень кукурузный хлеб с бобами и то же самое на ужин. Повар был жирным американцем мексиканского происхождения и совсем не знал английского языка. Мы прозвали его Маэстро. Как-то Маэстро дал взбучку одному заключенному, который пытался украсть кусок хлеба. Он сильно избил его на глазах у остальных, а затем приказал надеть на него наручники и бросить и одиночную камеру на хлеб и воду.

В один прекрасный день к нам для проведения инспекции тюрьмы прибыла федеральная комиссия. Пока мы находились в столовой, остальные заключенные сменили грязные простыни на новые, а Маэстро сварил вполне съедобную кашу. В туалетах навели чистоту, побрызгали дезинфицирующими средствами, положили туалетную бумагу. Когда появились инспекции, они смогли убедиться, в какой замечательной тюрьме мы живем. После отъезда комиссии тюремщики забрали назад все чистые простыни.

Через 43 дня нас наконец-то выпустили, за исключением двух солдат из Чикаго. Нас могли бы отпустить на 40 дней раньше, так как в результате лабораторного анализа следы марихуаны были обнаружены только в карманах чикагских парней. Но когда речь идет о чернокожих, жернова американской юстиции прокручиваются на самой низкой скорости. За время пребывания в тюрьме я похудел на 20 килограммов. И с того дня, когда вышел из камеры, смотреть не мог на мексиканские бобы.

Мы все-таки узнали, почему нас задержали на границе. Один мексиканский сутенер продал двум парням из Чикаго немного марихуаны, а затем решил вторично заработать на этом. Он позвонил в таможню, описал машину, в которой мы ехали, и указал ее номер. Американские власти щедро платят доносчикам, которые к тому же получают двадцать процентов от стоимости конфискованных машин после их продажи на аукционе. Таким образом, мексиканский сутенер получил крупный барыш, в то время как мы вынуждены были отсидеть в тюрьме 43 дня.

Надо откровенно сказать, что капитан Эдвардс и мой сержант вовсе не обрадовались моему возвращению на базу. Тем не менее я вновь приступил к прежним обязанностям, заполняя бланки и докладывая каждое утро начальству о результатах проделанной работы.

К нам прибыл новый парень — ирландец из Чикаго по имени Хоган. Сначала мы с ним хорошо ладили. Он также перенес за время службы много издевательств — выкапывал и закапывал совершенно ненужные ямы, бегал в непогоду по прерии. Правда, он очень сильно пил. Хорош он был до тех пор, пока не напивался, а уж потом мог наговорить все, что угодно. Однажды я случайно наступил ему на ногу и услышал шипение:

— Смотреть надо, черная задница!

От него несло спиртным. Белые стояли молча и смотрели на Хогана и на меня. Можно было услышать писк комара.

— Как ты меня назвал? — спросил я.

— Ты ведь слышал, чертов ниггер!

— Хорошо, дерьмо, — сказал я. — Пойдем поговорим!

«Разговор» происходил не больше 30 секунд. Я весил на 15 кг больше, чем Хоган, и был на пять сантиметров выше. Он решил первым наброситься на меня. Но я ударил его в живот, а затем в челюсть. Он упал на колени. Тогда я закричал ему:

— Кого ты назвал чертовым ниггером?

— Тебя, дерьмовый чертов ниггер!

Тогда я стал бить его по ребрам, но он продолжал обзывать меня чертовым ниггером. Размягченный от виски мозг не хотел скрывать его расистские взгляды.

Внезапно я осознал, что могу его убить. Убить за то, что у пьяницы, немного перебравшего, проявились ложное чувство расового превосходства. Черт с ним! Я не стал продолжать драку, а после того, как он протрезвел, протянул ему руку и попросил прощения.

После этой драки лейтенант Ли перевел Хогана в другое отделение. А я снова стал обдумывать, как мне выбраться из Техаса. Я был готов на все, кроме дезертирства. Неоднократно подавал рапорты о переводе меня в Гренландию, на Аляску, в Исландию, Лабрадор или на север Канады. Просил направить меня в Сахару или Саудовскую Аравию. Я мог бы пойти служить в иностранный легион, лишь бы уехать из южных штатов.

К тому же мое заикание становилось все хуже и хуже, а я сам — все более беспокойным и нервным.

В конце декабря 1955 года мне удалось лечь в больницу в ожидании перевода в самый большой госпиталь для военнослужащих в Вашингтоне, носивший имя Уолтера Рида. В нем работали видные специалисты по постановке речи, как гражданские, так и военные.

Знакомство с Вашингтоном

Остановившись на ночь в Вашингтоне, хотелось, конечно, осмотреть этот город. Я ужаснулся, когда увидел тысячи негров, живущих хуже, чем я когда-либо видел, и это всего в нескольких кварталах от Белого дома. Поздно вечером малолетние дети, полуголые и босые, бегали и просили милостыню. В поезде меня предупредили повара и официанты, чтобы я был осторожным, так как ограбления, убийства, поножовщина были обычным делом... всего в нескольких кварталах от Капитолия.

Из автобиографии Малкольма Икса⁷

Прекрасным январским утром наш самолет приземлился на военно-воздушной базе «Эндрюс», недалеко от столицы США. Как только двери самолета «С-45» открылись, холодный ветерок дунул в наши лица. Боже мой, как хорошо, что я покинул Юг! Во всяком случае, воздух здесь намного чище, чем на расистском Юге.

Нас погрузили в голубые машины «Скорой помощи» и повезли в сторону Вашингтона. Мы проехали сильно загруженные транспортом улицы нескольких черных гетто и прибыли в госпиталь Уолтера Рида, расположенный на холме за высокой железной оградой.

Была пятница. К врачам мы не могли попасть раньше утра понедельника. Мне удалось уговорить приятную старушку медсестру отпустить меня домой проведать семью, которую я не видел больше года. Быстро надел на себя выходную форму, упаковал маленькую сумку и вышел на магистраль ловить попутную машину.

Мне повезло — меня подсадил к себе белый солдат ВВС, служивший на базе в Сэмпсоне, где в свое время служил и я. Он был родом из небольшого местечка в Пенсильвании и сейчас направлялся домой. По дороге мы остановились выпить пива. «Как прекрасно находиться далеко от Юга и сидеть рядом с белым, не опасаясь, что тебя выбросит отсюда полицейский», — подумал я, когда мы уселись за столиком.

Мы находились в кафе уже в течение 10 минут, но нас все еще не обслужили. Я смотрел по сторонам на белых шоферов машин дальнего следования, а они в свою очередь косо посматривали на меня. Я понимал, что их внимание привлекла не моя голубая форма, а моя черная кожа. В конце концов к нам подошла официантка и сообщила, что они не обслуживают цветных.

...Белый парень молча вел машину, а я смотрел в окно. Когда мы доехали до развилки дорог, одна из которых шла на Пенсильванию, он остановился, и оба мы вышли из машины. Он сказал, что очень огорчен случившимся, и хотел дать мне десятидолларовую бумажку, но я отказался. Когда он уехал, оставив за собой облако пыли, я пошел по дороге в сторону Нью-Йорка, вновь пытаясь поймать попутную машину.

На сей раз меня взялся подвезти белый торговый агент. По дороге он завел разговор о своем сыне, служившем на авианосце где-то у берегов Тайваня, стал рассуждать о том, как правильно поступили американцы, высадившись в Корее, чтобы спасти «бедных маленьких людей».

— Знаешь,— сказал мне торговый агент, — я никогда не имел ничего против цветных. Ведь бог создал всех нас равными — и белых и черных.

Вскоре мы подъехали к ресторану.

— Давай, что-нибудь перекусим? — предложил он. — Я угощаю.

Помня, что произошло недавно в другом ресторане, я заколебался, но потом подумал, что, может быть, сегрегация не проникла так далеко на Север.

Мы вошли в ресторан. Там подавали много различных яств, начиная с устриц во фритюре и кончая двадцатью видами мороженого. В животе у меня бурлило, ведь я не ел с тех пор, как сошел с самолета.

Белая официантка подошла к нашему столику, протянула моему попутчику меню, а затем повернулась в мою сторону и вежливо сказала, что они не обслуживают негров.

Черт побери! Я не верил своим ушам. Ведь мы были далеко на Севере, в 170 километрах от Нью-Йорка. В мою черную голову вдалбливали, что военно-воздушные силы США находились на переднем крае защиты демократии от коммунизма, а меня в течение нескольких часов дважды отказались обслужить в двух ресторанах только потому, что цвет моей кожи был не белым.

Когда мы продолжили наш путь, мой коммерсант уже не болтал о Корее и о защите свободы. Вскоре он остановил машину на обочине дороги и сказал, что сворачивает на следующем повороте, — даже не протянул руки, не сказал ни «счастливо», ни «желаю удачи».

На последнем отрезке пути мне действительно повезло: несколько молодых парней подвезли меня до самых дверей нашего дома на Саффилд-стрит.

Была уже ночь, когда я попал в квартиру, но все сразу же проснулись, а Октавия быстренько приготовила прекрасный ужин. Я рассказал о сегрегации, которая преследовала меня по пути домой. Одесса из своих тяжелым трудом заработанных средств дала мне деньги на обратный проезд до Вашингтона, чтобы я избежал дальнейших унижений.

Я не видел своей семьи целый год, но, к сожалению, не смог долго оставаться дома. Утром в понедельник я явился в госпиталь, а через пару дней был переведен в Форест-Глен, где во время второй мировой войны правительство купило женский колледж и переделало его в санаторий для изрешеченных пулями ветеранов. Сейчас здесь искалеченные люди, воевавшие в Корее, ездили в колясках или прогуливались на костылях. Там же расположилась отоларингологическая клиника, в которой работали хорошие врачи.

Мое отделение производило тяжелое впечатление. Там лежало много парней с Юга, имевших ранения шеи или уха. Одни из них потеряли слух, другие не могли разговаривать. Некоторые лишились рук и ног и имели пулевые ранения. Их вид был ужасен!

Я подружился с несколькими черными солдатами-парашютистами, которые лечили поломанные ноги, и часто ходил с ними в город. На мне была красивая голубая форма, на них — коричневое полевое обмундирование с высоким ботинком на одной ноге и здоровенным гипсовым «пакетом» на другой.

Моим лучшим другом был черный парень из знаменитой 82-й парашютной дивизии. Мы познакомились с двумя сестрами, которые только что приехали в Вашингтон с Юга. Одна из них жила с маленьким ребенком на социальную помощь. Другая работала в привилегированном пригороде у богатых белых и приходила домой очень поздно.

Дом, где жили сестры, ничем не выделялся в черном гетто столицы. Крысы и тараканы бегали повсюду. На всех трех этажах кричали от голода маленькие дети. Я предпочитал не ходить сюда в гости.

Как-то в конце недели мы вместе с черным солдатом, который подорвался на мине в Корее и потерял ногу, отправились в город. Автобус остановился около ресторана в районе Силвер-Спрингс. Мы решили зайти в бар, чтобы перекусить.

Хотя мы оба были одеты в военную форму, белая официантка отказалась нас обслуживать. На этот раз было особенно тяжело перенести унижение, и не столько для меня, сколько для моего товарища, который потерял ногу, воюя за свою страну. Слезы покатились по его щекам. В этот момент мы находились всего лишь в пятнадцати минутах езды на трамвае от Белого дома.

Трижды я посещал логопеда и психиатра и один раз участвовал в групповой терапии для несчастных солдат, потерявших слух и дар речи в результате разрывов бомб и гранат. Мои индивидуальные встречи с психиатром ни к чему не привели. Он соглашался с тем, что расизм являлся причиной моих речевых затруднений. Я упрашивал врача посодействовать моему переводу на Север, чтобы мне не пришлось возвращаться в Техас.

— Адамс, — сказал психиатр. — Ведь ты не единственный черный солдат, который служит на Юге. Я люблю армию так же мало, как и ты. До того как началась война в Корее и я был призван в армию, у меня была прекрасная врачебная практика. Уверен, что тысячи негров на Юге, как и ты, ненавидят расизм и сегрегацию, но ведь они не устраивают скандалов н не нарушают законов. Ты должен научиться себя вести, хотя это и требует времени. Ведь ты добровольно пошел в армию и тогда уже знал, как обстоят дела на Юге.

Я был так возмущен его словами и так сильно разнервничался, что ударил кулаком по столу и вымолвил, заикаясь, что не могу привыкнуть к тому, как обращаются с чернокожими в США.

