Под такими впечатлениями формировался характер будущего поэта, от природы смелого, одаренного твердой, негнущейся волей. В его характере была та «надменная сила», о которой говорил он сам. «Ни в ком я не встречал такой внутренней заботы о том, чтобы всегда владеть собою, не сдаваться перед опасностью какого бы то ни было рода», вспоминал один из современников. «Хуже трусости, — говорил сам Некрасов, — ничего быть не может».
Однажды, в холодный осенний день, десятилетний Некрасов, бродя с собакой и ружьем, подстрелил на озере дикую утку. У берегов озеро уже было покрыто льдом. Собака не шла в ледяную воду. Тогда Некрасов быстро разделся и бросился в воду. Утку он достал, но это стоило ему горячки.
Как-то няня рассказала, что в темном грешневском саду, у пруда; ночью бродят черти, и строго-настрого запретила ходить ночью в сад. В ту же ночь, тайком, маленький мальчик один-одинешенек побежал к пруду:
…как-то не шагалось мне
В всезрящей этой тишине.
. . . . . . . . . . . . . . . .
Однако, я не шел назад.
Играет месяц над прудом,
И отражается на нем
Береговых деревьев ряд.
Я постоял на берегу,
Послушал — черти ни гу-гу!
Я пруд три раза обошел,
Но чорт не выплыл, не пришел!
Смотрел я меж ветвей дерев
И меж широких лопухов,
Что поросли вдоль берегов,
В воде: не спрятался ли там?
Узнать бы можно по рогам.
Нет никого! Пошел я прочь,
Нарочно сдерживая шаг.
Сошла мне даром эта ночь,
Но если б друг какой иль враг
Засел в кусту и закричал,
Иль даже, спугнутая мной,
Взвилась сова над головой, —
Наверно б мертвый я упал!
Эта твердость и дерзкая воля были причиной того, что душа Некрасова не надломилась под тяжестью впечатлений детства, что торжествующе-сильным борцом против угнетения, против рабства стал этот великий поэт, что научился он «не робеть перед правдой-царицею», что «надменно-сильной» была его поэзия.