В первый же день я пошел на биржу труда и заметил, что безработных стало намного больше, чем четыре года назад. Корейская война окончилась, и можно было почувствовать, как распространялась экономическая паника. Она была более заметна в очередях на бирже труда южных штатов, поскольку при увеличении в стране безработных многие отправлялись на Юг, рассчитывая получить работу на хлопковых плантациях.
В очереди передо мной стоял хорошо одетый белый американец — оператор ЭВМ. Он вообразил, что в Калифорнии можно сразу, как только явишься на биржу труда, получить либо работу, либо пособие по безработице. Он пришел прямо с поезда, заплатив за билет все, что у него оставалось, до последнего цента. И не поверил своим ушам, когда ему сказали, что он не получит ни работы, ни пособия по крайней мере шесть недель, пока не сработает бюрократическая машина. А у него не было средств ни на еду, ни на жилье. Потрясение было столь велико, что полицейским пришлось увезти его в машине «Скорой помощи».
В бумажнике у меня лежала пожелтевшая, помятая фотография моей матери. Каждый раз, когда я приходил на биржу труда, чтобы отметиться, я искал в очередях ее лицо. Одесса дала мне ее последний адрес, но, когда я явился туда, оказалось, что она только что переехала. В конце концов я оставил попытки найти мать.
Мое пособие еще не поступало, поэтому Пэдди устроил меня на работу на стройке, позвонив в профсоюз. Я не был членом профсоюза калифорнийских строителей и, естественно, не платил членских взносов. Но какое это имеет значение! В нашей бригаде трудилось немало начинающих боксеров, и всех их приняли по звонкам менеджеров-гангстеров.
Мне исполнился двадцать один год, и я все еще мечтал стать чемпионом мира в тяжелом весе, но изнурительная работа на стройке совершенно лишала меня сил. Я был не в состоянии ходить на тренировки после работы и поэтому после окончания контракта попросил Пэдди не беспокоить больше профсоюз строителей. В то время Арчи Мур готовился защищать титул чемпиона мира в полутяжелом весе против Тони Энтони, и я планировал стать партнером по тренировкам одного из них.
...Настал вечер матча. Арена была забита народом. Старый Арчи был хитер, как лис, и легко мог внушить сопернику, что не выдерживает его напора, а в следующий момент превращался в тигра и наносил такой удар, от которого его напарник лежал, пригвожденный к полу, как мертвая макрель. Арчи нередко разыгрывал спектакль и перед матчем, появлялся при взвешивании с сединой в бакенбардах и создавал впечатление, что собирается перебраться в качалку на веранде дома.
Энтони был обворожительным парнем из Гарлема. Высокий и светлокожий, он напоминал Гарри Белафонте8. В начале матча он стал осыпать старого мастера быстрыми ударами и вскоре имел полное преимущество по очкам. Но через несколько раундов Арчи провел серию ударов под сердце, звучавших как артиллерийская канонада, после чего матч был окончен.
Когда я вышел на улицу, мне представилась грустная картина. Несколько старых боксеров вышагивали перед ареной и просили милостыню у выходившей публики. Они носили на себе плакаты с такими текстами:
«БЫВШИЙ ПАРТНЕР ДЖЕКА ДЖЕКСОНА И СЭМА ЛЭНГФОРДА, НЫНЕ БЕДНЫЙ И СЛЕПОЙ».
«БЫВШИЙ ЧЕМПИОН В СРЕДНЕМ ВЕСЕ. СЛЕПОЙ И БОЛЬНОЙ, НУЖДАЮСЬ В СОБАКЕ-ПОВОДЫРЕ. ПОЖЕРТВУЙТЕ».
«БЫВШИЙ ПАРТНЕР ДЖЕКА ДЕМПСИ, НЫНЕ СЛЕПОЙ И БОЛЬНОЙ, НУЖДАЮСЬ В ПОМОЩИ».
Вид этих в прошлом прекрасных боксеров подействовал на меня угнетающе и заставил спросить себя, что же ждет меня в будущем.
Дорога через континент
Как раз в те дни, когда стало поступать пособие, я получил от Одессы телеграмму и 50 долларов на автобус. У мамы случился удар, и она переехала к семье в Хартфорд. Я пошел на Пятую улицу и купил себе дешевую дорожную сумку с текстом на одной стороне: «Из Лос-Анджелеса в Хартфорд». Потом доехал на автобусе до дороги № 66 и стал ловить попутную машину, идущую к восточному побережью. Мой план заключался в том, чтобы днем ехать на попутных машинах, а ночью на автобусе, так как денег на еду и на автобус на весь путь не хватало.
Первым меня подвез нарядный белый тип — игрок из Лас-Вегаса. Его звали Бу, и он разъезжал на новеньком «кадиллаке». Мне не хотелось ехать через Лас-Вегас, так как дорога после него идет через Скалистые горы, а я был одет по-летнему. Мы расстались в Бэрстоу, на узловом пункте, где сходится много дорог. Бэрстоу расположен на самом краю пустыни, где днем жарко, как в Саудовской Аравии, а ночью холодно, как в Еккмокке. В девять часов на дороге было дьявольски холодно, и никто не останавливался, чтобы подобрать меня. Спортивный автомобиль красного цвета промчался мимо так, что меня чуть не сдуло с дороги. Через несколько сот метров он остановился и вернулся задним ходом. Водитель, молодой парень, спросил, как проехать в Лас-Вегас, и я присоединился к нему, так как с одинаковым успехом мог замерзнуть и в Скалистых горах и на дороге.
Через три часа мы были в Лас-Вегасе. Было за полночь, но игорные дома и казино работали вовсю.
Я зашел в «Золотой миг». Помнил, что получилось в прошлый раз, но решил попытаться вновь. Не успел миновать «одноруких бандитов», как здоровенный вышибала схватил меня за руку и сказал:
— Тебе нельзя сюда заходить! Мы не обслуживаем цветных!
Я спросил, имеет ли он что-нибудь против того, чтобы я попытал счастья у «однорукого бандита».
— Это можно, — сказал он, — если не задержишься слишком долго.
Я бросил в щель пятьдесят центов. В окошке появились четыре вишни, и я стал на пять долларов богаче. Это был первый и последний раз, когда я дернул за рычаг «однорукого бандита». Считаю, что шведы приняли правильное решение, запретив эти гангстерские машины. Каждый раз, когда вижу такую машину, вспоминаю о городе гангстеров, который называется Лас-Вегас.
Я купил билет до Солт-Лейк-Сити, сел в автобус и проспал до утра, пока пассажиры не разбудили меня общим громким возгласом: «О-о-о, смотрите!» На удалении сотен километров, где-то над пустыней, поднялся большой огненный шар, напоминавший белый гриб. Это правительство испытывало очередную атомную бомбу.
Вскоре автобус прибыл в столицу мормонов — Солт-Лейк-Сити. Мормоны истребили в штате Юта почти всех коренных жителей — индейцев и захватили их землю. Согласно учению мормонов, чернокожие, индейцы и евреи не имеют души и поэтому никогда не смогут попасть на небеса, предназначенные для белых.
Трудно забыть День благодарения 1957 года. Пришлось тащить на себе пятьдесят километров тяжелую сумку, наполненную боксерскими принадлежностями. Между Солт-Лейк-Сити и Огденом никто не остановился, чтобы подвезти меня. Когда я приковылял наконец в Огден, расположенный у края Скалистых гор, приближалась полночь.
Через час притормозил старый ветхий «форд», приятный пожилой белый фермер пригласил меня внутрь и налил мне кофе из термоса. В три часа утра он ссадил меня в городе Ларами, штат Вайоминг. Там я сел в автобус, идущий до Шайенна, и в двенадцать дня был снова в этой дыре, которую так сильно ненавидел во время службы в армии. На меня падали хлопья снега, и я чувствовал, как вода просачивалась через трещину в моих дешевых ботинках.
Раз за разом я поднимал палец, но даже черные не останавливались, чтобы взять меня. Мои ноги совершенно задубели. И все же мне повезло — остановился молодой белый ковбой. Но он отвез меня километров на тридцать и ссадил посреди прерий. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, не было видно ни деревца, а ветер так свирепствовал, что перевернул мою дорожную сумку.
Около меня остановилась машина с номерами штата Массачусетс. Мое сердце заколотилось. Подумать только, вдруг парень едет до самого Хартфорда?
— Это верно, что ты из Коннектикута? — спросил он, прочитав надпись на моей сумке.
— Конечно, — сказал я.— Я из Хартфорда, ходил там в школу.
— О’кей! — сказал он. — Залезай!
Мне хотелось обнять его. Это был бедный рабочий из штата Мэн, пограничного с Канадой. Там свирепствовала такая же большая безработица, как и на Юге, и многие устремились в поисках работы в Хартфорд и Бостон. Лишившись работы, он откликнулся на объявление в газете, приглашавшее людей на Запад. Обещали выучить его на водителя гусеничной техники, но дело кончилось тем, что пришлось в течение нескольких недель копать канавы. Теперь он возвращался домой всего лишь с 45 долларами в кармане. Даже с моими 25 их не могло хватить на то, чтобы пересечь полконтинента, проехать более трех тысяч километров.
Ради денег на бензин мы подвозили многих голосовавших на дороге: военных и молодежь, но в основном потерявших место фабричных рабочих.
Преодолев нескончаемые прерии, мы с грохотом вкатились в Чикаго и остановились перед домом моего отца, когда стрелка бензинового счетчика показывала на нуль. В результате спада «Ю. С. стил» выкинула за ворота многих рабочих, и отец оказался среди них. Он все еще сердился на меня, но все же нашел пару долларов и несколько банок консервов, которые мы забрали с собой.
Господи, какое отвращение я питаю к расизму! Когда мы подъехали к нашему дому в Хартфорде, мне очень хотелось пригласить этого доброго парня в дом, чтобы он познакомился с моей семьей. Но я увидел в окне болезненное лицо матери и знал, что в глубине сердца она ненавидела и боялась всех белых. Я вбежал наверх, взял десять долларов у Одессы, снова спустился к машине, пожал руку моему водителю и отдал ему десятидолларовую бумажку. Мне было не по себе: ведь я должен был угостить его хотя бы чашкой кофе за то, что он провез меня почти через весь континент. Но и тут расизм встал на моем пути.
Я застал свою семью расколотой на религиозной почве. Немлон принял активное участие в движении «черных мусульман», а мама и тетка по-прежнему были баптистками старой школы и оставались ими до самой смерти. Думаю, что раскол такого рода не был чем-то необычным в черных семьях пятидесятых годов. Немлон и мой отец никогда особенно не любили ходить в церковь, но теперь они стали обвинять черных священников в том, что те были мошенниками и обманщиками.
В довершение всего дела в бакалейном магазинчике Немлона пошли из рук вон плохо из-за низкой конъюнктуры. Чтобы свести концы с концами, Немлону приходилось работать в двух местах. Однажды с визитом к нему пришли два белых агента ФБР. Они предложили Немлону большое вознаграждение за то, чтобы он оставался в рядах «черных мусульман» и передавал ФБР информацию об их деятельности. Ему угрожали тем, что в случае отказа от сотрудничества с ФБР он может потерять работу. Немлон терпеливо выслушал предложение, а потом выставил агентов за дверь.
Я попробовал получить работу через биржу труда, но это было так же невозможно, как и в Калифорнии. Пришлось возобновить тренировки в зале «Чартер Оук», продолжая обучение в школе ветеранов.
Мне предстояло выступить в матче против Эби Дэвиса, черного
парня из Алабамы. Его руки были так велики, что пришлось сшить на заказ специальные перчатки. Мы провели с ним не один, а четыре захватывающих матча.
Первый проходил на маленькой арене на задворках, где обычно устраивали концерты рок-н-ролла. Приближалось время начала нашего матча, и арена была заполнена до потолочных балок. Не столько, конечно, из-за нас, сколько в ожидании основного матча вечера — между Оливером Вильсоном и Харольдом Джонсоном. Джонсон был настоящей «звездой» и первым претендентом на титул чемпиона мира в полутяжелом весе, принадлежавший Арчи Муру. Но старый Арчи всячески избегал встречи с ним.
Эби и я стояли в свете прожекторов и думали о том, что должны показать себя особенно жесткими в этот вечер и попытаться за 40 долларов выбить дух друг из друга. Прозвучал гонг, и Эби бросился на меня с такой злостью, будто я украл у него бумажник. Он наносил длинные сильные удары по моим рукам, в то время как я пытался уйти от его опасной правой. Крюк левой угодил в руку, и я почувствовал, как она немеет. Сразу после этого он провел удар правой в лоб, и если бы он пришелся немного ниже, мое лицо превратилось бы в кетчуп, а судья мог считать хоть до тысячи.
Во втором раунде Эби попал в подбородок, и я услышал, как публика взревела от удовольствия. Мне показалось, будто я медленно погружаюсь в глубокую воду, но, к счастью, прозвучал гонг, и я смог немного прийти в себя. Остаток матча прошел в довольно равной борьбе, а в последнем раунде мы снова дубасили друг друга как сумасшедшие в последней отчаянной попытке выиграть матч.
Прозвучал гонг, зрители вскочили на скамейки и приветствовали нас. Эби и я стояли обнявшись и в ответ махали публике руками на том самом месте, где только что пытались прикончить друг друга.
Судья поднял наши руки в знак того, что матч закончился вничью, и публика была вне себя от радости.
В перерыве все бросились в бар, чтобы выпить пива. Некоторые угощали и меня, желали удачи в будущем и говорили, что я провел хороший бой. Когда раздался звонок на основной матч, все бросились на свои места.
