Глава вторая

Обычно простейший путь узнать, что делает человек, это спросить его об этом. Однако психологи стали очень неохотно спрашивать людей о том, что они делают, потому что, как они говорят, люди фактически не знают, что они делают, и верить тому, что они вам рассказывают, — пустая трата времени… Но отказываться выслушать человека при любых обстоятельствах кажется нам нелепым. То, что он говорит, не всегда неверно.

Дж. Миллер, Э.Галантер, К. Прибрам. «Планы и структуры поведения»

Разве знает воробей, каково на душе у аиста?!

Гете

Значит, с Барсом дело было так. Он лежал рядом со мной на тахте. Я чесал ему баки, а он блаженно жмурился и мурлыкал и, как всегда, от удовольствия сжимал и разжимал лапы. Я взял его лапу и начал разглядывать когти, которые он ритмически выпускал из розовых подушечек. Когти были шикарные — белые с желтизной, полупрозрачные, хищно изогнутые и острые на концах, как шилья. На одном торчали разлохматившиеся перламутровые чешуйки старой оболочки, и коготь этот был нежнее и чище по цвету. «Вот ведь отличный самозатачивающийся инструмент, — подумал я, трогая коготь. — Действительно, кошка высокоспециализированный хищник». Тут Барс крепко зажал мой палец в когтях и даже будто потряс его слегка. Я засмеялся, было похоже, что Барс пожимает мне руку. Я понимал, что делает это он машинально: продолжает ритмично сжимать и разжимать лапы, а я подставил палец под когти, на центральную розовую подушечку, соответствующую нашей ладони, и кот, сократив мускулы, невольно зажал мой палец. Но мне вдруг захотелось научить Барса вот таким рукопожатиям.

Никогда я раньше не дрессировал животных, хотя с детства их люблю и всю жизнь у нас были коты, собаки, птицы, кролики, ежики, черепахи, — ну чего только не было: и мама, и папа очень любили всяких зверей и птиц.

Папа, бывало, мечтал: «Вот выйдем мы с тобой, Катенька, на пенсию, махнем сразу куда-нибудь в Крым или на Кавказ, поселимся у моря, в домике с садом и разведем всякую живность, как Хемингуэй на Кубе. Ну, может, не пятьдесят два кота и восемнадцать собак, как у него, а поменьше, но зато разных зверюг и птахов». В шутку он уверял, что обязательно заведет себе гепарда, бамбукового медведя, птицу-секретаря и мангусту. Гепард будет охранять все хозяйство, секретарь и мангуста будут истреблять змей, а бамбуковый медведь просто будет жить для красоты и удовольствия. Ну, экзотика — это в порядке шутки, а вот местных зверей мама с папой наверняка развели бы. И как я мечтал, чтобы они вот так замечательно жили, а я бы к ним ездил летом и дружил бы со всем их зверьем…

Ну ладно, опять я отвлекся. Так вот, я довольно смутно помнил основные принципы дрессировки: надо использовать естественные склонности животного и потом поощрять его за выполнение. Допустим, что это у Барса естественная склонность. Но он ведь делает это только от удовольствия, а надо, чтобы делал по просьбе. Я опять положил ему палец под когти, на подушечку и сказал:

— Здравствуй, кот!

Барс зажал слегка палец, но вдруг, не разжимая лапы, потащил мою руку к своей голове, мурлыкнул: «М-м!» — и кокетливо изогнул шею, показывая, что мне следует заняться чесанием бак.

Это я все отлично понял, но решил не поддаваться.

— Сначала научимся пожимать руку. Ну, здравствуй, кот! — И я опять положил ему палец на подушечку лапы.

Но Барс недовольно мяукнул, перестал сжимать и разжимать лапы и весь изогнулся, подставляя мне свои полосатые рыжие баки. Я почесал баки — лапы опять ритмично задвигались; но, как только я пробовал добиться «рукопожатия по заказу», Барс немедленно прекращал упражнения с когтями и подставлял баки.

— Ты гнусный шантажист и лентяй, Барс, вот ты кто! — сказал я, несколько огорчившись. — Не хочу я с тобой иметь никакого дела!