Когда я пробыл в госпитале 55 дней, психиатр сказал мне, что госпиталь Уолтера Рида больше ничем не может мне помочь и поэтому мне надо собираться обратно в Техас.

Многие негры так боялись возвращения на базы в южных штатах, что вскрывали себе вены и имитировали сумасшествие, бегая с криком по коридорам. Один парень из Нью-Джерси хотел проткнуть себе барабанную перепонку и попросил меня помочь ему в этом деле. Но в последний момент отказался от своей затеи, по-видимому решив, что лучше нормально слышать в Миссисипи, чем быть глухим негром в гетто Нью-Йорка

Мне очень не хотелось возвращаться на Юг, но через некоторое время меня отправили обратно в Техас.

Правосудие на Юге

Хьюстон, штат Техас, 8 февраля. Тысячная толпа ворвалась в здание ратуши и на глазах шерифа и двух его помощников выкрала тридцатилетнего Дэвида Раскера, который был обвинен в убийстве миссис Дж. К. Уильямс. Его вытащили во двор, приковали цепями к колонке, облили бензином и сожгли живьем. Раскер был вторым по счету негром, которого казнили за убийство миссис Уильямс. Другая толпа линчевателей повесила за это же убийство негра по имени Эндрю. Позднее он был признан невиновным в преступлении.

Из книги «100 лет суда Линча в Америке»

По дороге в Хьюстон поезд остановился в Сент-Луисе. Я твердо решил, что должен найти ресторан, где обслуживают негров в военной форме. Я ходил и заглядывал в окна ресторанов, пока не увидел табличку, на которой было написано: «Мы принимаем армейские талоны на питание».

В моих карманах лежало немало таких талонов. Они были удобнее, чем кредитные карточки: владельцы ресторанов, предъявив эти талоны, незамедлительно получали деньги от правительства.

В ресторане сидело несколько солдат и летчиков. Я поправил свою форму, сел за столик рядом с двумя белыми солдатами и стал ждать. Ко мне подошла официантка и сказала то, что я много раз слышал: «Негров здесь не обслуживают!»

Я, заикаясь, сказал, что у меня есть армейские талоны, на питание. Но она только покачала головой: «Мы не обслуживаем негров ни при каких обстоятельствах». Напрасно я пытался найти поддержку у других солдат, сидевших за столиком.

Вскоре я уже ехал в экспрессе «Хьюстонский орел». Около десяти вагонов поезда были заняты ветеранами из 65-й пехотной дивизии, которая возвращалась из Кореи. Эти коричневые и черные солдаты набирались из рабочих фруктовых плантаций компании «Юнайтед фрут», находившихся в американской колонии Пуэрто-Рико. Почти никто из них не знал английского, и поэтому мне пришлось объясняться с ними на испанском. Я попытался разъяснить им, что их ждет на американском Юге, рассказывая о своей жизни и о жизни других цветных, но они мне не верили, когда я рассказывал им, что происходит даже в столице Америки. А один негр-сержант даже накричал на меня и сказал, что с ним не посмеют обращаться подобным образом.

Через пару часов поезд остановился на маленькой станции, я выглянул в окно и показал им таблички, которые находились рядом с фонтанчиками с водой и туалетами. На них было написано: «Только для белых». Я перевел пуэрториканцам значение этих слов, и на их лицах появилось полное недоумение.

В двенадцать часов следующего дня поезд был в Хьюстоне. Я сделал пересадку и, войдя в «Орел долины», направлявшийся в Хэрлиген, уселся в отделении для белых. Более того, я занял место прямо напротив двух белых женщин. Сидел и обдумывал, как мне выбраться из южных штатов, когда услышал громкий голос:

— Убирайся отсюда, ниггер! Иди туда, где сидят остальные ниггеры!

Мне пришлось встать и перебраться к другим неграм. Я чувствовал себя униженным, ненавидел американский Юг и себя самого за то, что родился негром, за то, что не послал белого кондуктора к черту. Вдруг в меня что-то вселилось. Я почувствовал, что либо должен сейчас, немедленно защитить свои человеческие права, либо остаться дерьмом до конца жизни.

Когда кондуктор ушел, я снова сел на скамейку рядом с белыми женщинами. Но вскоре кондуктор вновь появился и закричал:

— Ты опять здесь, ниггер?! Я же сказал тебе убираться отсюда!

Я сделал вид, будто не слышу его.

— Ты слышишь, что я сказал! Убирайся!

Я не вставал.

— Если ты не уберешься отсюда, я пошлю телеграмму и на следующей станции шериф арестует тебя!

Я по-прежнему отказывался встать. Поезд остановился, и ко мне действительно подошел шериф в ковбойской шляпе и сунул мне в лицо пистолет.

— Ты не в северных штатах, ниггер! Ты в Техасе. Иди в отделение для ниггеров.

— Не пойду! У меня есть человеческие права!

— О’кей, ниггер, — сказал он, снимая пистолет с предохранителя и размахивая им, как кинозвезда в вестерне, — ты арестован!

Как выяснилось, в этом маленьком городке не было судьи, и меня решили везти дальше. Когда я увидел на следующей станции скопление народа и полицейские машины, я решил, что меня линчуют. Название этой дыры было Бэй-Сити.

Меня привезли в городскую тюрьму и устроили допрос. Кто меня послал? Не принадлежу ли я к какой- либо организации, выступающей в защиту гражданских прав? Чем я занимаюсь в Техасе?

После того как я предъявил документы военнослужащего, они замолчали. Я попросил разрешения позвонить своему командиру и спросил его, не может ли он устроить мне адвоката из Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН). После этого двое тюремщиков заперли меня в камеру, где не было ни подушек, ни простыней, ни одеял.

На четвертый день меня посетил адвокат Фрэнсис Е. Уильямс из отделения НАСПЦН в Хьюстоне. Он родился в Техасе и был таким же черным, как я.

— Адамс, — обратился он ко мне, — железная дорога не имеет права привлекать тебя к ответственности. Она, наоборот, должна уважать твои человеческие права. Но здесь Юг, и поэтому ты должен быть готов к тому, чтобы познакомиться с особым законодательством южных штатов. Но главное, не бойся, смотри им прямо в глаза и смело отвечай, когда тебя будут спрашивать.

Спустя 10 минут за мной пришли тюремщики и отвели меня в мрачный зал, где собрались члены суда.

Позднее я узнал, что судья и адвокаты железной дороги решили не придавать широкой гласности процессу и поэтому разбирательство затеяли не в зале суда, а сделали закрытым. Они не хотели, чтобы черное население Юга узнало, что их соплеменник выступил против порядков, которые держат их угнетенными с 1619 года, когда первое судно с рабами пересекло Атлантический океан.

Правосудие было скорым. Меня признали виновным и приговорили к 100 долларам штрафа и оплате судебных издержек. Я сразу же обжаловал решение через адвоката Уильямса. Судья в ожидании рассмотрения моего заявления условно освободил меня. Двое полицейских отвезли меня обратно на базу «Эллингтон», сняли с меня наручники и втолкнули в камеру-одиночку. Позднее я получил на подносе еду — первую за всю неделю.

Почти весь следующий день мы были в дороге и только к вечеру приехали в Бей-Сити. Полицейский посадил меня в тот же самый поезд, в котором я ехал прошлый раз, и проследил, чтобы я находился среди негров. Когда поезд прибыл на станцию, он отвел меня в отделение для негров и предупредил, чтобы я не пытался разыгрывать из себя героя. Затем он вышел из поезда.

Поезд отошел от станции, а я взял свою сумку, перешел в часть вагона, отведенную для белых, и сел на то же самое место, что прошлый раз. Подошел кондуктор и осветил меня лампой. «Господи, — думал я про себя, — надеюсь, все не повторится сначала». Я готов был вновь отбиваться, не соглашаясь на сегрегацию. Кондуктор взял мой билет, пробубнил что- то вроде «опять этот дьявольский негр» и прошел дальше.

Рано утром я был на месте.

Как только я прибыл на базу, вновь начался цирк. Белый сержант обозвал меня бузотером и глупцом, который пытается изменить расовые законы Юга. Он запретил мне в течение двадцати одного дня покидать казарму и обязал прослушать три дополнительных курса о ведении психологической войны.

Запрет покидать казарму я еще мог выдержать, хотя это и было нудно. Но после того, как я подвергся наказанию за проезд на местах, предназначенных для белых, у меня не было никакого желания слушать лекции о том, как Америка спасла демократию для мира. После того, что произошло со мной в душной судебной комнате в Бей-Сити, мне не очень хотелось посещать лекции, на которых утверждалось, что коммунизм опасен для американской демократии и что черные должны бороться против него. Когда офицеры начинали орать в микрофон о демократии и свободе, мне хотелось просто встать и уйти из помещения. Но курсы антикоммунизма были обязательными, и прогул мог повлечь за собой военный трибунал.

Перед тем как предстать перед судом в Бей-Сити, я был известен как «свихнувшийся негр», который пьет из фонтанчиков, предназначенных для белых, и ходит в туалеты для белых. Теперь так поступают уже многие черные и чиканос. А я стал известен как человек, который отстаивает свои взгляды и борется за свои права. Я предложил, чтобы мы, выходя в город, одевали нашу красивую летную форму со всеми медалями, посещали самые шикарные рестораны и требовали, чтобы нас обслуживали. Это было наше право, право человека. А нам возражали те самые белые офицеры, которые рассуждали о свободе в стране со специальными фонтанчиками для белых. К сожалению, в последнюю минуту мы пугались и давали задний ход.

Из-за мерзкой сегрегации, существующей в городе, черные большую часть свободного времени предпочитали оставаться на базе. Но однажды в жаркий воскресный день я и несколько других черных отправились в старинный городишко Меркури. Мы проезжали мимо казармы, над которой реял омерзительный флаг южных штатов. Как только мы заметили ненавистный символ войны за сохранение рабства, вопрос состоял только в том, кто быстрее сорвет его. Я сидел на заднем сиденье, а рядом со мной — парень, которого звали Маленький Фуджи, чемпион штата Индиана по боксу в полусреднем весе.

Вдруг парень из Теннесси закричал: «Сорви этот дьявольский флаг!» — и я как пуля выскочил из машины и побежал по травянистому склону. Мне хватило нескольких секунд, чтобы сорвать флаг и начать рвать его на мелкие кусочки.

Вдруг я услышал крики и топот бегущих ног.

— Какой-то чертов ниггер рвет наш флаг! За ним, ребята!

Я побежал, но большой сильный парень набросился на меня и повалил на землю. Мы катались по земле и боролись за флаг. Он кричал:

— Отдай флаг, отдай флаг!

— В аду, — шипел я.

Мне удалось вырваться и побежать к машине с флагом, а белый парень следовал за мной по пятам. Вилли, управлявший машиной, открыл дверцу и ждал, когда можно будет рвануть с места. Я бросил флаг в машину, и он тотчас был разорван на куски черными руками.

Я очутился на заднем сиденье вместе с разгневанным солдатом. Он продолжал орать о том, что хочет получить назад свой флаг. Вилли поддал газу, а южанин собирал лоскутки дорогого ему флага, за который в гражданскую войну погибло свыше ста тысяч несчастных белых.

На следующий день сержант поднял меня в пять утра, направив луч карманного фонаря мне прямо в глаза.

— Поднимайся, Адамс! Можешь начинать упаковывать свои вещички. Пойдешь в кутузку и будешь ожидать там военного трибунала.

Ровно в 9 я предстал перед капитаном Уоллесом. Он сидел за письменным столом с огромным красным сводом законов, который держал перед собой, словно Библию.

— Адамс, ты обвиняешься в том, что уничтожил не принадлежавшую тебе собственность, надругавшись над ней. Можешь что-нибудь сказать в свою защиту?

— Да, сэр! Я сорвал этот флаг, поскольку он символизирует и оправдывает рабство моих предков.

Я заикался так, что капитан понимал меня с трудом.

— Что бы вы сделали, — говорил я, — если бы кто-нибудь повесил русский флаг над вашей казармой? Или северокорейский? Или коммунистического Китая?

Он захлопнул большую красную книгу, напоминавшую телефонный справочник.

— Пожалуй, ты прав, Адамс. Я сорвал бы проклятые коммунистические флаги! Даю тебе шанс. Не стану отправлять тебя в военный трибунал. Присуждаю тебя к выполнению двух тяжелых работ в соответствии с параграфом пятнадцатым.