Боксеры вышли на ринг, прозвучал национальный гимн Америки, все встали и прокричали «ура» Харольду Джонсону, отделенному от титула чемпиона всего лишь несколькими месяцами, и Оливеру Вильсону, строительному рабочему и игроку в кости. Они должны были биться 10 раундов за 300 долларов каждый.
Для Харольда это была мелочь на кофе, поскольку он обычно получал от 50 до 100 тысяч долларов за бой. Но ему, как и другим выдающимся боксерам, требовались постоянные тренировочные бои, чтобы поддерживать свою форму. Для Оливера этот поединок предоставлял великолепный шанс. Он только что нокаутировал Чарли Наркуса, девятого в мире в табели о рангах в тяжелом весе, и если бы он смог хорошо проявить себя этим вечером, мир профессионального бокса был бы открыт для него. В противном случае ему пришлось бы продолжать участвовать в любительских матчах за гроши и играть в кости.
Все закончилось в течение считанных минут, причем Джонсон не успел даже устать. Сказался его класс. Руки Джонсона работали, как поршни. Несколько молниеносных ударов отбросили голову Оливера назад, а страшный крюк слева в подбородок завершил дело. Оливер
упал навзничь с распростертыми руками, а когда рефери начал счет, встал на колени, будто читая про себя молитву.
Я провел еще два матча с Эби, прежде чем посчитал себя готовым для Нью-Йорка. С помощью тренировок сбавил вес до безупречных 92 килограммов и никогда не был в таком хорошем физическом состоянии, как тогда. В первом матче Эби так и не удалось достать меня перчатками, а я провел несколько ударов по корпусу и быстрый короткий удар в челюсть. Мое преимущество было явным.
И вообще та зима была сезоном моих больших удач в боксе. Эби тоже прогрессировал. Он победил в любительском первенстве в тяжелом
весе, сметая с ринга всех, с кем встречался. После этого состоялся первый для нас обоих профессиональный матч. Большинство молодых боксеров начинает с четырех раундов, но мы решили провести шесть раундов. Никогда раньше мне не приходилось боксировать больше трех двухминутных раундов, а теперь предстояло провести шесть трехминутных.
Тонкие восьмиунцовые перчатки едва ощущались на руках и не шли ни в какое сравнение с десятиунцовыми, которыми пользовались любители. Мы боксировали, приплясывая на ринге, но нам не удавалось провести настоящие удары. Я удачно избегал тяжелых ударов Эби и в итоге в своем первом профессиональном матче победил с большим преимуществом чемпиона среди любителей. Журнал «Ринг» назвал меня после этого матча «большой надеждой». Настали чудесные времена — меня ждал Нью-Йорк.
Когда я вышел из метро на 135 улице, то мог прочитать на первой полосе «Дейли ньюс»: «ФИДЕЛЬ ЗАХВАТИЛ ГАВАНУ».
Нью-Йорк, Нью-Йорк...
Нью-Йорк, один из самых больших городов мира, всегда был городом коррупции, расистского насилия и классового гнета — еще с тех пор, как голландцы выменяли у индейцев Манхэттен9 за несколько стеклянных шариков и рыболовных крючков.
В 1642 году голландский губернатор отдал приказ уничтожить всех индейцев. Солдаты пробрались в деревню аборигенов, где все спали, зверски изрубили жителей и побросали тела в огонь. Головы они унесли с собой в Форт-Амстердам.
После того как англичане захватили Нью-Йорк в 1664 году, бедствия коренного населения продолжались. Губернатор Флетчер брал взятки от богачей и по дешевке раздавал им землю индейцев племени мохоков.
Не кто иной, как Томас Джефферсон, отец американской Декларации независимости, создал брачный союз консервативных рабовладельцев и богатых нью-йоркских банкиров, который сегодня называется демократической партией.
В 1860 году лидера демократов Твида отправили в тюрьму за то, что он совместно с другими руководящими деятелями партии обокрал Нью-Йорк более чем на 300 миллионов долларов.
Во время гражданской войны нью-йоркские врачи открыто продавали освобождение от воинской службы тем, кому это было по карману. Белым беднякам, которых отправляли воевать на Юг, внушали, что «корнем творившегося там зла» были негры. Это приводило к тому, что чернокожих вешали на фонарных столбах, сжигали и изрубали на куски.
После гражданской войны Нью-Йорк кишел бандами, избивавшими и убивавшими жителей по определенной таксе, которая даже публиковалась:
Сбить с ног . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 2 доллара
Подбить оба глаза . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 4 доллара
Свернуть нос и челюсть . . . . . . . . . . . . . . . . 10 долларов
Отрезать ухо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 15 долларов
Сломать ногу или руку. . . . . . . . . . . . . . . . . 19 долларов
Выстрелить в ногу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 25 долларов
Ударить ножом . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 25 долларов
Отправить на тот свет . . . . . . . . . . . . . . . . . 100 долларов
Во времена сухого закона взятки давались направо и налево, а в 1928 году известный мафиози Лаки Лючиано каждую неделю клал на стол полиции в городском муниципалитете конверт с 10 тысячами долларов.
Крупный скандал разразился непосредственно перед тем, как Франклин Д. Рузвельт занял место в Белом доме. Многие нью-йоркские политики были уличены в том, что продавали судейские должности за стандартную цену — 10 тысяч долларов.
Перечислить все случаи коррупции не представляется возможным. Я назвал лишь некоторые, чтобы у читателя создалось впечатление о городе, куда я приехал с честолюбивыми намерениями.
И стал тренироваться в зале Бобби Глисона в южном Бронксе. Познакомился с известными кубинскими боксерами. Несколько раз тренировался с Нино Вальдесом — кубинским тяжеловесом, который был претендентом на чемпионский титул в тяжелом весе, а мой шкафчик соседствовал со шкафом Малыша Бенни Пэрета, приехавшего
в Нью-Йорк прямо с кубинских сахарных плантаций.
Пэрет был неграмотным, и это роднило его с большинством сборщиков хлопка в Джорджии. Он всем сердцем принял революцию, как и все бедные, угнетенные кубинцы. Когда пресса Нью-Йорка писала всякую чепуху о революции, он шептал мне:
— Я любить Фидель! Он хорошо человек!
Когда его богатый кубинский менеджер не мог слышать, он рассказывал мне, как много бедные крестьяне на Кубе получили от революции. Это заставило меня задуматься. Я стал читать все, что попадалось мне о кубинской революции, и был, очевидно, единственным боксером в городе, бравшим в руки «Нью-Йорк таймс». Тренер Вальдеса стал называть меня «профессором» за то, что я читал газеты, вместо того чтобы вытирать о них ноги.
Бенни Пэрет, к сожалению, вскоре завершил свою боксерскую и жизненную карьеру. Его матч против Эмиля Гриффина кончился трагически — Пэрета отвезли в больницу, где он пролежал много месяцев и все же умер. После его смерти мне стало так скверно на душе, что я длительное время не тренировался.
Я нашел себе комнату в самом центре — на 43-й улице, близ площади Таймс-сквер. Рядом со мной жил черный гомосексуалист по имени
Джин, который был поваром в ресторане. Дальше по коридору — парень из Хартфорда с женой, оба наркоманы.
После утреннего бега в Центральном парке я шел в кафетерий «Даброуз», где работал рассыльным и получал 70 центов в час плюс чаевые. Рядом со мной трудились парни со всех уголков света, но рассыльными были только черные или коричневые.
В нашем текстильном районе все время происходили забастовки — либо «дикие», либо организованные профсоюзом. Профсоюз контролировался гангстерами, а это означало, что сегодня можно было увидеть рабочих, несущих плакат с надписью «Рабочие требуют справедливости!!!» и призывающий к забастовке. Назавтра те же рабочие стояли у станков с шишками на голове, после того как профсоюзные боссы вложили в их черепа немного «ума» с помощью бейсбольной биты. Так заканчивались некоторые забастовки.
В мои обязанности входила доставка коробок с едой. Я стоял в очереди к грузовым лифтам вместе с другими посыльными, развозившими одежду, висевшую на стойках. Грузовики с мехами и разнообразной одеждой поступали в течение всего дня. Так же постоянно раздавался сигнал тревоги: на боковых улочках совершались ограбления грузовиков, доставляющих товар. Не раз мне приходилось видеть шоферов, лежавших в луже крови с проломленной ударом трубы головой. Шофера бросали на дороге, а машину с ценным грузом угоняли. Иногда в одном таком грузовике могло находиться мехов или другой одежды на 50-100 тысяч долларов.
Часто, толкая тележку с теплыми булочками по Седьмой авеню, я находился в обществе вооруженных охранников, приставленных к стойкам с одеждой. Мне довелось быть свидетелем двух ограблений банков — в один день, на одной улице, в течение одного часа. Они совершались в обеденное время, и прохожие бросались на землю, укрываясь от пуль, свистевших у самого уха.
В ту зиму я побывал в Канаде и был партнером на тренировках чемпиона Канады в тяжелом весе Боба Клеро. Его менеджер постоянно подыскивал ему новых партнеров, которыми он мог бы подметать пол.
Больше всего меня радовало то, что я впервые в жизни оказался за пределами США. Это было удивительное чувство. Я жил во франкоязычном Монреале, ел французские блюда, смотрел только французские телепередачи и слышал только французскую речь. Выступив в предварительном матче, я проиграл итальянскому иммигранту Бенито Фавото. Но это не имело для меня большого значения. Гораздо важнее было то, что я избавился от американского расизма. Даже воздух казался чище в Канаде.
По возвращении в Нью-Йорк я обнаружил, что хозяин сломал замок в моей квартире и, поскольку я вовремя не внес квартплату, продал все мои зимние вещи. Но наряду с плохими были и хорошие новости. Адвокат Фрэнсис Вильямс позвонил из Хьюстона и сообщил, что мой иск на 30 тысяч долларов к железной дороге «Миссури Пасифик» вскоре должен рассматриваться в местном суде. Я был на такой финансовой мели, что ему пришлось перевести мне телеграфом 40 долларов на поездку автобусом на Юг.
Дело «Адамс против железной дороги «Миссури Пасифик» закончилось очень быстро. Техасский судья сидел под американским флагом и портретом улыбающеюся президента Эйзенхауэра. Он взглянул сначала ми адвоката Вильямса и меня, а потом на высокооплачиваемых адвокатов железной дороги. До того как разобраться с моим делом, он приговорил одну нефтяную компанию в Техасе уплатить 70 тысяч долларов другой нефтяной компании. А сейчас ему нужно было рассмотреть жалобу двух черных, добивавшихся справедливости. Чтобы не останавливаться на деталях, скажу коротко: за все те дни, что я просидел в ужасной тюрьме в Бей-Сити, за все унижения, что мне пришлось вытерпеть от полицейских южных штата (уже не говоря о том, что я был уволен из ВВС только за то, что сел на «место для белых»), тот американский судья присудил мне грандиозную сумму в один доллар. Повторяю: один доллар! Через месяц я получил чек на эту «сумму» от частной компании, которой принадлежала железная дорога.
Мне удалось собрать деньги на билет до Атланты. Автобус остановился в какой-то маленькой дыре в Луизиане, чтобы белые могли передохнуть и попить свежей воды. Чернокожие тоже испытывали жажду, но никто из них, кроме меня, не осмелился подойти к водяному фонтанчику, помеченному большой табличкой «только для белых». Я же, не обращая внимания на табличку, с наслаждением пил воду, в то время как белый шофер смотрел на меня так, будто собирался убить на месте.
Черные в США к тому времени уже пробудились. Люди моего поколения устали терпеть унижения, получать пинки от белых расистов. Доктор Мартин Лютер Кинг начал организацию демонстраций, недалеки были марши свободы и антирасистские сидячие забастовки.
Когда я добрался до Атланты, там тоже дело сдвинулось с места. Только что было принято решение, запрещавшее дискриминацию в общественных автобусах. В тот день, когда закон вступил в силу, я, вскочив в автобус, уселся впереди рядом с белым шофером и напротив двух белых дам. Дамы тут же вскочили и, ругаясь, вышли из автобуса.
Придя домой, я рассказал папе Саттону о том, что произошло в автобусе. Он тут же позвонил Одессе в Хартфорд и попросил срочно выслать деньги на мой обратный путь домой. Через несколько часов деньги пришли. Это показало, как боялась семья за мою жизнь на Юге.
Той зимой после долгой болезни умерла мама, и, согласно ее последнему желанию, она должна была быть погребена в Джорджии. Состоялись две похоронные церемонии: в Атланте и в ее родном городе.
На обратном пути в Коннектикут мы остановились где-то на севере Виргинии, последнего из южных штатов по дороге в Хартфорд. Все были голодны, так как еда, которой мы запаслись в Атланте, кончилась. Немлон чуть ли не падал в обморок, его спина совершенно затекла.
Мы остановились, зашли в бакалейный магазин и заказали бутерброды. Ни я, ни Фрэдди, мой брат, не называли белых «сэр» или «мадам», как следовало поступать в соответствии с социальными законами южных штатов. Белая кассирша обсчитала меня, а когда я указал ей на это, в магазине наступила зловещая тишина. Фрэдди, который только что демобилизовался из армии, подошел и стал рядом со мной со сжатыми кулаками. Мы отказались пасовать перед белым расизмом.
Я еще раз попросил свои деньги, но Немлон, который по-прежнему был членом организации «черных мусульман», потянул меня за пиджак назад, к выходу. Моя семья не желала связываться с властью белых. Мы вернулись к машине и продолжили путь на Север. Все кричали друг на друга, а Фрэдди и вовсе был вне себя.
Немлон, отстаивая свою позицию, говорил, что глупо затевать скандал, когда мы так близки к тому, чтобы покинуть южные штаты. Фрэдди и я были ужасно злы на то, что нас вынудили уступить расизму, и за остаток пути едва вымолвили слово.