— М-мы? — вопросительно мурлыкнул Барс.

— Вот тебе и м-мы! — пробормотал я, повернулся на бок и взялся за книжку, решив наказать Барса холодным презрением.

Он долго приставал ко мне, бодал головой в спину, потом встал передними лапами на плечо и поцеловал меня в ухо. На меня эти его штучки всегда действуют, но тут я решил быть непреклонным.

— Ну тебя! — сердито сказал я. — Иди, иди, не мешай читать. Только и знаешь, что удовольствие, а попросишь тебя как человека поработать чуточку, тебе и когтем лень шевельнуть.

Барс вообще очень любит, когда я с ним разговариваю, и охотно отвечает, отмяукивает в ответ. Но, конечно, он любит, чтобы ласково говорили, а не сердито. На мои слова он явно обиделся, спрыгнул с тахты, ушел в другую комнату и немедленно начал драть когтями обивку кресла.

— Вот я тебе! — крикнул я и громко хлопнул сложенной газетой, чтобы его припугнуть.

Барс перестал терзать кресло, зато начал мяукать. «Специальным мявом», как говорит мама. Обычно он мяукает довольно однотонно, на высоких нотах, а «специальный мяв» — это баритональное мяуканье, переливчатое и протяжное: целая кошачья песня. Звучит оно очень красиво, но мне всегда делается смешно, когда Барс начинает вот так петь. «Специальный мяв» выражает довольно сложную смесь эмоций: недовольство, обиду, тоску, жажду внимания. Последнее, пожалуй, самое важное: стоит мне откликнуться, как Барс прекращает пение и появляется в комнате с вопросительным коротким мяуканьем.

— Эй, Шаляпин, кончай концерт! — крикнул я.

— М-р-р? — немедленно отозвался Барс, вбежал в комнату и бросился брюхом вверх, призывно мурлыкая.

— Негодяй ты кошачий! — сказал я, нехотя откладывая книжку. — Нахально спекулируешь на моих нежных чувствах к твоему роскошному брюху!

Я уселся перед ним на корточки и начал поглаживать атласистое белоснежное брюхо. Барс опять ритмично задвигал лапами. Я попробовал добиться «рукопожатия». Барс один раз небрежно пожал палец, потом изогнулся и подставил баки, ожидая награды, а на второй раз вообще убрал лапы.

— Ну и лентяй же ты! — сказал я с неодобрением. — Просто позор мне, что я воспитал такого тунеядца. Абсолютно бессовестная кошатина!

Эпиграф к этой главе я поставил именно такой потому, что тот день у меня весь был какой-то неуправляемый. С вечера я планировал, что схожу в кино, потом зайду к Ольге, повидаю маму. А утром посмотрел в окно — и мне вообще расхотелось выходить из дому в такую погоду. Тогда я решил, что набросаю конспект статьи для «Ученых записок» и напишу письма. А вместо этого залег на тахту, под предлогом, что мне нужно кое-что просмотреть для статьи. Я действительно снял с полки две-три книги, которые следовало просмотреть, но попутно прихватил еще номер «Науки и жизни» и начал читать статью о гипнозе. И даже эту статью я читал не очень-то внимательно, а больше занимался дрессировкой Барса, из чего опять-таки ничего не вышло. Вот и правильно говорят эти американские ученые: «Люди фактически не знают, что они делают».

А самое-то главное, что и очередная мысль пришла мне в голову просто так себе, от полнейшей душевной разболтанности. Я в «Науке и жизни» как раз успел прочесть, что при гипнозе лучше всего мысленно представить то действие, которое хочешь внушить другому. И вдруг я решил попробовать это на Барсе, хотя в статье ничего не говорилось о внушении животным. Совсем я не всерьез это подумал, а просто так. Но все же наклонился над Барсом и начал представлять себе, как он вытягивает правую переднюю лапу, выпускает когти, берет лапой палец и крепко зажимает его.

Барс перестал мурлыкать, коротко и глухо мяукнул и замер. Потом, к моему величайшему удивлению, он протянул правую переднюю лапу, крепко зажал мой палец и даже слегка встряхнул.

