На линии огня

1. НАСТУПЛЕНИЕ И ВНЕЗАПНОСТЬ

Оперативно-чекистский отряд «Неуловимых» уже несколько месяцев действовал в Полоцком районе под руководством Центра и подпольного райкома партии. К июню 1942 года численность отряда составляла почти тысячу человек. Рос и боевой счет «Неуловимых». Но он никогда бы не был таким и не рос столь стремительно, если бы действия «Неуловимых» не выражали волю всего советского народа.　

Знакомство многих наших бойцов с этими методами следует отнести еще к боевой работе батальона ОМСБОН осенью 1941 и зимой 1942 года, когда рядом с опытными чекистами и пограничниками, составившими ядро батальона, сражались добровольцы, учившиеся у них сложному искусству побеждать. Теперь они передавали свое умение партизанам, пришедшим в отряд несколько　позже.　

Коротко эти методы при диверсионных операциях, как, впрочем, и при других наших акциях, можно определить как наступление и внезапность.　

Еще в битве под Москвой при выполнении каждого задания мы после тщательной разведки всегда использовали внезапность и благодаря этому оказывались в роли наступающих.　

Обстановка тех дней была сложнейшей. Коммуникации, на которых мы действовали, были забиты беженцами и отходящими советскими частями. Необходимо было, пропустив их, минировать дороги и поля почти перед самым носом противника, и не просто минировать, а, дав возможность проехать гитлеровским разведывательным арьергардам, закладывать смертоносный груз перед основными частями врага, — только тогда наш удар наносился внезапно, инициатива схватки принадлежала нам и гарантировала успех в неожиданной для противника схватке.　

Как-то батальон минировал шоссе южнее Клина. В штаб батальона непрерывно поступала информация разведчиков об изменениях обстановки в районе боевых действий. Я находился в поселке Ямуга, где располагался штаб, когда мне доложили, что на левом от нас фланге замечена группа неизвестных в красноармейской форме — белых полушубках и шапках-ушанках. Ясно, что эти люди не могли быть бойцами отставшего подразделения Красной Армии: слишком уж не походили они в своем новеньком обмундировании на прошедших бои бойцов.　

В это же время разведка доложила о приближении по шоссе нескольких вражеских танков. О том, чтобы принять открытый бой, учитывая опасность двойного удара — со стороны неизвестных нам людей, которые могли оказаться переодетыми гитлеровцами, и со стороны танков, — не могло быть и речи. В те дни мы твердо знали, что при необходимости будем взрывать фугасы вместе с собой, но приказ командования не допустить врага в Москву выполним, свой участок обороны не оголим.　

Было принято решение двумя группами выйти навстречу танкам и подразделению неизвестных на фланге,　а силами оставшихся бойцов продолжать минирование шоссе.　

Я приказал командиру третьей роты Петру Дмитриеву с бойцами углубиться в лес, выйти навстречу танкам, отсечь пулеметным огнем автоматчиков от машин и затем уничтожить технику противотанковыми гранатами. Вторая группа была отправлена на ликвидацию ряженого подразделения: к этому времени разведка окончательно выяснила, что в красноармейскую форму действительно одеты немцы.　

Основная часть бойцов продолжала свою тяжелую работу на шоссе. С трудом поддавалась саперам промерзшая земля. Дубели на морозе, теряя чувствительность, пальцы минеров. Трудно было придумать более тяжелые условия для выполнения задания командования, но, однако же, не было и силы, способной помешать нам достичь конечной цели. Мы были твердо уверены, что участок шоссе, отмеченный на моей походной карте, будет заминирован полностью и точно в указанный срок.　

Конечно, никакие, даже самые совершенные методы не были бы возможны без наших героев-бойцов. Когда через некоторое время слева от нас вперемежку раздались пулеметные и автоматные очереди, а впереди гулко загремели взрывы противотанковых гранат, я, по понятным только фронтовикам приметам, определил, что успех сопутствует нам, и уже заранее, пока мысленно, включил в отчет командованию представление к поощрению солдат и офицеров, обеспечивших возможность завершить минирование участка. Я не стал бы выделять кого-то особо, но по возвращении Петр Дмитриев рассказал, что отдельного одобрения заслуживает Шалва Чихладзе.　

Я хорошо знал этого бойца-спортсмена, не однажды отмечавшегося в рапортах командиров, выполнявших различные задания групп нашего батальона.　

В списках личного состава ОМСБОНа чемпион СССР по классической борьбе в полутяжелом весе Шалва Чихладзе появился среди очередной группы добровольцев в начале октября 1941 года. Сын стекольщика из Кутаиси, Шалва доказал, что умеет побеждать не только на ковре.　

В первой же операции ему поручили подноску мешков и ящиков со взрывчаткой, и он работал за троих, а когда во время налета вражеской авиации был тяжело ранен в обе ноги командир роты старший лейтенант Мальцев, Чихладзе вынес его из-под обстрела на руках. Поступил приказ немедленно взорвать шоссе, поскольку на него прорвалась колонна танков, бойцы поджигали бикфордовы шнуры, подведенные к минам, прямо под носом у врага, и среди первых был Шалва. В бою на шоссе под Клином, как докладывал Дмитриев, Шалва Чихладзе лично подорвал два танка, проявив храбрость и находчивость.　

О характере этого человека говорит и такой замечательный факт, что, когда впоследствии он был тяжело ранен в предплечье, пролежал в госпиталях более года и был признан врачами инвалидом, Шалва Чихладзе вернулся в строй, а потом в большой спорт и в 1946 году вновь стал чемпионом СССР, а в возрасте сорока четырех лет был удостоен серебряной медали на Олимпиаде в Хельсинки. К своим боевым подвигам солдат-герой добавил спортивный.　

Вспоминаю с помощью дневника подробности еще одной операции отряда «Неуловимых».　

Было решено провести диверсию на основной железнодорожной ветке, ведущей от Полоцка к фронту. Этого настоятельно требовали от нас Центр и подпольный райком партии. Взорвать надо было не любой первый попавшийся эшелон, а такой, потеря которого нанесла бы особо ощутимый урон врагу — иначе говоря, коэффициент полезного действия проводимой операции должен быть максимальным.　

И так, и этак подступаясь к полотну, люди Корабельникова сутками лежали в снегу, скрупулезно выясняя плотность патрулей, время их пересменки, тропы отхода, просматриваемость местности.　

Одновременно операция отрабатывалась на отрядном «топографическом столе» — ящике с песком, на котором наши умельцы с помощью нехитрых приспособлений воссоздали карту района. Так, в этом довольно грубом ящике перед нашими глазами как бы оживали окрестные села, леса и перелески, овраги и болота, тропы. Мы «видели» на нем вражеские гарнизоны, охраняющие дороги, дзоты, теплушки патрулей противника. Но здесь же мы намечали маршруты подходов к коммуникациям и складам, места возможных засад, дислокацию групп прикрытия.　

Подобные занятия обычно проводили либо я, либо начальник штаба отряда Алексей Николаевич Кривский. Бывший пограничник Кривский, попавший после тяжелого ранения в плен и бежавший из тюремного лазарета шяуляйской тюрьмы зимой 41-го, пытался самостоятельно наладить активные действия севернее Полоцка, возглавив небольшую группу партизан. Однако отсутствие элементарных условий — базы, достаточного количества оружия, продовольствия и одежды — в зимних условиях вынудили его искать связи с более сильным отрядом. Вот так однажды наши бойцы и привели его на контрольный пункт, где рассказ Кривского полностью подтвердил знавший его ранее член нашего отряда полковник Тимофей Миронович Никитин.　

Сразу было ясно: Кривский — опытный командир, и я после совещания с комиссаром решил доверить ему руководство штабом отряда.　

Он обладал необходимым командиру чутьем боя — всегда знал, в какой момент ошеломленный внезапностью противник начинает приходить в себя и способен нанести ответный удар. При этом Кривский так стремительно и каждый раз по-новому перегруппировывал бойцов, что врагу оставалось атаковать лишь пустое место, а сам вновь нападал с фланга.　

В те дни у штаба отряда была еще одна забота. Уже имея некоторый опыт рельсовой войны, которая тогда, впрочем, так не называлась, мы вели постоянное противоборство с противниками на стальных колеях — притом не только чисто военное, но и инженерное. Так, прежде, при первых диверсиях, бойцы использовали шнур, идущий от взрывателя к подрывнику, и с помощью этого шнура осуществляли взрыв. Сам же подрывник маскировался на значительном расстоянии от дороги, обычно в придорожных кустах. Враг тоже не дремал, быстро приспособился, и кусты вдоль дороги, особенно около мостов, подчистую вырубались. Спрятаться вблизи от места минирования теперь стало невозможно. Конечно, можно было удлинить шнур до сотни и более метров, но это неизбежно привело бы к частым, если не постоянным осечкам. И шнур отошел в прошлое. Та же участь постигла и мины нажимного действия, на которые стоило паровозу наехать колесами, как немедленно следовал взрыв.　

Противник принял контрмеры и впереди паровоза стал пускать несколько пустых товарных платформ они подрывались на мине, а состав оставался практически невредимым. Отрядные умельцы незамедлительно модернизировали механизм: учитывая, что платформы значительно легче паровоза, начали ставить более жесткую пружину, которая срабатывала лишь под многотонным локомотивом. Но и противник не остался в долгу — он　стал загружать платформы щебнем или булыжником, доводя их вес до веса паровоза.　

Тогда мы приспособились оснащать мины палочками-взрывателями. Дело в том, что оси платформ выше, чем оси паровозов, и платформы проходили над палочкой, не задевая взрывателя, а ось паровоза обязательно ударяла в палочку, та выбивала чеку и происходил взрыв, локомотив летел под откос, неуклюже стаскивая за собой напиравшие друг на друга вагоны.　

В те хлопотные дни подготовки взрыва на полоцкой ветке на партизанском полигоне под руководством начальника штаба Кривского шли последние отработки нашей палочки-взрывателя.　