Вместо того чтобы продолжать поездку до Хартфорда со всей семьей, я вышел в Нью-Йорке, в районе Таймс-сквер. Оставался там пару дней, пока не успокоился, а потом приехал домой, к Октавии.
На бирже труда я получил временную работу на восстановлении собора св. Джозефа, который поджег какой-то придурок. Трудиться приходилось на высокой башне, подавая мастерам материал для форм, куда заливался бетон. Люди внизу выглядели как муравьи. Я оцарапал ногу о торчавшую планку. Кровь не шла, особенной боли я не чувствовал, так что вскоре забыл об этом. То лето я провел в Нью-Йорке. Там стояла жара как в аду, и я ходил в шортах. Внезапно моя нога стала пухнуть. Затем опухоль распространилась и на другую ногу, стали появляться головокружение и головная боль. Пришлось обратиться в больницу ветеранов на Седьмой авеню. У меня оказалась высокая температура. Врач сказал, что обе ноги заражены, и мне немедленно надо ложиться в больницу. К сожалению, в этой больнице не было мест, поэтому он предложил мне другую. Но и там отказались принять меня, поскольку у меня не было страховки на случай болезни, и я не значился в списке нуждающихся в социальной помощи.
Что мне оставалось делать? Я сел в автобус, шедший в Хартфорд, и почти сразу, как сошел с него, упал в водосточную канаву. К счастью, меня подобрал кубинец по имени Рамон и отвез в больницу на своей старенькой машине.
Когда я очнулся, то увидел, что лежу на нарах в палате несчастных случаев. Нещадно болела голова. Медсестра пыталась разговаривать со мной:
— Мистер Адамс! Мистер Адамс! Вы меня слышите? Вы очень больны. Инфекция распространилась по всему вашему телу. Вас надо немедленно поместить в изолятор, чтобы сбить температуру и уменьшить опухоль, иначе вы умрете! Вы слышите, что я говорю? Нам нужно знать название вашей страховой компании.
Меня охватила паника. Никакой страховки я не имел. Находясь в жару, я все же понял, что имела в виду сестра: нет страховки на случай болезни — нет лечения.
— Вы слышите меня, мистер Адамс? Это очень важно!
— Я-я-я работаю на строительстве и застрахован в профсоюзе, — произнес я запинаясь.
Это дало результат. В большом лифте меня перевезли в изолятор,
где врачи зафиксировали обе ноги и дали мне какие-то капли, а сестра круглые сутки вводила в меня антибиотики. Через несколько дней мне стало намного лучше, и меня перевели в палату с пятью другими пациентами.
А через две недели я чувствовал себя буквально новым человеком и был готов ехать домой. Но не тут-то было. Пришла приятная белая дама, подсела ко мне на кровать и сказала, что связалась с профсоюзом и выяснила, что я не проработал достаточно долго в этом году, чтобы на меня распространялось страхование. При этом она вручила мне счет за лечение — больше чем на тысячу долларов. Одна больничная койка стоила 30 долларов в день.
Я вдруг почувствовал себя таким же больным, как тогда, когда кубинец подобрал меня в сточной канаве и отвез в больницу. Но ведь мне повезло, что это сделал он, а не «Скорая помощь», которая увеличила бы счет еще на 25 долларов. Хотите верьте, хотите нет, но больница не хотела выпускать меня, пока я не оплачу счет. Пришлось вызывать Немлона. Благодаря его красноречию, а главным образом тому, что у него были два надежных места работы, меня выпустили.
Теперь мне следовало платить еще по одному больничному счету. Вместе с прежним я был должен врачам более 2 тысяч долларов. Как уже говорилось, я не имел ни цента в кармане, а больница св. Фрэнсиса непрерывно присылала счета и напоминания.
Ставка на бокс
Единственным доступным для меня способом заработать деньги, достаточные, чтобы расплатиться с долгами, был возврат к боксерским выступлениям. Поэтому я вновь перебрался в Нью-Йорк, стал тренироваться в зале Бобби Глисона и поступил на прежнюю работу в кафетерий «Даброуз». Снял комнату в отеле «Мидвей», расположенном в самом центре, вблизи Центрального парка, где я бегал каждое утро. Как и большинство других отелей в этом районе, он был когда-то элегантным, с большими со вкусом обставленными номерами. Но шло время, район заселили бедняки, и гостиничные номера были перестроены в маленькие клетушки, в которых едва можно было повернуться.
Моя клетка имела номер 412, находилась на четвертом этаже и была полна крысиных нор. Я пускался на всевозможные ухищрения, которым научился у своих теток, чтобы избавиться от крыс, но ничего не помогло. Я засыпал в дыры крысиный яд, заколачивал их крышками от пивных банок, но это приносило лишь временное улучшение.
Моими соседями оказались все те же чистильщики обуви, швейцары, рабочие-текстильщики, механики, проститутки, сутенеры, воры и наркоманы. Почти все были черными. Как только в субботу вечером закрывались магазины, в отеле удваивались цены на спиртное и целый ряд других товаров. Например, лифтер продавал масло для волос и пудру по двойной цене.
Полицейские и «Скорая помощь» наносили частые визиты в «Мидвей», и редко случалось, чтобы они не забирали кого-нибудь с собой. Один раз я видел, как бригада похоронной машины из морга запихивала в ее светло-зеленое нутро большой белый мешок. Это выглядело так, будто они грузили ковер. Внутри машины виднелись ящики с другими белыми мешками.
В один далеко не прекрасный день, идя домой с тренировки, я остановился на углу посмотреть, как группа безработных играла в кости на теплом послеобеденном солнышке. Внезапно подъехали две
большие полицейские машины, из них выскочили полицейские с дубинками наготове и свистками во рту. Они стали хватать всех черных. Двое полицейских надели на меня наручники и затолкали в машину с решетками.
Стражи порядка совершали свой обычный объезд, чтобы собрать «квоту» наркоманов, воров, алкоголиков и других подозрительных лиц. Это делалось для того, чтобы показать налогоплательщикам, что полиции принимает все возможные меры для борьбы с преступностью. Машина останавливалась несколько раз, и каждый раз в нее бросали новых чернокожих — и так, пока машина не была набита битком.
В этот теплый вечер я стал жертвой полицейской квоты. К счастью, у меня оказались с собой наличные деньги — они помогли мне выкрутиться из этой истории. Когда дверь открылась, я показал деньги и свой профсоюзный билет и сказал:
— Я ничего не сделал плохого! Давайте поговорим о деле! У меня есть «бабки».
За 25 долларов они отпустили меня, а другим беднягам пришлось ехать дальше на встречу с правосудием.
Я усиленно тренировался перед встречей с Бобби Рапье, чернокожим братом, пустившимся, как и я, в погоню за «американской мечтой». Днем он выполнял тяжелую работу, а по вечерам тренировался, чтобы выбраться из гетто и стать богатым, как Мухаммед Али.
Мы встретились холодным зимним вечером на арене «Сент-Николс». Нам предстояло провести четыре раунда и получить по 100 долларов. Раздался гонг, Бобби бросился на меня, и мы стали колошматить друг друга, будто речь шла о миллионе долларов. Он попал мне в подбородок, и я напрягал силы, чтобы не опуститься на колени. Соперник теснил меня к канатам, чтобы попытаться покончить со мной, но последним усилием мне удалось удержать его на дистанции, пока гонг не выручил меня. Зрители стояли на скамьях, кричали и топали ногами — им этот матч был по вкусу.
Последующие раунды прошли в том же стиле, с преимуществом Бобби. Он нападал почти все время, а я отступал и увертывался. Когда закончился последний раунд, мы упали друг другу на руки, как давно не видевшиеся любовники. Судья поднял руку Бобби — он выиграл матч.
После матча я переехал в отель «Тереза» вместе с одним из спарринг-партнеров Робинсона по имени Джо Шоу. Несколько недель назад во время своего визита в Нью-Йорк в отеле «Тереза» жили Фидель Кастро, Че Гевара и другие члены кубинской делегации в ООН. В период процветания отеля в нем останавливались Дюк Эллингтон, Луи Армстронг и множество других известных музыкантов, выступавших за углом, в театре «Аполло». Наш ободранный номер с видом на Седьмую авеню находился на четвертом этаже. Джо спал в ногах, а я в голове кровати.
Совсем рядом располагался «Спортивный бар» № 1. Он входил в сеть баров с тем же названием, принадлежавших одной фирме. Согласно историям, которые рассказывались в Гарлеме, бар № 1 был таким отчаянным заведением, что полицейские даже не решались совать туда нос, чтобы получать взятки. Там можно было делать ставки на лошадей, играть в лотерею, карты и кости, а спиртное лилось, как Ниагара.
В нашем районе, когда белый домовладелец отправлялся собирать квартплату, его охраняли двое чернокожих парней, державших руки на пистолетных кобурах, поскольку одним из любимых занятий преступного мира был грабеж хозяина во время сбора денег с квартиросъемщиков.
Мне предстоял матч с моим старым соперником Эби Дэвисом. В те же дни в город прибыл Ингемар Юханссон, чтобы бросить вызов Флойду Паттерсону.
Я всегда мучаюсь бессонницей перед своими матчами, а на этот раз она была хуже, чем когда-либо раньше, от полицейских сирен и машин «Скорой помощи», завывавших целыми ночами. Предполагалось, что я выеду на тренировочный сбор с Паттерсоном, Но из этого ничего не получилось, и мне пришлось остаться жить в этом шуме вплоть до самого матча.
Эби стал еще сильнее со времени нашей последней встречи, он только что выиграл матч у Чарли Мэрри. Несмотря на семь-восемь килограммов лишнего веса, я выиграл первый раунд, но потом усталость взяла свое. Мои комбинации не удавались, не было остроты в ударах. В последних раундах я задыхался, как рыба на берегу, и лишь старался помешать Эби нанести мне нокаутирующий удар. Эби выиграл бой с большим преимуществом.
После матча я не хотел показываться в Гарлеме и на некоторое время переехал в лачугу на 52-й улице, в непосредственной близости от знаменитых джаз-клубов и недалеко от залов «Мэдисон-сквер-гарден»
и Стилмэна.
Зал был построен в виде огромного трамвайного депо с колоссальными трибунами до самого верха. Люди платили 50 центов, чтобы посмотреть тренировки боксеров. Это был самый грязный тренировочный зал, который я видел. Пятна от крови и плевков покрывали пол и стены вокруг обоих рингов. Душ проржавел и протекал. Никогда не было теплой воды. Туалеты постоянно не работали. Несмотря на это, здесь тренировались лучшие боксеры мира. Объяснялось это тем, что за углом находился «Мэдисон-сквер-гарден», где можно было сделать большие деньги.
У Стилмэна я впервые увидел Мухаммеда Али. В то время он был любителем в юношеском возрасте, но достаточно было посмотреть, как он боксирует с тенью, чтобы понять, что это — будущий большой мастер.
В возрасте 22 лет я решил вернуться на ринг. В мире бокса обо мне говорили как о необычайно быстром тяжеловесе с большими возможностями. Раскрываться им мешало мое отвращение к тренировкам, но прежде всего то, что я не получал удовольствия от избиения людей.
Томми Джексону требовались партнеры для тренировок, и, если бы я приглянулся специалистам, то получил бы возможность выступать в хорошем матче. Но сначала я должен был встретиться с «изголодавшимся» черным тяжеловесом, а затем с Бартоло Сони.
Надо мной взял шефство Чарли Голдмен. Он доставал мне только до груди, хотя и носил ботинки на высоких каблуках, а его нос был расплющен, как у большинства старых боксеров. Когда-то он взял под свое крылышко драчуна Рокки Марчиано и создал из него одного из самых выдающихся боксеров мира.
Чарли держал меня в ежовых рукавицах. Приходилось тренироваться до тех пор, пока не возникало такого чувства, что мой живот набит камнями. Тренер сказал, что я не обладаю «инстинктом убийцы», и это было правдой.
— Когда ты выходишь на ринг, — говорил Чарли, — в голове у тебя должна быть только одна мысль — как можно быстрее измочалить своего соперника и бросить его на пол. Перестань быть добрым со всеми, с кем ты встречаешься на ринге. Ты можешь позволить это себе после матча, если ты выиграл, сидишь в раздевалке и считаешь свои денежки. На ринге у тебя нет друзей и никто к тебе не добр, кроме врача!
Чернокожему парню в новом пятидесятидолларовом защитном шлеме я проиграл два раунда подряд. Но к концу боя он был совершенно разбит: из носа текла кровь, губы лопнули, заплыли и едва были видны глаза. Я выиграл матч с большим преимуществом.
После этого я перешел к Бартоло Сони. Этот ливанец не обладал ни стилем, ни техникой. Зато если ты оказывался на пути у его длинных рук, тебя ждали большие неприятности. К тому же он имел то, чего мне так недоставало, а именно «инстинкт убийцы». Он должен был встретиться с парнем из Юты, побившим все рекорды по части нокаутов.
Бартоло нуждался в новых партнерах, поскольку из двух предыдущих он почти что вышиб весь дух, и у них не было никакого желания подвергаться избиению за гроши. Я занял их место и теперь получал побои за вшивые девять долларов в день. В большинстве случаев Бартоло промахивался, но если ему удавалось провести удар, тогда у меня появлялось ощущение, будто мне на голову вывалили тонну кирпича. В конце концов моя челюсть стала так плоха, что я не мог жевать твердую пищу и был вынужден пить суп через соломинку.