— Здравствуй, кот! — поспешно сказал я, вытаращив глаза.

К сведению тех, кто плохо знает животных: Необычайное началось именно с этой минуты. Все, что было раньше, ничего необычного собой не представляет, а говорит лишь о том, что у меня с Барсом был хороший контакт и дружеские, даже очень нежные взаимоотношения.

Во всяком случае, именно Барс, а не я первым перешагнул за черту.

Я еще немного объясню, где тут граница между Обычным и Необычайным. Главным образом для тех, кто над этим не задумывался и вообще не дружил по-настоящему с животными, никогда не воспитывал какого-нибудь щенка, котенка, цыпленка или жеребенка с самых первых дней или недель его жизни.

Видите ли, животное животному рознь, даже если они одной породы и, так сказать, из одной семьи. В этом смысле тут такая же история, как с людьми, очень многое зависит от воспитания. Характер, конечно, у каждого свой, и умственные способности — ну, потенциальные — тоже различны. Но предположим, что двух братьев-близнецов взяли из детдома, куда они попали грудными детьми, в две очень разные семьи. Аналогия подходящая, потому что ведь домашние животные чаще всего рано «сиротеют» и оказываются в абсолютной власти хозяина — человека, и судьба их зависит от того, хороший это человек или негодяй. Так вот, берем такой случай, что в обеих семьях ребенка воспитывают «как своего», только понятия о воспитании совсем разные.

В одной семье ребенка хорошо кормят, хорошо одевают, следят за здоровьем и за успехами в учебе, но живут они замкнуто, с людьми общаются мало, ребенку гостей к себе водить не велят и его к сверстникам не пускают. Летом едут на дачу, все вместе, никаких там пионерлагерей, турпоходов, экскурсий — это все ни к чему. И дисциплина такая, что ни вздохнуть, ни охнуть. Все строго по расписанию, минута в минуту: шуметь нельзя, шалить нельзя, играть тоже по расписанию, тихо, в своем уголке, на улицу нельзя, там мальчишки. Ну и так далее, и тому подобное. Думаете, эти люди знают своего подопечного? Наверняка нет. И если у него есть характер, он, как подрастет, обязательно что-нибудь такое сделает, чего они никак не ожидают. Вернее всего, удерет из дому при первой возможности. Но вот в смысле развития, и умственного, и нравственного, ему наверняка придется многое наверстывать потом, да и не все наверстается, пожалуй.

А другая семья… Ну, это даже не стоит объяснять. Только с животными все получается гораздо резче и определенней. Ведь как ни изолируй ребенка, а в школу он ходит, с ребятами общается, книги читает, фильмы смотрит — хоть по телевизору, на худой конец, — радио слушает и так далее. А, например, Барс? Ему не было и двух месяцев, когда он к нам попал. Первых три года он хоть вместе с братом жил, да и семья наша была побольше, а теперь я для него фактически весь мир. Но мир ласковый, дружеский, хоть и надолго выключающийся — ведь Барс по целым дням один сидит в квартире. Зато когда я прихожу, Барс кидается ко мне и я с ним всячески начинаю возиться — играю, разговариваю, вычесываю его густую шубу специальной частой расческой с тонкими зубьями, ношу его на руках, чешу баки. И он это ценит. Есть такое мнение, что собаки по-настоящему привязываются к хозяевам, а коты, мол, эгоисты. Об этом я еще скажу позже. Но коты относятся к человеку, я бы сказал, правильнее. Собака, повинуясь своим древним инстинктам, незаслуженно высоко ценит человека. Хозяин, если он негодяй, может как угодно издеваться над своим псом, а тот будет страдать и терпеть до конца. Кот не будет! Если ему есть куда, он уйдет, и не будет ласкаться к тому, кто его обижает. Ну и что? По-моему, прав кот, а не собака. Я лично — за принципиальность, что не мешает мне очень любить собак и ненавидеть тех, кто их мучает.