По данным разведки мы знали, что на железнодорожной станции Полоцка формируется состав с техникой. В то же время Аня Смирнова докладывала, что из мимолетных разговоров вражеских офицеров она выяснила: в ближайшие дни ожидается отъезд солдат и офицеров вермахта. Некоторые, наиболее болтливые, даже называли дату выезда. Эта дата совпадала с отправкой эшелона вражеской техники. Было бы большой удачен, если бы гитлеровские солдаты и офицеры оказались в том же эшелоне.　

Еще не раз и не два проверили мы все варианты на нашем «учебном столе», где участок намеченной диверсии был выделен особо — его пересекали сейчас ломаные и прямые линии. Корабельников владел подробной информацией едва ли не о каждом кусте в этом квадрате. Начальник штаба Кривский, которому было поручено возглавить группу прикрытия, как на экзамене, повторял маршруты отхода подрывников и своих бойцов, которым придется уходить последними.　

И вот группа подрывников построена, тщательно проверена компактность уложенных вещмешков, даны последние инструкции…　

Около суток шли они по ноздреватому, проваливающемуся весеннему снегу. Шли след в след, стараясь, как их и учили, не задевать увешанных сосульками веток, опускались в овраги, снова карабкались по их склонам, обходили далеко стороной хутора и деревни, пересекали дороги, выбирая тропы, где их могли заметить лишь редкие лесные птицы.　

Наконец, когда до полотна оставалось около трех километров, группу встретили разведчики. Стояла глубокая ночь. До рассвета подрывники поставили три мины,　соединив их детонирующим шнуром. Внешне на полотне ничего не изменилось. Самый внимательный взгляд не рассмотрел бы следов недавней работы партизан.　

На небольшом возвышении, густо поросшем лесом, заняла позицию группа прикрытия Кривского.　

Состав из Полоцка ожидался примерно к десяти часам, и действительно, за час до этого по полотну прошли обходчики, а еще спустя полчаса прогрохотала дрезина. Тол и взрыватель были тщательно замаскированы, и потому обходчики не заметили их. Дрезина тоже прошла над миной благополучно, поскольку установку палочки бойцы отложили на последний момент.　

Наконец показался поезд. По знаку наблюдателя один из подрывников — Иван Торбун — скользнул к насыпи, бережно сжимая в руках палочку-взрыватель.　

Состав шел на хорошей скорости — немцы были уверены в абсолютной безопасности движения на этом участке дороги. И все-таки несколько груженых платформ двигались перед паровозом. Видать, и наглость врагов не беспредельна, научились они ходить по нашей земле с оглядкой.　

Как ни ждешь взрыва, он всегда происходит неожиданно. Наверное, потому, что сначала видишь вздыбленный паровоз, падающие вагоны и лишь потом слышишь грохот. На этот раз грохот был особым. Вслед за гулом взрыва, за ужасным лязгом и скрежетом металла начали, детонируя, рваться снаряды.　

Из вагонов выскочили до сорока человек, тут же открыли яростный, хотя и не прицельный огонь на обе стороны полотна.　

Противнику ответила группа прикрытия, тем самым давая подрывникам возможность углубиться в лес. Нельзя было позволить врагу обнаружить направление отхода и организовать преследование — уже в ближайшее время к нему на помощь придут значительные силы. Бойцы под командованием Кривского должны были подавить гитлеровцев огнем, а затем выбрать момент и самим отойти, маскируя след.　

Этому тактическому приему в отряде обучались все. но в совершенстве им владели немногие. Они называли его своей узкой специальностью.　

Прежде всего надо было создать впечатление, что в лесу организована многочисленная засада, и поэтому стрельба, в том числе и пулеметная, велась с перебежками. Затем, как только противник делал паузу, чтобы разобраться в обстановке, нужно было убедить его, что партизаны ушли в одну сторону, а самим скрыться в другую. Этот маневр и осуществила наша группа прикрытия.　

Спустя сорок минут фашисты с подоспевшим подкреплением и собаками организовали преследование, но собаки, сделав огромный крюк, привели их к исходной точке, к месту диверсии, и попытка догнать партизан стала нереальной: слишком много противник потратил бесполезного времени.　

Результат этой операции определяется не только цифрами убитых фашистов и уничтоженной техники, кстати, немаленькими. А главное — то, что еще одна железнодорожная ветка потребовала от врага чрезвычайного внимания, оттянула на себя дополнительные силы, которые могли быть использованы на фронте.　

Теперь подобные донесения от оперативно-разведывательных и диверсионных групп ежедневно стали поступать из разных уголков Витебского треугольника. Иначе говоря, налицо было существенное повышение боевой способности отряда. Да и в самой оперативно-чекистской деятельности «Неуловимых» наступал новый этап…　

Уже к апрелю 1942 года наш отряд насчитывал несколько сотен человек — русских, украинцев, белорусов, грузин, армян, литовцев, эстонцев, представителей других национальностей СССР. Причем, отдельные группы уже тогда имели собственные места базирования, собственных руководителей — командиров, комиссаров, начальников разведок, и, в сущности, они были достаточно самостоятельными нашими боевыми единицами.　

Как-то на заседании Полоцкого подпольного райкома партии, где присутствовали мы с Глезиным, секретарь райкома Николай Акимович Новиков, выслушав мой отчет, сказал с улыбкой:　

— Я тут запутался с вашими подразделениями. Как назывался ваш отряд первоначально?　

— Официально — отряд П., — ответил Глезин. — Полностью — отряд Прудникова. Нас так зовут партизаны и местные жители.　

— Сколько у вас сейчас отрядов? — спросил второй секретарь райкома Георгий Сергеевич Петров.　

— Шесть, — сказал я.　

Я поделился с партийным руководством просьбой партизан считать нас бригадой, выразил убежденность, что такая структура будет соответствовать реальному положению вещей.　

Посовещавшись, райком принял решение о наименовании нашего соединения бригадой М. С. Прудникова. Позднее мы стали называться «Неуловимыми».　

Конечно, базовым по-прежнему оставался отряд москвичей, перешедших линию фронта 5 марта 1942 года. В бригаде этот отряд являлся штабным — отсюда исходила координация действии «Неуловимых», разработка наиболее важных операций; здесь же проводились различные совещания командиров, комиссаров, начальников разведок.　

Вспоминаю, как в конце 1942 года мы получили одновременные сообщения от подпольщиков «Мститель» и «Пресс» из Полоцка и подпольщиков «Быстрая» и «Добрый» из Невеля о выходе двух фашистских карательных колонн — полоцкой на север и Невельской на юг. Обобщая, суммируя эти данные, мы обратили внимание, что колонны противника двигаются… навстречу друг другу. Это обстоятельство и решило тактику необычного, встречного боя.　

Дневное время для организации боевого столкновения с врагом исключалось, поскольку наши перемещения могли быть обнаружены, прежде всего с самолетов. Исключался также затяжной бой, ибо силы были слишком неравными. И все же мы убедились, что благоприятная обстановка позволяет нам нанести удар первыми. Срочно были созданы две группы во главе с Веденеевым и Кривским. Каждой из них предстояло с наступлением сумерек нанести удар по «головам» северной и южной колонн и затем, как только противник развернется в боевой порядок для отражения удара, отойти параллельными курсами в западном направлении. Веденеев поначалу высказал сомнение в целесообразности такого маневра, считая, что нужно не идти навстречу противнику, а отходить от него, сохраняя личный состав. Однако бывший пограничник Кривский сразу понял меня, оценил преимущество именно такой тактики отхода.　

В дальнейшем наш расчет полностью оправдался. Северная и южные колонны, открыв огонь по уже бесследно исчезнувшим партизанам, на протяжении всей долгой ночи остервенело воевали друг с другом, и к утру более мощная северная колонна оттеснила южную, нанеся ей огромный урон… Когда же немцы разобрались в ситуации, им осталось лишь подсчитывать убитых и уничтоженную технику.　

Потери партизан были минимальными.　

Здесь еще не время подводить итоги боевых действий　

бригады, но одна цифра говорит сама за себя: за время пребывания на оккупированной земле «Неуловимыми» была проведена почти тысяча операций, каждая из которых была своего рода уникальной, неповторимой, которая наносила урон врагу и множила число наших побед, укрепляла наши силы в справедливой и святой борьбе против захватчиков.

2. НОЧНОЕ СОЛНЦЕ

Наши разведчики получили задание штаба «Неуловимых» найти подходящий объект для новой операции.　

Вскоре такой объект был назван. В северной части Полоцка, недалеко от железнодорожной ветки на Бигосово, располагалась нефтебаза. Ее громадные резервуары обеспечивали горючим не только местный гарнизон, но являлись мощным резервом фронта. Наша авиация многократно пыталась разбомбить этот важнейший объект, но безрезультатно — тщательная маскировка «под лес» делала нефтебазу невидимой с воздуха, и горючее из ее хранилищ продолжало питать германский фронт.　

Центр не требовал от нас уничтожения нефтебазы, понимая чрезвычайную сложность такой задачи. Однако тот интерес, который он постоянно проявлял к ней, подсказывал нам: как только мы почувствуем себя достаточно сильными для этой операции, ее надо незамедлительно провести.　

Через некоторое время мы разработали план уничтожения полоцкой нефтебазы. Первым приступило к осуществлению плана подполье.　

По его заданию житель села Пастушки Полоцкого района Константин Викентьевич Косач занялся выяснением обстановки на нефтебазе. У него был необычный псевдоним «Смородина», который выбрал, учитывая свою любовь к этой ягоде. Константин Викентьевич был опытным бойцом, работал в подполье еще в 1918 году. По информации, выданной им начальнику разведки отряда Корабельникову, можно было понять, что перед нами стоит нелегкая задача.　

Понимая, что такая операция под силу только профессионалам, мы привлекли к обсуждению ее Валентина Васильевича Никольского — чекиста, москвича, включенного в отряд в начале подготовки группы к заброске во вражеский тыл. Первое слово на совещании мы дали　разведке.　