Когда я выходил от капитана Уоллеса, у дверей стоял белый сержант, кипящий злостью.

— Если бы ты сорвал мой флаг, Адамс, я застрелил бы тебя на месте.

После этого он дал мне самую скверную работу, какую только смог подобрать. Я должен был прорыть траншею вокруг казармы глубиной в один метр и содрать жвачку с пола в столовой и актовом зале.

В штате Техас отношения между черными — гражданскими и военными — были далеко не блестящими. Мы относились пренебрежительно к тем, кто оставался здесь и не уезжал на Север, с тем чтобы освободиться от сегрегации и других атрибутов апартеида. Они плохо думали о нас, солдатах, потому что у нас всегда имелись деньги, а они были ужасно бедными. Но мы застряли на Юге не по своей воле — черные солдаты только и мечтали о том, как бы отсюда уехать.

Как-то вечером я вместе с несколькими другими черными братьями зашел в кабачок, где выступали артисты-гастролеры. Помещение заполнили черные со всего южного Техаса — они пришли послушать своего идола.

Вдруг наш товарищ, Маленький Том, вскочил на стол и сбил на пол все бутылки и стаканы. Затем начал танцевать и одновременно кричать:

— Господи, я должен уехать из Техаса, прежде чем сойду с ума!

Хозяин заведения, большой сильный парень, рванулся к нам с поднятым пистолетом 38-го калибра в одной руке и большой дубиной в другой. Женщины стали кричать и бросились на пол. Хозяин подбежал ко мне и приставил пистолет к виску. Никогда в жизни я не был так напуган.

Я не стал дожидаться, когда раздастся выстрел, а выскочил через окно и побежал к автомобилю. Парень по имени Гиллиан, которому нанес удар в спину сын владельца бара, лежал на переднем сиденье и истекал кровью. Мы отвезли его в госпиталь.

На следующее утро я вместе со своими товарищами шел в столовую. Около нас остановился автомобиль, и чей-то голос произнес:

— Вон тот большой ниггер с широкими плечами.

Один из находившихся в машине был из следственного отдела ВВС. Рядом с ним сидел человек с крупным лицом и со звездой шерифа на груди. Они посадили меня в машину, отвезли в казарму. Там мне приказали явиться к шерифу на следующее утро.

Когда я явился в контору шерифа, там уже ожидал меня прокурор, заявивший, что намерен обвинить меня в «нарушении порядка».

— Что?! — возмущенно закричал я. — А как поступили с тем, кто угрожал жизни многих людей и собирался меня убить? А с его сыном — он ведь чуть не убил другого солдата?!

Прокурор с гневом смотрел на меня. Вероятно, ему еще никогда не приходилось встречаться с тем, чтобы какой-то цветной кричал на него. Он заявил, что в Техасе закон разрешает носить оружие и что мистер Джонс, собиравшийся застрелить меня, имел на это полное право.

Я был приговорен к принудительным работам по 16 часов в день. Мне приказали разгружать грузовик с мясом, курсировавший в течение всего дня, и чистить кастрюли на кухне.

...Со мной случился приступ. Врачи назначили операцию. В это время меня посетили в госпитале капитан Эдвардс и два других старших офицера: один — из штаба ВВС в Уако, а другой — член военного трибунала майор Стенли Карва.

Майор рассказал, что судья, приговоривший меня к штрафу в 100 долларов, потребовал моего ареста за неуплату штрафа. Отделение Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения отказывается взять на себя оплату штрафа и не собирается обжаловать приговор. Я знал, что ассоциация получает деньги из Фонда Рокфеллера и имеет возможность бороться против решения суда, но напомню: то, о чем я рассказываю на этих страницах, произошло за несколько лет до начала массовых демонстрации за свободу на Юге, задолго до «похода на Вашингтон», за десятилетие до исчезновения табличек «только для белых».

Если бы НАСПЦН обратилась в Верховный суд США, она выиграла бы дело. Но бюрократический процесс, на который потребовались бы годы, был слишком длительным для многих людей моего поколения. Мы требовали предоставления свободы немедленно. Поэтому мое дело было не совсем обычным.

Три офицера, стоявшие у моей кровати, хотели заставить меня выплатить штраф за то, что я ниггер и сидел напротив белой дамы.

— Ты должен уплатить штраф, Адамс, — сказал офицер из Уако.

— Я не уплачу ни одного цента за расизм, — ответил я.

— Если ты не заплатишь, из Бей-Сити приедет шериф и арестует тебя.

Я взывал к их северному либерализму:

— Здесь Техас. Разве вы не знаете, что случается в тюрьмах с черными?

Они откашлялись, а капитан Эдвардс сунул под подушку 100 долларов и попросил меня уплатить штраф. Я сказал, что для меня это вопрос гордости и принципов, и я никогда не буду подчиняться требованиям проклятых расистских табличек, если даже шериф приставит пистолет к моей голове.

Они посмотрели друг на друга и ушли.

После операции я вновь возвратился в казарму... и продолжал отбывать наказание. Я не знал, дало ли военное командование разрешение шерифу арестовать меня.

Но однажды за мной приехал полицейский, надел на меня наручники и привез в штаб. Там сидели майор Карва и белый шериф из Бей-Сити. Полицейский снял с меня наручники, а шериф заложил мне руки за спину и надел другие, техасские. Последними словами майора Карвы были:

— Мы искренне огорчены, что должны были так поступить, Адамс!

Шериф отвез меня в Браунсвилл и запер в тюрьме «Камерон». Те же мексиканские заключенные продолжали сидеть в тех же самых камерах, а я оказался в камере с одним чикано, который не знал ни одного слова по-английски. Через решетки мы видели Рио-Гранде и неоновые лампы города. Утром следующего дня пришел шериф и отправился со мной в долгий путь от Мексиканского залива в Бей-Сити.

Еще 43 дня за решеткой

Техника идет вперед и в американской тюремной службе. В одной из тюрем только что оборудовали сияющую новизной газовую камеру и, чтобы испробовать ее эффективность, выбрали, конечно, чернокожего. Для выполнения этого почетного задания все его тело было снабжено множеством датчиков для контроля за деятельностью мозга, пульсом, дыханием и другими функциями организма. Короче говоря, власти хотели узнать, что происходит с приговоренным к смерти, когда маленькие капсулы с хлороформом падают в ванну и начинают распространять свои смертельные пары. Можно было подумать, что речь идет о Треблинке или Освенциме, но на самом деле опыт проводят добрые белые тюремщики, которые любят Бетховена и Бенни Гудмана. Под стулом, на котором сидит привязанный к нему черный человек, установили магнитофон, чтобы без его ведома увековечить его последние слова. Чернокожий, обвиненный и осужденный за то, что нарушил и оскорбил священную белизну белой женщины, произносит всего пять слов: «Господи, Джо Луис, спасите меня».

Шерифа из Бей-Сити звали Макаллен. Я сидел перед ним в наручниках в полицейской машине. Как только мы покинули Браунсвилл, он стал говорить о том, что в Бей-Сити я должен буду отработать 100 долларов в уплату штрафа и 86 долларов за израсходованный на меня бензин.

— Либо ты не будешь пытаться удрать и останешься живым ниггером, либо попытаешься удрать и станешь мертвым ниггером. Что ты об этом думаешь?

Учитывая недавно сделанную операцию, я сказал, что не собираюсь удирать.

— Ниггер, — повысил голос Макаллен, — называй меня «сэр» или «мистер Макаллен», если хочешь сохранить здоровье. Ты теперь не на Севере и не в армии. Теперь ты пленник штата Техас.

Я не слушал его и смотрел в окно на пробегавший мимо ландшафт. В каждой маленькой дыре, которую проезжали, мы должны были получать полицейское разрешение на проезд через город. А до Бей-Сити оставалось около ста миль, так что нам предстоял долгий путь.

Мы оба проголодались. Макаллен припарковал машину перед рестораном для белых где-то в сельской местности, вошел туда и поел. Все это время около меня, опершись на машину, стояли местный шериф и его заместитель, ковыряли в зубах, а одну руку держали на пистолете.

Макаллен вышел из ресторана с большим пакетом котлет. Он повел машину дальше, не предлагая мне поесть, зато проявив желание поболтать.

— Я вообще ничего не имею против вас, ниггеров, — сказал он. — Бог создал всех нас одинаковыми. Возьми, к примеру, старого Маршалла. Он один из лучших садовников во всем Техасе. Ты встретишь его, когда мы приедем в Бей-Сити. Он постоянно находится под арестом за свое поведение и отрабатывает штрафы, ухаживая за цветами и скашивая травяной покров в городских парках и у дома шерифа. У нас есть также старая чернокожая женщина, которая напивается каждую субботу. Я ничего не имею против нее.

Разговор продолжался всю дорогу. Макаллен отрицал, что он расист или сторонник ку-клукс-клана. Он хороший христианин, ходит в церковь каждое воскресенье. Никогда не убивал ниггера, а южные штаты считает самым лучшим местом в мире. Макаллен распространялся о том, как он спит с черными женщинами-заключенными, так подробно, что меня тошнило.

Тюрьма в Бей-Сити была ужасающей. Белые заключенные спали на матрацах и получали холодную питьевую воду. Черным приходилось спать в проходных камерах на железных нарах без матрацев и одеял. Кормили хуже, чем свиней. На завтрак мы получали обжигающий рот черный кофе без сахара и молока, а также черную мелассу, на обед — мексиканские бобы и маисовый хлеб.

Каждое утро приходили конвойные, загружали нас в машины и отвозили наводить чистоту в городе. Меня и нескольких других чернокожих возили в парк, где все скамейки, фонтанчики для питья и туалеты были помечены: «Только для белых».

— Надеюсь, ты попытаешься сбежать, а я получу медаль за то, что убью тебя! — говорил белый конвойный, протягивая мне грабли и лопату.

Мой организм ослаб от постоянного употребления бобов и маисового хлеба, из-за плохой воды и отсутствия овощей. Лицо распухло, все тело осыпали красные прыщи. Меня рвало. Пришел тюремщик и сказал, что отвезет меня в маленькую клинику в Бей-Сити. Когда мы отправлялись туда, шериф крикнул:

— Если ниггер попытается сбежать, сними с него скальп!

В клинике черные пациенты отделялись от белых драпировкой. Белые удобно сидели в креслах, в то время как черные должны были стоя ждать своей очереди.

Тюремщик, приставленный ко мне, гордился своей белой кожей. Поскольку его унижало нахождение среди черных, он взял кресло для белых и сел. Я сел на пол у его ног. Мы не обмолвились ни словом, но только для того чтобы напомнить мне о том, кто я есть, он повернул магазин в своей тридцатьвосьмерке. А у меня не было и мысли бежать.

Белый доктор основательно прослушал меня и осмотрел операционный шов, медсестра вручила несколько зеленых таблеток, и мы вернулись в тюрьму.

Я не смирился со своим положением: отправил контрабандой письма НАСПЦН, командиру военно-воздушной базы, семье, а также сенатору от штаба Коннектикут Прекоту Бушу и ждал результатов. Другие черные заключенные выглядели подавленными колониальными неграми, боявшимися всех белых точно так же, как в Южной Африке.

Черный рабочий, отец большого семейства, ходил по камере и бормотал:

— Я не делал этого, господи! Клянусь, это был не я.

Можно было подумать, что его судят за убийство белого человека. Но он лишь сказал белой телефонистке:

— Привет, детка!

Он еще хорошо отделался — тремястами долларов штрафа, — а могли бы и линчевать.

Большинство черных заключенных были сельскохозяйственными рабочими с хлопковых плантаций и рисовых полей. Они не считали себя человеческими существами, никогда не упоминали собственные имена, а назывались по именам белых работодателей, например «ниггер мистера Джонса». Они говорили:

— Мистер и миссис Джонс отправились в Сент-Луис и разрешили своим ниггерам отдохнуть в конце недели.

Большинство черных рабочих доставлялось в тюрьму в субботу вечером, а утром в понедельник они представали перед белым правосудием, чтобы узнать о размере штрафа. Если белому работодателю был нужен его ниггер, он приходил в тюрьму, выплачивал штраф и забирал работника домой. Затем он высчитывал сумму штрафа из его зарплаты.

В течение многих понедельников я наблюдал, как взрослые мужчины и женщины падали на колени и умоляли своих хозяев освободить их из этой бесчеловечной тюрьмы. Неприятный осадок оставил случай с черным ветераном войны в Корее. Увидев своего работодателя на улице, он, дравшийся в Корее, крикнул своему боссу через решетку:

— Мистер Джонс, ради бога, заберите своего ниггера отсюда. Обещаю вам больше так не поступать. Я буду верно служить вам, дорогой мистер Джонс!

