На берегах Ахерона. Смертельные сны о вечном

Теперь серия снов девушки Лиды. Так условно назовём сновидицу, у которой в результате врачебной ошибки погибла мать. У Лиды настолько сильна была при жизни связь с покойной матерью/практически во всех её снах присутствовала мать/, что это связь сохранилась и после смерти любимого родителя.

17. Райский остров

Перед сном затосковала и начала просить безвременно ушедшую из жизни мать, чтобы она забрала меня к себе, хоть повидаться и узнать, как она там.

И вот я оказываюсь в серо-жемчужном пространстве, напоминающем дымку. Из дымки соткалась молчаливая строгая женщина в коричневом плаще и черных туфлях, которая повела меня по тому миру мёртвых. Мы оказалась на морской пристани. Помню, как долго плыли через огромный океан и прибыли в странное место. Это был остров, который постоянно видоизменялся. Женщина куда-то исчезла. А меня толпой на набережной встретили все мои умершие родственники. В том числе, прабабушка, которую я никогда даже на фото не видела. Остров окутывала та же серо-жемчужная, с коричневым оттенком, дымка. Голубого неба не было видно. Тут я увидела маму. Мы обнялись, остальные родственники исчезли, мы с мамой остались одни и пошли по циклопическому мосту, который соединял пристань с островом. Потом оказались в скоростном поезде такого современного дизайна и ослепительно белого цвета, что удивил меня. Остров очень был похож на город Токио, и я сказала маме об этом.

— Вот и думай, что ты на экскурсии в Токио! — почему-то обрадовалась мама. Помню шумный современный город с циклопическими башнями домов, эстакадами, зелеными островками парков. Виделась со всеми умершими, но не помню, о чем говорили. Бабушка была хозяйкой цветочного магазина, дедушка — машинистом в том самом поезде, который нас привез. Очень запомнились два эпизода.

1. Мы с мамой гуляем, я знаю, что времени у нас мало, и вдруг спрашиваю.

— Мамочка. Здесь так хмуро.

— Здесь всегда такая дымка, она скрывает… — отвечает мать / что скрывает — не помню/.

— Как так — нет солнца. — удивилась я.

Вдруг дымка разошлась, небо стало голубым, засияло солнце. Правда, не было ни бликов, ни резких контрастов света и тени, все осталось в приглушенных тонах.

— Ну, вот же небо и солнце — радуюсь я.

— Так бывает всякий раз, когда живые вспоминают об умерших, ты, наверное, постоянно думаешь обо мне, раз тебе удалось разогнать дымку. — ответила мама.

2. Мы вышли к набережной. И я знаю, что скоро уезжать. Мы зашли в кафе на набережной, распложенной на платформе над водой, с алыми зонтами и алыми китайскими фонариками. Мне было так хорошо с мамой! Не помню, чтобы мы что-то ели. И тут я говорю, что хочу остаться. Дальше случилось странное: загудел паром, появились все умершие родственники и начали меня буквально выталкивать на пристань, потом — на паром. Стояли стеной, пока я не пересекла тонкую щель между железной пристанью и паромом. Остров тут же окутала мгла, дымка. Он исчез. И вдруг я поняла, что это тот остров, куда стремилась мама в другом моем сне, где была женщина в черных туфлях! Далее оказываюсь дома, в своей комнате. Серое осеннее утро. Я стою посреди комнаты и вижу себя спящей, хочу просочиться в окно и улететь на остров. Но в комнату вбегает какой-то нелепый мужчина, пожилой, с большим животом, полу-лысый, в спортивных штанах и в подтяжках, очень широких, размалеванных черным и желтым. Он что-то кричит, появляется мой отец, встает напротив окна, разбрасывает руки в стороны и не дает мне просочиться сквозь стекло. Я буквально билась в комнате от душевной боли, крича, что не хочу оставаться, что мне надо туда, на остров! В тот момент поняла, что на самом деле оhttp://www.msn.com/ru-ruзначает "подрезать крылья".

Лида во сне переживает посмертный опыт. Странно, что Девачана/место отдыха душ после прохождения земной юдоли/ так урбанизирована, и что там тоже нужно работать/хорошо хоть, что все покойные благоустроены/. Обратите внимание на момент с дымкой: тучки разгоняют воспоминания об умерших/чего уж говорить о молитва за усопших/. Поэтому почаще поминайте усопших, мыслями и молитвами. Хотя некоторые советуют не зацикливаться слишком на мыслях об усопших, мол, это мешает их посмертному переходу.

Желание сновидицы остаться в "Токио" противоречит её жизненному предназначению, она ещё не всё выполнила в этой жизни, и уходить из земной юдоли пока ещё рано. Об этом говорит однозначная реакция усопших родственников сновидицы, которые выталкивали её из "города мёртвых" и попытки удержать сновидицу от опрометчивого шага "пузатым мужиком". Необходимо было вернуться в физическое тело, а не пытаться разорвать с ним связь, что означало бы смерть. Поэтому сновидицу и не пускали обратно в тот город. Всему своё время.

18. Девочка плачет, шарик улетел…

Снится мне, что я лежу в траве на обрыве. Далеко внизу шумит море. Трава немного подсохла от солнца. Тепло. Лежу и не могу пошевелиться. Почему-то мне кажется, что надо мною земля, я лежу в яме /в могиле?/, но каким-то образом вижу сквозь эту землю. Надо мною пронзительно-голубое, чистое-чистое небо. Вижу, как от меня отрывается полупрозрачный воздушный шарик и, слегка отливая золотом, как мыльный пузырь, устремляется в небо. Шарик становится все меньше, теряется в голубизне, а я чувствую, что он улетел на головокружительную высоту, и хочу удержать его, да не могу. Хочу улететь с ним, но что-то удерживает, потому что не могу ни пошевелиться, ни даже вздохнуть. То, что не дышу, меня во сне не удивило. Продолжала вглядываться в голубизну неба, ощущая его глубину и высь, пока не увидела, как по небу, опять же, на невообразимой высоте, медленно, прочертив белую полосу, пролетел прямо надо мною сверхзвуковой самолет в виде серебристого тонкого крестика. Потянулась вслед за этим самолетиком — но не смогла вырваться, оторваться. Долго лежала, постепенно успокоилась и поняла, что могу так пролежать века, тысячелетия. И мне никогда не, на сей раз, удрученная собственной обездвиженностью надоест глубина и голубизна этого неба, как не надоест вглядываться в него, ничего не ища, ибо там нет ни тучки, ничего не ожидая, ни на что не надеясь. В этот момент по небу пролетели еще два самолета. Два серебристых крестика. Хотелось улететь вслед за ними, ввысь, но не могла оторваться от земли. До меня начали долетать звуки жизни, поняла, что рядом оживленный город или, по крайней мере, оживленное место, но меня притягивало именно небо.

Шарик — это истинная сущность сновидицы, её душа. Кастанеда часто описывал себя после полётов по иным мирам как "золотистый шар энергии". Он ощущал и видел себя именно в таком обличи. Всё остальное/различные тела/ — это всего лишь скафандры, необходимые для пребывания в соответствующей среде. Многие по-ошибке идентифицируют себя со своими скафандрами. Но скафандры после долгого контакта со своей душой также приобретают на какое-то время сознание и осознанность, но без шара долго существовать не могут. Во сне сновидице был показан момент смерти и отделение души от тела. У сновидицы сохранилась прочная связь с покойной матерью/Царство Ей Небесное/. И она частично ощущала те процессы, которые происходили с покойной в переходный период перемещения в мир иной.

19. Город с золотыми вратами

Гуляю с мамой в городе, расположенном на огромной горе. Город был роскошным: с домами, похожими на церкви, с золоченными крышами и надписями и с голубой побелкой. Сначала бродили с молодым священником у моря, которое было черным как нефть. Зашли со священником в море, но воды в нём не оказалось. Мы умудрились выкопать из илистого дна несколько камней. Расплатилась со священником, мысленно посетовав, что тот такой сребролюбивый, поднялась в город, где меня встретила мама. Долго гуляли по городу, затем мама вышла меня проводить.