Так вот, коты — они более гордые, самостоятельные, замкнутые. Даже самые добрые из них с трудом прощают и случайные обиды, а уж на постоянное плохое отношение отвечают полнейшим отчуждением. Я помню, как мой кот Мишка — это был такой пушистый черный умник, самый умный из всех котов, с какими я лично был знаком (раньше, до Мурчика), — навсегда обиделся на одного моего знакомого за глупую шутку. Мишка умел служить. И вот Сергей заставил его встать на задние лапы, а потом наклонился и выдохнул ему прямо в глаза дым от сигареты. Мишка фыркнул, ушел и больше никогда не соглашался служить для Сергея, даже не позволял ему себя гладить: презрительно взглядывал на него своими янтарными глазищами и уходил.

Есть сказка — кажется, французская. Встречаются два домашних кота и расспрашивают друг друга: мол, как дела, как живешь? Более опытный кот объясняет младшему, что у того, собственно, нет причин быть довольным своей судьбой. Хозяева хорошо кормят и не обижают? Пусть так, но ведь этого мало. А вот говорят ли они с тобой, называют ли ласковыми именами, гладят ли? Ах, нет? Ну, так что же это за жизнь для порядочного кота? Брось ты их! Вон там живут хорошие люди, у которых недавно умер любимый кот, пойди к ним да прикинься бездомным сиротой. Они пожалеют тебя, приютят — и вот тут тебе будет настоящая жизнь, с любовью и лаской!

В этой сказке много правды; а впрочем, то, что я дальше буду рассказывать, не уступает этой сказке. Я никак не перейду к рассказу, но ведь я хочу сначала объяснить, что к чему и почему. Я же знаю, что читать мои записки будут не только любители животных, более или менее понимающие их поведение, но и… ну, словом, всякий народ. В том числе и те, которых нелепое воспитание в семье приучило относиться к животным либо равнодушно, либо со страхом и ненавистью. Вот я и надеюсь, что мои записки помогут таким людям хоть кое-что понять. Ведь не просто же для того я пишу, чтобы рассказать о необычайных событиях, — я хочу, чтобы читатели поняли: то Необычайное, о котором я рассказываю, — оно тут, рядом с каждым из нас, и с ним нельзя не считаться!

Так вот, всякое животное зависит от среды, в которой оно живет. Человек, конечно, тоже. Ну, а домашние животные или вообще прирученные? Вы думаете, на них среда не действует? Как бы не так! Ведь Энгельс-то не зря утверждал, что домашние животные, общаясь с человеком, явно страдают от невозможности говорить. Дикие животные ничуть от этого не страдают и страдать не могут, потому что у них неоткуда взяться такой потребности. Я лично сколько раз замечал у собак и кошек: если у них любовь и дружба с хозяевами, то они иной раз прямо рвутся что-то сказать, да не могут и мучаются.

Вот Дуров — он-то уж по-настоящему любил зверей и птиц и, как никто, понимал, что может дать правильное воспитание. Почитайте-ка, что он писал о своих зверях. Даже такой несложный по психике зверек, как морская свинка, заметно развивается, по его наблюдениям, от общения с другими животными, от частой перемены обстановки.

«Я замечал громадную разницу между свинками, сидящими на одном месте, и теми, которые часто переезжают… В Зоологическом саду, несмотря на более благоприятные условия жизни, свинки, имеющие постоянное местожительство, дичее и пугливее, чем мои, путешествующие из одного цирка в другой».

Животные, как дети, зависят от воспитателей и многое от них усваивают, стремится к этому воспитатель или нет. Нельзя, конечно, сказать, что собака или кошка по характеру бывают похожи на хозяина, хотя и такое прямое сходство не редкость.

Я видел в одном французском журнале фотографию. Очереди к ветеринару ждут трое. У самой двери кабинета сидит толстая, пожилая женщина с брюзгливой миной на оплывшем лице; у нее на коленях бульдог, поразительно похожий на нее. Рядом с ней хорошенькая блондинка с длинными пышными волосами держит белую пушистую кошечку. К кошке заинтересованно тянется здоровенный симпатичный котище; его еле удерживает хозяин — молодой широкоплечий парень, который сам с не меньшим интересом смотрит на хозяйку кошки. Это, надо признать, замечательная иллюстрация к сходству между животными и их хозяевами. Уж не знаю, нарочно подбирал фотограф этих людей или вправду увидел их случайно вместе.

Но такое прямое сходство бывает далеко не всегда, а вот взаимосвязь иного рода — это уж закономерность: на характере домашнего животного отражается атмосфера дома. Злое, недоверчивое, угрюмое, коварное животное — это прямое предостережение против хозяев: в хорошей семье таких животных не встретишь, и значит, хозяева либо злобные и опасные люди, либо, в крайнем случае, вздорные, истеричные, неумные. Ну, а если животное запугано и замучено — тут дело еще яснее.

Все это я к тому, чтобы объяснить, почему я так отнесся к действиям Барса. Вернее — почему меня раньше не удивляло, что он благодарит за еду, прыгает через руки, служит. Это, видимо, у него особые способности, которые легко развились. Я ведь и сам не заметил, как обучил его прыгать: он, наверное, почти сразу прыгнул, как только я ему подставил руки, и сейчас делает это охотно, хотя стал солидным, довольно-таки увесистым котом. А то, что он бросается брюхом кверху, — это от природного добродушия и доверчивости, которые закрепились благодаря ласковому обращению. Не всякий кот, даже вполне ручной и домашний, даст гладить себе брюхо: тут уж полное доверие к людям необходимо, уверенность в безопасности. Ведь живот — самое незащищенное, легко уязвимое место. А Барс подставляет его сам: вот он я, весь ваш, доверяю вам без предела, и неужели вы не оцените, какой я красивый и добрый и как я хочу вашего внимания.

Теперь — с этими его действиями. Я сначала думал, что это случайное совпадение, а вовсе не результат моего внушения. Проверил еще и еще — опять получается. И не только «рукопожатие», а что угодно: Барс по внушению встает, прыгает, садится, мяукает. Меня это и испугало как-то, и удивило, и очень увлекло. Но вскоре я заметил, что Барс тяжело дышит. Да и сам я вдруг устал, будто с тяжелым грузом по лестнице поднимался. Я сообразил, что это нас обоих так вымотал сеанс гипноза и что надо отдохнуть да обдумать все происшествие.

— Ладно, Барс, пойдем завалимся на тахту! — сказал я, с трудом поднимаясь: ноги затекли, я черт те сколько просидел на корточках — так увлекся, что и позу не менял.

Барс лежал на боку, и его рыжеватая шуба с темными пятнами и полосками вздымалась от тяжелого дыхания.

— Бедняга ты мой, — сказал я с раскаянием, — замучил я тебя, ты уж прости!

Барс слабо и жалобно промяукал в ответ. Это, впрочем, ничего не значило: он всегда охотно отзывался на сострадательные интонации в моем голосе. Но тут я решил еще раз пустить в ход внушение: представил себе, как Барс встает, идет к тахте и там ложится брюхом вверх… Нет, постой, это всё действия обычные он и без внушения мог бы это сделать, а вот что бы такое придумать?.. Ладно, пускай он один только раз царапнет тахту, да, один раз, левой передней лапой. Барс, ну, давай!

Барс тяжело вздохнул, со стоном поднялся с пола и укоризненно поглядел на меня — мол, что ты мне покою не даешь? Я промолчал, чтобы не сбивать его с толку. Барс прыгнул на тахту и разлегся там брюхом кверху. Я уже решил, что внушение удалось не полностью, — либо потому, что мы оба порядком устали, либо потому, что я на ходу изменил задание. Но тут Барс поднялся, царапнул левой передней лапой тахту и подмигнул мне, а потом повалился на бок и призывно мурлыкнул. Это уже был довольно чистый эксперимент: Барс никогда не действовал одной лапой, а всегда двумя сразу или попеременно.

— Что и говорить, ты заслужил! — ошеломленно сказал я и стал гладить его и почесывать, а потом улегся на тахту с Барсом в обнимку и начал обдумывать все эти необычайные события.

Еще одно отступление — на этот раз короткое. По поводу необычайности. Для меня все, что произошло за эти полчаса, граничило с чудом. Потом я прочел описание опытов Дурова с овчаркой Марсом, с фокстерьером Пиком, с французским бульдогом Дэзи и другими животными. По мысленному внушению Дурова собаки лаяли определенное количество раз, приносили из другой комнаты заказанные предметы, различали цвета и так далее. Все это, конечно, поразительно. Однако я-то не Дуров, я ни дрессировкой животных, ни гипнозом в жизни не занимался до того воскресенья, 29 мая, и почему же у меня получилось вот так, сразу, без всякой подготовки?

«Случайность исключается, — думал я, лежа на тахте и машинально почесывая Барса за ухом. — Какая уж там случайность, незачем самому себе голову морочить! Значит — что же? Ни с того ни с сего прорезались гипнотизерские способности? Да еще по отношению к коту? Действительно, надо бы проверить это дело на людях. Потому что если только кот… Нет, ну почему же только он?»

Подниматься с тахты мне не хотелось, я все еще чувствовал себя так, будто целый час в темпе перетаскивал тяжести. Но уж очень меня разбирало любопытство.

Я вышел на площадку лестницы и позвонил Соколовым.

— Валерка, — сказал я, — если ты ничем таким не занят, то удели мне полчаса.

Валерка вытаращился на меня, но молча встал из-за стола и пошел к двери. У меня даже засосало под ложечкой: чего это он сегодня такой послушный, может, и тут уже гипноз действует? Но это у меня было неверное суждение, я потом выяснил. Валерка мне казался более капризным и хмурым, чем был на самом деле, из-за этих уроков английского языка, которые придумала Ксения Павловна в основном для Светы. Впрочем, наверное, это сама Света и сообразила. Она ведь невероятно серьезная и целеустремленная девица. Нет, не думайте — она не какой-нибудь там ученый заморыш, она и спортом занимается, и танцует, и все такое, и вообще вид у нее вполне подходящий: такая, знаете, розовая, синеглазая, светловолосая, смотреть приятно. Но когда я ее спросил, — каюсь, довольно легкомысленным тоном, — зачем это ей понадобился английский язык, она сурово ответила, что вопрос ей кажется странным, и объяснила, в этаком сугубо официальном стиле, что английский язык нужен ей для трех основных целей.

— Во-первых, — сказала она, уставившись на меня своими прозрачными синими глазами, — я твердо решила, что стану работать в области кибернетики, а для этого мне нужно будет читать специальную литературу. Конечно, впоследствии я изучу и японский — для этой же цели. Во-вторых, мне необходимо изучать научную фантастику, а она в основном выходит на английском.

Я, должно быть, выразил на лице некоторое недоумение, потому что Света быстро и холодно отчеканила:

— Вы, старшие, этого обычно не понимаете, но фантастика необходима для современного ученого, потому что она развивает воображение и помогает координировать различные области знаний, а это в нашу эпоху узкой специализации создает духовное противоядие.

Я так был ошеломлен, что поспешно заявил: мол, я и сам высоко ценю фантастику; даже заискивающе добавил, что у меня есть фантастические романы и сборники рассказов на английском языке, так что она сразу сможет применять на практике свои знания. Впрочем, я тут же сообразил, что у меня имеются в основном детективы, а не фантастика, но Света, против ожидания, и это одобрила. Сказала, что детективы развивают способность к логическому мышлению и, стало быть, тоже полезны ученому; а вдобавок это, как она выразилась, «отдых на высоком уровне».

Третья же причина, по которой Света решила изучать английский язык, была несколько неожиданной: Света хотела затеять переписку с какой-нибудь американской девушкой. «Для развития круга представлений», — несколько туманно определила она.

Словом, заводилой тут была Света. Валерка же вовсе не интересовался моими уроками, а потому фыркал и дулся. Но я вскоре убедился: он парень что надо. Тоже, в общем, серьезный, но не до такой степени, как Света. А то у меня прямо муравчики по спине забегали, когда Света сказала: мол, вы, старшие, этого обычно не понимаете. Черт те что, думаю, может, я и вправду уже старик, хоть продолжаю считать себя мальчишкой, ведь в прошлом веке двадцать шесть лет это был вполне солидный возраст… Ну и так далее.

Рассказываю я как-то нескладно, все отвлекаюсь. Но вообще-то и Света, и особенно Валерка играют известную роль в этой истории, я просто забыл о них сказать вначале, а рано или поздно говорить обязательно придется. Может, мне вообще надо было бы, как в американских детективах, дать вначале перечень действующих лиц и объяснить сразу, кто есть кто? Но у нас такое не принято, многие будут думать, что я нарочно оригинальничаю. Уж лучше я буду постепенно, по ходу дела рассказывать о тех, кто участвует в дальнейших событиях.

Значит, Валерка пошел ко мне. Прежде всего он огляделся и спросил:

— А что случилось-то?

Я ответил: мол, ничего особенного не случилось, и почему, собственно, он спрашивает? Валерка с сомнением покачал головой, поглядел на меня и сказал, что по моему лицу сразу видно: либо какая-то беда случилась, либо я заболел. Тут я опять вдруг почувствовал, что устал до смерти, и уж хотел было отказаться от этой затеи, но как-то неудобно показалось: привел парня к себе неизвестно зачем, а теперь скажу — иди, мол, я раздумал.

Словом, я сказал Валерке, что хочу провести один опыт и чтобы он сел вот тут, на стул, и посидел спокойно, ни о чем не думая.

— Нет, думай обо мне или просто гляди на меня, — уточнял я на ходу.

Валерка вовсю пялил глаза на меня, страшно заинтригованный, а я только тут начал соображать, что понятия не имею, как надо проводить сеанс гипноза, и что зря притащил сюда Валерку… А впрочем, тут ведь что главное: принципиально выяснить, есть у меня эти способности или их нет.

Подумав так, я уселся на стул против Валерки и начал представлять себе, как Валерка правой рукой чешет себе нос. Представлял изо всех сил, а Валерка и не думал чесать нос. Наконец он спросил:

— Ну и что?

Действительно, ну и что? До чертиков неопределенный результат! С Барсом у меня и раньше был идеальный контакт, а с Валеркой — ничего подобного; к тому же психика человека, хотя бы и тринадцатилетнего мальчишки, все-таки посложнее, чем у кота. Я решил попробовать еще раз, только переменил тактику: сказал Валерке, чтобы он глядел мне в глаза, а сам взял его за руки и начал представлять себе, как он кашляет. Вдруг Валерка не то что кашлянул, а вроде поперхнулся, и я уж решил было, что опыт удался, но оказалось — ничего подобного, а просто Валерку смех разобрал на меня глядя. Тогда я встал и довольно мрачно сказал:

— Ну, валяй домой! Прошу прощения, что зря оторвал от дела.

Но Валерка был парень дошлый, или, как говорилось у нас в семье, ушлый. Что именно означает слово «ушлый», я сказать затрудняюсь, но какое-то оно более подходящее, чем «дошлый». Он проницательно и сочувственно поглядел на меня.

— Это вы гипноз на мне пробовали, да? Только не переживайте, что не получилось. Может, я неподдающийся? Бывают такие, я сам читал. Если у кого сильная воля! Давайте я Свету приведу?

«Нашёл тоже слабовольную! — подумал я. — Только мне твоей целеустремленной Светы сейчас и не хватает». Я совсем выдохся и еле на ногах стоял.

— Нет, брат, спасибо, — еле выговорил я. — Голова что-то разболелась. Перенесем это мероприятие на другой раз.

— А на когда? — с мольбой спросил Валерка. — Вы скоро это самое… опять, а?

— На днях, а может быть, и раньше, — пообещал я. — Уговоримся заранее.

Валерка еще предлагал привести какого-то Юрку из восемьдесят шестой квартиры либо Павлика, который живет «вон там, за углом». Но я только пробормотал:

— Ну и пускай себе живет там, за углом.

Валерка понял, что на сегодня разговор окончен, и очень неохотно ушел. А я опять завалился на тахту рядом с Барсом.

— Барся-Марся, котище, — сказал я, — ну и задал ты мне задачу!

Потом я заснул и проспал часа два.

Загрузка...