Но хозяин долго не приходил за своим ниггером. Герой Кореи рыдал и вздрагивал всем телом. После повторных обращений к нему работодатель в приемные часы навестил заключенного. Это была унизительная сцена, от которой мне стало очень больно. Черный герой войны упал на колени и схватил руки белого человека.

— Дорогой мистер Джонс, я обещаю и далее хорошо работать. Удержите сумму штрафа из моей зарплаты, а я буду вдвойне работать, только возьмите меня отсюда!

Работодатель похлопывал его по голове, будто перед ним лежала собака. Я чувствовал себя совершенно беспомощным перед этим проявлением человеческого безумия. У меня появилось острое желание освободить бывшего солдата, а на его место втащить белого босса и своими руками придавить его лицо к решетке.

Но вместо этого я, насколько хватило сил, крикнул одному из белых тюремщиков:

— Коллинз, Коллинз, иди сюда!

Коллинз бросился к моей камере и закричал:

— Ты в своем уме, ниггер! Ты должен крепко подумать, прежде чем назвать белого человека по имени! Разве тебе не говорили, что ты должен обращаться к белым со словом «сэр»?!

Мертвая тишина воцарилась во всей тюрьме.

— У моего отца было три сына, — ответил я, — и никого из них он не окрестил ниггером. Меня зовут Шерман Адамс!

Пока он стоял с раскрытым ртом, я разыграл свою козырную карту — попросил встречи с католическим священником.

— Что?!

— Ты слышал, что я сказал: мне нужен католический священник!

Я воспользовался тем, что Коллинз сам был ирландским католиком.

— А ты действительно католик, ниггер?

Пришлось продекламировать несколько молитв по-латыни, и он мне поверил. Коллинз открыл камеру и, в то время как другие заключенные стояли раскрыв рты, повел меня в другой конец тюрьмы. К тому же он перестал называть меня ниггером.

— Шерман, — сказал он, — здесь Юг, а ты слишком спешишь. Вся эта интеграция происходит чересчур быстро. Сначала были школы, затем наступила очередь автобусов и поездов, а следующий шаг будет заключаться, очевидно, в том, что вы, цветные, захотите интегрироваться с нашими женами и дочерьми. Я, конечно, похлопочу, чтобы католический священник принял тебя, но не забывай, что здесь Техас.

Священник действительно выслушал мою исповедь. Я ему кое-что приврал, стараясь его разжалобить. Прежде чем уйти, он дал мне двадцатидолларовую бумажку. Кроме того, дважды в неделю приходил черный священник и угощал меня жареным цыпленком с теплыми бобами.

Я узнал, что сенатор Буш потребовал, чтобы командование ВВС провело полное расследование моего дела. Но из тюрьмы меня вызволил... ку-клукс-клан. Мама, получив мое письмо, показала его своему работодателю, адвокату Венераблу, который оставался Великим драконом ку-клукс-клана в Атланте. Ему достаточно было позвонить по телефону в Хьюстон, и двери моей камеры немедленно открылись. Эта фашистская террористическая организация имела большую власть на Юге, чем ВВС, НАСПЦН и католическая церковь, вместе взятые.

За время пребывания в тюрьме, где каждый день был адом, я потерял 22 кг. Выбрался из тюрьмы в четверг, а в понедельник вновь стал гражданским лицом. Меня отчислили из ВВС за «непригодность к военной службе».

Поскольку я не хотел новой конфронтации с железной дорогой, я купил билет на самолет до Хьюстона. Белый сержант довез меня до аэропорта на армейском джипе и помог мне с моими вещами.

Таким образом, с 6 июня 1956 года, то есть со дня увольнения из ВВС, между правительством США и мной возникло перемирие, хотя я никогда не прощу расистским властям тех 43 дней, которые провел в загаженной тюрьме в Бей-Сити.

В Хьюстоне я остановился в гостинице для цветных на Даулинг-стрит и позвонил оттуда домой. Октавия хотела, чтобы я приехал в Хартфорд. Моя старая комната сохранилась и ждет меня. К тому же есть работа. После этого я позвонил маме и она сообщила, что у меня родилась дочь.

Я задержался в Хьюстоне на несколько дней, чтобы навестить мистера Вильямса, адвоката НАСПЦН, и поблагодарить его за то, что он сделал для меня. Адвокат предъявил иск компании «Миссури Пасифик рейлроуд» на сумму 30 тысяч долларов за то, что она нарушила мои гражданские права.

Моей следующей остановкой был Новый Орлеан. На вокзале «Рэмпартс» мимо меня прошествовала к фонтанчику для цветных монахиня во главе группы черных школьников, но это не поколебало моих намерений. Я спокойно вошел и сел в зале ожидания, перед входом в который значилось: «Только для белых».

Несмотря на наличие таких табличек, я чувствовал себя довольно уютно в Новом Орлеане. Однако после долгих месяцев, проведенных в Техасе, которые истощили мои физические и психические ресурсы, я считал минуты до отхода поезда в Атланту.

В поезде ехала большая группа белых парней из штата Джорджия, уволенных из авиации. Бывшие летчики ехали в других вагонах, но мы встречались в баре, где угощали друг друга и рассказывали всякие истории. Хотя они были белыми, а я — черным, нас объединяло то, что все мы были уволены из авиации. Мы топили наше горе в вине, и тут я обнаружил, что исчез мой бумажник с удостоверением личности и деньгами, которые мне дали для того, чтобы я мог начать новую жизнь. Обыскал все карманы, вернулся в вагон-бар и там искал, но тщетно.

Поезд остановился для загрузки почты, и я смотрел в окно на маленькую станцию, где ку-клукс-клан несколько недель назад жег кресты, устраивал демонстрации, делал все, чтобы воспрепятствовать черной студентке начать занятия в университете. Чем больше я смотрел в окно, тем больше огорчался, что оказался в этом расистском логове без гроша в кармане.

Когда поезд стал отходить от станции, ко мне подошел один из белых парией и хлопнул меня по спине.

— Ты забыл кое-что, парень, — сказал он и подал мне мой бумажник.

Я быстро открыл его и увидел, что и удостоверение, и деньги на месте. Я так обрадовался, что расцеловал его в обе щеки и предложил вознаграждение за находку, но он отказался. Мы пожали друг другу руки, и он вернулся к себе. Больше я его никогда не встречал.

По прибытии в Атланту я взял такси для цветных, которое подбросило меня до Саммерхилла. Мама и папа Саттон уже ожидали меня за столом с жареным цыпленком и горячим сливочным кексом. Мама приготовила для меня сюрприз — мою маленькую дочурку.

Папа Саттон сообщил, что разговаривал с адвокатом Венераблом и тот сказал, что поговорит со своими друзьями о работе для меня. Имя Венерабла сразу же вызвало воспоминания о ку-клукс-клане. Я достаточно настрадался в южных штатах и подумал, что этого хватит на всю остальную жизнь.

Когда я наконец собрался с духом и сказал маме, что не думаю оставаться в Джорджии, она закричала и заплакала так, как может лишь черная женщина. Дочурка лежала у меня на коленях и болтала ножками, играла с моим большим пальцем. Нелегко было уезжать от нее и от мамы. Ее собственные дети пропали где-то на Севере, и поэтому она никак не могла понять, почему я не хочу остаться в Джорджии, где я родился и вырос.

На следующий день я отправился на поезде на Север.

Героин и «черные мусульмане»

Угадайте: как я себя чувствовал, покинув южные штаты? В гетто Хартфорда не было табличек с надписью «только для белых», которые бросались в глаза сразу же, как только выйдешь на улицу. Но первое, с чем я столкнулся, был героин и «черные мусульмане».

Маленькие белые пакетики с «порошком грез» были повсюду. Я видел наркоманов еще до того, как пошел на службу в военно-воздушные силы. Они обычно сидели и клевали носом в бильярдных или почесывались среди мусорных бачков на улице. Но после возвращения с Юга мне показалось, будто все здесь употребляли героин.

Люди с довольно высоким статусом в обществе черных — дочери и сыновья священников и почтальонов, а также дети официантов, работавших в изысканном Хартфордском клубе, — вводили героин в свои черные руки. Даже совсем молодые парни, которые жили с родителями, когда я уезжал на Юг, теперь шлялись в темных очках и ждали удобного случая, чтобы ограбить почтальона и поживиться пособиями, предназначенными для чернокожих матерей. Героин был также распространен среди детей белых рабочих — моих прежних школьных товарищей. Каждый раз, когда я бывал в бильярдной Вустера на Асилум-стрит, там сидела и почесывалась все та же компания трясущихся парней.

Тяжелее всего наркомания отражалась на рабочем классе. В некоторых семьях по нескольку сыновей употребляли героин, а многие девчонки, с которыми я ходил в школу, торговали собой на Виндзор-стрит, чтобы добыть денег на наркотик для себя или для своих друзей. Не знаю, что тяжелее сказалось на гетто и белых трущобах: корейская война или героин.

Героин лишал людей человеческого достоинства, истреблял всякие родственные чувства. До службы в авиации у меня было два школьных товарища, которых звали Джой и Тони Фэлзо. Когда я демобилизовался, оба они уже пристрастились к героину. Для удовлетворения своей привычки им требовалось пятьдесят долларов в день каждому. Однажды вечером, когда их родители пришли домой с фабрики, они обнаружили, что квартира обчищена. Их сыновья-наркоманы наняли грузовик и вывезли весь дом, оставив только кухонную раковину и несколько кастрюль. Даже одежда родителей попала к торговцу подержанными вещами. Все было обращено в наркотики.

В первую неделю после моего возвращения Джой и мне предложил первый пакетик героина бесплатно, чтобы порадовать своего старого приятеля. Я ответил, что наркотиками не интересуюсь, предпочитаю тренироваться, чтобы стать боксером.

Трудно даже подсчитать, сколько моих знакомых парней погибло от злоупотребления героином, не достигнув и двадцати одного года. На Бельвью-стрит опустившиеся люди ковыляли, выпрашивали деньги на наркотики или выпивку, и спали вповалку в пропахших нечистотами подвалах, где по ночам по ним прогуливались здоровенные крысы.

У меня появилось огромное желание послать к черту всех приятелей и выбраться из гетто. Я снова начал тренироваться в спортивном зале «Чартер Оук» и ежедневно проходил по Бельвью- и Виндзор-стрит, мимо пьяниц и наркоманов, но пытался делать вид, будто их не замечаю.

До того как на сцене появились Малкольм Икс и «черные мусульмане», черное население гетто пыталось игнорировать продажных полицейских и других мошенников, пьяниц и наркоманов. Может быть, поэтому в течение всех этих длинных, жарких, пассивных летних сезонов, до того как «Нью-Йорк таймс» обнаружила дремлющий черный гнев, который в любое время мог вылиться во взрыв, белые были уверены, что черные их любят.

До телевизионного сериала «Ненависть, которая рождает ненависть», созданного Майком Уоллесом, и статей Алекса Хейли лишь немногие слышали об Илайдже Мухаммеде, Малкольме Иксе и «черных мусульманах». Положение изменилось, когда капиталистические средства массовой информации позволили «черным мусульманам» час за часом называть белых расистами. Получилось так, что миллионы белых американцев, сидя перед телевизорами, выслушали рассказ своих сердитых черных сограждан о том, как горстка европейских стран обратила в рабство и колонизовала девяносто процентов населения Земли, вынудила людей, не обладавших белой кожей, жить задавленными, лишенными права на собственную жизнь.

Основная мысль мусульман заключалась в том, что колонизаторы были жестокими расистскими убийцами, опустошавшими всю Землю. Так «черные мусульмане» бросили прямой вызов самому могущественному в истории расистскому правительству.

Моя первая встреча с «черными мусульманами» состоялась как-то в субботу после обеда. Мы с Немлоном сидели на веранде и разговаривали с соседом, мистером Сейлором. К нам подошли два хорошо одетых черных парня и предложили газету со статьей Илайджа Мухаммеда.

— Читайте последние известия о преступлениях белых дьяволов! Маленькие дети забросаны камнями! Бойня в Африке продолжается!