Набрасывая план нефтебазы на бумаге, Павел Алексеевич Корабельников пояснял, соотносясь с картой города.　

— Объект находится на довольно большом пустыре. Представляет собой квадрат, обнесенный четырьмя рядами колючей проволоки. Въезд на базу один — через западные ворота. По углам объекта на вышках установлены пулеметные гнезда. Кроме того, осуществляется постоянное патрулирование. Оно производится так: от вышек к центру каждой стороны движутся патрули навстречу друг другу. Потом они расходятся опять к своим вышкам.　

— Численность каждого патруля? — спросил я.　

— Три человека.　

— Протяженность стороны квадрата?　

— Девятьсот метров.　

— Сколько там резервуаров? — спросил Никольский.　

— Восемь, — ответил Корабельников и добавил: — Расположены в линию на небольшом расстоянии друг от друга.　

Тут я понял, что на диверсию потребуется израсходовать весь драгоценный запас тола, имевшийся в отряде. Но сейчас меня больше занимали не «экономические» вопросы. Расстояние в четыреста пятьдесят метров патруль пройдет за пять минут. Один сантиметр бикфордова шнура горит одну секунду. В минуту — шестьдесят сантиметров. Итого — на пять минут нужно три метра.　

Я посмотрел на Никольского:　

Что скажешь, Валя?　

Он словно думал о том же, ответил:　

— Три метра шнура. Пять килограммов тола и два человека в группу.　

— Я не об этом, Валя.　

— А-а… — Он понял меня. — Вероятнее всего, взрывать придется вместе с собой.　

— Ну, ладно, закончим обсуждение, — сказал я и поднялся. — Такой вариант нас не устраивает, и нечего　его больше обсуждать.　

Но на другой день Никольский сам подошел ко　мне.　

— У меня есть добровольцы, — сказал он. — Два Ивана — Зырянов и Верхогляд. Если разрешите…　

— Что разрешу? Взрывать вместе с собой?!　Нам повезет, командир…　

— Отставить! — почти крикнул я. — С подобными предложениями ко мне не приходи!　

Но, конечно, ни сам я, ни Никольский не переставали думать о нефтебазе. При встрече он смотрел на меня просящими глазами, я отворачивался. И все же он подошел ко мне снова.　

— Командир, может быть, посчитаем еще раз? У меня тут кое-какие резервы в этих пяти минутах появились. Да и общую картину я подработал.　

Мы уселись в землянке. Нарисовали на листке бумаги квадрат, восемь круглых резервуаров, а вокруг четыре ряда колючей проволоки. По углам изобразили вышки. Двадцать четыре сосновых шишки играли роль восьми патрулей, двигавшихся навстречу друг другу по четырем сторонам квадрата. Три гильзы от патронов — троих подрывников во главе с Никольским.　

Два следующих дня мы почти не разлучались с Никольским. Десятки раз он излагал свой план заново, и столько же раз я находил ему возражения. Рисковать нам приходилось всегда, даже планировали риск, но он непременно должен был сводиться к реальному минимуму.　

И все же решение было найдено.　

Пронести два рюкзака с толом на окраину города само по себе — труднейшая задача. Никольский взял на себя эту миссию, чтобы не увеличивать число участников операции. К ночи они были у нефтебазы, вслушиваясь в шаги часовых.　

Ночной Полоцк, гасивший для маскировки все огни, казался мертвым. Возле нефтебазы лишь мерная поступь охраны нарушала тревожную тишину. Патрульные, словно подчиняясь безмолвию, не разговаривали между собой, и только при встрече в центре каждой стороны квадрата обменивались двумя-тремя короткими репликами.　

Со стороны кажется несложным — подними проволоку, нырни под нее, протащи за собой вещмешок. Но это не один раз — а четыре. Причем, труднее не поставить рогатку, а высвободить ее в абсолютной тишине, наполненной тяжелейшим трудом и огромным нервным напряжением.　

Никольский потом говорил, что не помнил, как они добрались до баков с горючим. Но если его сознание не фиксировало события, то каждая клеточка тела «помнила» проделанную им работу в коридоре под шипами колючек.　

И все-таки бойцами в эти мгновения владела радость.　Они еще не выполнили задания, но были близки к цели, и теперь никто не мог помешать им. Их движения стали более спокойными, уверенными — никому из фрицев и в голову не пришло бы, что кто-то находится здесь, возле нефтеналивных баков.　

Несмотря на безлунную, беззвездную ночь, бока хранилищ поблескивали мутными бликами, словно хотели посветить бойцам, облегчить их задачу. Но бойцы действовали на ощупь.　

Сначала они все-таки дали себе несколько коротких минут для отдыха — сидели, привалившись спинами к бакам, поглядывали друг на друга. Никольский подтащил к ногам вещмешок, стал развязывать. Верхогляд занялся тем же.　

Заряды надо было распределить так, чтобы первый взорвался от шнура, а другие от детонации. Это было азбучной задачкой для бойцов, но они делали все так, как на тренировке, предельно внимательно. В то же время Никольский не переставал прислушиваться к шагам часовых, потому что визуально не наблюдал патрулей и ориентировался по слуху.　

Когда все было готово и Верхогляд уже расстегнул телогрейку, чтобы скрыть огонек спички, Никольский еще раз мысленно представил обстановку. Оба патруля — на середине расстояния от угловых вышек до въездных ворот. Против ворот, чуть в стороне — Зырянов, готовый прикрыть их, взять огонь на себя. У них есть пять минут, в течение которых они должны покинуть территорию нефтебазы. Карманы Никольского и Верхогляда распирало от гранат.　

Наконец Никольский кивнул Верхогляду. Тот нагнулся над шнуром, расправив полы телогрейки, и Никольский чиркнул спичкой, поднес ее к шнуру.　

Через двадцать секунд они были в десяти метрах от въездных ворот. И тут Никольский понял, что случайности на войне происходят чаще, чем принято считать.　

Патрули уже продвигались к вышкам, но неожиданно по какой-то причине вновь повернули к воротам. Шаги кованых сапог в гулкой тишине были слышны все отчетливей и отчетливей.　

— Ваня, гранаты! — приказал Никольский.　

И Верхогляд, ползший в нескольких метрах от командира группы, тут же приблизился к нему с гранатой в руках.　

И снова требовался высокий профессионализм — двумя взрывами пробить проход в воротах, уничтожить　патрули. Четкое взаимодействие было сейчас решающим фактором успеха. Двум человекам нужно было действовать как одному.　

Верхогляд ловил каждый жест командира, старался не упустить момент, когда у ворот сойдутся патрули. А когда они сошлись, Верхогляд бросил гранату. Услышав взрыв, партизаны вскочили с земли. Стрельба, которую открыл Зырянов, была их спасением. Гитлеровцы на вышках подумали, должно быть, что нападение ведется извне и открыли огонь по Зырянову, который находился в надежном укрытии.　

Никольский и Верхогляд побежали к пролому в воротах, понимая, что проход свободен, патрули убиты и не　встретят их огнем.　

Оставалось полторы минуты до взрыва нефтехранилища, и хотя представлялось невероятным, что за такой короткий срок фрицы успеют оценить обстановку, разгадать суть операции и обезвредить заряды, бойцы по дуге, чтобы не попасть под обстрел с вышек, побежали к Зырянову — повысить плотность огня по вышкам, убедить врага, что нападение ведется извне, что оно только что началось и никто еще не проник на базу.　

Упав на твердую землю и нажав на спусковой крючок автомата, Никольский направил ствол в сторону ближней вышки, не отрывая взгляда от баков. Минута, оставшаяся до взрыва, тянулась необычайно медленно. Он знал, что гитлеровцы сейчас предпримут атаку, но не боялся этого — был уверен, что страшный взрыв нефтебазы остановит врага, деморализует его и сделает неспособным на немедленное преследование.　

Словно ночное солнце встало над городом — так рванулся в небо огромный столб пламени. А за ним — еще и еще, и грохот взрывов потонул в этом бушующем огне, озарившем Полоцк.　

В радиусе тридцати пяти километров проснувшиеся люди наблюдали эту зарю. Они поняли, кто зажег ее и какой удар нанесен в эту ночь по врагу.　

Видели эту зарю и бойцы нашего отряда, наблюдали ее и соседи-партизаны в окружающих лесах… Когда много лет спустя, 15 августа 1979 года, на встрече в Минске, я спросил у П. М. Машерова:　

— Что вы делали в ту ночь, Петр Миронович?　

Он ответил:　

— Пели и плясали.　

В это время уже не было в живых Валентина Васильевича Никольского, совершившего, как мне кажется, подвиг, достойный высшей награды Родины, — может быть, потомки еще вернутся к его биографии и воздадут, хотя и с опозданием, ему по заслугам…　

А в ту ночь он и его товарищи не имели времени любоваться делом рук своих — надо было спешно уходить из города. Как бы ни отвлекало оккупантов, ни бросало в трепет жуткое ночное солнце, жандармерия и городская полиция уже шныряли по городу, хватая подряд всех подозрительных, расстреливая пытающихся скрыться, врываясь в дома с повальными обысками.　

Маршрут отхода был разработан с той же тщательностью, что и сама операция, и был осуществлен, к счастью, без осложнений.　

Шеф «СД-Полоцк» Фибих смотрел на зарево из окна своего кабинета. Грохот взрыва разбудил его, и поначалу оберштурмфюрер не хотел верить в худшее, но срывающийся от волнения голос адъютанта сообщил по телефону о катастрофе, об истинных размерах дерзкой акции партизан едва ли не в центре столь тщательно охраняемого города.　

Двое суток бушевал пожар в Полоцке, и ни о чем другом в эти дин шеф гестапо думать не мог. Взрыв нефтебазы был для него ошеломляющим ударом. Он ждал разжалования, суда, даже отправки на фронт. Но начальство пока что не торопилось с разбирательством, и часы для Фибиха тянулись нескончаемо долго.　