Мы прошли сквозь золоченные ворота, долго обнимались, плакали и опять обнимались, и никто не мог нас оторвать друг от друга…

Священника встретил и я во сне про "Хранилище душ мёртвых". Встреча и беседа со священником означает тяжкие испытания/ у сновидицы во сне это погружение в чёрные воды моря/. Погружение со священником в море может означать переход в иное состояние бытия. Подобранные со дна чёрного моря камни — приобретение важного духовного опыта/вспомните сон "Неизвестные камни от умершей мамы"/. Расплата со священником — трата душевных сил на эти испытания/ сновидица также поделилась своей энергией с эгрегором православия в виде священника, которые прибрали к рукам обряды погребения и считают себя доками в вопросах жизни и смерти, и с которыми поэтому нужно делится в такие моменты/.

Прогулка по городу и прохождение через золотые ворота — душа матери постепенно покидает земную юдоль и уходит в другой мир, сновидица во сне прощается с покойной.

20. Кошка в больнице

Сначала то ли мама, то ли я были в поликлинике, почему-то размещенной в белом древнерусском Кремле. Врезались в память толстенные стены башни из белого кирпича или беленого известкой, остроконечная крыша, лестница сбоку, массивное крыльцо на уровне второго-третьего этажа. Внутри башня и кремль — коридоры в разной степени освещенности. Почему-то я считала кремль монастырем и называла Лаврой. В здание могли войти далеко не все.

Потом мы с мамой оказались в больнице, за городом. При больнице был замечательный парк, и все больные, даже те, кто не мог ходить, должны были хотя бы раз в день гулять по парку. Корпуса больницы были старинной постройки, чем-то неуловимо напоминали Кремль. В больнице были странные врачи: некоторые в белом, но я видела их черными или в черном, другие и одеты небрежно, а сами светятся. Один такой "светящийся" был палатным врачом моей мамы, заодно и моим, потому что все чаще говорил, что мне надо бы прогуляться по парку, хотя бы раз, но я отвечала, что только с мамой, когда она сможет ходить. Все чаще смотрела в старинное окно, в парк, где медленно прогуливались пациенты. Мне конечно же, хотелось в парк. Он был таким красиво-печальным: мягкие, размытые краски, приглушенные тона, скорее, осенний, чем летний парк. Старые, узловатые деревья. Аккуратные дорожки. Однажды мы с мамой поспорили, в палате появилась бабушка, еще какие-то женщины, и мама вдруг сказала, что скоро вернется. "Ты думаешь, я так и буду здесь торчать? Я жить хочу! Я скоро вернусь, жди меня", — заявила она. С этого момента мне стало становиться все хуже и хуже. Я все-таки смогла выйти в парк, не помню, чтобы это доставило мне такое удовольствие, как ожидалось. И все же воспоминание о парке было самым приятным.

Город, где находится больница, охвачен волнениями, но транспорт работает. Я не хочу уходить, но, если не принесу требуемого, случится что-то ужасное. Тот самый "светящийся" врач убеждает меня не идти или быть осторожной. Мы выходим в коридор и становимся опять у окна в парк. По дорожке идет молодая женщина в сером спортивном костюме. Жить ей осталось недолго, почему-то мелькнула мысль.

— Вам самой надо бы побыть здесь, вы плохо выглядите, — сказал врач озабоченно.

— Нет, все хорошо, это свет так падает, — ответила я, хотя ощущала тошноту и сильное головокружение.

— Будьте осторожны. — посоветовал он. — И не волнуйтесь, с мамой все будет хорошо.

Пошла в город. Больница на окраине города была будто бы "отдельным государством", надо было пройти парк, выйти на дорогу по гребню заградительного вала между садом и полем. Опять же, размытое, хмуроватое небо, но оно приятнее пронзительной лазури, мягкая трава. Кажется, прошел дождь, все блестит от влаги. Я очень хочу спуститься в поле, где, сквозь стерню, проросла мягкая травка, в некоторых местах она очень хорошо отросла и даже успела полечь от собственной тяжести. Но мне надо в приемное отделение, через которое все, кто желает и кто может, выходят во внешний мир. Запомнился фруктовый сад своим осенним запахом подгнивших плодов и прелых листьев. Я благополучно добираюсь до приемного отделения, попадаю в совершенно белую комнату, просторное помещение, очень похожее на станцию метро. Да, так и есть, это станция метро! Впереди — эскалатор. К турникетам выстроилась очередь из черных людей-теней, очень плотных, слышны шум, гам, ругательства, нетерпение. Какая-то пожилая медсестра или врач дает мне жетон и я, преодолевая чудовищную дурноту, иду к турникетам, храбро ввинчиваюсь в толпу, расталкиваю всех локтями, добираюсь до турникета, забрасываю жетон в щелочку и — еще шаг, и я смогу вырваться. Но вдруг мне становится так плохо, так кружится голова, так тошнит, что я не могу стоять на ногах и падаю. Ноги подкашиваются, я цепляюсь за воздух и мягко оседаю на пол. "Когда человек падает в обморок, он никогда ничего себе не повреждает", — это последнее, что я слышу перед тем, как потерять сознание.

Очнулась я на диване в совершенно белом помещении небольшом, но все же просторном. Очень кружилась голова. Возле меня были санитарка и тот самый "светлый" врач, который предостерегал меня от путешествия. Я попыталась хотя бы сесть, но не смогла. Меня влекло к турникетам, они виднелись вдалеке, и я знала, что за ними — спуск в черную бездну, и все же хотела попасть в эту рокочущую бездну, именно туда. Мне казалось, то, что расположено за турникетами, глубоко внизу — это своего рода плавильная печь, где я растворюсь, вместе со своими горестями, исчезну, перестану быть.

Однако пожилая медсестра сказала, что мне еще рано, и позвала того самого "светлого" врача, а он, забежав на минутку, посмотрел на меня, сел на диван (кстати, застеленный белым) и сказал мне:

— Очень редко бывает, чтобы те, кто хочет пройти через турникет, не смогли этого сделать. Вам повезло. Так не обесценивайте своего везения! Другого шанса может и не случиться. Вас, конечно, надо бы в отделение забрать, но лучше, если останетесь здесь. Я буду наведываться.

— Но вы же не можете часто здесь бывать, — заметила медсестра, — а ей не становится лучше.

— Буду бывать так часто, как смогу. — заверил ее врач. — Пусть отлежится.

После этого он отослал медсестру и, наклонившись ко мне, тихо-тихо проговорил: "Будьте здесь, пока вам не станет лучше, и — главное! — ничего и никого не бойтесь. Сможете вставать, и мы найдем другой путь отсюда".

Он ушел. Шли дни. Я пообвыклась в совершенно белой комнате, с грохочущим вдали турникетом, с молчаливой, старательной медсестрой. Смутно помню, что часто теряла сознание, не спала, что меня кормили чем-то вкусным, ароматным, вроде желе. Однажды я попыталась встать, мне это удалось, но опять упала. Помню, что меня, по большому счету, и не лечили, вообще, мое пребывание там было как будто против правил. Но хорошо помню, что никаких эмоций не испытывала.

Потом наступила странная ночь. За стенами помещения, которое то сжималось с небольшую комнатку, то становилось огромным и стены его терялись в серой мгле, наступило лето. Не знаю, как я ощущала это, была уверена, что там жарко и ослепительно солнечно. А в помещении появились окна, в них проглянула зелень. Я почувствовала запах свежескошенной травы, ощутила, как какая-то невидимая заслонка дала крошечную трещинку и в меня проникла капелька энергии. Головокружение не прошло, но я смогла встать и попыталась дойти до окна, однако провалилась в черную пустоту и очнулась на кровати.