Бартоло победил парня из Юты, а я перешел к Томми Джексону. Он был по-прежнему в хорошей форме после проигрыша Флойду Паттерсону и теперь готовился к новым матчам. Он с огромным аппетитом разделывался со спарринг-партнерами, и Чарли Голдмен не мог найти ему новых даже за двадцать долларов в день.
Томми был монстром. Он никогда не уставал, и никто не мог разбить его «железную» челюсть. Он даже не садился и не отдыхал между раундами. Это были самые тяжелые двадцать долларов в день, которые я когда-либо зарабатывал. Никакие ухищрения, которые я придумывал, чтобы удержать Томми на дистанции, не помогали. Даже когда я провел сильнейший удар в подбородок — такой удар мог бы остановить лошадь, — он только передернулся и продолжал атаковать. Его нельзя было остановить. Он любил драться, и в этом было все дело.
Однажды он прижал меня к канатам, колотил со всех сторон твердыми как камень ударами и нечаянно выкинул меня за канаты. Он пытался подхватить меня, но было поздно, и я упал с трехметровой высоты головой вниз. После этого у меня много дней болела голова. Приходилось терпеть — участие в тренировках с Томми увеличивало мои шансы на матч с Лу Сигейрой, за который платили 250 долларов.
Последнее, что я слышал о Джексоне, было то, что он работает чистильщиком обуви на улицах Нью-Йорка.
Мой последний матч
Свой последний матч я провел холодным зимним вечером на арене «Сент-Николс». Это не самая большая арена в мире. Внизу, в раздевалке, имелся всего один стол для массажа, и он был зарезервирован за теми, кто выступал в главном матче. Остальным боксерам приходилось дожидаться своей очереди, сидя в проходах.
В тот вечер главным был матч между Хорхе Фернандесом из Аргентины и Уилфом Гривсом из Канады. А мы с молодым бычком из Гарлема по имени Лу Сигейра должны были участвовать в запасном матче. Под этим подразумевалось, что нам было гарантировано по 75 долларов, даже если бы другие матчи затянулись настолько, что нам не удалось бы встретиться на ринге. Если же матч состоится, мы получим по 250 долларов.
Основной матч должен был транслироваться по телевидению, после чего наступала наша очередь. Раздевалку наполнили боксеры, судьи, представители комиссии по боксу и полицейские. Частные детективы и полицейские блокировали входы таким образом, чтобы никто не мог войти. Даже президент страны не смог бы пробраться в раздевалку перед матчем. Имена судей оглашались не раньше, чем перед самым началом боя, чтобы избежать попыток их подкупа.
Арена стала потихоньку наполняться народом, и я слышал скрип высоких дамских каблуков и тяжелую поступь мужских ботинок. Продавцы пива и сосисок тоже принялись за работу. Вскоре послышался вызов на первый матч. Мимо меня прошел один из боксеров — чернокожий пуэрториканец. Его лицо было совершенно лишено выражения, будто он направлялся на электрический стул.
Гонг известил о начале первого раунда, и я получил представление о том, как чувствовали себя гладиаторы в ревущем Колизее. Матч закончился очень быстро.
— Нокаут, нокаут! — послышалось с лестницы, ведущей вниз, и в раздевалку привели пуэрториканца. Его лицо выглядело так, будто кто-то водил по нему самоходную травокосилку.
Следующий матч был между черным кубинцем и чернокожим парнем из Филадельфии. Он кончился тем, что кубинца принесли на носилках. Он выглядел так, будто побывал в дорожной катастрофе. Врач давал ему попеременно то нашатырь, то пощечины, пытаясь вернуть его к жизни, и в конце концов это ему удалось. Кубинца отправили на «Скорой помощи», его ждала ужасная ночь — плата за горстку полученных им долларов.
В центральном матче победил аргентинец. Вернувшись в раздевалку, он исходил кровью, как заколотая свинья, но был весел, как жаворонок.
Последний матч! Сигейра и Адамс — на ринг!
Я поднялся по лестнице на трясущихся ногах. Нервничал, попал ногой прямо в ведро со льдом и вывалил его содержимое.
Первые три раунда Лу набирал очки, прижимая меня к канатам и нанося короткие, сильные удары по корпусу. Перед самым началом последнего раунда мой тренер Джонни Зуло предупредил меня:
— Если плохо проявишь себя, это будет твой конец у Стилмэна, и тебе снова придется стать мальчиком на побегушках.
Гонг!
Сигейра снова бросился на меня, а я сделал обманное движение, имитируя крюк левой по корпусу. Он попался на финт и опустил руки от лица, позволив мне нанести удар, который пришелся по щеке и заставил его опуститься на колени. Он был на ногах раньше, чем судья начал считать, но теперь стал еще опасней, как раненый лев.
Мы сошлись в центре ринга и с треском сшиблись головами. Я почувствовал, как над глазом вырастает шишка. Должно быть, это разбудило мой «инстинкт убийцы». Я стал гонять его по рингу и бил как одержимый, я провел сильный удар правой, и он упал, как сосна, лицом вперед.
После этого удара я был уверен в своей победе. Я видел, как его голова отлетела назад, будто собиралась оторваться от плеч, а кровь и брильянтин забрызгали ринг. Его защитная зубная пластинка улетела куда-то в первые ряды, а он остался лежать на полу и, задыхаясь, ловил воздух.
Я вскинул руки в традиционном победном жесте пещерного человека, но судья оттолкнул меня в нейтральный угол и начал считать. Когда он дошел до семи, мне показалось, что Сигейра сдается, и я завоюю свою первую победу нокаутом. Вместо этого он потряс головой и выпрямился.
В моем углу кричали:
— Убей его, убей его!!!
Мне действительно нужно было выиграть этот бой. Я проиграл подряд два из трех профессиональных матчей, но если бы выиграл этот, меня ждал в следующем месяце матч в «Мэдисон-сквер-гарден». Я должен был покончить с этим пуэрториканцем! Он стоял на моем пути к пятистам долларам. Я достал его сильным правым в лицо, и он стал сползать вниз по канатам и вот-вот должен был вывалиться с ринга. И тут я вспомнил ужасную головную боль, которую испытал после того, как выпал за канаты в матче с Джексоном. Я схватил Лу и вытащил его назад. Он упал на мои руки, как раненый щенок, и по его взгляду, по пене в уголках рта я понял, что мог стать убийцей за 250 долларов.
Я вспомнил, что случилось с Кидом Пэретом. У Сигейры не было защитной зубной пластинки, и если бы я ударил в челюсть, то мог выбить все зубы и, может быть, сделать его инвалидом до конца жизни.
Каким-то чудом Лу удалось продолжить борьбу, а меня что-то сдерживало, мешало действовать решительно и агрессивно. Время шло, матч закончился. Сигейре присудили победу по очкам.
Зуло и Глисон были так рассержены на меня, что даже не подождали, пока я вернусь в свой угол. В раздевалке они набросились на меня:
— Идиот! Ты должен был дать ему вывалиться с ринга, тогда ты заработал бы 500 долларов. Надо было прибить этого дьявола! Теперь будет чертовски трудно устроить для тебя какие-нибудь матчи.
Мы с Сигейрой обнялись в забрызганном кровью душе.
Я получил у Глисона свои деньги и вышел, разбитый и смертельно уставший, в холодный ветреный зимний вечер. Идя по Бродвею, я понял, что не смогу изуродовать и искалечить, а тем более прикончить другого человека на ринге. Поэтому на следующий день я забрал все свои вещи из зала Стилмэна. В возрасте двадцати трех лет моя боксерская карьера была окончена.
На временных работах
Я переехал обратно в Хартфорд и устроился рабочим на строительстве автостоянки. Приходилось под постоянные окрики босса бегать с 250-килограммовыми тачками, наполненными строительным раствором. По спине ручьями тек пот.
Поселился у Рли — она жила ближе всех к стройке. Однажды вечером, когда я хотел пройтись, у меня закружилась голова, и я упал. Начался приступ эпилепсии, и я очнулся в ревущей машине «Скорой помощи». Рли держала меня за руку и плакала.
В больнице «Маунт Синай» я пробыл две недели. Врачи подвергли меня всевозможным обследованиям, поскольку полагали, что занятия боксом как-то связаны с приступом моей болезни. Больничный счет составил около 1500 долларов. Кроме того, я потерял работу на стройке. Теперь у меня не было ни работы, ни денег, ни страховки по болезни.
Больницы преследовали меня днем и ночью, угрожая подать в суд. Пришлось удрать из Хартфорда, чтобы скрыться от них. Я переехал обратно в Нью-Йорк, где снял комнату в отеле «Томас Джефферсон» на углу 101-й улицы и Бродвея. Наш отель напоминал дом привидений. Кованые ручки роскошных стеклянных дверей были напрочь стерты, а в когда-то роскошном мраморном холле лежал ковер, положенный еще перед второй мировой войной. Все почтовые ящики были разбиты. Мраморные лестницы были вытерты и не имели перил. Маленькие черные дети ползали по полу среди куч дерьма, потому что туалет никогда не работал.
В отеле «Томас Джефферсон» не существовало никакой расовой дискриминации. Белые наркоманы и черные наркоманы, белые воры и черные воры, белые гомосексуалисты и черные гомосексуалисты, белые проститутки и черные проститутки, белые сутенеры и черные сутенеры, белые карманники и черные карманники — все жили вместе как одна большая семья, прекрасно интегрированные и готовые перегрызть друг другу глотки, как боксеры в зале Стилмэна.
На каждом этаже имелась общая кухня. Все шкафы и холодильники были снабжены большими висячими замками, потому что наркоманы крали по ночам все, что было съедобно. Даже детское питание.
Туалеты в отеле служили пристанищем наркоманов. Они приходили с улицы и вводили в себя наркотики так же просто, как другие берут в руки кусок яблочного пирога. Как-то ночью я направился в туалет, но должно быть слишком резко открыл дверь, так как трое молодых наркоманов, стоявших внутри со шприцем наготове, пролили несколько капель на пол. Самая молодая из них, девчонка лет шестнадцати, бросилась на пол и стала слизывать капли.
Моя комната находилась на втором этаже. Справа от меня жили Багси и Тина. Багси временами работал, а в другое время мошенничал на улицах. Тина возилась дома с двумя детьми и устраивала лотереи. С той же стороны жила старая черная спиритка, которая ходила целыми днями по Бродвею и кричала в мегафон: «Придите к Иисусу!» Она жила вместе с черным прорицателем, примерно вдвое моложе ее.
Я поселился в отеле «Джефферсон» приблизительно в одно время с Малышом Джеком. Он и его брат только что прибыли в Нью-Йорк и трудились как рабы в текстильном районе за мизерную плату 1 доллар 25 центов в час.
Дальше по коридору жил Проныра Джек. Он приехал из Бирмингема и очень быстро стал таким же пронырливым и тертым, как другие негры в квартале. В одной комнате он продавал марихуану, в другой — виски, а в двух последних устраивал игры на деньги в кости и покер. Кроме того, он конкурировал с Тиной по части устройства лотерей.
Однажды вечером я вышел на станции метро напротив отеля «Марсель». Прямо на моих глазах двое полицейских и двое пуэрториканцев начали стрелять друг в друга. Пули свистели над головами прохожих. Одни из них бросились на землю, другие укрылись в подворотнях и за машинами. Больше всего это походило на плохой голливудский детектив.
Оказалось, что пуэрториканцы вырвали у старой женщины пакет с продуктами в тот момент, когда из-за угла вынырнула полицейская машина. В перестрелке были убиты сначала полицейский, а затем и стрелявший пуэрториканец, а его товарищ остановился, поднял руки и закричал:
— Сдаюсь, сдаюсь!!!
Мне трудно было понять, как два человека могли погибнуть за пакет с консервами в самом богатом городе мира.
Отель «Джефферсон» принадлежал белой семье. Руководил им парень с круглым лицом и очками в роговой оправе по имени Свеллс. Он нанимал вооруженных охранников для патрулирования верхних этажей своего дома привидений. Когда постояльцы зимой задерживали плату за квартиру, Свеллс отключал отопление, а если и это не помогало, он поступал точно так же, как все домовладельцы в США в любой сезон, а именно взламывал замок и уносил все ценные вещи. Подвал в отеле «Джефферсон» был забит телевизорами, стереосистемами, одеждой, детскими колясками, качалками и креслами — все это когда-то принадлежало людям, которые не в состоянии были оплатить за квартиру.
Я работал чистильщиком обуви, но, поскольку беспрерывно шли дожди, клиентов было мало, а денег на еду и квартиру не хватало. Однажды я поздно пришел домой и обнаружил, что Свеллс вынес все до иголки, что имело ценность в качестве залога под квартплату. В этом случае американские классовые законы принимают сторону домовладельца. Потом по указанию Свеллса в моей комнате была заклеена пленкой замочная скважина, чтобы я не смог попасть внутрь. Но я разбежался, вышиб дверь и в тот раз ночевал в тепле. На следующий день из комнаты вытащили кровать и платяной шкаф, а затем отключили отопление.
Сон на полу в ледяном холоде вызвал у меня сильную простуду. Поднялась температура, меня всего трясло. Я проковылял вниз, доехал на метро до Седьмой авеню и прошел пешком оставшиеся до больницы «Бельвью» десять кварталов. Она обслуживала выброшенных из жизни людей, не имевших страховки по болезни.
Я сидел и ждал, пока не пришла сестра и не измерила мне температуру. Оказалось 40 градусов. Она поинтересовалась, находился ли я на содержании службы социального обеспечения. Когда я ответил «нет», сестра сказала, что они принимают только клиентов службы социального обеспечения из Нью-Йорка. Я спросил, что же мне делать, если я так болен. Она пожала плечами и сказала, что они могут сделать рентгеновский снимок, чтобы выяснить, нет ли у меня воспаления легких или туберкулеза. Если снимок подтвердит наличие одной из этих болезней, меня оставят в больнице.