В очередном приказе из Берлина Фибих усмотрел ту холодность, которая, чем дальше размышлял о ней оберштурмфюрер, тем больше выявляла скрытую угрозу. Положение следовало понимать так: его начальство планировало массированное наступление на партизан. Эта кампания должна была охватить огромную территорию на всем протяжении Витебского треугольника. Однако уже сейчас начальство ждало от Фибиха решительных действий в подведомственном ему районе. От него требовали жесточайшим образом рассчитаться с партизанами за взорванную нефтебазу.　

Гестаповец почти стопроцентно был уверен, что операцию на нефтебазе осуществили «Неуловимые». Те самые «Неуловимые», которые уже гвоздем сидели у него в голове, которые столь легко и быстро разгромили школу карателей под Оболем, те самые, которые едва ли не　ежедневно совершали диверсии на коммуникациях, те самые, к которым, как подозревал Фибих, ушел, черт бы подрал всех этих олухов охранников, неуловимый Дорохов.　

Фибих отчетливо понимал, что начальство лишь потому не отстраняет его сейчас от дела, что новому человеку на этом месте пришлось бы начинать все сначала, заново входить в обстановку, тогда как он уже достаточно ориентировался в ситуации и мог, в случае надобности, дать полный, исчерпывающий ответ. На его карте, словно проклятое место, словно лепрозорий, давно был очерчен жирный красный круг, внутри которого адъютант четко написал: «Неуловимые».　

Но круг кругом, однако из трех запланированных гестапо акций против «Неуловимых» одна уже провалилась. Вторая была рассчитана на длительный срок и не вызывала такой тревоги Фибиха. С третьей Фибих настойчиво торопил Майзенкампфа, хотя как разведчик и сам знал, что поспешность здесь может оказаться губительной.　

В его власти и силах было провести собственную карательную операцию и попытаться разбить «Неуловимых» в бою, но до сих пор Фибих не торопился с этим, надеясь на крупную летнюю кампанию. Теперь же он решил прибегнуть и к этому кардинальному методу, чтобы выдрать, наконец, из своего сердца даже само понятие «Неуловимые», как выдирают занозу.　

Разносами и приказами оберштурмфюрер заставил медленно вращающуюся гестаповскую машину в Полоцке увеличить обороты до максимума.

3. БОЙЦЫ БЕЗ ОРУЖИЯ

Огромную помощь партизанам оказывали многие простые люди, которых смело можно назвать бойцами без оружия. Среди них — Мария Филимоновна Бердошевич, жительница деревни Боровцы Бельского сельсовета Полоцкого района, малограмотная женщина, прекрасно освоившаяся в сражающемся подполье, всегда находившая возможность «обыграть» врага. Это и Нина и Фекла Поздняковы, работавшие в полоцком госпитале, и Мария Дроздова, устроившаяся на немецкую кухню в Первой Баравухе, и Зинаида Петровна Астапенко — «Яблоня», муж которой работал на железной дороге водителем дрезины, благодаря чему она имела доступ к составам, формировавшимся на станции… Этот список можно было бы продолжить, но в него, к сожалению, не попали бы многие безымянные наши помощники, ибо не всегда разведчику или партизану удавалось познакомиться с подпольщиком поближе, часто для них «визитном карточкой» был пароль.　

Моим приказом по бригаде командиром очередного, вновь созданного отряда был назначен Алексей Афанасьевич Щербина — бывший старший лейтенант Красной Армии, украинец по национальности, попавший в окружение вместе с разрозненными группами своей части и, несмотря на смертельный риск, так и не выпустивший из рук оружия. После встречи с бойцами «Неуловимых» и обязательной предварительной проверки Алексей Афанасьевич был включен в личный состав нашего соединения. Он был человеком добродушным, обладал великолепным чувством юмора, который заставляет люден смеяться заразительно и без обид, даже если шутка направлена на тебя самого.　

Если что-то и можно было поставить в «вину» Алексею Афанасьевичу, так это особое, какое-то отеческое пристрастие к своим бойцам. Сдержанный в рапортах, он совершенно преображался в личных беседах; тут уж его «хлопцы» — все без исключения сто тридцать пять человек — были героями и богатырями. А если речь заходила о ближайших помощниках Щербины, то тут он со страстью доказывал, что ему несказанно повезло. Например, по его словам, начальник разведки отряда Иван Никитович Колосов обладал прямо-таки сверхъестественным чутьем на лазутчиков.　

Что же это такое за особое чутье на лазутчиков, которое Щербина убежденно приписывал Ивану Колосову? И вообще, что это за феномен такой — вражеский лазутчик в партизанских рядах?　

Специальные и тайные службы рейха на временно оккупированных территориях тратили огромные средства и силы на попытки подавить боевую деятельность народных защитников. Излюбленным их приемом было стремление внедрить в партизанские соединения своих агентов.　

Естественно, рано или поздно мы обнаруживали такого человека, поскольку хорошо знали тактику врага при попытках внедрения лазутчиков в партизанские ряды.　

Когда, пройдя обычную проверку на наших контрольных пунктах, несколько новых «партизан» вдруг явились　в штаб с повинной, показав при этом, что были завербованы гитлеровцами и получили задание внедриться в бригаду, мы не исключали возможности, что кто-то из засланных затаился, выжидая момент, чтобы причинить нам вред.　

Не исключал такой возможности и Колосов, который стал пристально присматриваться к пополнению, не торопясь поскорее переводить его на место дислокации отряда. Незаметно, исподволь, внимательно изучал он четверых новобранцев. Двое из них оказались вне подозрений. Это были бежавшие из плена офицеры, рассказ которых до мелочей подтверждался знавшими их людьми, попавшими в бригаду раньше.　

Оставались еще двое — сцепщик полоцкой железнодорожной станции и угрюмоватый, малоразговорчивый крестьянин из дальней деревни Дохнары.　

Сцепщик утверждал, что он бежал из города после того, как власти заподозрили его в краже керосина. Крестьянин же объяснял свой приход в отряд невозможностью жить «под катами» и тем, что он бессемейный, так что в селе ему «вовсе делать нечего, а немца он давно мечтал бить».　

Колосов провел проверку, и рассказы обоих подтвердились: и керосин, действительно, пропадал, и крестьянин жил одиноко, без семьи…　

— Вроде все на месте. А чего-то мне не хватает, — размышлял вслух Колосов о сцепщике и крестьянине. — Чутье у меня ноет.　

Он заметил, что в показаниях большинства пришедших с повинной что-то разнилось — например, метод вербовки, а что-то было похоже… Но одна деталь в них совладала всегда: вербовку проводил один и тот же глуховатый человек, именовавший себя то Иваном Васильевичем, то Егором Мефодьевичем, а то и вовсе каким-нибудь несусветным — не отыщешь ни в одних святцах — именем. По внешности этот человек напоминал уже известного партизанам Леона Майзенкампфа.　

— Была бы у меня его фотография, — в сердцах сокрушался Колосов, — я бы тут же ясность навел. Да только где ее достать, эту самую фотографию?　

— А ты у Корабельникова попроси, — посоветовали ему. — Он документы любит. Глядишь, что и отыщется.　

И Колосов, мало веря в удачу, все же обратился к Корабельникову с такой просьбой. Корабельников поначалу рассердился.　

— Тебе профиль или анфас? — ехидно спросил он. — Или то и другое? Может, цветную?　

Колосов огорченно вздохнул: что ж? на нет и суда нет. Но тут его осенило:　

— Послушай, Корабельников! А из повинившихся один все рисовал. Он, случаем, не художник?　

Корабельников обалдело, словно не узнавая, посмотрел на Колосова, похвалил:　

— Это ты неплохо придумал Ей-ей, неплохо! Если только он и вправду художник.　

Среди пришедших с повинной действительно оказался человек со способностями к рисованию. Через несколько часов кропотливого труда он сделал портрет, в котором ранее повинившиеся безошибочно угадывали вербовщика.　

Колосов бережно унес портрет с собой, будто какую-то драгоценность. Он вызвал на разговор сразу обоих — и сцепщика и крестьянина.　

— Ну, хлопцы! — сказал он весело, потирая руки. — Я к вам с приветом. От доброго дяди. Большущий привет передавал и пожелания здоровья.　

Крестьянин смотрел недоуменно, сцепщик насторожился, а когда Колосов показал им рисунок, лоб у сцепщика мгновенно покрылся потом. Поняв, что запираться бесполезно, он рассказал:　

— Я на самом деле работал сцепщиком. Однажды купил у немца сорок литров керосина, повез в Дриссу — обменять на продукты. Меня задержали. За керосин — известно, тюрьма, у немцев порядки строгие. Но тут — еще в караулке, в Дриссе — входит один человек… Обходительный такой, вежливый. Дал мне закурить, сказал, что он у немцев по хозяйственной части. Расспросил, узнал про мою беду и обещал помочь. И помог — меня выпустили. А вечером он ко мне с бутылкой явился. За полночь просидели. Потом чаще стал захаживать. Пили, разговаривали.　

— О чем же вы с ним разговаривали? — сквозь стиснутые зубы спросил Колосов.　

— О разном. О людях на станции. Один раз он пришел не в настроении и без самогона. И сразу меня за горло: дескать, я тебе помог, теперь и ты мне помоги. От него, мол, начальство требует, чтобы он нашел человека, который пойдет к партизанам, а потом ему о партизанах все рассказывать станет. Я и молил его, и отказывался. Он пугать стал. По моим доносам, говорит, на станции уже много людей арестовало. Так что все равно тебе крышка, деваться некуда. Я и дал согласие.　

— Что же ты должен был ему сообщать? — сурово спросил Колосов. — И как ты должен был это делать?　

— Не знаю, — сказал сцепщик. — Об этом мне обещали рассказать после. Староста деревни Белое.　

После такого ответа желваки вспухли на скулах у Колосова. Дело было в том, что староста деревни Белое давно перешел черту нашего терпения своими зверствами и не далее как вчера вечером Иван Колосов отправил в Белое своего заместителя Антона Котвича с группой, чтобы воздать изуверу по заслугам.　