Была ночь, но помещение отлично освещалось, неизвестно как. Было так светло, как будто светилось все: стены, белье, потолок, да и я сама. Медсестры не было. В приотворенную дверь заглянула черная, очень плотная, тень, подошла ко мне. Это одна из бывших маминых сослуживиц. Она пришла просить прощения у меня, потому что к маме ее не пустили. Она так скорбно смотрела на меня, что мне ее стало жаль, хотя — странное дело! — никаких чувств, эмоций во мне вообще не осталось. Я ей ничего не сказала, а она, до жути испуганная то ли помещением, то ли мною, ушла. Потом пришла другая женщина, пожилая, во сне я помнила, кто это, но, проснувшись, забыла. Эта женщина не была плотно-черной тенью, она была серой, сероватой, теплой, и она, преодолевая овладевший ею страх, вошла, подошла ко мне и села на кровать. Сначала она очень боялась, и этот эпизод, как она преодолевала свой страх и свое чувство вины, мог бы украсить любой фильм или спектакль. Страшнее всего ей было сесть ко мне, но самым жутким испытанием стали белые стены. И все же она сделала это. Высокая, плотная женщина. Стала болтать о пустяках, потом взяла меня за руку. Первая из всех, кто был со мной! Я ощутила, как щель в невидимой заслонке стала чуть шире. Но мне опять поплохело. Серая женщина стала как будто тоньше, прозрачнее, светлее. Она заговорила о поле, о фруктах в саду, но я не заинтересовалась ни тем, ни другим, ни даже морем. Я по-прежнему хотела в тот черный котел, который гудел глубоко под турникетами и к которому надо спускаться по гудящим эскалаторам. Меня влекло туда с непреодолимой силой и, глядя на серую женщину, я вдруг поняла, что, как только мне станет легче, я пройду туда, и никто мне не помешает, ведь турникет уже проглотил мой жетон.

Вдруг что-то скользнуло в комнату и прыгнуло ко мне на кровать, начало ластиться к женщине. "Это Маркиза, — сказала женщина, — живет во фруктовом саду, в полях. Она ничья". Кошка сначала не замечала меня, потом обернулась и прыгнула ко мне прямо на грудь и начала иступленно лизать мое лицо, руки, все, что попадалось. Я ее погладила. Тут вошли медсестра и тот самый "светлый" врач, и серая женщина пообещала заходить ко мне, ведь она лежит в той же больнице. А врач и медсестра заспорили, оставлять ли кошку, ведь она такая тощая и грязная. Кошка действительно была худой, белой с разноцветными пятнами, но серой от пыли.

Обратите внимание на появление в этом сне двух персонажей, которые будут часто встречаться в последующих снах сновидицы: "светящийся доктор" и кот. Доктор, или "тот, кто излучает свет" будет встречаться во снах в роли ангела, кот в качестве Харона-Вергилия — проводника в мире мёртвых.

В самом сне присутствую яркие суицидальные мотивы. Сновидица отчаянно хочет попасть в чёрное жерло преисподней, куда рвутся толпы покинувших мир живых. Ей даже удаётся опустить жетон в адское метро. Но тот, кто излучает свет спасает сновидицу и лечит её на перекрёстке двух миров. Хочется особо обратить внимание на "плавильную печь" в самом жерле адского метро. Об этой "плавильной печи" писал в одном из своих видений Алекс Виндгольц. Он говорил, что в этом котле людей превращают в ничто, они теряют память и себя как личность. Из полученных разложенных ингредиентов далее лепится новая человеческая форма. Подобное "людское варево" видел и я в одном из своих снов.

Сновидица просто устала от жизни, от постоянного надрыва и борьбы за существование. Ей не хочется разрывать связь с погибшей матерью, и она готова на всё, даже войти в мир мёртвых, чтобы сохранить истончающуюся связь с матерью.

21. Трещина между мирами

Снилась мама, молодая и красивая, будто она мне рассказывает о том, от чего умерла, затем мы с ней идем сквозь узкий сумрачный проход меж бетонных плит к свету, к высокому стройному красивому дереву на небольшой, залитой солнцем площади, пройти пытаются помешать небольшие кошки. Но мы подходим к дереву, на его ветвях снова кошки, очень красивые. Я замечаю на нижней ветке красивущего кота, светло-серого с "дымом", с висячими ушками и удивительными огромными янтарными глазами. "Это и есть твой кот", — говорит мама.

Кот прыгает ко мне, и мне он очень нравится. После этого становится темно. Ночь, мама уходит на громадный корабль, и я за ней, хотя мне нельзя ни в коем случае, но кот, обращаясь ко мне, говорит, что с ним можно. На судне, в кромешной темноте, длинный стол, как картежный. Он ломится от еды, там много людей, поражает то, что многие интеллигентны и хорошо воспитаны, один вообще назвался философом/ визуальное сходство с Томасом Мором/. Напротив него мы и сели. Маме было хорошо с этими людьми.

Кот превратился в весьма обаятельного мужчину, прежними остались только янтарные глаза. Но когда все начали есть, меня начало страшно тошнить. Тогда кот мне говорит.

— Пошли отсюда быстро, пока не убрали сходни!

Меня не отпускал философ, а еще я заметила, что люди в этом темном помещении преображались: одни молодели, другие стремительно старели. "Они такие, какими хотят быть", — догадалась я. Мне страшно захотелось отведать еды со стола, хоть и тошнило до жути, но мужчина-кот, извинившись перед философом, сказал, что мне надо на палубу, посмотреть на звезды. Мы вышли на палубу, причем, кот толкал меня в спину, торопил. Когда подошли к борту, оказалось, что основные сходни убрали, но остались ненадежные, в одну доску, для матросов.

— Иди же, иди! - почти крикнул мне мужчина-кот. — Мы на другой планете, они мертвые, ты что, тоже хочешь?!

— Хочу! - уверенно отвечаю, хотя черная вода между бортом и берегом, а также чужое черное-черное небо с непривычными созвездиями вызвали смутный страх. Но еще страшнее были сходни, шаткие, толщиной в одну доску. Тошнота усилилась до такой степени, что мне было все равно. Тогда мужчина-кот так толкнул меня в спину, что я кубарем полетела по сходням…а очнулась в космическом корабле. Мужчина-кот сидел надо мной и, увидев, что я открыла глаза, сказал.

— Мы летим домой. Тебе еще не время, запомни это, запомни крепко.

— Я очень тоскую по маме и хочу быть с ней. — отвечаю.

— Будешь, — уверенно заявил кот. — Ты нашла проход меж миров, и вы будете видеться, но я с тобой, чтобы вернуть тебя. Это путешествие было опасным. Хочешь знать, почему тебя тошнило? Потому, что ты живая и тебе еще жить. А теперь лежи смирно, иначе мы собьемся и не влетим в тело.

По моим ощущениям, в салоне корабля были еще люди, но я их не видела, а мужчина-кот превратился в того кота, которого я сняла с дерева. И я проснулась, но успела подумать, что этот кот — наш домовой, я его видела несколько раз, и во сне, и наяву.

Узкая дорожка между плит — опять пресловутый посмертный тоннель со светом в конце/иная реальность/. Дерево ассоциируется с древне-славянским "деревом Здравы", где корни — это навь/мир снов, предков/, ствол — явь/наша реальность/, а крона — правь/потомки, культура/. Островок, на котором находилось светящееся дерево — был как бы отправным пунктом для очередного нырка в земную юдоль.

Вновь появляется кот, который и далее будет проводником сновидицы в мир мёртвых.

Громадный корабль ассоциируется с "лодкой Харона", переправляющего души умерших в царство мёртвых. Умерший не сразу попадает в мир мёртвых, нужный переходный период/чистилище, Девачана/.

Сновидице очень хочется остаться на "корабле мертвецов"/опять суицидальные мотивы/, но кот настроен решительно: "туда тебе ещё рано". А пищу мёртвых нельзя есть, потому что чем больше энерго-объёма с тем миром, тем более затягиваешься туда. То же касается и времени пребывания там. Тошнота иногда возникает от несоответствия энергетических вибраций: астрального тела сновидицы и иноматериального окружения.