Я сходил на рентген и уселся на жесткую деревянную скамью ждать результатов. Ждать надо было десять часов, но это было лучше, чем выходить на мороз. Перед восходом солнца я наконец получил ответ. У меня не обнаружили ни воспаления легких, ни туберкулеза. Я умолял сестру помочь мне остаться в больнице, но вместо этого получил горсть таблеток от головной боли и билет на метро.
Спотыкаясь, вышел в ледяное зимнее утро, держа путь к ближайшей станции, но по дороге был остановлен двумя полицейскими, которые заподозрили во мне наркомана. Я показал им билет на метро и рентгеновский снимок, и тогда они меня отпустили.
Каким-то образом мне удалось спуститься в метро и добраться до отеля «Джефферсон». Старик из приемной вызвал «Скорую помощь», она отвезла меня в больницу Кникербокера. Названная в честь первого бургомистра Нью-Йорка, больница, судя по ее внешнему виду и тараканам, ползавшим по стенам, наверняка была построена еще в те далекие времена. Я не стал рассказывать, что уже побывал в «Бельвью», ибо обе больницы принимали только тех, кто находится на содержании службы социального обеспечения Нью-Йорка.
Младший врач — филиппинец рассказал мне то, что я уже знал: у «постороннего» пациента должно быть воспаление легких или туберкулез, чтобы ему оказали здесь медицинскую помощь. Меня вновь подвергли рентгеновскому обследованию, но я готов был на любые процедуры в помещении с теплой батареей, лишь бы не находиться в ледяном погребе, в который превратилась моя комната в отеле. Младший врач в нарушение правил сделал мне укол пенициллина и дал несколько таблеток снотворного, а также разрешил мне поспать эти десять часов на кушетке, предназначенной для осмотра поступающих больных.
Неделю спустя я получил несколько писем. Это были счета из обеих больниц в общей сложности более чем на сотню долларов за пенициллин, рентген, машину «Скорой помощи» и таблетки от головной боли.
В Нью-Йорке началась весна, и я переселился и другой дешевый отель на 99-й улице. Он был полон кричащих малышей, незамужних матерей, мойщиков посуды, домашней прислуги, бывших заключенных, шоферов и швейцаров. Тут же за углом жили миллионеры и кинозвезды в своих роскошных домах с восточными коврами и хрустальными люстрами. Перед каждым входом стоял охранник в форме с автоматическим револьвером, спрятанным под симпатичным мундиром. Каждый лифт, коридор и вход находился под наблюдением телекамер.
Частенько я сидел и смотрел из своего окна на счастливые белые лица за ломящимися от яств столами в квартале богачей. Я был так близок к богатству, что мог видеть, что они ели на обед. Повернув взгляд в другую сторону, я видел четверых соседних голодных малышей с торчащими ребрами, как у детишек в Конго.
Меблировка в моей комнате была в точности такой же, как и в других сдававшихся внаем комнатах: неустойчивый стул, стол, двухконфорочная плита, сковородка и несколько столовых предметов. В стенах было так много крысиных нор и тараканов, что хозяин бесплатно выдавал постояльцам крысоловки и крысиный яд.
Через некоторое время я переехал в комнату в отеле «Гамильтон», вблизи Риверсайд-драйв — улицы с ухоженными домами без крыс и тараканов, сверкающими автомобилями и вычурно одетыми швейцарами, охранявшими частную собственность от тех, кто никогда не имел никакой собственности. В новом отеле большинство постояльцев имело работу. Мне удавалось некоторое время поработать чистильщиком обуви и носильщиком.
В Нью-Йорке есть две большие сети мастерских по ремонту обуви — «Драгос» и «Робертс». Они владеют множеством будок чистильщиков, рассыпанных по всему городу. Контора «Драгоса» — на 72-й улице, и, если прийти туда рано утром, можно подменить кого-нибудь заболевшего и не вышедшего на работу. Тот, кому повезло, получал красный халат и начинал трудиться — за шестьдесят часов в неделю он зарабатывал восемнадцать долларов плюс чаевые. Господи, как мы, негры, корпели, чтобы получить немного дополнительных чаевых, ведь мы не имели ничего больше. Фирма запрещала организацию профсоюза, не предоставляла ни пособия по болезни, ни отпуска.
Когда у «Драгоса» все будки были заняты, я пытал счастье у «Робертса». Там наймом чистильщиков занимался большой желтый негр, которого все звали Большой Джой. Он сам когда-то работал чистильщиком, но теперь выбился в надсмотрщики над рабами. Он снабжал нас зелеными халатами, и, как только появлялся на горизонте, мы должны были особо старательно чистить обувь клиентов длинными мягкими щетками и при этом улыбаться во весь наш белозубый рот. И конечно, нам следовало говорить «сэр» и кланяться независимо от того, получили мы на чай или нет.
Контора Большого Джоя помещалась на 34-й улице, и каждое утро около нее толкались отверженные чернокожие. Там я встречал безработных драматических актеров и танцоров, пьяниц и наркоманов, людей, настолько истощенных от голода, что они едва держались на ногах. На той же 34-й улице я познакомился с Товарным Вагоном и Кудрявым.
Товарный Вагон был наркоманом. Мы стояли с ним и ждали прихода Большого Джоя. Тот не появлялся, и Товарный Вагон все больше приходил в отчаяние. Вдруг он подтолкнул меня к большой черной машине, стоявшей у тротуара, и сказал:
— Прикрой меня, быстро!
Мгновенно он выхватил консервный нож, открыл дверцу и схватил с заднего сиденья охапку дорогой одежды.
— Теперь смываемся, — прошептал он.
Я трясся как осиновый лист, когда следовал за ним к ближайшему ростовщику. Среди бела дня мы вошли туда с одеждой на добрых 500 долларов, болтавшейся на вешалках.
Добыча была отличной: по 55 долларов на человека. Но после этого я сторонился Товарного Вагона как прокаженного. Ведь он вынудил меня на поступок, который мог стоить мне двух лет в каталажке, даже не спросив моего согласия. Мы остались целы только благодаря тому, что нас приняли за обыкновенных мальчиков на побегушках, которые доставляли одежду своим белым боссам.
Кудрявый был совсем другим человеком — светлокожим суперсутенером, галантным кавалером и крупным игроком. Я познакомился с ним в той же самой очереди чистильщиков обуви, и он рассказал, что разыскивался мафией в Ньюарке, которой задолжал 11 тысяч долларов. Он удрал оттуда и не отваживался показываться на улицах в Гарлеме, где его могли узнать, а чтобы заработать на пропитание, вынужден чистить ботинки.
Я взял его с собой на вокзал «Пенсильвания», чтобы научить притворяться носильщиком. Вокзал кишел всевозможными мошенниками, и нужно было каждую секунду быть начеку, чтобы не попасться им в лапы. Среди самых скверных были «сумочники». Они, смешавшись с толпой, стояли с безразличными лицами и пустой дорожной сумкой в руках, ожидая прибывающего поезда, и, когда состоятельный пассажир ставил свой багаж на перрон, чтобы поприветствовать встречавших, жулик устремлялся вперед и подменял сумки.
Некоторые изголодавшиеся парни использовали другой трюк. Все чернокожие носильщики на американских вокзалах носят красные фуражки. Если ты надел такую, остается лишь крикнуть:
— Джентльмены, кому на такси?
И всегда найдется какой-нибудь глупый пассажир, который решит, что ты отнесешь сумки и чемоданы в такси. Вместо этого они окажутся
у какого-нибудь неразборчивого ростовщика.
Мы с Кудрявым не стремились завладеть чужим имуществом, мы хотели честным трудом заработать Ина еду. Но на станции имелись официальные носильщики, у которых не разрешалось отбивать хлеб, поэтому приходилось подкупать полицейского.
Мы хорошо управлялись вместе, и через некоторое время Кудрявый поселился в отеле «Мидвей». Удача стала возвращаться к нему, он выиграл крупные суммы и в кости, и на скачках. В конце концов его дела пошли так хорошо, что он бросил гоняться за случайной работой, а я стал его «гориллой» и защищал его во время бесчисленных игр в кости. Кудрявый довольно быстро сколотил приличную сумму денег и мог позволить себе первую выплату по долгам и вновь показаться в Ньюарке.
Я немного приоделся и побывал на нескольких вечеринках в Ньюарке, но жизнь сутенера и игрока мне не подходила.
«Уличный негр» на Уолл-стрит
Я работал рассыльным, строительным рабочим, боксером-профессионалом, мойщиком посуды, фабричным рабочим, сборщиком хлопка, чистильщиком обуви, учеником пекаря. Доставлял стойки с одеждой, возил тачки, продавал мороженое и собственную кровь. Я выжил, ежедневно наблюдая, как погибали другие. Они пропадали либо с иглами в руках, либо за стенами Сан-Квентина, Фолсома, Стеетсвилла, Везерфилда, Энфилда, Уолпола, Аттики или Синг-Синга10. Те, кто не выжил, были убиты товарищами или полицией или отправлены умирать в отдаленные джунгли Юго-Восточной Азии ради того, чтобы Уолл-стрит сохранил свободу своих рук. Случалось также, что они умирали в благотворительной больнице, потому что у них не было ни страховки по болезни, ни денег на оплату врачебных счетов.
Мне удалось выжить в этом самом богатом, самом расистском и самом антикоммунистическом обществе мира. Оставив Ньюарк и Кудрявого, я снова перебрался в Гарлем. Там я познакомился с другим «уличным негром», Рокки Брауном. Он, как и я, бывал спарринг-партнером профессиональных боксеров, продавал кровь и чистил ботинки, спал в отелях, туалетах или в метро.
Несмотря на то что Рокки был выходцем из какого-то сельского захолустья в Северной Каролине, он обучал меня трюкам, помогавшим выжить в этой благословенной стране. Например, он показал мне, как можно получить работу на Восьмой авеню. Там находилась греческая пекарня, где можно было мыть противни и кастрюли в обмен на еду.
Однажды мы получили работу по покраске шестикомнатной квартиры одного грека в Бронксе. Собственно говоря, работу нашел Рокки, договорившись о цене — 150 долларов, то есть по 75 долларов
на каждого из нас. Через неделю, когда мы закончили работу, я нигде не мог найти Рокки. Искал больше недели в Гарлеме, других местах, и повсюду безрезультатно. Рокки бессовестно обманул меня, присвоив мои деньги.
Я отчаянно нуждался в деньгах для оплаты квартиры — меня выбросили на улицу, и я спал в метро, пока не объявился старый товарищ из Хартфорда и не заплатил мои долги. Я получил также
деньги на то, чтобы привести в порядок свои кудри. Когда я уселся в кресло у парикмахера, туда ворвался Рокки Браун и дал мне пощечину прежде, чем я успел поднять руки для защиты.
— Я слышал, что ты искал меня, чертов ниггер! — закричал он и вытащил меня из кресла.
Когда черные называют друг друга «ниггером» — это одно дело, но назвать так кого-нибудь в присутствии белых — это значит нарочно унизить его. Все находившиеся в салоне последовали за нами на улицу, справедливо предполагая, что бой будет настоящий, не на живот, а на смерть.
Мы сшиблись, как два быка в пампасах. Рокки попал мне в лицо, а я дважды ударил его левой рукой в подбородок и вслед за тем провел прямой удар правой. Рокки опрокинулся на тротуар, а я бросился на него, схватил за горло и молотил другой рукой. Затем я вцепился в его длинные, выпрямленные с помощью химии кудри и бил его головой о тротуар, задыхаясь, как беговая лошадь, и бубня:
— Где мои деньги? Ты, свинья, где мои деньги?
Наконец зрители посчитали, что он получил достаточно, и оттащили меня от него. И это было, пожалуй, хорошо, иначе я мог стать убийцей из-за жалких 75 долларов.
Прошло время, и однажды ночью я увидел в метро спотыкавшегося чернокожего мужчину в темных очках, с опухшим лицом и длинным шрамом на выбритой голове. Это был Рокки Браун. Все свое имущество он тащил в большом грязном пакете. Мне стало жаль его, захотелось подойти к нему, но я не сделал этого, вспомнив о тех 75 долларах.
Приближалось рождество, и улицы Нью-Йорка стали скользкими и грязными. Никто не хотел чистить ботинки. Я не мог ехать в Хартфорд без рождественских подарков, но денег не было даже на метро.
Бродя по 42-й улице и рассматривая красивые рождественские витрины, я принял решение: ограблю кого-нибудь и куплю массу рождественских подарков, и если меня посадят, то, во всяком случае, смогу провести рождество под крышей. Либо тихое прекрасное рождество с семьей, либо в темной камере на нарах.
Я пошел в сторону вокзала «Пенсильвания», чтобы выследить подходящую жертву. Прошло немного времени, и жертва показалась. Это был крупный чернокожий мужчина, пьяный в дым и с полной охапкой рождественских подарков. Я подошел к нему, и он, размахивая солидной пачкой денег, пригласил меня в бар. Там я разыграл сцену быстрого опьянения. Из бара мы вышли в обнимку и заковыляли к фотоавтомату, чтобы сделать несколько снимков на память.
Как только он задернул темную занавеску, я понял, что попался на старый трюк нью-йоркских мошенников. Моя «жертва» повернулась ко мне, и вдруг роли переменились — жертва стала охотником. Он не был пьяным, а заманчивые рождественские подарки оказались пустыми коробками.
Прежде чем я успел вымолвить слово, он схватил меня за горло, а другой рукой обшаривал карманы. Но я сумел ударить его головой о камеру и одновременно засунуть руку в его карман и вытащить оттуда пачку денег. Он свалился на кучу пустых рождественских коробок, а я исчез оттуда в тот момент, когда к фотоавтомату приближались полицейские. В эти дни они сажали всех чернокожих, у которых не было пятидесяти долларов в кармане.