Знай мы, что староста — законспирированный связник Фибиха, мы бы оставили его пока что в покое — из соображений дезориентации гестапо. Не в наших интересах было информировать Фибиха о провале агента — причем, как можно было заключить, самого надежного агента, ибо только ему дал он эту связь.　

В это время за несколько десятков километров от нас события развивались так. Подойдя к деревне, Котвич и трое бойцов залегли на опушке леса, наблюдая за домом старосты.　

Вскоре они увидели человека лет сорока. Запоминающимся было тяжелое лицо, на котором неприятно поблескивали черные глаза. Выделялись и большие сильные руки, которыми, чувствовалось, староста мог истязать жертву до смерти. Да так оно и было не раз… Сейчас староста хлопотал во дворе — перекатывал кадки. В движениях старосты чувствовалась сноровка крестьянина, но по тому, как он работал — не торопясь, часто останавливаясь, чтобы осмотреть свое большое хозяйство, — можно было с уверенностью сказать, что в нем течет кулацкая кровь. Это подтверждал и сам двор — здоровенные стоги сена, кабаны в отдельных загонах, далеко уходящий огород.　

Староста всего дважды отошел от дома, да и то на незначительное расстояние, чтобы его можно было взять без шума.　

Понимая, что с наступлением темноты шансы на выполнение задания уменьшатся (староста просто-напросто запрется в дом и никого не пустит), Котвич уже настраивал себя и бойцов на то, что придется ждать нового утра, — с приходом сумерек староста если и удалится от дома, то не иначе как в сопровождении своих подручных — полицаев, дома которых, как было известно　Котвичу, стояли поодаль и также сильно отличались от остальных хозяйств своим богатством. Предатели трудились не за совесть, не за страх, а за сребреники.　

В шестом часу вечера староста неожиданно покинул крытый двор и, закинув грабли на плечо, отправился по улице в сторону леса.　

Котвич, прикидывая возможный маршрут старосты, вспомнил, что метрах и трехстах от деревни, там, где низина переходит в болото, растет ягель, который местные жители добавляют в сено на корм скоту. Он перевел бинокль в направлении низины — место просматривалось плохо, но Котвичу все же удалось разглядеть уже накошенные кем-то валки ягеля.　

Другого объяснения взятым старостой граблям не было, и Котвич приказал бойцам следовать лесом к низине — с тем, чтобы перекрыть все возможные отходы от нее. Сам он двинулся опушкой, сквозь редкий кустарник, стараясь не обнаружить себя преждевременно, потому что староста наверняка был вооружен.　

Предатель еще не успел дотронуться граблями до валка ягеля, как оказался в буквальном смысле спеленутым. Завернутый в мешковину, обвязанный веревками, с кляпом во рту, он напоминал теперь огромную страшную куклу, на восковом лице который лишь бешено, дико горели глаза.　

— Взяли, ребята! — сказал Котвич и, когда они вчетвером подняли за веревочные концы куль со старостой, добавил уже для пленника: — Комфорт будет не всю дорогу, не рассчитывай. Отнесем подальше в лес — и потопаешь как миленький сам. Тут уж на тебя никто работать не будет.　

К утру старосту доставили в отряд, а там — и в штаб бригады.　

На войне мне доводилось встречаться с разными врагами. Но такого матерого, такого отъявленного негодяя, каким оказался староста, больше увидеть не привелось. Он не был трусом: даже зная о своей скорой смерти, он смотрел зло, не отводя глаз. На вопросы отвечал уверенно, с усмешкой, в которой таилась угроза, отказывался давать какие-либо показания о Фибихе, об инструкциях, которые должен был переадресовывать агентам гестапо, о полученных им заданиях. Он считал себя сильнее нас, полагал, что и тут держит верх, и вот эту-то его наивную уверенность мы и использовали: подзадоривали, разжигали, как обычно разжигают неумного и хвастливого не в меру подростка.　

Староста с издевкой и завидным постоянством добавлял к каждой своей реплике утверждение, что партизанам, мол, скоро наступит конец. А мы «не верили» ему, отчаянно «спорили» с ним, «забывали» о том, что перед нами лютый враг, и, горячась, «доказывали»:　

— Да ты посмотри, какой лагерь у нас! Да мы тут сто лет продержимся! А что твои немцы? Они — вон — впроголодь живут!　

— Впроголодь? — усмехнулся староста. — Сосунки! Да я им сам на их базу продукты возил! Там такие склады поставлены — на десять армий жратвы хватит.　

— Брешешь ты все! — «возражали» мы — Зачем им тут склады? Им на фронте солдат кормить надо. А тут что за армия? Так себе, только охрана.　

— Скоро увидите! — грозил староста. — Охрана…　

Нас не интересовали ни численность полоцкого гарнизона, ни место расположения складов — это мы знали и без старосты, но то, что они заполняются уже сейчас, привлекло наше внимание.　

— Не хочешь, не говори, — «соглашались» мы. — Потому что все равно соврешь. Тебе верить…　

— Скоро узнаете! — повторял ои. — Ничего, ничего, посмотрим…　

В подобных «препирательствах» со старостой, то смещая объект своего интереса и оставляя гитлеровского прислужника в убежденности, что он не сообщает нам самого главного, то играя на его непомерном самолюбии, мы выяснили, что гестапо готовит против партизан, в том числе «Неуловимых», карательную экспедицию в самое ближайшее время. Но было похоже, что эта экспедиция лишь предваряет какую-то более крупную кампанию, планируемую на более полный срок.　

При сопоставлении полученной от старосты информации с данными, которыми уже располагала наша разведка, мы пришли к выводу, что и предварительная, и основная карательные операции значительно превзойдут по своему размаху проводимые раньше. Причем, если первая угрожала только «Неуловимым», то вторая, как показывал анализ, была направлена против всего партизанского края северо-восточной Белоруссии.　

Наша разведка получила новое, очень серьезное задание.　

Прежде всего нужно было сгладить, предупредить　последствия случайности в истории со старостой сбить Фибиха с толку, запутать его в собственных ходах.　

К этому времени мы знали, что шифр одного из наших радистов стал известен противнику, и могли дать донесение в Центр, которое наверняка перехватил бы и Фибих.　

Смысл составленного донесения сводился к тому, что староста деревни Белое, якобы наш разведчик, вынужден бросить свою должность и прийти в бригаду в связи с важным сообщением.　

В другой радиограмме тем же, известным гестапо шифром мы сообщали, что во время случайной стычки в районе шоссе Новосокольники — Полоцк мы понесли потери и погиб один из недавно зачисленных в состав бригады — сцепщик полоцкой железнодорожной станции.　

Естественно, что в другом, специальном донесении в Центр мы объяснили суть дела.　

Как, по нашим расчетам, должен был рассуждать Фибих? Провал со старостой и гибель внедренного агента никакой информации, кроме месторасположения продовольственных складов, партизанам не давали. Если же партизаны и догадались о назначении складов, то ни сроков, ни истинных размеров операций они не знают. В определенном смысле, как мы не без оснований полагали, в данном случае оберштурмфюрер должен остаться спокойным.　

Время торопило нас. Свое задание получила не только разведка, но и весь личный состав отрядов. Вторая крупная карательная операция могла ставить своей целью организацию «котлов», в которых окруженные партизаны подверглись бы длительной осаде и в результате, как вполне резонно мог предположить враг, неминуемо погибли.　

Чтобы избежать этого, следовало заранее подготовить новый район дислокации, которым при любых условиях остался бы неизвестным врагу.　

Но «Неуловимые» должны были готовиться и к локальной вражеской карательной операции, направленной непосредственно против соединения. На этот случай было решено подготовить встречным удар по противнику.　

В дневнике я называл его «Бой прикрытия». По этому поводу там есть такая запись: «Направление — Дохнары. Особое внимание. Отрабатывали со Щербиной. Надежный командир. Уверен — справится».　

Это означало, что мы считали дохнарское направление наиболее вероятным из тех, какие враг выберет　для осуществления карательной экспедиции против нас.　

План предполагаемой нами операции ответного удара по противнику включал в себя группу прикрытия числом до пятидесяти человек, которая должна была остановить врага на этом особенно опасном участке с тем, чтобы бригада своевременно успела уйти из-под носа противника и перегруппироваться для удара по нему с тыла.　

Вопрос о том, кто именно составит подразделении прикрытия, штабом «Неуловимых» обсуждался довольно долго, и наконец был определен отряд под командованием Щербины: бойцы этого отряда лучше других знали местность дохнарского направления, поскольку отряд базировался именно там. И конечно, учитывалась немалая доблесть и смекалка самого командира.　

В эти дни значительную часть времени я проводил со Щербиной на нашей импровизированной учебной поляне, где был оборудован макет плана местности.　

Мы многократно проигрывали с ним ситуацию, которая могла возникнуть в районе разработанной операции. Несмотря на несомненные командирские способности Щербины, я продолжал «гонять» его, ставя все новые и новые задачи, и ни разу не заметил в Щербине неуверенности и нерешительности.　

Щербина был человек быстрого, решительного ума, и, как правило, он не задерживался с ответами на вопросы. Но при очередном вопросе он вдруг надолго замолчал — после того, как я впервые сказал ему о возможном создании группы прикрытия не из свободного отряда, а из личного состава его бойцов, назвав при этом приблизительную численность группы.　

— Тут, командир, — промолвил он наконец, — может не все гладко выйти. Как же я из ста с гаком хлопцев третью часть выделю? Кого могу оставить?　

— Ты и не должен выделять, — объяснил я. — В группу войдут только добровольцы, кто выйдут из строя первыми.　

— Так они ж все разом шагнут, — от души рассмеялся Щербина. — И кроме того… как же я из трех кандидатур, из себя, комиссара и начальника разведки — командира группы выберу? А еще у меня парторг, а еще у меня комсорг есть. Да они же меня в четыре рта поедом съедят, если я их не назначу.　

— Ну, пятым ртом придется быть тебе, — сказал я. — Потому что никто из руководства отрядом командовать группой не будет. Ясно?　