23. Серое кимоно

Начало обычное: сумеречная комната, затем вспышка, яркие краски и т. п. У меня обнаружилось место, яркая комната, где люблю висеть над стационарным компьютером. В кресле-качалке — покойная мать. В комнату входит кузина, вмиг комната становится хаотичной и замусоренной. Кузина говорит, что хочет помочь, но я прогоняю ее прочь: это явно не человек, а плотный серо-коричневый сгусток, как из глины, только волосы светлые. Как только она уходит, комната становится чистой. Два цветка в горшках завяли у самого корня, один засох, второй еще внешне зеленый. Мне важно "отходить" их, но знаю, что не получится. Очень горюю по цветкам. Вдруг ощущаю тяжесть в плечах, опускаюсь к полу, вижу свое тело в постели, отстранено думаю о нем, как о неудобном скафандре, который придется надевать. Возле кровати замечаю круглое зеркало, оно приятно мерцает, производит впечатление не стекла, а воды. В зеркале вижу себя в знакомом астральном обличье, вплоть до крыльев, а на плече сидит рыжий кот с темной головой.

— Персик! — Зову я его. — Персик, это ты?

— Если тебе удобно думать, что я — Персик, пусть буду Персик, — ворчит котяра.

— Значит, ты рыжий кот? Куда же ты пропал? Зачем появился?

— Не горюй о цветах, — промяукал кот и поудобнее устроился на моих плечах, как горжетка, отчего в тело заструилось тепло, — возвращайся в тело.

Сама мысль о том, чтобы вернуться в тело вызывала ужас.

— А-а, понятно. — Кот ухватился покрепче, фыркнул. — Ты так хочешь ТУДА? Ну, что я могу сделать? Приказано доставить — пошли. Я здесь затем, чтобы сопровождать тебя.

Смело шагаем прямо в зеркало, которое разрослось на всю стену.

Кот исчез, а я оказалась в помещении, напоминающем зал ожидания аэропорта: циклопические размеры и атмосфера, которая бывает только в аэропортах. Сквозь окна во всю стену видны самолеты, они странные, но я не фиксируюсь на них. Мне нужно взять интервью у посла Японии, а как к нему пройти, не знаю, теряюсь в громадном помещении. Несколько часов блуждаю, пока ко мне не выходит странная женщина. Она среднего роста, изящная, с серыми глазами и с пепельными, с золотистым отблеском, волосами. Одета в серое кимоно, серые тапочки. Даже пояс кимоно тоже серый. Серый цвет странноватый, будто глушит любое свечение. Женщина красива, но она какая-то погасшая. И я чувствую это. Женщина обращается ко мне, и я удивлена, что в ее голосе нет эмоций.

Женщина говорит, чтобы попасть к послу Японии, нужно, во-первых, пройти через другое помещение, а отсюда никак не дойти, во-вторых, одеться, как она, и пройти дезинфекцию. Вмиг перед нами открывается знакомый мне зеркальный портал, вниз ведет эскалатор. Мы становимся на него. Этот эскалатор — нечто запредельное! Он сияет, пульсирует и переливается, как плазма, и в то же время, он мертвый. Мы быстро попадаем в подвальное помещение.

Оно просторное, людей здесь меньше и, что меня поразило, это воздух — необыкновенно чистый, но какой-то странноватый. Яркие лампы заливают все светом, всюду стекло и зеркала. Я вижу камеры для дезинфекции, там людей, одетых в серые кимоно и серые лапти, обдают белым паром или дымом. В углу, за стойкой, стеклянный павильон. ОН наполнен золотистым светом, совершенно другим. Чем во всем подвале, и там есть окно, откуда виден аэродром. Женщина равнодушно идет вперед, а я заглядываю сквозь стекло и вижу своего знакомого М. Он с какими-то двумя мужчинами буквально завалены спелыми огромными гранатами. Таких гранат в жизни не видела.

М. сидит за столом и что-то пытается доказать тем двум, берет один гранат, тот распадается у него в руке, и я вижу, что у него золотисто-янтарные крупные зернышки. Мне так захотелось его попробовать! Я заколебалась. Женщина в сером кимоно остановилась, равнодушно оглянулась на меня и сказала: "Есть ли хоть что-то, чего вы еще хотите?" По полу пробежала тонкая светящаяся линия. Возникло ощущение, что, стоит переступить линию, возврата не будет. Мне хочется поговорить с послом Японии, очень хочется. Но граната мне захотелось так сильно, как никогда в жизни. Именно этого, золотисто-янтарного. "Если хотите — идите, — сказала женщина. — Это перевалочная база, но, думаю, вам дадут попробовать один гранат". Я отошла от черты. Вплотную приблизилась к стеклу. По прозрачной поверхности пробегали золотистые искры, а М. все что-то доказывал тем двоим, в черных кожаных куртках.

— О чем они спорят? — спросила я женщину.

— Решается его судьба. — все так же безжизненно ответила она.

Тут меня пробила мелкая дрожь, и это ощущение было чуждо всему этому помещению. Те двое, в черном, начали наступать на М., а тот продолжал что-то доказывать. Почуяв, что близится критический момент, я раздвоилась: я в обычном обличье осталась за стеклом, а в в знакомом М. астральном мигом очутилась в комнате, за его спиной.

Двое в черном в замешательстве переглянулись, но растерялась и я, потому что, у М. в спине (между лопаток, приблизительно) была настоящая дыра, откуда тонкой струйкой текла кровь. Она была не красная, а синяя, как чернила! Времени не было, те двое наступали, что-то кричали, хрипло и зло. Один — низкий, плотный, с желтоватой кожей и длинным носом. Второй помоложе, похож на первого. Старший замахнулся палкой, и тогда во мне?2 вскипела злость, дальше по схеме: вспыхнули крылья и ослепительно-синяя корона огня над головой, посыпались искры (красивущее зрелище), появился золотистый стержень, который я и метнула в тех двоих. Раздался негромкий хлопок, двое черных исчезли, исчезло и помещение, и М. Я вновь вернулась в свое тело, за стеклом, но стекла уже не было. Не было ничего, — только стерильный подвал. Интерес к послу Японии утратила. Развернувшись, пошла искать выход. Но люди вокруг были все в кимоно, равнодушные. Выхода не было.

— Зачем дралась? Ты хоть представляешь, где ты?! — Кот опять сидел на плече, он вдруг зашипел и тяжело задышал.

Я хотела ответить, что мне все равно, но мне было "не все равно", ведь из знакомого М. вытекает кровь, а я ничего не сделала, чтобы ее остановить. Женщина в сером кимоно опять приблизилась ко мне, мы вновь подошли к тонкой светящейся линии.

Внезапно, как в фантастическом блокбастере, перед нами возникла зеркальная дыра, и мы с котом ринулись в нее, оторвавшись от женщины в сером кимоно. Ох, как тяжело было пробиться сквозь вязкую зеркальную субстанцию, плотную, как ртуть. Но мы прорвались, попали на эскалатор, вывалились в "аэропорт". Кот едва дышал. Зеркальный проход исчез. А я, глядя в окно на очередной самолет, поняла: та женщина в сером кимоно — моя смерть, подвальное помещение — морг и одновременно место разборки и сборки душ (именно так! такая была мысль), одеть серое кимоно и серые лапти — погаснуть, после чего, душа готова к разборке. Это конвейер. И души не воплощаются цельно, они разбираются на части, потом из них монтируются новые души. Кто посол Японии, можно было только догадываться. А то, что нам удалось выйти, объяснил кот: "Гранаты. У тебя было желание".

Мы опять в комнате. Кот спрыгивает с плеча и, распушив хвост, хочет уйти в зеркало. "Останься, братик мой, — прошу я. — Побудь еще немного". "Рад бы, да не могу. — Кот тронул лапой зеркало. — Не грусти, уж кто-кто, а ты не одна". Кот исчезает.