Перескакивая через две ступеньки вверх по длинной вокзальной лестнице, я выскочил на Седьмую авеню и продолжал бежать. Понемногу успокоился и, подойдя к «Эмпайр-стейт-билдинг», вошел внутрь и поднялся на лифте на пятнадцатый этаж. Зашел в мужской туалет и пересчитал деньги. Моя первая жертва ограбления, вероятно, была настоящей «звездой» в своем деле: 86 долларов — один к одному. Теперь я снова был богатым негром и смог накупить дешевых рождественских подарков для всех членов семьи.
С тридцатью долларами в качестве стартового капитала я возвратился из Хартфорда в Нью-Йорк и снял комнату на 85-й улице. Смертность в этом районе была еще выше, чем в Индии, люди вокруг дохли как мухи от крысиных укусов, туберкулеза, воспаления легких, недоедания и сверхдоз наркотиков.
Пришла весна, и каждый день я ездил в мир белых на Уоррен-стрит, короткую, мощенную камнем улицу рядом с портом, чтобы купить себе работу. Уоррен-стрит, 80, — это как храм для сотен тысяч нью-йоркских безработных. В доме десять этажей, и каждый из них заполнен частными маклерами по трудоустройству. Если у тебя есть деньги, здесь можно купить работу на день, на неделю, на месяц или только на несколько часов. Обычная такса — двадцать-тридцать процентов от зарплаты.
Я покупал себе работу чистильщика обуви в самых изысканных отелях, таких, как «Тафт», «Рузвельт», «Парк Шератон», и рассыльного по доставке завтраков и биржевых сводок акционерных компаний в Центр Рокфеллера за минимальную плату 1 доллар 15 центов в час. Было поразительно видеть, какой эффект может произвести черная кожа в сочетании с униформой. Массивные стальные двери распахивались перед моими удивленными глазами. Я проходил мимо столов со штабелями долларов полуметровой высоты благодаря лишь тому, что охранники видели улыбающегося негра из южных штатов, одетого в красную куртку и с бумажной шапочкой на голове, который нес поднос с кофе и булочками.
В этих зданиях-дворцах я и мне подобные чернокожие просто-напросто не существовали. Мы не шумели и не бросали бутылок с зажигательной смесью. Мы были людьми-невидимками. Секретари и директора, даже не взглянув на меня, подписывали нее, что я клал им на стол. Я легко мог подсунуть контракт, который сделал бы меня их наследником или владельцем их состояний. Они не колеблясь ставили свое имя на подчеркнутой линейке — ведь перед ними стоял всего лишь «ниггер», делавший то, что делали все остальные «ниггеры».
В белой куртке продавца бакалейных товаров и с белой бумажной шапочкой на голове я поднимался под самую крышу в великолепнейшие квартиры на персональных лифтах, в которых белых пассажиров бросало в дрожь от одного вида моей черной кожи. Их можно было понять, ведь многие их этих супер-элегантных квартир и их хозяев — киномагнатов, биржевых маклеров и акул по части недвижимости — неоднократно подвергались ограблению. Даже в лифте.
...Вокруг здания ООН нередко происходили антикоммунистические демонстрации. Тексты на больших плакатах требовали свободы и демократии Восточной Европе. Мы, чернокожие, кричали демонстрантам:
— Требуйте свободных выборов в Миссисипи! Поезжайте в Гарлем, там вы увидите, что значит свобода!
Ближе всего я познакомился с американской демократией, будучи «уличным негром» в финансовом районе на Уолл-стрит. Довольно часто я покупал себе трехчасовую работу по доставке еды и лекарств для фармацевтического гиганта «Тринити». Он находился в центре Уолл-стрит, рядом с одноименной церковью, одной из старейших в Нью-Йорке.
Одетый в желтую куртку с надписью «Лекарства Тринити» на спине я разносил котлеты и таблетки от головной боли тем, кто работал в центре крупного капитала. Я видел, как на нью-йоркской бирже люди бегали кругом, подобно отравившимся крысам, кричали и размахивали биржевыми сводками, а другие прыгали перед ползущей бумажной лентой, словно это их собственная жизнь выползала из машины. Третьи стояли у большой черной доски и записывали номера, которые затем почти сразу же снова стирали, крича до хрипоты, чтобы их услышали и увидели через густой табачный дым.
Иногда я получал на чай от белых мужчин с брюшком, которые уминали бутерброд, разговаривая по телефону с Йоханнесбургом и жалуясь на высокую цену на золото и на выступления непослушных «ниггеров». В другой раз мне приходилось стоять и ждать, пока какой-нибудь обворожительный парень, положив ноги на стол, болтал с Боливией, Гватемалой или Перу о коммерческих делах.
В снег, дождь, грязь, шторм или под палящим солнцем всегда можно было видеть армию ссутулившихся черных, коричневых и белых нищих, таскавших свои тележки по улицам. Никто из них не зарабатывал больше чем на ночлег и на пакет еды, в то время как за ближайшими стенами заключались миллионные сделки, в которых огромные суммы легко и быстро меняли хозяев.
Продаю кровь и мороженое
После непродолжительных гастролей в качестве «уличного негра» на Уолл-стрит я какое-то время кормился продажей собственной крови. Я продавал ее так много, что совсем обессилел. В Нью-Йорке было множество донорских пунктов. Эти частнокапиталистические учреждения покупали кровь по пять долларов за бутылку, а продавали ее больницам по семьдесят пять. Чтобы сохранить своих доноров, они выплачивали специальный бонус в два доллара за литр, если ты после узаконенного перерыва в восемь недель снова приходил сдавать кровь. Кроме того, тебе давали кофе и булочки.
Помню, я стоял в очереди в пункт сдачи крови на 42-й улице. Прибежал чернокожий человек и рассказал, что его сын попал в дорожную катастрофу. Требовалось срочно сделать переливание крови, но его больничной страховки не хватало на покрытие расходов на дополнительную кровь. У отца не было средств платить по 100
долларов за каждое переливание. Поэтому он предложил 25 долларов тому, кто пойдет с ним в больницу и даст свою кровь. Дело кончилось тем, что его прогнал служащий донорского пункта.
Как раз в это время я открыл для себя Европу. Чтобы уйти от сумасшедшего танца смерти вокруг меня, я проводил час за часом в кинотеатрах. Фильмы Бергмана и Феллини заставляли меня на какое-то время забывать расистскую действительность Америки, переносили в другой, более цивилизованный мир.
Кинотеатры на 42-й улице открывались в 9 часов утра и работали до 3-4 часов ночи. Туда я частенько приходил после очередной сдачи крови и смотрел сонными глазами на мир, который казался мне намного лучше, чем взрывоопасная обстановка на улице перед кинотеатром. Иногда у меня не было денег на ночлег, и тогда я, просидев всю ночь в метро, утром шел в кинотеатр и спал на первых сеансах.
К сожалению, я должен был прекратить сдавать кровь, так как это уже стало опасно. Однажды теплым летним вечером я пришел домой с продуктами и собирался открыть дверь. Кто-то наставил на меня карманный фонарь.
— О’кей, — сказал мужской голос, — подними руки и спускайся вниз по лестнице.
Меня охватила паника. Должно быть, это полиция по борьбе с наркотиками, собирающая свою квоту. Когда я вышел на улицу, ко мне подъехала машина с полицейскими, которые приказали мне стать под фонарный столб и вытянуть руки на свет.
— Употребляешь наркотики, парень? — спросили они.
— Нет, — ответил я, — не употребляю.
— А как ты объяснишь следы от уколов на твоих руках?
Я сказал, что сдаю свою кровь в донорские пункты, и показал несколько квитанций, подтверждающих это.
Меня отпустили, но после этого случая я перестал сдавать кровь и перешел на торговлю мороженым. Согласно закону, мороженое в Нью-Йорке не разрешалось продавать ближе 30 метров от общественных мест. Единственное исключение было сделано для корпорации «Гуд хьюмор» — многонационального капиталистического предприятия, действующего по всему Американскому континенту, да еще в Южной Африке. Оно производило всевозможные сорта мороженого и снабжало своих продавцов белой формой и тележками. Продавец получал 12 процентов от проданного. Часть доходов шла на взятки полиции, которая старательно охраняла исключительное право корпорации на продажу мороженого в парках и на спортивных площадках, купленное ею за сотни тысяч долларов. Многие акции этого процветающего предприятия принадлежали влиятельным политикам.
Рвение полиции было настолько велико, что голодные жители города могли беспрепятственно убивать друг друга из-за пакета с продуктами, а полиция в это время была занята тем, что охотилась за незаконными продавцами мороженого. И это происходило в городе с самым высоким уровнем преступности, где жена протестантского епископа была изнасилована на станции метро «Мэдисон-сквер-
гарден» на глазах у сотен людей, где убийства, грабежи и поножовщина происходили каждую минуту. Единственными, кто чувствовал себя в безопасности в Нью-Йорке, были торговцы мороженым из «Гуд хьюмор».
Я покупал мороженое оптом у парня по имени Стэнли Стайнметцер. Платил ему семь с половиной центов за порцию, а продавал по 15. Каждый день я загружал свыше 50 кг мороженого в тележку и катил ее в Гарлем. Именно там были мои покупатели. Попадая на место, я как бы оказывался в другом мире. Не было видно ни одного белого лица, только черные, горькие, беспомощные, страдающие лица, отражающие боль населения этого гетто. Я хорошо знал, что Гарлем был не чем иным, как большим концентрационным лагерем для негров. И укрепился в своем мнении, когда начал возить тележку с мороженым по улицам гетто. Я продавал мороженое во всевозможных местах, и ни разу меня не ограбили, не украли мороженое, когда я отходил от тележки. У черных есть свое понятие о чести — не кради у своего брата или сестры, которые тоже борются за выживание.
Лучше всего торговля шла в черных салонах красоты и парикмахерских, где клиенты сидели под электросушилками, приводя в порядок свои красивые африканские волосы. Им было так жарко, что порой одной порции оказывалось мало. Это было все равно что продавать мороженое в Сахаре.
Утром по воскресеньям мне тоже везло, так как на улицах было особенно много людей.
Я торговал во всех барах Гарлема. Одним из самых плохих мест был «Бэнкс», полюбившийся наркоманам. Я не решался заходить внутрь бара, а стоял у входа.
Иногда ходил продавать мороженое в район Шугар-Хилл. Там жили зажиточные люди. В некоторых домах имелись будки у входа и вахтеры.
Но у меня были клиенты и в соседнем районе, который являлся полной противоположностью Шугар-Хилл. Там находились полуразвалившиеся, запущенные дома. Мой школьный товарищ по имени Милдред жила в одной из таких лачуг. В доме была такая ужасная вонь, что я зажимал нос, чтобы меня не вырвало. В квартирах среди тараканов сидели дети со сверкающими глазами и смотрели по телевизору рекламу для богатых. Их маленькие черные животы были огромными, как у детей из воюющей Биафры. Состоятельная компания, которой принадлежал этот дом, ни разу еще не выделила ни одного цента для его ремонта и отделывалась взятками городской администрации.
Стычки с полицией
Подкупить полицейских было очень легко. Обычная цена — два доллара, но она зависела и от того, как шла торговля мороженым. В жаркий день в хорошем месте можно было потратить от 3 до 10 долларов на полицейского. Они ездили на патрульных машинах и, когда видели толпу возле моей тележки с мороженым, брали с меня 20 долларов. Существовал риск, что придется повторно давать взятку, если через некоторое время появится еще одна полицейская машина, но с этим риском приходилось мириться.
Однажды я продавал мороженое около входа в Центральный парк. Двое полицейских подъехали ко мне на зеленой патрульной машине. Водитель выглянул и сказал:
— Здесь ты не имеешь право продавать, ты ведь знаешь это?
— Да, конечно, — ответил я. — Но сегодня так жарко, что я приготовил для вас кое-что особенное!
Я нагнулся и достал два мороженых. В их обертки были заложены долларовые бумажки. Полицейские попробовали бесплатного мороженого, и один из них, подмигнув другому, сказал, обращаясь ко мне:
— В этом мороженом не хватает сахара!
Мне не оставалось ничего другого, как нагнуться и достать особое земляничное, в которое я упрятал десятидолларовые купюры. Полицейский, сидевший ближе ко мне, снял обертку, и десять долларов упали ему на колени. Он лизнул мороженое и заметил, что это намного вкуснее. После чего машина со стражами порядка уехала.
В следующий раз я продавал мороженое на баскетбольном матче. Подъехала полицейская машина. Толстый белый полицейский стал цитировать закон о том, что продажа мороженого на территории парков запрещена, а также рассказывать, как полицейскому чертовски трудно содержать семью. Я понял, что должен дать ему взятку по высшей таксе, так как он был старшим констеблем. Я протянул ему свою лицензию на уличную торговлю, которую приобрел в городском муниципалитете. Но в США закон говорит одно, а «стражи закона» делают другое. Когда он развернул лицензию, ему на колени упали две десятки и одна пятерка. Констебль вернул лицензию и уехал, оставив меня в покое.
На взятки уходило много денег. Я уплачивал разным полицейским от 35 до 70 долларов в неделю, а мне оставалось от 60 до 80 долларов. Кроме того, я поддерживал отличные контакты с полицейским в штатском, который занимался взысканием неуплаченных штрафов и счетов в моем районе. Он всегда предупреждал меня, когда сумма неуплаченных штрафов становилась слишком большой, и я рисковал оказаться за решеткой. Это стоило мне всего пятерку. В США такие отношения называются «честной коррупцией».