— Так точно, ясно! — Враз присмирев, Щербина вздохнул, покачал головой. — Ой, командир? Что же это ты со мной делаешь? Такая ситуация, что жребий моим бойцам　тянуть придется.　

— Хватит своими бойцами хвалиться! — закончил я разговор. — Ты давай обдумай все как следует и помни: многие наверняка на смерть пойдут. Объясни это людям. Поговори с комиссаром, с парторгом — они по-своему объяснят. Нужны не лихие люди, не сорвиголовы, а бойцы серьезные. Теперь ясно?　

Еще и еще раз мы с Глезиным наведывались в район нашей новой дислокации и остались довольны ходом подготовки. Наш новый лагерь готовился не для сиюминутною поселения, а на более поздний срок, когда мощная карательная кампания врага обрушится на весь партизанский край с целью захватить соединения народных защитников, в том числе и «Неуловимых», в котлы, из которых партизанам, по замыслу противника, уже не вырваться.　

В ходе подготовки к отражению карательной экспедиции противника нам не давал покоя вопрос о ее точных сроках. Мы рассчитывали разрешить его с помощью Юргена Франца, но, к сожалению и к некоторой неожиданности для нас, этот расчет не оправдался.　

Получившая задание на этот счет Анна Наумовна Смирнова сообщила в бригаду, что Юрген… отказался от контакта с ней. В ответ на пароль «Привет от Прудникова» фельдфебель поспешно ретировался, всем своим видом показывая, что не желает никаких дальнейших объяснений. При этом Смирнова утверждала, что никто посторонний не был свидетелем их встречи и формально, казалось бы, Юргену нечего было бояться.　

Мы запретили Ане повторять попытку, решив предпринять другие, окольные шаги для прояснения ситуации.

4. ГРАНИЦЫ ОСТОРОЖНОСТИ

Войдя в штабную землянку, я с удивлением обнаружил, что мое внезапное появление заставило Глезина и Корабельникова мгновенно, как по команде, замолчать, хотя только что они разговаривали весьма бурно, что было видно по их возбужденным лицам.　

— Что за секреты от командира? — вроде бы шутливо и в то же время строго спросил я.　

Корабельников старательно принялся смотреть в сторону, предоставив возможность отвечать Глезину.

Наш обычно никогда не теряющийся комиссар почесал затылок, виновато улыбнулся:　

Послушай, командир… Мы вот тут поговорили с Павлом… Словом, мы категорически против твоей повторной встречи с Юргеном. Кто его знает, как еще она обернется? Словом, суди, как хочешь.　

— А с чего вы взяли, что я непременно собираюсь навестить его? — весело спросил я.　

— Да уж чего гадать! Прошлый раз ты тоже ходил такой задумчивый, а потом… В общем, мы считаем, что не имеем никакого права рисковать тобой…　

— Отставить, — улыбнувшись, прервал я. — К сожалению, на этот раз вы правы. Времени для дальних прогулок нет. Но встретиться с Юргеном необходимо. Поймите, это не каприз. Мне он как будто доверяет, значит, и контакт поддерживать надо мне.　

— У нас есть предложение, — оживился Корабельников и перестал «изучать» стену.　

Я приблизительно догадывался, о чем они собираются говорить, но все-таки поинтересовался:　

— Давайте ваши предложения.　

План комиссара и начальника разведки мне понравился. Он содержал допустимый, хотя и немалый, процент риска. Мы тщательно обсудили этот план со всех сторон, и я задал последний вопрос:　

— Кому поручим исполнение?　

— Я так думаю — Антону Котвичу, — как о давно решенном, сказал Корабельников.　

Котвича я знал как находчивого разведчика, умевшего работать в сложных условиях, добывая важную и, главное, своевременную информацию. Но о его способностях психолога и умелого собеседника ничего не знал, а ведь именно это могло понадобиться при встрече с Юргеном.　

— Командир! Он в этом смысле — талант! — на полном серьезе стал убеждать меня Корабельников.　

— Да что зря разговаривать? — сказал Глезин и предложил мне: — Возьми и испытай его.　

— Как это? — искренне удивился я, не имея ни малейшего представления, что из себя может представлять такая проверка.　

— Ну… я не знаю. Поговори с ним, что ли?　

Я согласился и в результате стихийно возникшей беседы с заместителем начальника разведки отряда пришел к твердому убеждению, что если Корабельников и преувеличивал, то не слишком много.　

Итак, встречу с Юргеном Францем мы поручили Антону Котвичу.　

После подробного инструктажа Котвич появился в Полоцке нарядный, по внешнему виду беспечный и нагловатый. Его легко можно было принять за человека, которому фашистские власти оказывают полное доверие и немалую материальную поддержку. Достаточно сказать, что даже Альберт Околович не решался заходить в кафе для немцев, а Котвич — зашел. И не простым посетителем, а завсегдатаем, барином. Растерявшемуся официанту показал удостоверение фольксдойча, уверенно сел за столик и сделал богатый по тем временам заказ.　

Еще не пришедший в себя официант, смущаясь, на всякий случаи предупредил:　

— У нас расплачиваются рейхсмарками.　

— А я их печатаю! — громко ответил Котвич и захохотал. — Шучу! — тут же объяснил он официанту и потребовал: — Быстрее! Я пришел сюда обедать, а не разговаривать с вами.　

Сидящие за соседним столиком немецкие офицеры с неодобрительным интересом посмотрели в сторону Котвича: дескать, это еще что за личность?　

Сторонний наблюдатель мог бы заключить, что Котвич делает все возможное для того, чтобы о его появлении в городе в ближайшее время стало известно в гестапо.　

Когда Антон Котвич подчеркнуто громко приказал официанту презентовать от его имени бутылку коньяку на соседний столик, первоначальное неодобрение офицеров сменилось, по крайней мере, внешней симпатией.　

Они, очевидно, ожидали, что неизвестный меценат, послав презент, пожелает знакомства с ними. Но они, к своему удивлению, ошиблись. Отобедав, Котвич церемонно, с достоинством кивнул офицерам и не спеша покинул кафе.　

Офицеры, приканчивая бутылку дорогого коньяка, наперебой строили предположения, кем на самом деле мог быть этот удивительный русский, как вдруг он вновь появился в кафе и потерянным, изменившимся голосом объявил им:　

— Господа! Меня только что ограбили.　

Для угощавшихся ситуация оказывалась щекотливой.　

— Как?.. Что такое?.. — спросил один из них.　

— Да, меня только что ограбили два немецких солдата, — ответил Котвич и стал объяснять: — Я недавно приехал из Таллина. Меня зовут Игорь Штольц. Мне　сказали, что гауляйтер Белоруссии собирается продавать земельные участки частным лицам. Я привез алмазы. Собирался ехать с ними в Минск. Поезд идет вечером. Я остановился на день в Полоцке. Два немецких солдата попросили меня предъявить документы и… и, как видите, ограбили! Они угрожали мне оружием.　

Ситуация действительно была щекотливой. Дело о преступлении солдат вермахта нельзя было передавать полиции, в которой служили предатели. И точно так же делом пострадавшего русского не стала бы заниматься комендатура.　

Подогретые коньяком офицеры чувствовали себя в чем-то обязанными недавнему благодетелю, и простой долг вежливости обязывал их хотя бы к сочувствию. Кто-то из них, правда, проявив запоздалую бдительность, спросил:　

— Скажите, документы при вас? Можете вы предъявить свое удостоверение?　

— Зачем им мои документы? сказал Котвич. — Документы они мне вернули. — И добавил: — Пятнадцать каратов, господа. Это ведь только подумать…　

В кафе началось дилетантское следствие.　

— Кто-нибудь знал, что вы приехали с алмазами? — 　спросил старший из офицеров, пододвигая Котвичу стул.　

— Не знаю… Не думаю… — Котвич машинально сел. — Я никого не извещал о цели своей поездки. Так что вряд ли кто-либо был осведомлен обо мне.　

После нескольких подобных вопросов старший офицер неуверенно предложил:　

— По-моему, мы должны сообщить об этом оберфельдфебелю Вюрцу.　

И все облегченно согласились с ним, радуясь, что　выход найден столь быстро.　

— Да, да, конечно! Оберфельдфебель! Конечно, Вюрцу!　

Оберфельдфебелю Вюрцу, что называется, только этого дела и не хватало. И на Котвича, и на сопровождавших его офицеров он смотрел едва ли нс с бешенством, и единственное, что мешало его негодованию прорваться наружу, так это достаточно высокие их чины. И он вынужден был обещать:　

— Я займусь этим, господа. Обязательно займусь. Позже я уведомлю вас о результатах.　

— Я должен сегодня вечером ехать, — обеспокоенно　напомнил Котвич.　

Тут уж Вюрц не удержался и метнул на него взгляд, полный нескрываемой злости. Однако он сдержал себя, вздохнул, стал оправдываться:　

— Господа, у меня очень мало людей, и все они весьма　

заняты…　

— Господин обсрфельдфебель, — жестко произнес старший офицер, — учтите: это дело нашей чести. Наконец, это дело чести нации…　

Вюрц вытер пальцами воспаленные от многочасового напряжения глаза, вызвал секретаршу:　

— Кто у нас сегодня на месте?　

— Фельдфебель Франц и фельдфебель Юшке, — ответила секретарша.　

— Позовите фельдфебеля Юшке.　

Через минуту в кабинет Вюрца вошел долговязый молодой человек, доложил о прибытии.　

Котвич тут же впился в него глазами, спросил:　

— Мы, кажется, уже виделись сегодня?　

Офицеры, пришедшие с Котвичем, с нескрываемым удивлением переглянулись, а старший выразительно посмотрел на Вюрца. Тот понял взгляд лишь как признак недовольства старшего чина и перебил пытавшегося возразить Котвичу фельдфебеля:　

— Вы слышали приказ? Идите и позовите фельдфебеля Франца. Немедленно!　

Долговязый, недоумевая, круто повернулся и пошел из кабинета. Едва за ним закрылась дверь, старший　офицер в упор спросил:　

— Он?　

— Нет, — решительно ответил Котвич. — Просто мне показалось. Я видел его на вокзале.　

Вскоре в кабинет вошел Юрген Франц.　

— Юрген, — тяжело вздохнув, сказал Вюрц. — Займитесь делом этого господина.　

По взгляду начальника Франц должен был понять, что от «этого господина» надо избавиться как можно скорее.　

То же самое чувствовали и сопровождавшие Котвича офицеры. В коридоре они поспешно распрощались с ним, с удовольствием оставив благодетеля на попечение и заботу фельдфебеля Франца.　

— В чем дело? — спросил Юрген, когда они с Котвичем остались вдвоем и сели друг против друга в его комнате.　

— Дело в пятнадцати каратах, — все еще держась прежнем роли, ответил Котвич. — Слушайте меня внимательно, Юрген Франц. Вам привет от Прудникова. Меня ограбили. Почему вы отказались от контакта с нашим человеком? Ограбили два немецких солдата, исполнявших обязанности патруля. Я жду ответа.　

Юрген Франц с трудом унял свое волнение (нервы, проклятые нервы!), сказал:　

— Напишите, как все было. Пока вы будете писать, я кое-что объясню вам. Ваш шаг — безумие. За мной следят. Поэтому я не ответил женщине. Как хотите, но даже у риска есть границы.　

— Границы есть у всего, — незамедлительно ответил Котвич, тем временем старательно излагая на бумаге историю с «ограблением». — И у риска, и у осторожности. Только у трусости их нет. Трусость всегда беспредельна. Как и страх.　

— Повторяю — за мной следят! — прошептал Юрген.　

— Вы со слишком большим почтением относитесь к собственной персоне, — усмехнулся Котвич. — В фашистской Германии следят не только за вами, а за всеми поголовно. Вы, наверное, не забыли человека по фамилии Дорохов? Так вот — он тоже немец, иза ним тоже — уж будьте уверены — следили.　

— Пока что мне просто нечего вам сказать. — Юрген, похоже, успокаивался. — Ходят упорные слухи о какой-то крупной карательной кампании. Но, кроме слухов, я вряд ли что-нибудь сумею узнать о ней. Скажите, ради бога, как моя дочь?　

— Все в порядке, — ответил Котвич. — Передает вам привет. Я скоро закончу свое сочинение, — поторопился заверить он. — Нам нужны точные сроки начала кампании.　

— Боюсь, что мне не удастся узнать этого, — засомневался Франц, нервно теребя какой-то клок бумаги.　

— Вам достаточно узнать, когда в Полоцк привезут листовки для устрашения партизан, — стал инструктировать Котвич. — Примерный их тираж. Выяснить, в какие районы и какая именно их часть будет направлена. А главное, сообщить нам о приказе, запрещающем отлучки офицеров из гарнизонов. Это не сложно?　

— По-моему, нет.　

— Я тоже так думаю. Но учтите, это очень важно, — подчеркнул Котвич. — Мы должны получить информацию своевременно. Иначе нет никакого смысла рисковать ни вам, ни мне.　

— Но… — неуверенно, с сомнением начал Франц. — Такие отпуска для офицеров частей в районе Оболя уже　запрещены с будущего понедельника. Однако, по-моему, это вовсе не свидетельствует с подготовке крупной кампании.　

— Это тоже кое о чем свидетельствует, — не согласился с ним Котвич. — Ну вот! А говорили, нам нечего сообщить.　

— Никогда бы не подумал, что такие данные могут представлять интерес, — удивился Юрген. И все же…, хотя вы и упрекаете меня в трусости, чем закончится ваш сегодняшний визит ко мне?　

— О, это очень просто. Вы получите мое заявление, — объяснил Котвич. — Отнесете его к Вюрцу. Скажете, что не знаете, с какой стороны подступиться. А Игорь Штольц сегодня же выедет в Минск и, может быть, погибнет по дороге… Как видите, мы не переходим границ риска. А к границам осторожности приближаемся вплотную.　

— Я бы не хотел, чтобы вы считали меня трусом, — взволнованно заявил Франц. — Чтобы так охарактеризовали меня моей дочери. Я просто не знал, с какого конца подступиться…　

— Ничего, — утешил Котвич. — Бывает На первый раз объясним это вашей неопытностью, согласны?　

Постепенно в штабе бригады накапливалась информация о готовящейся попытке в который раз атаковать партизан со стороны Дохнаров. Через несколько дней с помощью Юргена Франца нам удалось-таки выяснить примерные силы противника, сосредоточенные против нас на этом направлении. Решив принять бой, именовавшийся в моем дневнике как «Бой прикрытия», мы постоянно уточняли и детализировали его план, обеспечивающий основным силам бригады маневр с заходом в тыл атакующего противника.　

Оберштурмфюреру Фибиху в эти дни тоже было не до отдыха. Задумав перед летней кампанией разгромить одно из партизанских соединений — «Неуловимых», он понимал, что эта операция станет либо его звездным часом, либо закатом его карьеры. Взаимодействуя с общевойсковым командованием, гестаповец добился сосредоточения в районе Оболя больших сил.　

Но теперь он, наученный горьким опытом, смертельно боялся какой-нибудь неожиданности, непредвиденного осложнения, большими мастерами устраивать которые доказали свою способность бойцы «Неуловимых». Боялся и не мог предусмотреть ее. По всем известным ему законам стратегии и тактики вероятность полного разгрома партизанского соединения после массированного на них наступления была максимальной. Ему страстно, как никогда прежде, хотелось победы, хотелось в грядущей летней кампании быть главным консультантом по борьбе с партизанами в масштабах огромного района, а может, чем черт не шутит, и всей Белоруссии.　

До операции оставались буквально считанные дни.

5. БОЙ ПРИКРЫТИЯ

Пятьдесят бойцов-добровольцев выстроились перед командирской землянкой отряда, чтобы через несколько минут отправиться на исходный рубеж дохнарского направления. Их задачей было задержать врага на время, когда бригада выйдет из окружения и нанесет улар по противнику с тыла.　

Командиром группы, как и намечалось, был назначен начальник штаба бригады Алексей Николаевич Кривский, который стоял сейчас в стороне, смотрел, как Щербина в последний раз обходит строй, напоследок тщательно проверяя снаряжение бойцов.　

Щербина понимал, что должен что-то сказать людям, и волновался от этого. Наконец, он остановился в центре шеренги, покачал головой, как бы извиняясь за свое волнение, хрипло откашлялся, заговорил:　

— Товарищи бойцы! Дорогие мои! Командованием поставлена перед вами ответственная задача. Мы все уверены, что вы с честью выполните ее, не посрамите партизанской чести. Мне жаль, что я буду не с вами. Мне очень жаль. Но таков приказ. Бейте врага, товарищи! Победа будет за нами!　

Он, наверное, сказал далеко не все, что хотел, и это чувствовалось даже по его «спотыкавшемуся» голосу и по тому, как он обернулся, отыскивая глазами Кривского, словно просил у него помощи, но, все же справясь с волнением, добавил:　

— Спасибо, товарищи. Не от своего имени спасибо — от имени Родины.　

Он передал командование Кривскому. Тот еще раз окинул взглядом бойцов, махнул рукой, как бы благословляя в путь, и вскоре они заскользили частой цепью между деревьями, постепенно пропадая из виду. Уходили бесшумно — не слышалось за ними ни шума шагов, ни треска сучьев, ни даже обычного слова.　

…Группа шла к Звериному озеру, чтобы загодя обогнуть его с юго-западной стороны. Сначала двигались параллельно лесной дороге, и эту часть пути бойцы прошли довольно быстро и спокойно. Но к вечеру уткнулись в шоссе, которое, хотя и не использовалось немцами из-за завалов и разрушенных на всем протяжении мостов, однако же представляло собой значительное открытое место — его прямизна позволяла далеко просматривать пространство, а группа должна была оставаться необнаруженной до конца маршрута.　

Перед шоссе вновь осмотрели снаряжение, боеприпасы, затем разбились на небольшие группы, произвели разведку. Вокруг по-прежнему было пусто, тихо, лишь едва слышно шумел лес.　

Бойцы рассредоточились на расстоянии около километра и с интервалами в несколько минут стали преодолевать открытое пространство. После того, как одна из группок оказывалась на другой стороне, все тщательно прислушивались и осматривались вновь.　

Теперь идти пришлось по болоту, которое и перерастало через полтора десятка километров в Звериное озеро. Вода доходила до колен, но кое-где бойцы проваливались и глубже. Скорость продвижения заметно упала, появилась усталость, да и намокшие одежда и обувь значительно затрудняли путь.　

Ночь их застала, когда группа вышла к лесу, стоящему вокруг озеро на суше. До места засады оставалось около двух километров, и Кривский объявил привал.　

По плану, разработанному в штабе бригады, бойцы группы прикрытия должны были «оседлать» шоссе перед самым приближением колонны, но до этого следовало заминировать полотно перед местом засады, чтобы взрывные воронки стали препятствием в первую очередь для техники.　

Бойцы сушили одежду на себе — раздеться времени не было, а палить костры Кривский строго-настрого запретил.　

На рассвете командир очнулся от полудремоты — вдалеке будто бы послышался нарастающий гул. Он взволновался было, решив поначалу, что это колонна гитлеровцев вышла раньше срока, но вскоре же разобрал в гуле отчетливый рев самолетных моторов. Все правильно, подумал Кривский, они летят на разведку, и сейчас на бывшем месте дислокации бригады появятся плохо замаскированные костры, которые будут спешно тушиться　на виду у немецких летчиков, и это дезинформирует врага, убедит его, что цель по-прежнему находится там, куда и запланирован удар карательной экспедиции.　

До выступления карателей оставалось около трех часов, и Кривский повел всю группу к возвышенности, у которой их уже ждали разведчики.　

Из леса шоссе выглядело широкой блестящей лентой. Вдали были видны маленькие на расстоянии, почти игрушечные фигуры гитлеровских часовых, по приказу начальства несущих здесь неусыпную охрану.　