Все тот же яркий сумрак. Ко мне пришла женщина, похожая на ту, в сером кимоно, такая же погасшая, может быть, и она. Она поменяла постель и велела мне вернуться в тело, от чего я решительно отказалась. Тогда женщина начала что-то отрывисто говорить на незнакомом языке, почему-то хлопая в ладоши, и я провалилась в черное забытье. Проснулась от того, что кто-то лижет мое лицо. Это оказалась красивая собака породы Хаска с удивительными голубыми глазами. Она так обрадовалась мне! А я обнаружила, что таки вернулась в тело. Женщина засобиралась уходить, хотя я просила ее остаться, главным образом, из-за собаки. Но тут заметила, что на одеяле что-то копошится. Оказалось, это четыре крошечных, в 5–7 сантиметров, щеночка Хаски. Я вдруг начала умолять женщину оставить мне хотя бы одного щенка. С тем и проснулась.

22. Над нами неземное небо

Попала на ночной берег океана. Судя по пальмам, которые неясно угадывались в серебристом тумане, это были какие-то тропики. Белел песок. Я шла вдоль кромки воды, ощущая, какая это мощная, чудовищно сильная масса, — океан. Мне навстречу из тьмы вышла мама. Она странно выглядела, не то чтобы без тела, но тело состояло из сгустка света, как от ртутной лампы, только помягче. И все же это было тело, довольно осязаемое. Мы обнялись, туман разошелся, и я вдруг увидела, что пляж полон людей. Одни — просто черные тени, другие — размытые силуэты, третьи сероватые, четвертые — как мама, но таких мало, а очень ярких, ослепительных силуэтов-сгустков было один или два. Мы с мамой сидели на мягком песке, любовались красивым небом, усыпанным звездами, говорили, говорили, не помню, о чем именно, но было ощущение, что о чем-то важном.

Потом вдруг спрашиваю маму.

— Почему небо такое странное?

А звезды там, действительно, почему-то не такие.

— Так и должно быть, ведь это другая планета. — отвечает мама, пристально вглядываясь в неземное небо.

В этом сне самое интересное — как выглядели умершие: одни — просто черные тени, другие — размытые силуэты, третьи сероватые, четвертые — как мама, из сгустка света, как от ртутной лампы. Чем вызвано различие? видимо, различием в светимости, силы духа, земных наработок или стадии пребывания в мире мёртвых.

24. Посмертный Севастополь

Первая часть сна: встреча с мамой, совместные походы по магазинам, почему-то города Севастополя. Далее — мама остается работать в Севастополе. Сам Севастополь необычный, он будто обесцвечен, хотя цвета, конечно же, есть. Мама отчего-то работает в детском садике (в реале — юрист), однако живет в гостинице, и вообще, мы вроде бы всей семьей на курорте. Вдруг наступает зима, и Севастополь становится холодным, хмурым, мама заболевает, я мотаюсь по врачам и встречаю ее с работы.

Мы опять долго гуляем с мамой по городу, по парку, который точь-в-точь как тот парк, в котором любила гулять в детстве, и гостиница напоминает тот дом, где мы жили. Будто кусок из прошлого вырезали и перенесли в эту реальность. Все это хорошо, но ведь мы в Севастополе, а я так и не видела моря. Мама меня отговаривает от похода к морю, но я упорно хочу туда попасть. И попадаю. Долго бреду по парку одна, пока не вижу впереди высокий земляной вал, слегка покрытый ледяной коркой. Не без труда взобравшись на вершину, в восторге замираю: там, за валом, узкий песчаный пляж, совершенно пустынный, солнце, самое главное — море! Оно приятного бирюзового цвета, прозрачное, чуть волнуется, просматривается насквозь, до дна, и лишь на дне видны два темных пятна, вроде бы камни, обросшие водорослями. Ни кораблей, ни людей, ни рыб и птиц, — никого нет, но мне это очень по душе. Море, будто заметив меня, начинает сильнее волноваться, волны, вроде бы и малозаметные, перехлестывают через земляной вал и обдают меня каскадом брызг. Странно, но я остаюсь совершенно сухой, и здесь, в парке за валом, сумрачно, туманно и прохладно. Иду вдоль вала, любуюсь морем, пока на вижу впереди кусок земли, аккуратно огороженный сеткой-рабицей. Там растет серебряная низкая травка, кое-где видны желтые цветки. Участок пересекает тропинка. Куда она ведет, не знаю. На глаз, размеры участка примерно 5 метров на три метра. Может, больше. Это не мой участок, но мне бы хотелось иметь здесь такой же. Обойдя участок, возвращаюсь.

Подвожу маму к окну, а там — там колышется ослепительное, бирюзовое, прозрачное море. Такая красота! Но мама не замечает этой красоты, ее будто окутало сумеречное облако. Вдруг начинаю наблюдать эту сцену со стороны: я?1 в знакомой футболке, но без крыльев, пытаюсь удержать маму, а она заинтересованно смотрит не в окно, а на стену, где медленно проступает темное пятно, превращается в тоннель. Мать шагает в сторону тоннеля. На миг я?2 ощутила ее отвращение к той жизни, которую она влачит, а из пятна уже выступил знакомец — "Тот, кто гасит свет"/люцифаг/, в виде темного контура коренастого мужчины. Я?1, вспыхнув странным светом, бросилась маме наперерез и, проведя рукой над своей головой, говорю

— Раз уж ты хочешь идти туда, у меня нет сил тебя удержать, но я буду освещать твой путь!

В моей руке вспыхнул светящийся меч, и мое раздвоение заканчивается. Мечом этот предмет можно назвать лишь с натяжкой, — это своего рода тонкий золотой стержень, и он полыхает ореолом прозрачного зеленовато-бирюзового цвета, что и море. "Тот, кто гасит свет" развернулся, вошел в темное пятно, мы — за ним: я впереди, мама за мной. По обеим сторонам, когда мы шли, слышалось тихое потрескивание, подняв свой меч, я видела, как из темной мути вырастают белые гигантские щупальца света, дергаясь, тянутся вверх и смыкаются над нашими головами. Так образуется тоннель. Мы долго шли, пока "Тот, кто гасит свет" не встал между мной и мамой.

— Мама, — кричу, — у меня нет сил!

Жемчужный свет, которым фосфоресцируют стены тоннеля, становится ярче и ярче, ослабев от этого света, я падаю на колени, но мама прорывается сквозь тьму "Того, кто гасит свет", и ласково гладит меня по руке. Пользуясь моментом передаю ей свой "меч" и с шепотом "Держись за свет!" теряю сознание.

Осознаю себя в том самом парке, одна. Парк покрыт льдом, как бывает после оттепели, когда вдруг падает мороз. Пустынно. Темные голые деревья мерно колышутся под хмурым небом. Мне кажется, что я — маленькая девочка, заблудившаяся в лесу. Вокруг сгущается туман. Вдруг появляется старый знакомый — кот с круглыми янтарными глазами, дымчато-серый. Иду за ним. Он выводит меня из леса к аккуратному, европейской постройки, трехэтажному дому. Кажется, окраина какого-то европейского городка. Светит утреннее солнце. И теперь я точно знаю, куда иду. Оказалось, к психоаналитику, и это не первый мой визит.

Психоаналитик мне знаком, вижу, как он курит в окне второго этажа. Кот шмыгает в дверь, я — за ним. Поднимаюсь на второй этаж. Налево — дверь в кабинет, она чуть приоткрыта. Направо — пардон, туалет. Между ними ходит психоаналитик, нервно курит что-то приятно-ароматное. Узнав меня, кивает — я в ответ. Несколько секунд колеблюсь, куда идти. Сам психоаналитик молод, в дорогом темно-сером костюме. Я было шагнула к кабинету, как вдруг, во-первых, заметила что-то в его облике, что меня смущало, во-вторых, мне очень не понравилась сама дверь в кабинет, чем именно, не знаю. Ага, вот оно что, — психоаналитик старательно избегает встречаться со мной взглядом. Я решительно иду к нему, он бежит, но, попав на лестницу, резко разворачивается ко мне, и я узнаю в нем дымчатого кота. Из кабинета выходит "Тот, кто выводил из больницы". Психоаналитик превращается в кота, я беру его на руки и, взяв невесть откуда ослепительно белую накидку, набрасываю ее на себя, обращаюсь к "Тому, который вывел из больницы" с такими словами.

— Игра окончена. Оставьте меня в покое. Мне нужна только мама и, если вы этого не поняли, доложите выше. А кот мой. Я его забираю.

— Ты готова платить? — безжизненно спрашивает "Тот, кто вывел из больницы". Вместо ответа иду сквозь стену, сама не понимаю, зачем, и вновь попадаю в парк. Меня начинает бить озноб, трясти, сверху на меня сеется холодный дождь. Схватившись за ветку какого-то дерева я, почему-то в жуткой ярости, кричу.

— Нет и не может быть никакой платы и никакой цены. Слышите? Никакой!

И дом, и парк затягивает туманом, и я просыпаюсь.

И снова Лида встречается с теми же персонажами: покойная мать, люцифаги, кот-проводник в мире мёртвых. Тоннель — проход в мир мёртвых. Сновидица заново переживает смерть матери. Своею любовью к матери, памятью о ней она предоставляет ей в мир иной свою светимость в виде "меча", который освещает призрачное существование покойной.

Чёрное море Севастополя, как и во многих других снах Лиды — водная гладь, отгораживающая два мира.

Психоаналитик представляется сновидице котом-проводником. Но скорее всего, судя по аналогичным снам Лиды, это "тот, кто дарует свет", ангел. Он обычно выступает во снах сновидице в виде доктора.

25. Странный пастух

Стою на туманном поле. Глубокая осень, пожухлая трава, вдали справа — неглубокий пруд с черной водой, окруженный голыми деревьями. Несмотря на размытость, очень красиво. Там мама пасет стадо коров. Коровы необычные: с длиннющими витыми рогами, сами в мелких пятнах, красивые и сильные. Мы с мамой долго гуляем по полю, о чем-то говорим, потом ходим по магазинам, опять возвращаемся на поле.

— Тебе нельзя здесь долго находиться, — строго заявляет мать,

— Почему? Я буду пасти этих коров вместо тебя. — возражаю я.

— Они должны дать молоко. Это трудно. — отвечает мама.

Замечаю, что она старается не допустить меня к озеру, отводит от него. Я все же рвусь к озеру, мама отталкивает меня и повторяет несколько раз.

— Молоко, молока будет больше и больше!

Нехотя соглашаюсь уйти с поля и сразу попадаю в свою квартиру. Она намного уютнее, чем была, в ней толпа гостей, среди них — и тот самый философ, похожий на Томаса Мора, который снился раньше. Мне с ними интересно, но, в какой-то момент, разговоры начинают утомлять, и я всех выпроваживаю. Звонит телефон, меня вызывают в какую-то студию. Я не хочу идти, но вслух не отказываюсь, время еще есть. Ухожу в библиотеку — любимую комнату, окна которой выходят на туманное поле.

Появляется мой знакомый, Михаил. Он сам на себя не похож: в черном костюме (и он тебе потрясающе идет), почему-то с моноклем, очень веселый и оживленный, в широком луче солнечного света. Михаил уговаривает меня покинуть библиотеку. А мне так не хочется уходить! Но в конце концов, соглашаюсь выйти, но исключительно в сопровождении знакомого, и после того, как тот пообещал зайти со мной еще раз в поле. Мы и впрямь оказываемся на краю туманного поля. Там — все так же, вижу маму, она сидит на пригорке, коровы — у озера, озеро блестит черной водой, деревья тихонько раскачиваются. Только земля на поле подернулась тонкой коркой льда.

Я босая, в футболке, вокруг меня вспыхивают языки пламени, на сей раз, голубоватого, как от газа. Хочу пойти на поле, делаю первый шаг по ледяной снежной корке. Корка тает. Михаил не вмешивается, просто стоит и наблюдает. Зову маму. Но вместо мамы появляется какой-то серый мужчина в брезентовом плаще с капюшоном, в руке у него посох с завитком на вершине. Мне показалось, что мужчина очень стар, хотя на вид крепкий. Сколько ему лет, невозможно определить. Догадываюсь, это тот, кто пасет длиннорогих коров.

Пастух протягивает мне рукоять плетки. Хочу ухватиться за нее, чтобы дойти до мамы и помочь ей, но тут Михаил заявляет.

— Пошли, нам пора.

Пастух отрицательно качает головой. Михаил подходит ближе, я хватаюсь за плетку, в тот же миг туман становится гуще и гуще, и мне все сильнее хочется быть с мамой. Тогда Михаил хватает меня за край футболки и говорит.

— Мы так не договаривались!

Мне становится неимоверно стыдно, что хотела обмануть знакомого, и я отбрасываю рукоятку плетки, за которую держалась. Пастух с минуту стоит, покачиваясь, потом растворяется в плотнейшем тумане. Вспоминаю, что пора идти в студию, беспокоюсь, что опаздываю, но….все же. хочется остаться на туманном поле!

Который раз сновидице снится чёрная вода, куда ей хочется зайти. И который раз её отговаривают совершить опрометчивый шаг знакомый и близкие. Тут явно присутствуют суицидальные мотивы. Ведь чёрная вода — это смерть. Окунувшись в подземные воды сновидица навсегда останется в мире мёртвых. Плотный туман нередко во снах означает переход в иномирье.

Коровы умеют громко реветь. Возможно, пасущиеся коровы символизируют то состояние, в котором оказалась сновидица Лида: она оказалась в эпицентре великого плача ей приходится проливать немало слёз/"молока будет больше и больше"/.

Что же за пастух присутствовал во сне?

В старославянской мифологии Велес (Волос) характеризуется как "скотий бог", покровитель скотоводства. Функции Велеса (Волоса) как скотьего бога соответствует обще-индоевропейское представление о загробном мире как пастбище, где один из богов пасет души мертвых. С этим связано ритуальное принесение в жертву скота как при погребении, так и во время поминальных празднеств у славян. На то, что имя "Велес" имеет семантический оттенок, связанный с культом мертвых, указывает и ряд балтийских параллелей /welis — покойник, welci — души умерших/. Обратившись к мифологии балтийских народов, мы узнаем, что в древности они почитали бога Велса или Виелону, который пасет души умерших. Все это свидетельствует о том, что балтийский Велс, как и славянский Велес, сочетал в себе функции охранителя скота и главы загробного мира.

Взяв плеть у Велеса Лида через ритуал присоединялась к миру мёртвых. Поэтому её знакомый так противился, чтобы дочь помогала своей умершей матери пасти коров в туманном поле.

26. Песочный мост

Мама в больнице, ослепительно белой, с сияющими хромированными деталями, но сама больница стоит среди мрачнейшего и страшнейшего леса, на горе. Попадаю в больницу, чтобы вызволить маму, однако, оказывается, охотятся как раз за мной. Вооруженные люди, в черном, больше смахивающие на биороботов. Кажется, не в правилах больницы, чтобы в нее вторгались и забирали людей. Меня сначала пытались вытурить обычным путем: рассерженная регистраторша начала грубить, но я на это не обратила никакого внимания. Смутно помню, что до мамы всё же добралась.

Мама лежала в сияющей белизной палате, мы даже поговорили. Я принесла маме сирень, и тут-то меня вытолкнуло из палаты. Вторично отказываюсь покидать больницу. Им удалось загнать меня в строящийся корпус, затем в ванную, где была сияющая стенка белого кафеля. Биороботы пошли цепью по коридорам, какое-то время я отстреливалась опять захожу в ванную. Черные биороботы двинулись туда стройными рядами. Видела себя со стороны: почему-то крепкий мужчина средних лет, с длинными темными волосами, с мечом в ножнах на поясе и в некоем подобии лат, но из темной кожи. Через плечо — ремень от АКМ.

Поскольку корпус строится, дверей нигде нет, но много коридоров (классический лабиринт), мне пришлось изрядно побегать, и в третий раз я попала в ванную. В стену вделана раковина с умывальником. Больше бежать некуда, а в проеме уже нарисовались био-роботы. "Если они вывалят стену с раковиной, я попалась!" — мелькнула мысль. Вдруг, на глазах, вокруг раковины начала проступать тонкая темная линия, и в следующий момент квадрат стены вывалился на меня. Однако био-роботы в проем, вопреки моим ожиданиям, не лезли, и я прыгнула в него сама.

Было долгое падение, скорее, парение в вертикальной шахте, потом, что-то потянуло меня вверх, и я оказалась в каком-то помещении, как будто на банкете или на каком-то празднике. Было весело, меня окружали друзья и цветы, много зелени и свежести. Я, уже в своем обличье, искренне веселилась, и постоянно помнила о том, что рядом, за стеной, болеет мама, возможно, умирает. Когда праздник закончился, начинаю рваться к маме, опять беготня по коридорам, сияющим чистотой и белизной. Попала в тупичок, отделанный особо богато, с цветами в кашпо по стенам и с огромным зеркалом во всю стену. Зеркало оказалось дверью кабинета, под ним толпились люди. На меня начали кричать, что я прорвалась без очереди, что не имею права вообще быть здесь, но мне было на все наплевать.

Внезапно увидела в зеркале свое отражение: белая футболка до колен, слишком уж чистая, черные спутанные волосы до пят и огненные крылья, едва заметные. Начинаю злиться на толпу, и огонь тонкой струйкой бежит по шее и вспыхивает над головой в виде зубчатого круга (как конфорка, только алое пламя). Зеркало-дверь покрылось рябью, из него вышел человек в таком ослепительно белом халате, что с трудом удержала себя от желания зажмуриться/снова появление "ангела" — того, кто даёт свет/. Люди бросились к нему, а он размашисто подошел ко мне, покрыл полой своего халата и увел из тупичка. Теряю сознание и оказываюсь в той палате, где лежала мама, и даже на ее кровати. Была все в той же футболке, ощущала страшную слабость, куталась в белейшую простыню. Тот, который вышел из зеркала-двери, сидел рядом, на стуле.

— Мама умерла, да? — отважилась я спросить.

— Да. — ответил он.

— Значит, пока я веселилась, она умирала. Почему вы не сказали, почему?!

— Это ничего бы не изменило, — заявил он спокойно.

Была бы у меня сила, я бы набросилась на него, но сил не было, даже чувств никаких не осталось. Мне хотелось одного: чтобы он ушел, а я осталась в этой белой палате и ушла вслед за мамой. Или вечно лежала так, в покое и прохладе.

— Вам нельзя здесь оставаться. — заметил он, вставая. — Идем, я вас проведу.

— У меня нет сил. — сказала я. — Оставьте меня в покое, у меня мама умерла. Она умирала, здесь, постель еще хранит ее тепло, а я….я веселилась. Как вы могли?! Зачем я отдала маму в больницу? Лучше бы ей умереть дома.

— Не лучше, — равнодушно ответил он и поглядел на часы.

Слезы вдруг хлынули ручьем. Я разрыдалась. Что-то бормочу, пока не замечаю, что врач в белом халате, наблюдает за мной и, кажется, доволен. В палате что-то неуловимо изменилось, мне вдруг опротивело все здесь, захотелось на свежий воздух, но я обнаружила, что не могу встать. Этот, в халате, шагнул ко мне и протянул руку. Поколебавшись, я таки взялась за нее, в меня влилась странная сила: не тепло, а, как бы это точнее выразить, сила мысли, что ли, сила воли. Смогла заставить себя встать. Только теперь, оглянувшись, поняла, что тревожило в палате — там не было дверей. Даже проема не было. Затем я посмотрела на этого, в белом халате, и у меня дух перехватило, насколько он красив. И в то же время, это была какая-то странная красота, и он сам был настолько отстраненный и отрешенный, что, по сути, мало был похож на человека. С больницей он был одно целое, а с людьми — нет. Но это, однозначно, и не биоробот. Его красота восхищала, особенно взгляд голубых глаз, чертовски проницательный, и густющие черные волосы, но дальше этого чувства развиваться не могли, будто спотыкались о невидимый порог. И еще, меня поразил чудовищной силы ум этого существа, хотя я бы не могла точно сказать, почему сделала такой вывод.

— Не надо на меня так долго смотреть. — сказал он. — И впрямь, останетесь здесь. Идем!

Мы прошли сквозь стену, пошли по коридору, он просил меня не отставать, торопился, хотя его звали и отвлекали, пока буквально не вытолкнул меня сквозь стену.

Я оказалась в своем микрорайоне, но, как привычно бывает во снах, он лишь отчасти напоминает реальный: высоченные белые дома, ослепительное солнце, жара. Я иду к широченному шоссе, за которым — озеро. Шоссе заносит песком. Озеро скрывают невысокие песчаные холмы. Мне надо перебраться на тот берег, добраться до реки и переплыть ее на лодке, потому что, мосты взорваны. Я даже будто бы вижу, как люди, словно темные тени, садятся в лодку и плывут через сумеречную реку, а лодочник в плаще с капюшоном. От реки веет затхлостью, но меня она притягивает. Однако тут же осознаю себя на обочине полузанесенного песком шоссе. Бреду, увязая в песке, к озеру. Никак не могу дойти. А когда, вслед за другими людьми, переваливаю через гребень холма, вижу, что озеро очень обмелело, вода ушла на несколько метров от берега, и люди бродят по этой жиже, что-то ищут. Мне противны и они, и жижа. Встречаю маму, она идет меж песков и очень хочет переплыть реку, но, увидев меня, отказывается от этого намерения. Маме хочется овощей. Я огибаю озеро и попадаю на песчаный вал, который делит озеро на две части. "Тут стройка, мост, — говорю я маме. — За озером частный сектор, может, кто-то будет торговать овощами, я куплю". Но маме не верит мне. Тогда я, с превеликим трудом, добираюсь до моста. Там действительно есть какие-то бабульки, торгующие овощами. Но люди, идущие по мосту, не обращают никакого внимания на овощи, они идут к реке, их река притягивает как магнитом. Решаю идти к реке и я, но мама зовет меня, и я, с чудовищным трудом, возвращаюсь, хотя ноги вязнут в песке, ставшем липким. Вижу озеро сверху: два синих овала, посреди — песчаный вал, который почему-то все называют мостом. Мост вызывает у меня возмущение, чуть ли не страдание.

Момент с погоней био-роботов за сновидицей напоминает эпизод из фильма "Матрица", когда агенты Матрицы после предательства Сайфера устраивают ловушку для хакеров Матрицы. та же ванная комната в полуразрушенном здании с облезлыми стенами, тот же проём, куда спрятались люди Морфеуса. Только во сне био-роботы не решились пройти в проём за предел ванной, куда устремилась сновидица.

Напрашивается явная аналогия выхода за пределы созданного Матрицей пространства/у сновидицы это границы сна/.

Снова появляется примелькавшийся уже персонаж "ангела", того, кто излучает свет. Опять он выступает в роли доктора. На этот раз сновидица уже подробно описывает его внешность.

27. Тот, кто гасит свет

Просыпаюсь в квартире. Ночь, грохочет гроза, по небу гуляют вспышки молний. В их свете вижу, что в кресле сидит мама. Она не похожа на себя: выглядит плохо и явно тяжело больна. Говорит, что нечем дышать. Вызываю "Скорую помощь", отвожу маму в больницу.

Больница имеет вид леса из коричневых башен. В каждой башне находится пациент, и все они разные: одни прямые, другие приземистые, третьи изогнутые. Башни напоминают свечи в церкви. Не хочу оставлять маму там, но как-то так получается, что она остается. Живу в каком-то доме, и это тоже коричневая башня в лесу искривленных коричневых возвышений.

Вообще, город чем-то напоминает средневековый: грязь на улицах, постоянный дождь, сырость и промозглость. Неба не видно, по земле клубится грязный туман. Нет ни утра, ни вечера, ни дня, какая-то сплошная сумеречность. Долго собираюсь с силами, чтобы ехать в больницу, звоню маме по телефону.

— Не надо, доча, ехать, — просит она, и я облегченно вздыхаю. Но, завершив разговор, понимаю, что ехать всё же надо. Долго колеблюсь, мне страшно не хочется туда переться.

Смутно помню какие-то блуждания по бесконечным тоннелям. Страшно устала и вымоталась, мечтаю где-то уединиться, но надо в больницу. Теплится слабая надежда, что к маме съездит дядя. Звоню ему, но он отказывается и, наконец-то, осознав, что надеяться не на кого, собираюсь с силами и выталкиваю себя из дому.

Стою на остановке маршрутки, в кульке болтается лекарство. Думаю о маме и понимаю вдруг, что ее болезнь неизлечима, и все мои метания ничего не дадут. А ехать в больницу долго и далеко, вряд ли доеду. Стало себя жаль. Решаю, что буду драться за маму до последнего, даже если поражение очевидно.

Все вокруг заволокло туманом, темным, коричневым, плотным. Внезапно пейзаж начинает меняться: туман стал белесым, воздух — розовым, искрученные дома-башенки посветлели, прошел дождь, в небе, затянутом белесой дымкой, угадывалось солнце, как бывает ранним-ранним утром.

Розовый цвет густел и густел, его заволакивало белым плотным туманом, туман отсвечивал неземными красками. Фантастическая картинка! Мучительно пытаюсь рассмотреть, что там, за туманом, но туман словно читал мои мысли и передвигался так, что я не могла увидеть то, что пыталась разглядеть.

— Почему, ну, почему так жестоко обошлись с мамой? — мучают меня мысли. Вдруг из шеи или из плеча, справа, вылезла и повисла в воздухе тонкая длинная швейная игла, с петлей на вершине, как у скрипичного ключа. Кончик петли торчит влево. Игла слегка искривлена, я точно знаю, что она была во мне и являлась причиной маминой болезни моей тоски.

Вновь всматриваюсь в туман, в полной уверенности, что, если рассмотрю то, что прячется за ним, то смогу вытащить иглу из мамы и спасти ее. Но туман никак не рассеивается. Вспоминаю сон Скарлетт из "Унесенных ветром", решаю идти в туман, хотя он страшно пугает, сама не знаю, чем именно.

Вдруг осознаю, что это, наверное, сон, потом все же решаю, что нет, реальность. Подъезжает маршрутка и я вдруг сразу попадаю к маме в башню-палату, где мрачно и неуютно, как в землянке. Мы с мамой сидим на диване под каким-то странным панно на стене, из лампочек, и я пытаюсь рассказать об игле, когда появляется странный мужчина, от которого становится всё темнее и темнее. Он будто гасит свет мне его фигура напоминает порождение того живого тумана, что скрывал от меня нечто важное.

Мама говорит, что это врач, но я знаю, что он вовсе не человек. Он ревностно следит за светом, чтобы не было слишком светло, и мама его побаивается. Мама становится оживленнее, когда он уходит, и говорит, что умерла, а я совершенно спокойно это воспринимаю, только сетую, что "здесь совсем нет света". Мама хитро улыбается, достает откуда-то провод и щелкает переключателем. Панно над диваном в рамке загорается квадратом из оранжевых лампочек, но половина панно темная. Мама щелкает переключателем, и оранжевая половина гаснет, а на панно загораются синеватые лампочки второй половины. Вертикальная перемычка между ними меня страшно раздражает, я говорю, что ее надо убрать и этого света недостаточно. А мама радуется и такому свету, он будто вдыхает в нее жизнь, и говорит, что жутко тоскует, потому что, мертвых много, их намного больше, чем живых. А Земля, вообще, населена мертвыми. Чтобы живые их не боялись, они невидимы, и так горько, что о них быстро забывают.

Входит Тот, кто гасит свет/люцифаг/, мама щелкает выключателем, а я включаю свет и дерзко говорю, что не позволю маме сидеть в темноте. И тут это странное порождение тумана оборачивается и говорит мне.

— Она будет тут сидеть и ждать тебя. Вы встретитесь, тогда и будет свет.

Превозмогая жуткий страх, почти ужас, я хватаю его за руку и начинаю быстро бормотать.

— Маме нужен свет, ну, зажгите ей свет, она не сможет без света!

Краем глаза вижу, что мама на диване довольна и обеспокоена одновременно. Тот, кто гасит свет, колеблется. В темно-коричневой земляной стене появляется дыра-тоннель, он готов уйти туда. "Ага, — обрадовалась я, — так вот как он проходит сквозь стены! Вот почему появляется внезапно!". Не даю люцифагу уйти, держу за руку, чувствую, он слабеет, садится на диван рядом с мамой и, выдернув руку, пристально смотрит на меня. Но его лица не вижувидно, словно клубы белого тумана заполонили розоватый воздух и скрыли его смутный профиль.

Вытаскиваю из глубин памяти иглу, которая вышла из меня. Та появляется в воздухе, и своим остриём зависла надо мной. Мысленно посылаю иглу в люцифага. Тот, кто гасит свет, темнеет, как грозовая туча, игла вспыхивает и исчезает. В помещении появляется окно, на месте дыры-тоннеля, врывается свежий воздух, разгоняет затхлость. Мама хорошеет и молодеет на глазах. Тот, кто гасит свет, машет рукой, я вижу в воздухе тонкую иглу, словно сотканную из молнии, игла прошивает меня насквозь, и в том месте, куда она меня поразила, появляется мой двойник: тонкая, бледная девушка, с темными волосами, струящимися до пят, в белой футболке, ослепительно отсвечивающей синеватым светом. В руке двойник держит толстенную свечу коричневого воска.

— Нет! — кричит мама. Люцифаг обращается ко мне.

— Так ты согласна?

— Да, — соглашаюсь я, сама не зная, на что. — Только бы у тебя был свет!

Внезапно сгущается тьма, вокруг черным-черно. Но затем становится чуть светлее, я вижу своего двойника, и Того, кто гасит свет. Слышится громкий щелчок, в моей руке вспыхивает свеча и начинает гореть тихим белым пламенем.

Я чувствую при этом страшную боль и оседаю на земляной пол. Свет получается не интенсивным, но он замечательно освещает все вокруг: и диван, и коричневые стены, и маму.

— Нет! — опять выкрикивает мама, пытаясь броситься мне на помощь, но она будто приросла к дивану. С неимоверным трудом поднимаюсь с пола, на который так хотелось свалиться, утонуть в нем, забыться и отдохнуть. Подхожу к маме, обнимаю ее крепко-крепко и, перехватив нетерпеливое колебание люцифага, иду прямо в стену. В стене появляется тоннель. Мигом попадаю в свою комнату в башне. За окном гроза, дождь. Рядом, у постели, стоит люцифаг.

— Теперь он будет видеть мои сны, — думаю я, — но зато у мамы есть свет. Засыпаю, потому что, страшно устала. Сквозь сон слышу, как люцифаг говорит едва слышно.

— Вы порождаете свет, только когда вы вместе. С тем и просыпаюсь.

По пробуждению сновидица около получаса слышала чьи-то шаги в коридоре пустой квартиры.

Чем дольше контакт с иномирьем, тем глубже контактёр увязает в чужом для живых мире. Поэтому ангел советует долго не смотреть на него, и опять все настоятельно рекомендуют покинуть помещение больницы.

Опять тёмные воды, которые стремится перейти мать Лиды, уже, наверное, окончательно в мир мёртвых. Туда же устремляется и поток ушедших из жизни.