...Я вез свою тележку по Центральному парку. Большой грузовик с подъемным краном остановился около меня и выскочивший молодой полицейский сказал:
— Ты арестован!
— За что? — поинтересовался я.
— За то, что продавал мороженое в общественном месте!
Мы стояли посреди улицы, и машины были вынуждены объезжать нас справа и слева. Я показал на закрытую на замок тележку и сказал:
— Как я мог продавать мороженое, если моя тележка закрыта?
Затем я протянул ему лицензию, в которую положил 25 долларов.
Это был мой последний шанс не угодить в тюрьму. Он вернул мне лицензию вместе с деньгами, записал мои фамилию и адрес, а затем сказал:
— Мы делаем здесь большую облаву. Комиссар получил большое количество жалоб из высших кругов, и мы вынуждены забирать всех уличных торговцев, которые нам попадаются.
Это означало, что корпорация «Гуд хьюмор» потребовала от полиции предотвратить конкуренцию посторонних уличных торговцев.
Меня хотели посадить в грузовик, но, так как там не оказалось места, молодой полицейский взял мои документы и сказал, что я должен сам тащить свою тележку в полицейский участок и прибыть туда не позднее 13.30, чтобы успеть на суд. «Черт меня подери, — подумал я, — если я потащу тележку в участок». И продолжал двигаться к Гарлему, продавая по дороге мороженое. В тот момент, когда я переходил последний перекресток на пути к безопасности, ко мне подъехала та же самая машина. У молодого полицейского было разъяренное лицо. Он выпрыгнул из машины и закричал:
— По-моему, я сказал тебе, что ты арестован!
Негры на скамейках стали обращать на нас внимание и подходить к нам. Пожилая негритянка закричала:
— Почему вы не арестуете руководителей мафии, вместо того чтобы ловить честных торговцев?
— Отпустите этого негра и ловите торговцев героином! — потребовал другой негр.
Люди обступили мою тележку. Из толпы опять донеслось:
— Отпустите негра, он каждый день продает здесь мороженое и честно зарабатывает свои деньги!
Белый полицейский объяснил, что я его заключенный, и повел меня пешком в полицейский участок. Там стояли тележки с мороженым, земляными орехами и горячими сосисками. Полицейские арестовали также пожилого грека, продававшего кукурузные хлопья с мотороллера, и старика-еврея, продававшего земляные орехи со своей конной повозки. В участке не было видно и тени гангстеров или торговцев наркотиками. Только масса бедолаг, болтавших на наречиях своих родных стран. Большинство из них очень плохо говорили по-английски. Тридцать-сорок лет назад эти несчастные приехали в США и впряглись в тележки. Они недалеко ушли в «стране неограниченных возможностей».
Начальник полицейского участка был измучен.
— Чертово дерьмо! — орал он. — Нас здесь пятьдесят человек в районе с самой высокой преступностью в мире, а они звонят из муниципалитета и требуют, чтобы я арестовывал каждого мороженщика. Я целыми днями ничем больше не занимаюсь!
Нас погрузили в шесть больших машин и повезли с ревущими сиренами по улицам Нью-Йорка, словно самых ужасных гангстеров. На 50-й улице нас загнали в огромную камеру, в которой мы должны были дожидаться, пока нас не повезут в суд. Время было около двенадцати.
Всю вторую половину дня сюда продолжали доставлять уличных торговцев со всего Манхэттена. Вскоре нас собралось сто пятьдесят человек, из которых я был единственным черным. В ожидании дальнейшей транспортировки я достал речь Фиделя Кастро в английском переводе и стал читать. Это была двухчасовая речь, с которой Фидель выступил в Гаване, и я перечитывал раз за разом, что он сказал о кубинской революции, расизме, коррупции и империализме. То, что я прочел тогда в грязной камере на 50-й улице, имело огромное значение для моих политических убеждений. Тогда же я поклялся себе никогда больше не давать взяток полицейским.
Часов в пять нас сковали цепью, как опаснейших гангстеров, и повезли в суд на Сентер-стрит. Там множество людей ждали своего приговора. Чернокожий надзиратель с животом, свисавшим над поясом брюк, выкрикивал громовым голосом имена тех, кого должны были судить.
— Вы обвиняетесь в распитии спиртных напитков. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Пять долларов. Следующее дело.
— Вы обвиняетесь в бродяжничестве. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Десять долларов.
— Вы обвиняетесь в том, что спали в метро. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Десять долларов!
— Вы обвиняетесь в том, что нарушили порядок и побирались на Таймс-сквер. Признаете ли себя виновным?
— Виновен.
— Тридцать дней!
Судья не поднимал глаз от бумаг, лежавших перед ним. Опустившиеся, подавленные люди без денег на еду и пристанища, без друзей и семьи, без работы — все они проходили перед полусонным судьей, как в сцене из книги Чарльза Диккенса.
Наконец подошла моя очередь.
— Шерман Адамс, вы обвиняетесь в продаже товаров с тележки в общественном месте! Признаете ли себя виновным?
— Невиновен!
Надзиратель замер, стенографист перестал вести запись, а полицейский за моей спиной пробормотал мне на ухо:
— Не строй из себя умника!
Но было уже поздно поворачивать назад, жернова правосудия начали молоть. Судья решил отправить меня на ночь в камеру и продолжить разбирательство дела на следующий день в суде Манхэттена. Мне удалось убедить судью, что я не собираюсь скрыться, и тот, махнув рукой, отпустил меня.
Полицейский поджидал меня за порогом зала суда — злой, как оса.
— Какого черта ты добиваешься, заявляя о своей невиновности? Думаешь, что ты дьявольски умен, а? Завтра у меня выходной, а я должен буду сидеть в чертовом судебном зале! Ты об этом пожалеешь!
На следующий день я заблаговременно явился в манхэттенский суд на 166-й улице. Если кто-нибудь хочет получить представление о том, что происходит в действительности, когда буржуазная американская юстиция отправляет правосудие среди бедных чернокожих граждан Гарлема, манхэттенский суд — самое подходящее место. День за днем здесь разбираются дела о бродяжничестве, попрошайничестве, распитии спиртных напитков, мелких кражах, избиениях жен, кражах сумок и т. п.
Мое имя значилось последним в списке обвиняемых, и старый судья исходил по́том. Он сидел в своем кресле с девяти утра, а сейчас был пятый час. Термометр показывал больше тридцати градусов в тени. Голос судьи был хриплым и слабым после всех вынесенных им приговоров.
Мое дело решилось мгновенно. Судья задал только один вопрос полицейскому, арестовавшему меня:
— Вы видели, как обвиняемый продавал мороженое в общественном месте?
— Нет, господин судья!
— Дело закрывается! Хватит на сегодня!
Лицо полицейского покрылось мертвенной бледностью от злости, и он шепотом пригрозил мне, что я поплачусь за это.
После суда я продолжал торговать мороженым, с той разницей, что решил больше никогда не давать никаких взяток. Друзья предупреждали меня, что победить полицейских нельзя. Они давали взятки в течение тридцати лет, чтобы иметь возможность заниматься уличной торговлей, и считали, что я буду распят полицейскими.
Мой знакомый в полиции — тот, в чьем ведении был сбор налогов, — узнал, что на меня организуется охота, и предупредил меня об этом. Когда я вернулся на 85-ю улицу, чтобы забрать свою тележку, ее замки оказались взломанными, а все мороженое и фруктовая вода исчезли. Так полицейские наказали меня за то, что я победил их в суде. А на мне повис долг Стэнли Стайнметцеру — больше шестидесяти долларов за мороженое, которым полицейские набили свои животы.
Они набрасывались на меня как тигры, стоило мне появиться на улице. Однажды я был задержан двумя полицейскими, которые разъезжали на грузовике с подъемным краном. Я испугался, подумав, что меня снова посадят в каталажку, но они не сделали этого, поступив иначе — дали мне две повестки в суд за торговлю мороженым в общественном месте.
— Как вы можете утверждать такую вещь! — возмущался я. — Вы ведь не видели, чтобы я продавал мороженое хоть одной живой душе. Вы даже не можете знать, что у меня в тележке. Ведь она с таким же успехом может быть полна крыс и камней, а вы выписываете повестки.
Черный судья из Гарлема знал все о героине, азартных играх, лотереях, проститутках и ворах. Он знал также, что полицейские продавались и покупались.
В зале суда сидели многие из моих приятелей — уличных торговцев. Они пришли поддержать меня, но их глаза говорили, что у меня нет никаких шансов. Оба полицейских, арестовавших меня, заняли место в свидетельском боксе, и я стал вести их перекрестный допрос.
— Вы видели, как я продавал мороженое?
— Не помню, — ответил один полицейский, а другой утверждал, что я продал мороженое старушке.
— Как она была одета? — спросил я.
— Я этого не помню, — ответил он и зевнул.
Чернокожий судья тоже зевнул и еще глубже погрузился в свое большое кресло. Я объяснил ему, что полицейские лгали, что они пытаются засадить меня за то, что я отказался давать им взятки. При слове «взятка» словно электрический разряд прошел по залу суда. Это было запрещенное слово, которое никому нельзя было произносить.
Черный судья из Гарлема бросил на меня сожалеющий взгляд, которым мы, чернокожие, обмениваемся, когда знаем, что находимся под плетью белых и ничего не можем сделать, чтобы помочь друг другу.
Разница заключалась лишь в том, что на этот раз плеть держал черный.
Я продолжал перекрестный допрос:
— Что это было за мороженое, которое я якобы продал старушке на 85-й улице?
Один полицейский сказал, что не помнит, в то время как другой утверждал, что это было земляничное мороженое, завернутое в целлофан. Я почувствовал себя так, будто только что нанес нокаутирующий удар, и повернулся к судье.
— Господин судья, — сказал я. — Совершенно ясно, что оба полицейских лгут вам прямо в глаза! Ведь научным фактом является то, что целлофан приклеивается к искусственному льду и потому не может быть использован в качестве обертки для мороженого.
Но черный судья не обратил никакого внимания на мое замечание. Он тоже был замешан в грязной игре и именно поэтому сидел в своем мягком кресле с американским флагом над головой. Я был заранее осужден. Если бы судья оправдал меня, то многие из моих товарищей — уличных торговцев тоже попытались бы освободиться от коррумпированной системы и принять бой в судах. В Нью-Йорке имеется 50 тысяч уличных торговцев, но, если бы меня оправдали, хватило бы и трехсот, чтобы ввергнуть в хаос городское правосудие. Если бы они отказывались давать взятки и в суде говорили «невиновен», судебная катастрофа стала бы фактом.
Судья наложил на меня повышенный штраф. Чтобы оплатить его, мне недоставало четырнадцати долларов. Надзиратель вскочил, схватил меня за пояс и повел к выходу. Казалось, камеры на этот раз не избежать.
Меня выручил мой знакомый, занимавшийся сбором налогов. Он достал бумажник и предложил одолжить мне недостающую сумму денег. В результате я избежал необходимости идти в тюрьму. Мой знакомый оказался справедливым парнем, и те деньги, которые я и другие уличные торговцы платили ему, он отрабатывал честно.
Когда я стоял посреди зала суда, я сказал самому себе:
— Черт побери Америку! Теперь с меня хватит!
Я покидаю Америку
От Джорджии до Коннектикута, от Шайенна до Техаса, от Алабамы до Вашингтона все та же дискриминация, все то же угнетение. Я решил оставить США и никогда туда не возвращаться.
Как ни странно, но всерьез задуматься о том, чтобы уехать из Штатов, меня заставил Рокки Браун. Он вместе с некоторыми другими чернокожими боксерами участвовал в турне по Европе. Рокки был нокаутирован итальянцем в первом же раунде, но получил возможность посмотреть Европу и ее крупные города. Когда он вернулся в Гарлем, он рассказывал совершенно фантастические вещи о том, как белые мужчины чистили ботинки черным, и о том, что черным жилось намного лучше в Европе, чем в США.
Я взял адрес пароходной компании, отправился на Боулинг-Грин и внес задаток за билет до Танжера. Но прежде чем отправиться в Европу, я решил провести «матч» против Хьюмана Кана, своего домохозяина. Я устал от Америки, устал подкупать полицейских, устал от крыс и тараканов, от мусора на лестнице, устал от туалетов, которые никогда не работали, и от проклятых домовладельцев, взламывавших двери и забиравших одежду за то, что ты задержал квартплату. Я решил победить Хьюмана Кана. С ним все-таки было легче бороться, чем с крупными жилищными компаниями, поскольку ему принадлежали всего два дома.
Я к тому времени сидел на мели, и не в последнюю очередь из-за того, что полицейские выкрали полную тележку мороженого. Однажды вечером, когда я пришел домой, замочная скважина была заткнута, и мне пришлось снять дверь с петель, чтобы попасть в комнату, из которой вынесли кровать.
Дома Кана развалились настолько, что даже чернокожие выехали из них. Остались только я и пуэрториканцы. Вместе с ними я подписал петицию протеста против положения, сложившегося в этих домах. Жилищный суд принял к производству дело «Адамс против Кана».
Все члены суда были лояльными демократами. И здесь судья поступил точно так же, как и все другие белые судьи и черный судья из Гарлема, — дал Кану улизнуть от ответственности, ограничившись предупреждением о необходимости привести дома в порядок. А чтобы домовладелец, не дай бог, не поистратился, ему было разрешено повысить квартплату на тридцать процентов.
После суда Кан стал преследовать меня. Он хотел, чтобы я как можно скорее выехал из его дома, и даже предложил мне 25 долларов отступного. А вместо этого был вынужден вернуть кровать в мою комнату. Тогда он увеличил свое предложение до 50 долларов, но я по-прежнему отказывался.