Кривский был возбужден, но знал, что вот-вот наступит момент, когда все в нем успокоится, лишнее отойдет на второй план, и он станет подавать команды, принимать решения так, словно идет всего лишь очередная отработка операции на местности. Натренированная воля подавит неосознанную тревогу, ненужную нервозность и спешку, голос будет звучать ровно и в меру громко. Так было, и так будет…　

Вот пролетели назад, покачивая крыльями, самолеты-разведчики.　

Теперь на смену им должны были показаться бомбардировщики, которым придется бросать бомбы на пустые партизанские землянки и тропы. По расчетам Кривского, бригада находилась уже в нескольких десятках километров от бывшего места дислокации, так что ей ничего угрожать не могло.　

Командир поискал глазами группу подрывников. Трое бойцов наготове лежали в стороне за деревьями, у одного из них на кисть руки и локоть, этаким колесом, был намотан бикфордов шнур. Еще трое должны были вступить в дело первыми — по знаку Кривского они двинутся лесом навстречу патрулю и снимут его.　

Он подал им знак, как только услышал рев бомбардировщиков, потому что следом за ними должна была показаться колонна. И тут же командир почувствовал, что вот оно, пришло, долгожданное спокойствие.　

У Кривского была способность интуитивно отсчитывать время, и когда, по его расчетам, прошло минут шесть, из леса к немецким часовым рванулись две фигуры, и через какие-то секунды три километра шоссе стали свободными от лишних глаз. Командир невольно отметил четкость в действиях бойцов: двое в рывке к гитлеровцам, третий — к лесу для прикрытия.　

Кивком головы он послал минеров к дороге, а остальные бойцы, разбившись на две группы, занимали позиции по обе стороны от шоссе.　

Сейчас Кривский больше всего внимания уделял тяжелой и точной работе минеров. Те вгрызались под настил шоссе уже в четвертом месте. Молодцы, мысленно похвалил их командир. Было решено, что обязательно нужно установить четыре заряда, по два с каждой стороны дороги, а если позволит время — еще по одному на каждой обочине. Воронки должны были перерезать путь как минимум двумя рядами и от деревьев до деревьев, чтобы сделать невозможным объезд по кювету.　

Командир поймал себя на мысли, что в напряженном ожидании вроде бы не слышал разрывов бомб. Однако секундой позже он вспомнил, что все же слышал их, просто не стал тратить на это внимания. Он ждал другого звука, и наконец этот припозднившийся звук появился — вдалеке натужно ревели моторы колонны.　

Первым, грохоча, на предельно большой скорости несся танк. То ли для тренировки, то ли для профилактики его стрелок время от времени бил из пулемета по придорожным кустам, срезая листву и ветки. Короткие очереди резко отличались от общего рева, подхватывались эхом.　

За первым танком тотчас шел второй, а за ними, грузно проседая на рессорах, тянулись семитонные машины под брезентом — они везли гитлеровцев, минометы, огнеметы и другое вооружение карателей.　

Прогремевший внезапно взрыв отбросил головной танк к обочине, развернул его так, что следующая за ним стальная громадина, не сумев вовремя затормозить, на полном ходу врезалась ему в бок.　

Кривский видел, как семитонки, скрипя тормозами, сползали к кювету — на этом и был построен расчет. Еще два взрыва прогремели одновременно, и волна, с треском срывая брезент с машин, бросила их в воздух.　

Но командир с особым нетерпением ждал четвертого взрыва, который должен был раздаться в хвосте колонны, где в замыкающих машинах немцы обычно возили боевое обеспечение, и намертво запечатать колонну на шоссе.　

И вновь расчет с блеском оправдался — следом за четвертым взрывом почти одновременно загремели десятки других. Теперь уже рвались мины, предназначавшиеся карателями для партизан, но уничтожавшие сейчас их самих.　

Через несколько секунд после грохота установилась тишина, которую нарушил лишь треск факелами горящих　машин да истошные крики раненых. Начальный урон гитлеровцев Кривский ориентировочно определил в один танк, шесть семитонок и более сотни солдат. В то же время праздновать победу было еще рановато.　

Как бы подтверждая это, со стороны значительно поредевшей колонны карателей послышались команды — кто-то безуспешно призывал к сопротивлению оставшихся в живых солдат. Было видно, как из чудом уцелевших машин выпрыгивают гитлеровцы и, защищая себя, тут же начинают бить из автоматов по кустам. Резкая команда положила конец бессмысленной стрельбе.　

Враг был как на ладони — метрах в трехстах от засады, отделенный от нее ложбиной с лентой шоссе. Офицеры хотя и сумели организовать солдат, но сами явно пребывали в замешательстве. Перед выездом их заверили, что дорога чиста, что им придется лишь добивать партизан в их лагере после бомбардировки с воздуха, и вдруг — взрывы среди ясного неба.　

Они шарили биноклями вдоль и поперек шоссе, но решительно ничего рассмотреть не могли: маскировка у группы прикрытия была идеальной.　

Очевидно, фашисты решали вопрос — следовать на оставшихся машинах дальше или вернуться в Полоцк? Наконец, они решили предпринять разведку — из-за машин вышла цепь с офицером во главе.　

Бойцы группы прикрытия подпустили врага вплотную и по команде Кривского швырнули в цепь гранаты, ударили из автоматов почти в упор.　

Теперь надо было менять позицию, потому что следующие действия противника секрета не составляли — из машин уже спешно выгружали минометы. Партизаны незамедлительно отошли в лес — в болота, тянувшиеся вдоль дороги.　

Почти сразу же воздух наполнился воющим свистом — пожалуй, самым противным звуком боя. Он оглушал, вонзался в тело, дурманил мозг, и тут уж — только чуть-чуть распусти нервы… Впрочем, слабонервных в группе прикрытия не было.　

Мины рвались на только что оставленных бойцами позициях. Фашисты попробовали перенести огонь в лес, но деревья были надежной защитой, и ни одна мина не прошла сквозь частокол стволов.　

Кривский радовался тому, что враг сам портит профиль дороги, которую ему же и придется преодолевать. Что же, пусть старается хотя бы в этом…　

Обстрел окончился, и партизаны как по команде вновь　вышли из болота к кюветам.　

По дороге к месту засады медленно, словно ощупью, двигался бронированный вездеход. Но и эта возможность была предусмотрена заранее. Еще одна начинка ждала врага на шоссе — как раз на месте бывших позиций засады. Здесь саперы применили способ, уже забытый гитлеровцами, — тот самый ведущий к чеке шнур. Разница заключалась лишь в том, что заряд был поставлен не до начала боя, поскольку в таком случае он оказался бы взорванным минометами врага, а после обстрела. Правда, место для заряда было выбрано и приготовлено еще до начала боя, и к нему, как только показался вездеход, сапер добрался по линии, не просматриваемой врагом.　

Вездеход выглядел внушительно. Но на этот раз бронированная машина шла, не ведя огня на ходу. И лишь миновав лощину и поднявшись на склон шоссе, враг развернул два тяжелых пулемета в обе стороны дороги.　

Вездеход был настолько тяжел и мощен, что сильный взрыв вывел из строя только его ходовую часть. Два крупнокалиберных пулемета как ни в чем не бывало стали бить по лесу.　

Конечно, они не могли нанести серьезного урона вновь отошедшим в болота партизанам, но кое в чем сковывали их действия и создавали условия для успешного прорыва гитлеровцев.　

На вопросительный взгляд бойца Ивана Тимошенко командир группы Кривский одобрительно кивнул, и тот пополз к кювету с двумя противотанковыми гранатами. Точный бросок под амбразуру заставил один пулемет замолчать, но второй бросок оказался неудачным — другой пулемет на широком бронированном лбу вездехода по-прежнему поливал пулями окружающее пространство. Однако на другой стороне дороги поняли замысел Кривского, и через несколько секунд граната полетела оттуда.　

Мертвая глыба вездехода на шоссе стала еще одним препятствием для продвижения гитлеровских карателей.　

В этот день враг шесть раз ходил в безрезультатные атаки, ставшие особенно яростными после того, как к остановившейся колонне прибыло несколько легковых машин — очевидно, с высоким начальством. Но и начальственное око не узрело, как изменить положение, и к ночи остатки колонны развернулись, ни с чем уйдя в ближайший гарнизон.　

В группе прикрытия подсчитали потери: один убитый и двое раненых.　

Изнуренным дальним переходом и напряжением атак бойцам требовался отдых. Однако ночь надо было использовать для того, чтобы сменить место засады и уйти не назад, как мог бы предположить противник, а вперед по шоссе, что наверняка явилось бы для него полной неожиданностью. Новые позиции так же еще несколько дней были заранее выбраны и подготовлены разведкой.　

А утром в бок принявшейся за очередной штурм гитлеровской колонны ударили бойцы бригады, которым удалось совершить маневр ранее запланированного срока. К полудню каратели были полностью уничтожены.　

Я не интересовался тогда, чем эта операция кончилась для Фибиха, но впоследствии узнал, что окончательного краха его карьере она не принесла — начальство оберштурмфюрера уже привыкло к неизменным победам партизан и не относило их за счет бездарности своих ставленников на местах.　

А мы хоть и вели счет своим победам, но вовсе не для того, чтобы останавливаться на них. Да и враг не позволил бы этого. Впереди «Неуловимых» и соседние с нами бригады ожидала крупная летняя карательная кампания противника. О подготовке фашистов к ней было известно Центру, но Центр требовал от оперативно-чекистских групп более подробной информации.　

Такую же задачу ставил перед нами подпольный райком партии. Но это уже тема следующего рассказа, а настоящую главу я хотел бы закончить словами, вынесенными в ее название. Действительно, партизанами не рождаются, ими становятся, когда этого требует Родина. Становятся рабочие и колхозники, интеллигенты и военнослужащие, коммунисты и беспартийные. В трудный для Отечества час партизанской деятельности посвятили себя многие из рядов славной когорты Дзержинского — советские чекисты.