Немлон купил газету. Он испытывал в то время горечь и озлобление в отношении американского общества. Вернувшись с войны, он обнаружил, что хорошие рабочие места были ему недоступны по причине цвета кожи. Вместе со старым боевым другом Майком они скопили немного денег, чтобы, подобно другим ветеранам, основать какое-нибудь собственное дело. Они обращались за кредитом сначала в Коннектикуте, а затем в Огайо. Но белая власть пока еще не испытывала необходимости в черной буржуазии. Негры держали себя спокойно, бунты случались редко. Банки предпочитали ссужать деньгами белых бизнесменов, чтобы те могли скупать на корню черные гетто.

Ходатайства Немлона и Майка не вызвали интереса со стороны банков, так что им пришлось работать каждому за двоих, чтобы иметь возможность содержать свои семьи и оплачивать страховку на случай болезни.

Подошедшие к нам «черные мусульмане» вербовали новых членов своей организации.

— Белые здесь, на Севере, нисколько не лучше тех, на Юге. Они запирают нас в гетто, дают нам самую плохую пищу и самую плохую работу.

Я соглашался с их нападками на южные штаты, но мне не нравилось, что они ставили знак равенства между Севером и Югом. Поэтому я вступил в бурную дискуссию с ними. В мои намерения входило остановиться здесь, в старой доброй Новой Англии, и бороться за то, чтобы стать чемпионом мира в тяжелом весе. Для меня не существовало ничего лучшего, чем Коннектикут, и я верил, что солнце встает и садится в Нью-Йорке.

В то время я походил на многих других черных, которые были довольны жизнью, пока можно было держаться за пределами гетто, покупать элегантную одежду, иметь новый автомобиль и проживать в одном из белых пригородов в собственном доме с плавательным бассейном во дворе.

Немлон, напротив, разделял мысли «черных мусульман», стал впоследствии членом их организации и вместе с двумя другими соратниками купил маленький овощной магазинчик на Виндзор-стрит.

Мистер Сейлор, которому также приходилось работать за двоих, чтобы содержать жену и троих детей, тоже соглашался со всем, что говорили «черные мусульмане»:

— Я, мои братья и сестры родились здесь, на Севере, и никогда не имели ни черта. Мы ездим вместе с белыми в автобусе и голосуем вместе десятки лет, но по-прежнему так же бедны, как те несчастные на Юге, которые снимают шляпу перед белыми и в которых стреляют, если они пытаются голосовать. Я работаю круглые сутки, но не имею средств, чтобы взять отпуск и провести его с семьей.

Родители мистера Сейлора часто болели, а их лечение вместе с квартплатой и расходами на питание собственной семьи поставили Сейлора на грань разорения. В конце концов он впал в отчаяние, украл чек и угодил в тюрьму на пять лет.

Его братья — Мерл и Сильвестер — стали наркоманами и не раз попадали за решетку. Их старшая сестра Фрэнсис пристрастилась к алкоголю и умерла в бедности в приюте.

В воскресенье мусульмане пригласили меня посетить их мечеть. Она была расположена в том же квартале, что и центр социального обеспечения, и стена в стену с регистрационным бюро, которое отправляло меня в армию «дядюшки Сэма». В этот жаркий, влажный июльский день мечеть была забита до отказа потными черными телами, одетыми в лучшие выходные костюмы. Впереди висела карта Африки, а также красно-белый флаг с исламской звездой и полумесяцем. На большой картине были изображены три черных человека, повешенные на дереве со связанными за спиной руками; их окружала толпа улыбающихся белых. Под картиной значилось: «Американская свобода, справедливость и демократия».

Проповедника мечети звали брат Еремия. Это был низкорослый, сильный чернокожий человек со вспухшими жилами на шее, напоминавшими толстые веревки. Он проповедовал учение Илайджа Мухаммеда и в течение пятнадцати минут опроверг все, что белая буржуазная Америка говорила о черных.

— Черное не является дурным и грязным. Черное красиво и чисто, как любовь и мир. Рис прорастает из черной земли, и хлопок появляется из черных семян. Белое — дурно и грязно, оно равносильно войне, смерти, убийству, насилию. Все, что когда-то было черным, теперь является белым.

Брат Еремия продолжал, взлохмачивая рукой свои волосы:

— Волосы — наша сила. Они сильны и красивы, как сталь. Когда расплавленная сталь застывает, она образует узор, напоминающий наши волосы. Надо быть ненормальными, чтобы расчесывать красивые африканские волосы раскаленными расческами или выливать на них массу ядовитых химикатов только для того, чтобы имитировать прямые волосы белых. Наши африканские волосы здоровы, в то время как волосы белых полны бацилл, как у зверей. Если сбрить шерсть с собаки или гориллы, становится видно, что их белая кожа похожа на кожу белых. Поэтому мы и называем белых чудовищами и двуногими дьяволами.

Среди черных слушателей стало расти возбуждение. Аудитория состояла из представителей неимущего черного сословия: домашней прислуги, шоферов, швейцаров, курьеров, фабричных рабочих, строителей, которые не могли вступить в профсоюз по причине цвета кожи, посудомоек и уборщиц. Все они беспокойно ерзали на стульях, в то время как брат Еремия гремел дальше:

— Когда мы называем белого человека чудовищем, дьяволом и насильником, мы говорим голую правду, ибо он похитил нас с нашей родины в Африке. Далеко в Азии белые дьяволы летают на реактивных самолетах и сбрасывают напалм на женщин и детей. В Африке белые чудовища сжигают святилища мау-мау вместе с людьми и крадут землю у черных. В Алжире французские дьяволы разоряют сельские поселения, жгут и убивают. А как назвать того дьявола, что кастрирует черных и выбрасывает окровавленные половые органы в Миссисипи? Никто, кроме бесчеловечных дьяволов и чудовищ, не может вести себя таким образом по отношению к ближнему своему.

Тут брат Еремия приготовился нанести нокаут:

— Если вы не верите, что белый дьявол — самый большой насильник в мире, повернитесь и посмотрите на того, кто сидит рядом с вами, и вы увидите, что в его жилах течет кровь белых насильников!

Пока мы таращились друг на друга, переводя взгляд с одного желтого, коричневого, красного лица на другое, мы впервые начали осознавать, что означали четыреста лет белого насилия.

И, будто заколачивая последний гвоздь в ящик, брат Еремия ударил кулаком по ладони и закричал:

— Представители черного среднего класса орут, что мы должны интегрироваться! Интегрироваться с кем, позвольте спросить? С теми самыми дьяволами, которые линчевали и кастрировали нас? С теми самыми дьяволами, которые плюют на нас, если мы садимся рядом с ними в трамвае на Юге? А на Севере, если мы переезжаем в район рядом с ними, они уезжают оттуда или жгут на наших газонах ку-клукс-клановские кресты. Кто хочет интегрироваться с горящим домом, каковым являются белые США? Этот дом обречен сгореть дотла! Разве белый человек — не дьявол, где бы он ни находился? На Севере, Юге, Востоке, Западе, в гетто, на плантации или на бирже труда — это не играет никакой роли!

— Верно! — согласилась черная масса.

— Прав я или ошибаюсь, когда называю этих насильников дьяволами и чудовищами?

— Прав! Это правда! — кричали слушатели.

Брат Еремия сел и вытер потное лицо. Весь приход стоя аплодировал.

Следующую неделю я чистил обувь, чтобы заработать на оплату квартиры, и ежедневно ездил поездом в спортивный зал в Гарлеме. Во второй половине дня в субботу я и еще два подающих надежды боксера прогуливались в сердце одного из самых больших в мире гетто, по Линекс-авеню, глубоко засунув руки в карманы брюк. Было жарко как в аду. Небольшие кучки косматых, оборванных и грязных наркоманов собрались перед мечетью «черных мусульман» на углу 116-й улицы и Линекс-авеню. В ожидании торговца наркотиками они исполняли свой трагический танец — почесывались, переминались с ноги на ногу, садились и вновь поднимались.

Прямо перед входом в ресторан «черных мусульман» старый чернокожий человек лежал на спине в грязи. Его рот был раскрыт, а вокруг головы жужжали мухи. Рядом с ним лежала разбитая бутылка, и разлившееся вино перемешалось с грязью.

Люди шли по Линекс-авеню, не обращая внимания на старого пьяницу, который растянувшись лежал на тротуаре. Многие перешагивали через храпящего старика и продолжали свой путь. Рядом в подворотне играли в кости, а несколько дальше по улице стоял белый полицейский и регулировал движение, стараясь не смотреть в сторону пьяницы.

Вдруг из ресторана вышел длинный тощий человек с африканской прической и аккуратной красной эспаньолкой на голове. Он склонился над стариком и громко сказал:

— Поднимись! Поднимись, черный человек!

Старик предпринял отважные попытки подняться.

— Поднимись! Твои предки родились не на рабской плантации в Джорджии! Они возводили пирамиды и великолепные дворцы и ели на серебряных тарелках в то время, когда белые ползали в пещерах в Европе и ели сырое мясо. Поднимись!

Пьяница встал на трясущиеся ноги, как боксер, пролежавший до счета «девять» в нокдауне, и попытался очистить с себя грязь. В конце концов он справился со своими ногами и заковылял прочь по Линекс-авеню.

Вышедший из ресторана был Малкольм Икс. Так я впервые и единственный раз в жизни видел великого афроамериканского лидера.

В различных амплуа

В следующий понедельник я возвратился в Хартфорд. Мне нужны были деньги, но не было никакого желания грабить кого-нибудь. Поэтому я обрадовался, когда мне сразу же предоставили работу в «Пайонир фрут». Трудовой день длился, как и раньше, с четырех до двенадцати, но, поскольку, как и в прошлый раз, было много сверхурочной работы, я редко заканчивал раньше трех. Даже товарищи по работе остались те же. Единственное отличие состояло в том, что семья Дипетро наняла нескольких новичков, условно освобожденных из тюрьмы.

Дружище и Дядюшка по-прежнему гоняли на опасных для жизни тачках, но Тедди Аливио отправили в Чеширскую воспитательную колонию. Вместо него в моей компании оказалось несколько других парней, которые только что вышли из этой колонии.

После того как мне удалось скопить немногим более ста долларов, я пошел к Доминику, жирному итальянскому боссу, и в присутствии Джоя Дипетро и представителя профсоюза Свансона послал его к черту. Потом, пройдя на Кэпитал-авеню, я зарегистрировался в качестве безработного.

Поскольку мое увольнение из армии было «почетным», я имел право на пособие по безработице в течение 26 недель — по 26 долларов в неделю. Кроме того, я приравнивался к ветеранам войны в Корее и получал еще 110 долларов в месяц в качестве пособия для получения образования. В авиации я научился кое-чему по части регистрации и машинописи и мог бы работать в административном аппарате, но консультант по профессиональной подготовке ветеранов разъяснил, что негру лучше не пытаться попасть в эту сферу. Он предложил мне научиться ремонтировать автомобили или стать строительным рабочим.

Я выбрал другое — вновь приступил к занятиям в школе. На сей раз это была школа ветеранов, в которой обучались участники второй мировой войны и Войны в Корее, желавшие получить диплом средней школы.

Жить на пособие было довольно сложно. Я поступил на предприятие компании «Ундервуд», где трудился с четырех дня до двенадцати ночи. На сон оставалось немного времени, учитывая, что в школе я находился с половины девятого до трех. Октавия очень гордилась тем, что я поступил в «ее мастерскую», и часто ждала меня у проходной, чтобы передать мне несколько бутербродов.

Работал я в подземелье, загружая и разгружая огромные центрифуги, выглядевшие как бетономешалки-переростки и разбрызгивавшие вокруг ядовитое моющее средство. Здесь, внизу, трудились только пуэрториканцы и чернокожие. Все они носили защитные очки и резиновые перчатки до локтей для защиты от оставляющих ожоги кислот и растворителей.

Мне приходилось делать примерно то же, что и в компании по стирке пеленок в Голливуде. Только вместо раскаленного пара здесь были обжигающие химикаты, которые, кроме всего прочего, делали пол скользким, как каток. Я таскал тележку с частями от пишущих машинок и, когда раздавался звонок, извещая, что одна из центрифуг остановилась, мчался туда и освобождал ее от содержимого, кипящего в ядовитых растворителях.

Никто не задерживался на этой работе дольше шести месяцев. Понадобилось всего несколько дней, чтобы мои руки покрылись ожогами до локтей.

Заработная плата составляла 1 доллар 65 центов в час. Через год предоставлялся недельный оплачиваемый отпуск, через два — двухнедельный и через пять — трехнедельный. Это был верхний предел. В США нет всеобщего больничного страхования, но если ты проработал в «Ундервуде» более девяноста дней, то в случае болезни фирма оплачивала больничные расходы также в течение девяноста дней. После этого заболевший уже не считался работником фирмы, и, если у него не было дорогой частной страховки, он оказывался полностью на мели.

Представителя профсоюза на «Ундервуде» звали Гондовский. Он работал четыре часа на фирму и четыре часа на профсоюз, но все восемь часов старался поприжать рабочих: заглядывал в туалет и раздевалку, чтобы проверить, не слишком ли долго там задерживаются, не затянулся ли перекур.

Я не собирался надрываться до смерти в вонючем подвале «Ундервуда» и калечить ожогами руки. Октавия была очень огорчена, узнав о моем увольнении из «Ундервуда». Сама она рабски трудилась там более двадцати лет. В конце концов у нее развилась болезнь Паркинсона. Когда девяносто больничных дней подошли к концу, Октавия так сильно тряслась, что не имела никакой надежды вновь стать к конвейеру. Профсоюз и «Ундервуд» успешно отделались от нее, передав медленно умиравшую в руки американского соцобеспечения.

Я твердо решил не следовать примеру других чернокожих парней, которых я встречал на фабрике, не дать сломать себя. По-прежнему мечтая стать чемпионом мира по боксу, я возобновил тренировки в спортивном зале «Чартер Оук». Боксерский сезон был в разгаре, арены забиты до отказа, и, кроме того, телевидение передавало матчи как профессионалов, так и любителей на всю Новую Англию.

В Хартфорде открылся отборочный турнир лучших полупрофессиональных боксеров штата. Главный матч намечался между мной и другим черным парнем по имени Верн Дэвис. Менеджера Верна звали Дэсси Кларк, ему принадлежал «Чартер Оук». Но поскольку он был черным, положение его было никудышное — он не котировался в глазах гангстеров, интересовавшихся профессиональным боксом. Чтобы стать хорошим менеджером и устраивать первоклассные матчи для своих подопечных, нужно иметь тесные связи с мафией, а чтобы «протолкнуть» их на телевидение или в чемпионат, что приносит большие деньги, нужно делиться со многими.

Весь боксерский бизнес контролировался за кулисами старым гангстером времен сухого закона по имени Фрэнки Карбо и еще одним мафиози — Блинки Палермо, который был менеджером чемпиона во втором полусреднем весе Джонни Сэкстона и знаменитого Сонни Листона. Карбо и Палермо вместе с Джеймсом Норрисом — миллионером из Международного клуба бокса — держали в своих руках организацию всех профессиональных матчей в мире — от наилегчайшего до тяжелого веса.

Моего менеджера звали Сэм Левин. Он занимался боксом не для того, чтобы разбогатеть, а скорее потому, что любил спорт. Сэм, имевший отличные связи, сочувствовал Дэсси, подвергавшемуся обструкции

из-за цвета кожи. Черные менеджеры, даже располагавшие отличными боксерами, должны были пользоваться услугами могучих белых мошенников, помогавших им в сделках вокруг матчей. Мой контракт с Сэмом гарантировал ему 33,5% и тренеру 10% от общей вырученной суммы. Но заранее было оговорено, что, если заработок резко повысится, Сэм выделит из них еще 20%. О том, кто должен получить эти деньги, Сэм никогда не говорил, но об этом можно было легко догадаться.

Наконец настал долгожданный вечер. Более двух недель по всему городу висели афиши о предстоящем бое, и сегодня арена была заполнена до отказа.

Я весил 95 кг, на десяток килограммов больше, чем нужно, но был в прекрасной форме и великолепном настроении. Накануне днем побывал у парикмахера, который так обработал мои негритянские волосы, что они стали прямее, чем у Элвиса Пресли.

В углу ринга я проделал все упражнения, которые выполнял перед матчами Рэй Робинсон: приседания, махи руками, как пропеллерами, вращение головой из стороны в сторону так, что мои уложенные волосы пересыпа́лись влево и вправо. Мне необходимо было победить Верна как можно быстрее — в этом случае я получал 500 долларов и право на участие в полуфинальном матче в Нью-Йорке.

Я старался не думать о славе Верна как специалиста по нокаутам. Мой план состоял в том, чтобы, пританцовывая, уклоняться от его начиненной динамитом правой руки и одновременно тревожить крюками слева, наставить его раскрыться и тогда вогнать свою правую в челюсть соперника.

Мы с Верном были примерно одного возраста, но он имел жену и троих детей, которых нужно было кормить, и для этого он трудился полный рабочий день в овощном магазине. Как видите, его стимулы к победе были не менее основательными, чем мои.

Мы сошлись в центре ринга, и, пока выслушивали инструкции судьи, мне показалось, что все светло-коричневое тело Верна вибрирует мышцами. Последовал гонг, и в течение какой-нибудь минуты борьба была, по существу, окончена: Верн провел свой страшный удар правой мне в нос, от которого я забрызгал кровью весь ринг.

Дальше я помню не очень много. Публика орала и ревела, а Верн гонял меня вдоль канатов. Последнее, что я запомнил: я стою в углу, а Верн колотит меня что есть мочи, да так, что моя кровь окрашивает в красный цвет волосы Верна. Дальше вспоминаю только, как секунданты втащили меня в раздевалку.

Остаток матча я дрался, повинуясь инстинкту и стараясь удержаться на ногах. Матч был проигран вчистую, но газеты писали на следующий день, что я продемонстрировал исключительное мужество, отказавшись сдаться. За участие в кровавой борьбе на ринге мне заплатили 25 долларов.

В течение трех дней я не решался высовывать за дверь свою распухшую физиономию. Спустя месяц я вновь был на том же ринге в погоне все за той же капиталистической мечтой об экономической независимости. На этот раз я встретился с черным строительным рабочим по имени Джин Пэрполл. Он жил в доме, где было еще больше крыс и тараканов, чем там, где жил я. Он тоже хотел выбраться из негритянского гетто и вести сносное существование.

При первом ударе гонга мы набросились друг на друга, как голодные тигры. Через пару раундов я почувствовал, как по моему лицу струится кровь. Появилось ощущение, будто кто-то ударил меня головой о кирпичную стену. Один глаз пылал огнем. Я в панике отступил в свой угол и услышал, как тренер Пэрполла кричал своему подопечному:

— Бей по брови! Разбей ему бровь!

В перерыве между раундами с помощью умелого секунданта и пузырька с красной обжигающей жидкостью удалось залатать мою бровь. И все же судья присудил победу Пэрполлу.

Бровь быстро зажила, и через две недели я был готов к повторной встрече с тем же Пэрполлом.

И вновь победа была на его стороне.

После матча я расстался со своим тренером и вернулся к Дэсси. Он знал меня с тех пор, как я был миленьким и ходил в коротких штанишках, знаком был и с моей семьей. Он предупредил, что из меня не получится хорошего боксера, если я не стану более агрессивным на ринге и не буду упорнее тренироваться. В глубине души я не любил напряженные тренировки. Вставать в четыре утра и бежать восемь километров было мне не по нутру.

Дэсси попытался изменить мой стиль боя и поставил меня

партнером к Оливеру Вильсону. Ему предстоял матч, который должен был транслироваться по телевидению, но найти партнеров для его тренировок было нелегко. За ним водилась дурная слава. Ринг в тренировочном зале служит для того, чтобы набирать форму, а Вильсон старался послать своих партнеров в нокаут.

...Я пришел на тренировку довольно поздно. Даже с улицы было слышно, что на ринге шел бескомпромиссный бой — Оливер и молодой чернокожий солдат с ракетной базы близ Хартфорда пытались выбить друг из друга душу. Солдат хотел произвести впечатление на Джима Хиггинса из корпорации менеджеров Коннектикута, чтобы тот подписал с ним профессиональный контракт.

Я стоял внизу в раздевалке, когда туда спустился молодой солдат и тяжело плюхнулся на стул. Он опустил голову на руки и пожаловался на головную боль. Внезапно он соскользнул на пол, как пьяный, и я закричал тренерам, зовя их в раздевалку. Солдату стали делать искусственное дыхание и даже массаж сердца, но ничего не помогло — он умер на холодном бетонном полу прямо у моих ног. Причиной смерти было кровоизлияние в мозг.

Несколько дней спустя, когда я пришел на тренировку, в зале не горел свет — Дэсси задолжал за электричество, и оно было отключено. Не было никакого смысла боксировать в темноте, и тренировки перенесли на следующий день.

Спускаясь вниз по лестнице, я вдруг почувствовал острую боль в низу живота, меня стало тошнить. Приехал Немлон и отвез меня к своему врачу, доктору Кешману. Он определил острый аппендицит. Мне повезло, что Дэсси был беден и не имел средств оплатить счет за электричество. Если бы горел свет и я встретился с Оливером на ринге, потребовался бы один-единственный удар в живот, чтобы я стал второй жертвой Оливера за неделю.

Больница св. Фрэнсиса, в которой я лежал, находилась в частном владении и, естественно, была платной. Как раз в тот день, когда я чувствовал себя лучше, в палату вошла ирландская монахиня и спросила, есть ли у меня деньги.

— Нет, — ответил я.

— Имеете ли вы постоянную работу?

— Нет, я учусь в Хартфордской школе ветеранов.

— Кто же будет платить за ваше пребывание в больнице? — поинтересовалась она, передавая мне кипу счетов на различные суммы.

Когда я разложил эти бумаги, мне опять стало плохо.

Хирург— 175 долларов.

Больничная койка — 25 долларов в день.

Питание — 15 долларов в день.

Сестра — 10 долларов в день.

Наркоз и лекарства — 75 долларов.

«Скорая помощь» — 25 долларов.

И еще многое другое, на общую сумму 1000 долларов. Где взять такие деньги? Ведь я получал только 110 ветеранских долларов в месяц, которых не хватало даже на еду.

Когда я вышел из больницы, мне не оставалось ничего иного, как бросить школу и как можно быстрее найти хорошо оплачиваемую работу. Сначала я попытался сделать это на бирже труда — без всякого успеха. Затем мои знакомые по боксерскому бизнесу позвонили в профсоюз строителей, который контролировался итальянцами. Не честными иммигрантами из рабочего класса, а гангстерами, состоявшими в прямом союзе с буржуазными политиками.

Штаб-квартира профсоюза строителей располагалась в трехэтажном здании, прозванном «Храмом работы» благодаря тому, что здесь же находились многие другие профсоюзы. Всеми делами заправляли несколько боссов, в частности Джой де ла Роза, который чаще всего сидел с программкой скачек в руках или занимался лотереей, и Майк Беласанта, впоследствии удравший в Швейцарию с профсоюзной кассой.

Когда звонил телефон, разговоры вел Джой. Обычно звонили подрядчики, желавшие срочно получить рабочих. Пристально посмотрев на безработных, сидевших в зале на скамейках, он откладывал трубку и сторону, шел от человека к человеку и заглядывал в их черные, белые и коричневые лица. Тех, кому посчастливилось, он слегка ударял по плечу и говорил:

— Ты, ты и ты получаете работу.

Джой несколько раз видел, как я боксировал, и ему нравился мой стиль. Уже на второй день мне нашли работу, хотя многим другим приходилось ожидать неделями. Меня приняла строительная фирма «Вигнони». Зарплата, согласно договору, составляла 2 доллара 18

центов в час. Глубоко под землей мы рыли туннель для водопровода. Моя задача заключались в том, чтобы взламывать отбойным молотком старый пол в туннеле.

Мне нравилась эта работа. Она хорошо оплачивалась и оставляла время для ежедневных трехчасовых тренировок. Прежде чем туннель был закончен, я успел даже расплатиться по некоторым счетам больницы.

На стройке побывал Майк Беласанта — он переходил от человека к человеку и проверял профсоюзные билеты. Если у тебя не были уплачены взносы или ты забыл билет дома, это означало штраф на месте в сумме 250 долларов. Если у тебя не было 250 долларов, то следовал хлопок по плечу и приказ:

— Можешь идти домой!

Так функционировал профсоюз строительных рабочих, вопивший «ура» во время вьетнамской авантюры и избивавший прутьями мирных демонстрантов.

Я оставался на стройке, пока она не была закончена, а затем отправился в Чикаго.

Чикаго

Казалось, что Чикаго забит гангстерами, которые убивали друг друга, разбивали в пух и прах кабаки ради собственного удовольствия, бросали бомбы и носились как очумелые на автомобилях. Они плевали на правила уличного движения, расхаживали по улицам с висящими на виду пистолетными кобурами, отдавали приказания полицейским, судьям и адвокатам. Они были всюду, кроме тюрем.

Из книги Кеннета Олсона

«Держава гангстеров в Чикаго»

Задолго до Авраама Линкольна и Аль Капоне Чикаго был расистским и коррумпированным городом.

В конце XVIII века несколько спекулянтов основали торговый пункт на глинистом поле вблизи реки, которую исконные американцы называли Шегаг. В 1830 году через индейскую территорию был проложен канал, связавший друг с другом две реки — Миссисипи и Шегаг, или, по новому наименованию, Чикаго. Район процветал. Шла бойкая торговля пушниной, оружием, одеялами, девушками. В пятидесятых годах здесь появились целые кварталы публичных домов, баров и мест для кулачного боя.

В 1860 году республиканская партия проводила в Чикаго свой предвыборный съезд. Именно тогда она выдвинула кандидатом Авраама Линкольна, который в том же году стал президентом США.

К 1872 году полиция в Чикаго стала настолько коррумпированной, что жители были вынуждены создать гражданскую гвардию. «На каждом углу натыкаешься на убийцу, а закон кажется беспомощным, когда речь заходит о привлечении к ответу преступников», — писала местная газета.

В 1876 году «Чикаго таймс» сообщала, что полицмейстеру города принадлежит публичный дом, который является «средоточием невероятного бесстыдства».

В 1893 году английский журналист В. Т. Стед написал разоблачительную книгу «Если бы Христос пришел в Чикаго». Он рассказал в ней о том, как наиболее уважаемые граждане города жили на доходы от домов терпимости, а политики покупали голоса, как полицейские собирали дань с публичных домов, а бары и игорные синдикаты имели небескорыстных защитников в лице городских властей.

В 1900 году в Чикаго насчитывалось 1020 легальных домов терпимости, в которых было занято 5 тысяч мадам, служанок, проституток, объединенных в свой собственный профсоюз. Самым шикарным из заведений был «Эверлайт клаб», зарабатывавший на богатых бизнесменах до 2500 долларов в сутки. Но при этом двум сестрам, владевшим этим «клубом», приходилось тратить большие деньги на взятки представителям властей.

В 1906 году в Чикаго каждые три часа происходила кража со

взломом, каждые шесть часов — ограбление и каждый день —

убийство. «Чикаго трибюн» утверждала, что город находится во власти террора.

Так что, когда Аль Капоне объявился в Чикаго, ему не нужно было ничего изобретать. Он лишь привел в систему созданное его предшественниками. Он покупал всех — от младших патрульных полицейских констеблей до начальников полиции, от высокопоставленных чиновников до сенаторов и губернаторов. Аль Капоне был выдающимся бизнесменом, его валовой оборот составлял

70 миллионов долларов в год, из которых 30 миллионов шли на взятки.

Я прибыл в Чикаго в 1956 году, вскоре после разоблачения крупного скандала в полиции. По сообщениям газет, полицейские взламывали двери магазинов, на охрану которых они были поставлены, и увозили ворованные товары в своих патрульных машинах. Их коллеги стояли на стреме и смотрели, чтобы поблизости не объявились настоящие воры.

Несколько недель я жил у своего отца. Мы часто ссорились, и я перебрался на Вабаш-стрит. Показав управляющему свои бумаги об увольнении из армии, и получил комнату на третьем этаже и кредит на несколько недель, пока не встану на ноги.

Я побрился и принял душ, расчесал свои курчавые волосы, пока они не стали совершенно прямыми, и пошел в город, чтобы отыскать Стейт-стрит. На этой улице есть все — от дешевых отелей до самых шикарных магазинов. Швейцары там выглядели как адмиралы с золотыми галунами, а вся улица кишела сутенерами, спекулянтами и ростовщиками. Когда я проходил мимо конторы Армии спасения, где нищие клянчили деньги у туристов, в голову пришел припев популярной песенки Фрэнка Синатры:

Чикаго, Чикаго — это прекрасный город

на Стейт-стрит, на этой великолепной улице...

Чем дальше я шел, тем больше попадалось жуликов. Мексиканцы в цветных нарядах стояли в подворотнях и пытались всучить людям дешевые украшения. Зазывалы баров завлекали клиентов, расхваливая дешевые разбавленные напитки. Увидев мое черное лицо, они быстро отворачивались и набрасывались на следующего белого клиента.

Мое чутье привело меня в бильярдный салон «Харрисон», находящийся в непосредственной близости от станции метро с тем же названием. Салон облюбовала компания наркоманов, сутенеров и нищих. Они натирали мелом свои кии и трепались днями напролет, будто время для них не имело никакой ценности.

Здесь можно было нанять надежного шофера для осуществления налета на банк, искусного подделывателя чеков, профессионального взломщика сейфов и грабителя. Сюда приходили безработные мойщики посуды и строительные рабочие — как с профсоюзными билетами, так и без них. Общим для всех было то, что за деньги они готовы были на что угодно, включая штрейкбрехерство и убийство.

Следующим утром я купил номер самой реакционной газеты в мире — «Чикаго трибюн», — толстый, как половик под дверью. Более двадцати страниц в нем занимали анонсы о приеме на работу, но все были выдержаны в одном стиле: «Немецкие пекари получают место», «Требуются греческие официанты», «К рассмотрению принимаются только ответы белых» и т. п.

У меня оставалось два доллара, и я зарегистрировался на двух

биржах труда как строительный рабочий и мойщик посуды. Удручающее впечатление производили огромные очереди людей разного этнического происхождения, согласных на любую работу, которая позволит им хотя бы оплатить квартиру. Здесь же стояли будки офицеров, вербовавших в армию парней, изгнанных из университетов, и ветеранов войны в Корее, не нашедших никакой работы со времени увольнения со службы.

Агенты работодателей распространяли предложение собирать яблоки в местах, расположенных черт знает где. Другие продавали бумажки с адресами ростовщиков и торговцев подержанной мебелью и одеждой. Вдруг в руке у меня оказалась бумажка, на которой был написано: «СТАНОВИТЕСЬ ДОНОРАМИ! Пять долларов наличными, кофе и булочки бесплатно!»

Я пожертвовал своей последней двадцатипятицентовой монетой, чтобы добраться по адресу, указанному в бумажке. Это была больница Мичела Риза. Очереди там растянулись еще длиннее, чем на бирже труда, и я простоял около пяти часов, прежде чем смог лечь на нары и сдать кровь на анализ. Следов от уколов шприца у меня не было, и в конце концов мне позволили сдать литр крови. Было горько смотреть, как, простояв в очереди пять часов, отсылались прочь измотанные рабочие, кровь которых имела слишком плохие показатели. А ведь пятидолларовая бумажка для них была целым состоянием.

Многие приходили в отчаяние, прождав целый день и истратив последние центы на дорогу в больницу и теперь не имея денег на возвращение домой. Но и больнице знали, как от них отделаться: здоровенные охранники, размахивая метровыми дубинками,

выгоняли их на улицу.

Я отправился на Стейт-стрит и купил себе большой бифштекс с массой жареной картошки, а затем постучался в бильярдную «Харрисон». Там я наткнулся на Джесси, парня из Миссисипи, который копал канавы на одной стройке, а по вечерам, с восьми до двенадцати, после пары часов сна бежал на следующую работу — мыть посуду в ресторане до восхода солнца. Джесси искал кого-нибудь, кто мог бы заменить его на мойке посуды, пока его жена не приедет из Миссисипи и не поступит на это место. Работа находилась в центре, совсем близко от широко известного «Дома Палмера», доступ в который был закрыт даже для Джо Луиса по причине цвета его кожи.

Все работники ресторана, за исключением хозяев-греков, были цветными. Мы получали 70 центов в час — гораздо меньше минимальной расценки профсоюза, которого здесь, конечно, не было. Все работники знали, что их бессовестно эксплуатируют, но иного выбора не имели. Либо плохо оплачиваемая работа, либо никакой. Мне удалось продержаться до приезда жены Джесси с Юга, где она собирала хлопок за три доллара в день.

Через некоторое время я возобновил боксерские тренировки в зале «Мидвест», расположенном на другом конце города. В тренировочных целях я шел пешком через весь город, что составляло десять — пятнадцать километров в день. То, что я видел на своем пути, было не для глаз туристов. За блестящими мраморными фасадами располагались кварталы ветхих лачуг, населенных такими же задавленными и эксплуатируемыми людьми, как и в любом другом гетто.

Каждое утро, семь дней в неделю, я проходил мимо пьяниц, спавших

в сточных канавах. В подворотнях сидели те, кто еще мог держаться в вертикальном положении, и делились содержимым винных бутылок с товарищами, которые обшаривали мусорные бачки в поисках корок хлеба и гнилых фруктов.

По обеим сторонам Вест-Мэдисон-стрит высились серые здания, в которых помещались дешевые ночлежки, винные магазины, конторы ростовщиков и бары со стружкой на полу, хорошо впитывавшей кровь после драк. Большие неоновые вывески на фасадах домов извещали: «Открыто 24 часа в сутки», «3 стакана виски за ту же цену, что 1!», «Постель — 50 центов за день, 75 центов — за ночь!»

Здесь же нашли себе приют донорские пункты и миссионеры — старые священники с грязными воротниками и только что окончившие духовную школу молодые энтузиасты. Последние играли на гитарах и тамбуринах, хлопали в ладоши и пели:

Придите к господу,

Иисус услышит ваши молитвы.

Бездомный американский люмпен-пролетариат наслушался этих песен до отвращения, бродя по гетто и клянча еду у богатых.

Вблизи конторы Армии спасения находился невольничий рынок, куда каждое утро приезжали грузовики и забирали живущих случайным заработком людей на грязную, непосильную работу вне контроля профсоюзов.

В американских гетто, подобных чикагскому, витает дух угнетения, голода и смерти. Добавьте к этому постоянный вой полицейских сирен, пожарных машин и карет «Скорой помощи», а также всех этих бездомных, беспомощных людей — и вы получите правдивую картину самой богатой страны мира.

После двух часов ходьбы я был у цели. Тренировочный зал «Мидвест» выстроен в городском районе Чичеро, где когда-то располагалась штаб-квартира Аль Капоне. Свой запас самогона он хранил в ратуше. Однажды Аль Капоне сбросил здесь с лестницы начальника полиции района.

Это в Чичеро Мартину Лютеру Кингу пришлось спасаться от толпы белых, швырявших в него камнями. Чернокожие не живут в этом районе, он населен исключительно иммигрантами, многие из которых — члены нацистской партии и расхаживают со значками-свастиками на лацканах пиджаков.

Старая поговорка гласит: «Если ты чувствуешь запах пороха, значит, ты в Чичеро!» Один черный парень оказался здесь, перепутав Чичеро с Чикаго. Он стоял и ждал на остановке автобуса, когда на машине подъехала компания белых подростков. Они закидали его камнями, а когда он упал на мостовую, набросились с молотком и по очереди били, пока он не умер. Я часто проходил мимо этой остановки и каждый раз, когда нужно было перейти улицу и я оказывался в толпе белых людей, к сердцу подползал страх. Поесть в каком-нибудь ресторане в Чичеро было для меня невозможно.

Зал «Мидвест» помещался в отеле того же названия. Отель видел лучшие дни. Когда-то он был пристанищем богатых бездельников и гангстеров. Теперь здесь останавливались в основном пенсионеры, наслаждавшиеся паровой баней и искусными массажами.

Ринг установили в прежнем бальном зале отеля. Теперь его заполняли потные боксеры, которые лупили друг по другу либо по мячам и мешкам с песком.

Тот, кто хотел участвовать в прибыльных матчах в Чикаго, должен был обращаться к Иззи Шварцу. В его руках находились не только зал «Мидвест», но и практически все коммерческие телематчи, передававшиеся с чикагского стадиона. Владельца стадиона звали Большой Джим Норрис. Он же владел и Иззи Шварцем.

Я дал знать Иззи, что не стремлюсь к участию в матчах, а хочу лишь сохранить форму до своего возвращения в Лос-Анджелес. Он нашел мне действительно отличного тренера по имени Джой Джонсон.

Наконец мне переслали пособие по безработице и на несколько дней я стал богатым негром. Со 150 долларами в кармане я смог съехать из общежития и снять дешевую комнату в Саутсайде, черном гетто Чикаго. Этот район напоминал Берлин на заключительном этапе второй мировой войны: разрушенные дома, брошенные машины без колес, старые кровати и сломанные холодильники, выброшенные на улицу, и малыши, копошащиеся в грязи.

Летом жизнь перемещалась на улицы. Взрослые сидели на пустых ящиках и резались в карты и шашки. Дети играли в бейсбол и прыгали через скакалку между движущимися автомашинами. Уличные торговцы продавали сильно перченные сосиски, мексиканские тамале и мороженое. Иногда можно было увидеть полицейских, украдкой входивших в дом, чтобы сделать нелегальные ставки у нелегальных букмекеров.

Женщины готовили обед, а из окон доносились голоса Махалии Джексон и Джуниора Уэллса:

В следующий раз, когда ты увидишь меня, ничто

не останется прежним.

До чего верна пословица «Не все то золото, что блестит»,

И, как говорится в Библии, пожнешь плоды того,

что посеял...

В этом районе можно было ходить много дней, не встретив ни одного белого лица. Все полицейские, пожарники и члены национальной гвардии, подавлявшие восстания черных базуками и танками, сами были черными.

Я поселился в отеле «Вернон». За 12 долларов в неделю мне дали комнату в подвале, в которой воняло от канализационных и газовых труб, проходивших под полом. В комнате имелись растрескавшийся стол, два кривоногих стула и электрическая лампочка, свисавшая с потолка. Пол был покрыт грязным пробковым половиком, скрывавшим некоторые из крысиных нор. У одной стены стоял свежевыкрашенный холодильник с тараканьими яйцами, у другой — двухконфорочная газовая плита, и тоже с тараканами.

В первую ночь мне не удалось поспать, так как крысы, бегавшие по стенам, до смерти напугали меня. На следующий день я выпил вечером немного холодного чая и поджарил сосиски. Чад от жареного мяса вызвал у крыс массовый интерес — они высыпали из своих нор и зло уставились на меня. Как только я погасил свет, то почувствовал, как по моим ногам поползли тараканы. Я вскочил и зажег свет: грязное постельное белье выглядело так, будто кто-то высыпал на него пакет из-под кукурузных хлопьев, наполненный тараканами.

Позже ночью я проснулся от писка крысы, застрявшей под холодильником. Пришлось убить ее ударом ботинка. Разойдясь, я убил еще одну крысу, которая бежала по полу.

Утром я зажарил два яйца, а потом вынес крысиные трупы и положил их поверх мусорного бачка на всеобщее обозрение. Я надеялся, что их увидят белые хозяева моего отеля, в котором пол скрипел, лестницы горбатились, лестничное освещение никогда не работало.

Чикаго — это беда зимой и ад летом. Зимой из Канады поступает леденящий, подобный острым иглам холод, и город покрывается сугробами. Летом врывается горячий влажный воздух с юга и проносится над городом, как дыхание умирающего льва.

В жару невозможно было спать в наших бедных кислородом камерах пыток, и мы сидели на улице и глазели на парк имени Вашингтона. Я любил этот парк, купался там в большом бассейне вместе с шумливыми черными детишками, каждое воскресенье пробегал несколько кругов по мягким дорожкам для верховой езды. Иногда я даже зарабатывал несколько центов на том, что бегал за мячами от гольфа, которые черные снобы выбивали в сторону от площадки.

А когда заходило солнце, в парке Вашингтона начиналась совсем иная деятельность. Разные шайки дрались друг с другом или грабили людей, осмелившихся прогуливаться на свежем воздухе или пересекать парк. И все же, несмотря на риск подвергнуться нападению, приятней было спать в парке, нежели крутиться среди тараканов в подвале отеля.

Много ночей сидел я и смотрел, как к вокзалу «Дорчестер» подкатывали желтые вагончики, набитые чернокожими рабочими с Юга. Позднее я видел ту же картину на вокзалах в Париже, Западном Берлине и Стокгольме с той лишь разницей, что рабочие, выходившие в Чикаго, были черными американскими гражданами, в то время, как на вокзалы Европы прибывали иностранные рабочие — белые бедняки из Греции, Турции и Португалии.

На углу 39-й улицы возник «Доупвилл» — город наркоманов. Ими переполнен весь этот район, а в номерах отеля «Марокко» сбывается больше наркотиков, чем продавалось до революции в Шанхае.

Здесь мне довелось наблюдать сценку, которую вряд ли смогу забыть. Я зашел в забегаловку, чтобы набить чем-нибудь желудок. За баром сидела красивая, шоколадного цвета девушка и пыталась поднять чашку с кофе ко рту. Она была накачана героином и полностью отключилась от действительности. Сигарета, которую она держала в руке, прогорела до пальцев, но девушка была настолько невменяема, что не замечала этого. Вокруг нее сидели другие черные наркоманы, клевали носами и грезили о лучшем завтрашнем дне.

Я не мог отвести глаз от шоколадной красавицы. Внезапно почувствовал отвратительный запах поджаренного человеческого мяса и смог представить себе, как пахло в немецких концентрационных лагерях. Сигарета прожгла на руке глубокую рану. Только тогда девушка вскочила и с криком «Я горю, горю!» выбежала на улицу.

Саутстейт-стрит в черном гетто Чикаго — одна из наиболее жестоких улиц мира. Именно на этой улице насмерть замерз великий исполнитель блюзов слепой Джефферсон потому, что у него не на что было снять койку на ночь. Здесь масса джаз-клубов, куда приходят толпы белых из внешнего мира, чтобы посмотреть, как танцуют черные. Здесь пьяный чернокожий вытащил нож и отрезал голову сидевшей рядом с ним в баре женщине, а затем спокойно вышел на улицу с окровавленным «трофеем» в руке. Он прошел пять кварталов, прежде чем полиция схватила его.

К самым отвратительным типам в гетто относятся черные полицейские. В Чикаго, как и во всех остальных колониальных гетто в белых Соединенных Штатах, был свой полицейский — убийца негров. Его называли Пит Два Нагана, потому что за брючный ремень у него всегда были засунуты две сорокопятимиллиметровки. Он был черным и специализировался на игре в кости. Игра шла на многих улицах все субботние ночи напролет, и черные полицейские, медленно проезжая на патрульных машинах, протягивали руку в боковое окно автомобиля и подхватывали очередной сверток с денежными купюрами. Я видел собственными глазами, как полицейские трижды в течение одного часа брали мзду с одного и того же игорного дома.

Поскольку мне нечем было платить за квартиру, пришлось переселиться к знакомому боксеру-полутяжеловесу Джесси Ундервуду. Я был на мели — без денег на кусок хлеба и без работы. Но при трехразовом питании и большом объеме тренировочных занятий я не побоялся бы пролезть между канатами и встретить на ринге любого забияку.

Семидесятилетний менеджер Айк Бернстайн был старой лисой в сфере бокса. Это ему предстояло решить, стою ли я денег на пропитание и смогу ли избавиться от необходимости спать на полу в квартире Джесси. Мы договорились о встрече, и я сел па поезд метро, шедший к очаровательному золотому порогу, где жили белые богачи. Я привык к разнице между белыми и черными районами, но тем не менее был совершенно ошеломлен бьющей в глаза роскошью домов, ухоженными садами вдоль сверкающих чистотой улиц. И ни одного черного лица, за исключением швейцаров и нянь.

Здесь жили миллионеры. Те, кто контролировал производство стали, продуктов питания и транспорт во всех Соединенных Штатах. Впрочем, не только и США. Цена на зерно в Индии определялась тоже в Чикаго. Дворцы миллионеров охранялись улыбающимися охранниками в форме, которая легко заткнула бы за пояс любую генеральскую. Нужда этим людям встречалась — да и то изредка — лишь на экране цветного телевизора.

Айк Бернстайн был одним из этих могущественных людей. Он заработал состояние на организации боксерских матчей для показа их по телевидению. Он спросил, умею ли я водить машину, и медленно покачал головой, когда получил отрицательный ответ. «Жаль», — сказал Айк. Ведь он без труда мог устроить меня шофером, хотя тысячи парней, будучи профессиональными шоферами, обивали пороги в поисках работы. Тогда я пообещал ему боксировать на тренировках против его подопечного Боба Саттерфилда. Это его устроило. Он снял телефонную трубку и заказал для меня номер в гостинице «Хейес», объяснив, что я был молодой восходящей «звездой» в боксе с хорошими деньгами. Затем сунул в мою руку две новые шуршащие двадцатидолларовые купюры.

Мой номер на первом этаже оказался настоящим люксом по сравнению с предыдущим. В нем был даже душ.

На втором этаже квартировало множество злоупотреблявших наркотиками потаскух-негритянок. Не знаю, что происходило на верхних этажах, но лифт всегда был полон почесывающихся чернокожих с опущенными веками и хорошо одетых белых мужчин с сильно накрашенными черными женщинами.

Я провел несколько тренировочных боев против Боба Саттерфилда. У него был действительно страшный удар как правой, так и левой. Однажды он достал меня чистым левым крюком, и я почувствовал, будто кто-то швырнул мне в лицо ведро льда.

В один прекрасный день администратор гостиницы сказал мне, что мистер Бернстайн не внес квартплату. А я не имел возможности платить 25 долларов в неделю за комнату, живя на пособие в 26 долларов, которое к тому же поступало нерегулярно.

Внезапно я получил пособие сразу за четыре недели — 104 доллара! Теперь я снова был богатым негром и мог еще раз съездить в Калифорнию. Купил за 49 долларов билет на автобус и три дня спустя оказался на той самой станции, откуда четыре года назад меня выслали из благословенного штата «белых ангелов».

Опять в Калифорнии, в последний раз

Первый, кого я увидел, выйдя из автобуса, был Текс, мой старый приятель по хлопковому полю. Он ходил кругами и выпрашивал деньги на выпивку. Я сунул доллар в его потную руку, и он сразу же исчез в винном магазине. Ему недолго оставалось жить, это я понял сразу и не стал дожидаться, когда он выйдет из магазина. Он даже не узнал меня, и, вероятно, это было лучше для нас обоих.

Все здесь оставалось таким же, как и прежде. Жулики, проститутки, сутенеры, гомосексуалисты, пьяницы, бездомные по-прежнему выкручивались и ловчили, чтобы выжить.

В зале «Мэйн-стрит» процветал Пэдди Квайяд. В его распоряжении было два подлинных «деликатеса»: Обелиск Чарли Смит, чемпион мира в полусреднем весе, и Чарли Блэк, чемпион Калифорнии в полутяжелом весе. Оба они были неграми, но, кроме них, Пэдди держал в своих руках многих мексиканских боксеров, выступавших в матчах по всей Калифорнии.

Пэдди разрешил мне для пробы побоксировать с тяжеловесом из Лос-Анджелеса, а потом взял в свою «конюшню», так как ему был нужен спарринг-партнер для Чарли Блэка. Этот негр одурманивал себя таблетками и общался с гомосексуалистами. Высокий, как сосна, и черный, как пантера, он мог нокаутировать любого соперника любой из своих быстрых как молния рук.

Однажды я сидел с Чарли в притоне и наблюдал, как он поглощал фенедрин и запивал его пивом. Вдруг у него начались галлюцинации, и он стал энергично колотить по воздуху вокруг себя. Он свалил меня со стула, а я пустился наутек. У меня не было никакого желания объясняться с полицией.

Чарли попал впоследствии в Сан-Квентин за грабеж. Но прежде, чем его посадили, я присутствовал на мачте, в котором он буквально превратил в котлету мексиканского средневеса Чабо Хернандеса. Черные зрители прыгали, кричали, танцевали, в то время как бедный Чабо лежал, распластавшись на спине. Судья мог считать хоть до ста, но Чабо не смог бы подняться. Мексиканцы покидали арену молча, как с похорон. Бокс и бой быков были так же популярны у мексиканцев, как бои гладиаторов у римлян, и многие дельцы зарабатывали большие деньги, устранили матчи черных с мексиканцами.

Я подыскал чистенькую комнату в подвальном помещении, принадлежавшем иммигрантам-японцам. Квартплата была всего шесть долларов в неделю, но комнату приходилось делить с другими боксерами: одним мексиканцем и несколькими индейцами. Их нашел какой-то мошенник для менеджера, поставившего перед ними единственную задачу — проигрывать матчи другим боксерам. Со временем менеджер попался, а мои товарищи по комнате вернулись на плантации хлопковых полей. Я остался единственным жильцом в большой комнате.