Как-то вечером, когда я читал лежа журнал «Ринг», раздался стук в дверь и послышался шепот:
— Ла полисиа, ла полисиа!
Я выбежал на лестницу и посмотрел вниз. Тремя пролетами ниже я увидел Кана и квартального полицейского. Домовладелец отсчитал купюры в руку представителя власти и сказал громко, так чтобы все услышали:
— Черный дьявол там, наверху! Он угрожал мне ножом!
Когда я услышал слово «нож», я снял с себя все, что было на мне, и в чем мать родила пошел вниз по лестнице, подняв руки над головой. Полицейский не должен был получить возможность застрелить меня, а потом утверждать, что оружие могло быть спрятано в моей одежде.
Полицейский снял револьвер с предохранителя и вместе с Каном стал подниматься. При этом пуэрториканцы — все до единого — вышли из своих квартир и толпились на лестнице. Хозяин с полицейским завели меня в мою комнату, приказали одеться, надели наручники, заведя руки за спину, после чего стали толкать меня вниз по лестнице. Уже с улицы они вызвали по телефону патрульную машину и отвезли меня в участок на 66-й улице.
В этот вечер полицейским пришлось нелегко. Прежде чем Кан успел сочинить убедительную историю обо мне, в дверь ворвалась группа пуэрториканцев и стала сбивчиво рассказывать на ломаном английском языке, как обстояло дело. Я в свою очередь сообщил старшему констеблю, что Кан пытается выдвинуть против меня ложное обвинение в отместку за то, что я подавал на него в жилищный суд. Пуэрториканцы поддержали меня, и, поскольку их было довольно много, полиция поняла, что дело может осложниться. Кончилось тем, что старший констебль приказал своему подчиненному снять с меня наручники и отпустить домой.
После этого Кан избегал меня пару дней, но вскоре вернулся к прежнему. Теперь он предложил мне 75 долларов, если я съеду, и на этот раз я согласился. Поскольку полиция жаждала моей крови, я понял, что эта часть Нью-Йорка стала исключительно вредной для моего здоровья. Кроме того, у меня не было никакого желания разыгрывать из себя героя. Ведь за 50 долларов любой полицейский с удовольствием застрелит меня на лестнице грязного доходного дома Кана, и никто не сможет помешать этому. Лучше было удалиться, пока я еще держал события под контролем.
Я внес еще 25 долларов в счет своего билета. Мне казалось, что Европа приближается ко мне с каждым днем. На 36-й улице я нашел дешевую комнату н гостинице. Чернокожих и пуэрториканцев селили на верхних этажах. Фактически лучше было спать на улице или в метро. Иногда я тоже забирался на ночь в какой-нибудь автобус, стоявший на стоянке на Девятой авеню. В богатейшем городе капиталистического мира, посреди театрального района, окружавшего Таймс-сквер, рядом с Бродвеем, люди спали в запаркованных автобусах. И не только пьяницы и лодыри, но и прилично одетые мужчины, чернокожие женщины с детьми. Скорее всего, их вышвырнули из квартиры в гетто за задержку квартплаты.
Приближался день моего отъезда, а я все еще должен был 50 долларов за билет. Пришлось купить на Уоррен-стрит работу на стройке. Вместе с чернокожим каменщиком при помощи заступа и кувалды мы сломали старую стену. А потом надо было покупать новую работу, на этот раз на складе у одного из нью-йоркских причалов. Я разгружал и упаковывал каштаны. Итальянец, который нанял меня, был оптовиком, занимавшимся всем понемножку. Он торговал каштанами, апельсинами и другими фруктами в зависимости от сезона и умел зашибать монету.
Когда я подсчитал, что заработал 200 долларов, я попросил итальянца выдать мне мой заработок. Он достал ручку, начал считать и заявил, что мне причитается на пятьдесят долларов меньше. Я, конечно, пришел в бешенство и потребовал все свои деньги, за которые так тяжело трудился. Он отказался уступить. Я схватил его и прижал к стене. Каким-то образом он умудрился вытащить пистолет, и я был вынужден отпустить его. Итальянец по-прежнему был готов дать мне 150 долларов, так что в конце концов пришлось на это согласиться.
Я переехал в отель «Эндикотт» на 86-й улице. Квартплата составляла восемнадцать долларов в неделю за счастье жить среди наркоманов и тараканов. Я полностью оплатил билет и купил за двенадцать долларов заграничный паспорт — мне его выдали после того, как я поклялся, что не являюсь коммунистом. Моя касса была почти полностью опустошена. К счастью, я повстречал одного молодого бездельника по имени Ральф Копперсмит и смог бесплатно ночевать в его берлоге.
Оставалось всего четыре дня до отхода корабля и четыре доллара в моем кармане. Я купил трехчасовую работу по доставке завтраков в одной фирме на Мэдисон-авеню. Когда у меня набралось тридцать шесть долларов, я сел на поезд в Хартфорд, чтобы попрощаться с семьей. Родные не поверили своим ушам. Годами я болтал, что покину страну и никогда не вернусь. Мои слова не принимали всерьез. И вот теперь я стоял с пароходным билетом в руке.
...Я владел шестьюдесятью долларами, когда холодной снежной ночью поднялся на борт теплохода в Бруклинском порту. Каюту пришлось разделить с пятью другими пассажирами, которые, как и остальные путешественники, были белыми. В дорожную сумку я уложил запасную пару ботинок, пару брюк, теплое пальто, а также боксерские принадлежности. Я намеревался выйти на ринг в Европе, несмотря на то что более двух лет не участвовал ни в каких матчах. Для начала нужно было добраться до Рима — города с боксерскими традициями. А дальше посмотрим.
Теплоход медленно выполз из порта и прошел мимо изолгавшейся каменной шлюхи, которая «ходит» под именем статуя Свободы.
Наконец-то я покинул Америку!
Послесловие
Читатель познакомился с мемуарами чернокожего эмигранта, не выдержавшего унижений и оскорблений — неизменных спутников расовой дискриминации — и бежавшего из Соединенных Штатов Америки в Швецию. Этот безыскусный рассказ рядового американца,
не очень грамотного, не до конца разобравшегося в своих политических симпатиях, как раз и привлекает своей прямотой, неприукрашенной жизненной правдой. Автор, не слишком заботясь о литературном стиле и логике повествования, нарисовал впечатляющую картину бесправия цветного населения США — страны, которая не только кичится своей демократией, но и пытается навязать ее другим народам и государствам.
Конечно, расовые отношения, как и любое другое социально-экономическое явление, подвержены изменениям. За десятилетия, прошедшие после событий, описанных Ш. Адамсом в своей книге, кое-что изменилось и в Америке. Выросло поколение черных американцев, не видевшее унизительных табличек «только для белых». Добытые их отцами и матерями в борьбе законы и судебные постановления устранили юридические источники нарушений их гражданских прав. Черные сегодня могут пользоваться многими отелями, ресторанами, спортплощадками и бассейнами, посещать театры и кинотеатры, куда им раньше вход был категорически запрещен, могут нанимать любое место в автобусе и в железнодорожных поездах. Принятый 20 лет назад закон открыл черным американцам путь к избирательным урнам. Возросла их политическая активность. Черные американцы сегодня имеют своих представителей в конгрессе США и в легислатурах штатов, занимают посты мэров в 250 с лишним городах. Но можно ли считать эти перемены принципиальными, решили ли они дело?
Факты показывают, что за верхушечной трансформацией, всячески рекламируемой официальной пропагандой в качестве свидетельства «огромного прогресса», достигнутого черными, — все те же безысходность и нищета гетто, изломанные жизни, исковерканные судьбы будущих поколений.
Созданная в 1967 г. президентская комиссия по расследованию беспорядков констатировала раскол американского общества на две обособленные друг от друга и не пользующиеся равными правами части — черную и белую. Лишь представителям части средних и высших слоев черного населения, воспользовавшимся завоеваниями движения за гражданские права, удалось кое-где преодолеть разделяющую эти два общества невидимую стену. Как и десятилетия назад, расовая дискриминация пронизывает все поры американского общества.
Напомним мрачную статистику расизма в США. Черный ребенок, родившийся в Америке 80-х годов, имеет вдвое больше шансов умереть, не дожив до года, чем белый, в 2 раза выше вероятность, что он умрет от болезней сердца, не дожив до четырех лет, в 5 раз — заболеет в детстве туберкулезом, в 2 раза — «заработает» анемию, связанную с нехваткой железа в организме, артрит, диабет, гипертонию и другие серьезные хронические заболевания. У черного в 2,5 раза больше шансов умереть в возрасте 25-44 лет, чем у белого. И прожить ему уготовано в среднем на шесть лет меньше, чем его белым согражданам.
В современной Америке удел большинства черных учащихся — фактически сегрегированная система образования, существующая как в результате исторически сложившейся и сохраняющейся практики раздельного расселения и проживания, так и вследствие дискриминационной практики руководителей школ. А сегрегированное образование — это всегда образование второго сорта. Уровень обучения в школах гетто значительно ниже, чем в школах, расположенных в белых кварталах и пригородах, причем с каждым годом черный учащийся все более отстает от своего белого сверстника. Низкий уровень образования, даваемый школами гетто, делает их выпускников людьми второсортными, когда речь идет о получении работы; значительная их часть навсегда остается без постоянного места.
Данные официальной статистики об уровне безработицы среди черных показывают лишь верхушку айсберга, но не учитывают многочисленную армию люмпен-пролетариев гетто. Эти люди давно отказались от безнадежных поисков постоянной работы, живут в полной социальной изоляции. За прошедшие два десятилетия масштабы этого явления не только не сократились, но и значительно увеличились. Согласно данным Центра изучения социальной политики, в 1982 г. лишь 54% работоспособных черных мужчин входили в состав рабочей силы, в то время как в 1960 г. — около 75%. Сложившаяся среда постоянно порождает преступность, наркоманию — зачастую в результате полной бесперспективности, психического надлома, бесцельности существования.
Сегодня черные гетто многих американских городов — это остовы сгоревших зданий, пустые глазницы вброшенных домов, усеянные битым стеклом пустыри. Здесь, как и в годы, описанные Ш. Адамсом, по-прежнему царят нищета, алкоголизм, проституция, другие социальные пороки. Несмотря на настойчивые уверения американской буржуазной прессы, будто значительная часть черных американцев «вливается в средний класс», очень немногим удается вырваться из гетто.
Черные гетто — не только мир беспросветной нищеты и социального хаоса. Здесь живет постоянный страх перед полицией, которая ведет себя как на оккупированной территории, без особого повода открывает огонь по невооруженным людям. Об этом также очень выразительно рассказал в своей книге Ш. Адамс. Далеко не случайно, что половина всех убитых полицией за последние годы — черные. Усиление полицейского террора и все более частые случаи убийства черных, указывалось в опубликованном летом 1983 г. специальном докладе Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, — результат расизма и отказа федеральных властей от наказания виновных.
Чтобы помешать черным воспользоваться своими гражданскими правами, лишить их политического влияния, резко усиливается в последние годы разнузданная травля черных политических представителей, которая носит характер планомерной кампании, направленной на дискредитацию выборных представителей, чьи политические взгляды расходятся с точкой зрения администрации Рейгана. Кампания преследования выборных представителей черных проводится на уровне как федерального правительства, так и властей штатов и местной администрации.
Комиссия США по гражданским правам в специальном докладе обвинила ряд министерств и ведомств в ослаблении проведения в жизнь законов о гражданских правах. А федеральные бюджеты последних лет, в которых увеличиваются расходы на военные нужды и сокращаются программы социальной помощи, ведут к дальнейшему снижению жизненного уровня черных американцев, заставляют их еще туже затягивать пояса.
Однако черные американцы в массе своей не хотят мириться с подобным положением. Сегодня, как и 20 лет назад, безнаказанность убийц в полицейских мундирах порой служит последней каплей, переполняющей чашу терпения. Так произошло в Майами в мае 1980 г.
и снова в последние дни 1982 г., когда возмущение полицейским произволом вылилось в сотрясавшие негритянское гетто в течение нескольких дней расовые волнения. И это, по мнению американских наблюдателей, может повториться в любой день в черном гетто любого города США.
Ш. Адамс, со слов своих знакомых, побывавших в Западной Европе, написал об отсутствии расовой дискриминации на Европейском континенте. Увы, это не так. Капитализму — и не только американскому — так же присущ расизм, как и любая другая форма неравенства и эксплуатации. Автору книги пришлось убедиться в этом, когда он перебрался на жительство в Швецию.
Жизненный путь Ш. Адамса оборвался неожиданно и преждевременно. Он приехал ненадолго в Данию и заболел. И не последнюю роль в трагедии, судя по комментариям скандинавской печати, сыграла его черная кожа. О том, как лечат бедняков, да еще цветных, в капиталистических больницах, очень ярко рассказал на страницах своей книги сам Адамс.
Светлана Червонная
Notes
[
←1
]
Программа американской экономической помощи Западной Европе с целью укрепления гегемонии США, создания единого империалистического фронта против СССР и освободительного движения. — Здесь и далее примечания редактора.
[
←2
]
Игровые автоматы.
[
←3
]
Рокки Марчиано — чемпион мира по боксу.
[
←4
]
Сан-Квентин — федеральная тюрьма.
[
←5
]
Популярный киноактер, создавший образ непобедимого американского супермена.
[
←6
]
Бруклин и Бронкс — районы Нью-Йорка.
[
←7
]
Лидер движения «черных мусульман» в США.
[
←8
]
Известный американский певец и киноактер.
[
←9
]
Остров, на котором находится центральная часть Нью-Йорка.
[
←10
]
Тюрьмы в США.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги