На сем стою

Далее Лютер утверждал, что священник не в силах совершать того, что, по утверждению Церкви, происходит во время мессы. Он не "творит Бога" и не "приносит в жертву Христа". Проще всего было бы выразить эту точку зрения, сказав, что Бог не присутствует в мессе, а Христос не приносится в жертву. Но Лютер был готов признать лишь последнее. Христос не приносится в жертву, поскольку Его жертва была совершена единожды и за всех на кресте, но Бог присутствует в хлебе и вине, поскольку Христос, будучи Богом, провозгласил: "Сие есть Тело Мое". Повторение этих слов священником, однако, не превращает хлеб и вино в тело и кровь Божьи, как учит католическая Церковь. Согласно учению о пресуществлении, хлеб и вино сохраняют свою форму, вкус, цвет и так далее, но утрачивают свою субстанцию, которая заменяется субстанцией Божьей. Отрицая это положение, Лютер в большей степени основывался на Писании, чем на логике. Перед ним как Эразм, так и Меланхтон указывали на то, что концепция субстанции основывается не на Библии, но выведена посредством схоластических умозаключений. По этой причине он вообще отказывался использовать ее, и его нельзя считать сторонником доктрины пресуществления. Для него таинство не было подобно падению тела Божьего с небес. Богу нет нужды низвергаться с небес, поскольку Он вездесущ и присутствует везде как поддерживающая и дарующая жизнь сила. Христос же, будучи Богом, также присутствует во всей Вселенной, но присутствие это скрыто от взора человеческого. По этой причине Бог избрал явить Себя человечеству на трех уровнях откровения. Первый из них - Христос, в Котором Слово стало плотью. Второй - Писание, где записано Слово произнесенное. Третье - таинство, в котором Слово являет Себя в еде и питье. Таинство не вызывает Бога подобно Аэндорской волшебнице, но являет Его там, где Он есть.

Прерогативы священника ограничивались в той же степени, в которой уменьшались и возможности, которыми он наделялся. Согласно католическому уложению, одно из различий между клиром и мирянами заключалось в том, что лишь священник причащается вином во время мессы. Ограничение это вызывалось опасением, что по своей неловкости мирянин может пролить Кровь Божью. Испытывая не меньшее благоговение по отношению к таинству, Лютер тем не менее не считал нужным оберегать его путем введения кастовой системы в Церкви. Несмотря на опасность, к чаше следовало допускать всех верующих. В его дни подобное заявление звучало весьма дерзко, поскольку требование допустить мирян к чаше причащения было кличем богемских гуситов. Обосновывали они его ссылкой на слова Христа, сказавшего: "Пейте из нее все". Католические истолкователи объясняли, что слова эти адресованы одним лишь апостолам, которые все были священниками. Лютер соглашался с этим, но одновременно язвительно указывал, что все верующие - священники.

Подобная точка зрения была чревата далеко идущими последствиями для доктрины о Церкви, и собственные взгляды Лютера на Церковь проистекали из его теории таинств. Выводы его в этой области не отличались, однако, ясностью, поскольку точка зрения Лютера на Вечерю Господню несколько противоречила его взглядам на крещение. Вот почему он мог быть одновременно в некотором смысле отцом конгрегационализма анабаптистов и территориальной церкви более поздних лютеран.

Его позиция по Вечере Господней вела к Церкви, состоящей из одних лишь убежденных верующих, поскольку он заявил, что действенность таинства зависит от веры получающего его. В таком случае оно должно быть в высшей степени индивидуально, поскольку индивидуальна вера. Всякая душа, настаивал Лютер, предстает обнаженной перед Творцом. Никто не может умереть вместо другого человека. Каждый должен пройти смертные муки в одиночку. "И тогда меня не будет с вами, а вас со мной. Каждый должен отвечать за себя". И сходное с этим высказывание: "Месса есть Божественное обетование, которое не может никому помочь, не применимо ни к кому, не может считаться ходатайством за кого-либо и никто, кроме самого верующего, не может воспринять его. Кто способен принять или применить к другому обетование Божье, предполагающее индивидуальную веру?"

Здесь мы подходим к самой сути лютеровского индивидуализма. Это не индивидуализм Возрождения, который стремится реализовать способности каждого; это не индивидуализм поздних схоластов, на метафизическом основании заявлявших, что реальность состоит лишь из индивидуумов и что такие сообщества, как Церковь или государство, следует рассматривать не как реалии, но лишь как сумму составляющих их компонентов. Лютер не расположен был философствовать по поводу структуры Церкви и государства. Он просто утверждал, что всякий человек отвечает сам за себя перед Богом. Именно в этом и заключалась суть его индивидуализма. Чтобы таинство оказалось действенным, необходима личная вера. Из такой теории вполне логично следовал вывод, что Церковь должна состоять лишь из людей, обладающих горячей личной верой; поскольку же число таких людей всегда невелико, то Церковь должна быть сравнительно небольшим собранием. Лютер неоднократно и совершенно недвусмысленно об этом говорил. Особенно в ранних своих лекциях он настойчиво подчеркивал, что Церковь должна быть остатком, поскольку избранных немного. Так должно быть, утверждал он, поскольку Слово Божье противоречит всем желаниям человека природного, смиряя гордыню, сокрушая высокомерие и превращая в прах все человеческие претензии. Подобный подход неприятен, и немногие готовы принять его. Тех же, кто пойдет на это, можно считать камнями, отвергнутыми строителями. Насмешки и гонения - вот их удел. Всякому Авелю суждено иметь своего Каина, а всякому Христу - своего Каиафу. Поэтому люди будут презирать и отвергать истинную Церковь, и ей предстоит пребывать в замкнутости посреди мира. Эти слова Лютера воспринимаются как попытка предложить разобщенному протестантскому сообществу что-то взамен католического монашества.

Но Лютер не желал идти этим путем, поскольку таинство крещения вело его в иную сторону. Лютер мог бы с достаточной легкостью приспособить свои взгляды на крещение к ранее высказанной позиции, пожелай он, как это сделали анабаптисты, рассматривать крещение в качестве внешнего знамения внутреннего опыта перерождения, который уместен лишь для взрослых, но никак не для младенцев. Но он не сделал этого. Лютер разделял точку зрения католицизма на крещение младенцев, которых необходимо сразу же после рождения вырвать из-под власти сатаны. Но что же в таком случае остается от его формулы, согласно которой действенность таинства зависит от веры получающего его? Он усиленно пытался примирить эти позиции, сочинив концепцию о скрытой в ребенке вере, которую можно сравнить с верой спящего человека. Но вновь Лютер от веры ребенка перешел к вере того попечителя, которому вверен младенец. Для него рождение не было столь же индивидуальным, как смерть. Умереть за другого невозможно, но можно в некотором смысле войти другим человеком в христианскую общину. По этой причине именно крещение, но не Вечеря Господня есть то таинство, которое образует связующее звено между Церковью и обществом. Это социальное таинство. Для средневекового общества всякий младенец вне гетто был по рождению гражданином и по крещению христианином. Независимо от своих личных убеждений одни и те же люди составляли как государство, так и Церковь. Связь двух институтов была поэтому естественной. Это была основа христианского общества. Величие и трагедия Лютера заключались в том, что ему так и не удалось отказаться ни от индивидуализма чаши причастия, ни от собирательного единства купели для крещения. В век спокойствия он был бы мятежным духом.

Гонения возобновляются

Но его время никак нельзя было назвать веком спокойствия. Рим не забыл о нем. Прекращение нападок на него оказалось лишь временной передышкой. К тому времени, когда всехристианнейший император должен был вернуться из Испании в Германию, папство готовилось возобновить гонения. Еще до публикации его работ с критикой системы таинств, делавших, по мнению Эразма, примирение невозможным, Лютер сказал достаточно много для того, чтобы побудить Рим к решительным действиям. За его высказываниями, положившими начало противоборству по проблеме индульгенций, последовали во время лейпцигского диспута более опасные нападки на божественность происхождения и правления папства. Брошенный им вызов был столь очевиден, что один из членов римской курии энергично возражал против необходимости дождаться возвращения императора. Затем в Рим вернулся Экк, вооруженный не только записями лейпцигского диспута, но и осуждавшими Лютера решениями университетов Кельна и Левена. Когда Эрфурт отказался, а Париж не смог представить свое мнение по диспуту между Лютером и Экком, эти два университета добровольно вступили в борьбу. Решение Кельнского университета, где преобладали доминиканцы, было более суровым. Левен в определенной степени находился под влиянием взглядов Эразма. Оба университета единодушно осудили взгляды Лютера на испорченность человеческой природы, исповедь, чистилище и индульгенции. Левен не комментировал нападки Лютера на папство, Кельн же охарактеризовал как еретические высказывания Лютера по поводу примата папства и ограничения его власти.

- Лютер отвечал, что, возражая ему, ни один университет не привел каких-либо доказательств из Писания, которые подтверждали бы ошибочность его взглядов.

"Отчего бы нам не отменить Евангелие и вместо него прислушаться к их [университетов] мнению? Странно, что ремесленники высказывают суждения более здравые, нежели богословы! Насколько серьезно следует воспринимать тех, кто осудил Рейхлина? Если они сожгут мои книги, я повторю сказанное мною. Столь тверд я в своих убеждениях, что ради них пойду и на смерть. Если Христос был исполнен негодования по отношению к фарисеям, а Павел был оскорблен слепотой афинян, как же, спрашиваю я вас, должно поступать мне?"

Мы не знаем о каких-либо новых гонениях вплоть до марта, когда была предпринята попытка незаметно разделаться с Лютером руками августинского братства. Глава ордена писал Штаупицу:

"Братство, никогда ранее не подозревавшееся в ереси, приобретает одиозную репутацию. Мы с любовью обращаемся к вам с просьбой удержать Лютера от высказываний против Святой Римской Церкви и ее индульгенций. Уговорите его прекратить писать. Попросите его спасти наше братство от бесчестья".

Штаупиц решил для себя этот вопрос, удалившись от обязанностей приходского священника.

Следующая попытка была предпринята через Фридриха Мудрого. Кардинал Риарио, позднее замешанный в покушении на жизнь папы и помилованный, писал Фридриху:

"Светлейший и благороднейший князь и брат, вспоминая великолепие вашего дома и благоговение, проявляемое как вашими подданными, так и вами к Святейшему престолу, я счел своей дружеской обязанностью написать вам ради общего блага христианского мира и поддержания вашей чести. Я уверен, что вы не пребываете в неведении относительно злобности, презрения и распущенности, с которыми Мартин Лютер выступает против папы римского и всей курии. Вследствии этого я увещеваю вас призвать этого человека отказаться от своих заблуждений. Вы можете это сделать, если пожелаете, ведь одним лишь камешком крохотный Давид сразил могущественного Голиафа".

Фридрих отвечал, что дело передано его ближайшему другу, архиепископу Трирскому, курфюрсту Священной Римской империи, Рихарду Грейффенклаусскому.

В мае дипломатическим маневрам пришел конец. 21, 23, 26 мая и 1 июня состоялись четыре заседания церковного суда. Вечером двадцать второго папа удалился в свои охотничьи угодья в Маглиане - a soliti piaceri. Кардиналы, канонисты и богословы продолжали заседать. Всего в работе суда принимало участие около сорока человек. Экк был единственным немцем. Были представлены три крупнейших монашеских ордена - доминиканцы, францисканцы и августинцы. Распри между монахами были позабыты. Там был и глава ордена, к которому принадлежал и Лютер, не говоря уже о его противниках - Приериасе и Кайэтане. Надлежало решить три вопроса: что делать с учением Лютера, что делать с его книгами и что делать с ним самим. Высказывались самые различные мнения. На первом заседании кое-кто оспаривал целесообразность издания буллы, опасаясь всеобщего протеста в Германии. Богословы выступали за то, чтобы самым суровым образом осудить Лютера. Канонисты уговаривали разрешить высказаться, подобно Адаму, поскольку, хотя Бог и знает о его виновности. Он дал ему возможность защитить себя, воззвав: "Где ты?" Было принято компромиссное решение. Слушаний не будет, но Лютеру представят шестьдесят дней на то, чтобы отречься от своих взглядов.

Были споры и относительно его учения, хотя нам остается лишь догадываться, кто спорил и по каким вопросам. Полученные через вторые и третьи руки отчеты свидетельствуют о разногласиях в церковном суде. Говорят, что итальянский кардинал Аккольти назвал

Тецеля porcaccio и обрушился на Приериаса за то, что тот составил ответ Лютеру за три дня, в то время как лучше было бы затратить на его составление три месяца. Говорят, что, узнав о прибытии Экка в Рим, Кайэтан негодующе фыркнул: "Кто впустил это животное?" Говорят, что член церковного суда испанский кардинал Карвахал энергично выступал против принятия каких-либо мер против Лютера. В конце концов было достигнуто единодушие по вопросу об осуждении сорока одного положения его учения. Ранее высказанные Кельнским и Левенским университетами мнения были объединены и упрощены.

Булла "Exsurge"

Всякий, кому известна зрелая позиция Лютера, увидит, насколько поверхностным было его осуждение буллой. Взгляды Лютера на мессу осуждались лишь в том, что касается допущения мирян к чаше причастия. Из семи таинств упомянуто лишь таинство исповеди. Ничего не сказано о монашеском обете, лишь осуждено желание Лютера, чтобы князья и прелаты положили конец паразитическому образу жизни нищенствующих монахов. Ничего в булле не сказано о священстве всех верующих. Все внимание сосредоточено на умалении Лютером способностей человека даже после крещения, власти папы налагать наказание и отпускать грехи, власти папы и церковных соборов провозглашать положения вероучения, а также примата папы и Римской церкви. В одном пункте осуждение Лютера противоречило недавнему заявлению папы по вопросу об индульгенциях. Лютер осуждался за то, что лишь за Богом он оставлял способность прощать наказания, наложенные Божественным судом, в то время как папа только что сам заявил, что в подобных случаях хранилищница заслуг может быть применена лишь посредством ходатайства, но не для судебного решения. Лютер прямо обвинялся в богемской ереси, поскольку в булле утверждалось, что он распространяет определенные взгляды Яна Гуса. Были сурово осуждены два принципа, носившие явный отпечаток воззрений Эразма, - что сожжение еретиков противоречит воле Духа и что война против турок есть противодействие вмешательству Божьему. Сорок одно положение учения Лютера не были однозначно названы еретическими. Их осудили как "еретические, или скандальные, или лживые, или оскорбительные для набожного уха, или смущающие простые умы, или противные католической истине, соответственно".

Кое-кто в то время полагал, что такая формула была принята вследствие того, что церковный суд не сумел однозначно определить, к какой категории те или иные пункты учения следует отнести, поэтому они поступили подобно триумвирам, объявлявшим вне закона врага каждого из них, хотя он вполне мог быть другом двух остальных. В этом, однако, можно усомниться, поскольку в булле была использована стандартная формула предания анафеме, которая уже прозвучала в отношении Яна Гуса.

Написанная булла была представлена папе для написания предисловия и послесловия. В соответствии с атмосферой своего охотничьего угодья в Маглиане он написал следующее:

"Восстань, о Господи, и защити дело Твое! Дикий вепрь ворвался в Твой виноградник. Восстань, о Петр, и защити дело Святой Римской Церкви, матери всех церквей, освященной кровию твоею. Восстань, о Павел, осветивший и озаряющий Церковь своим учением и смертью. Восстаньте, все святые, и вся вселенская Церковь, истолкование писания которой подвергнуто поруганию. Нет слов, чтобы выразить нашу скорбь по поводу возрождения в Германии древних ересей. Печаль наша усугубляется тем, что всегда она первой выступала против ереси. Наши пастырские обязанности не дозволяют более нам терпеть тлетворное зло, распространяемое нижеперечисленными сорока одной ересью. [Они перечисляются]. Мы не можем более в долготерпении нашем страдать от змеи, ползающей в винограднике Господнем. Книги Мартина Лютера, содержащие упомянутые ереси, должны быть исследованы и сожжены. Что же до самого Мартина, то, благий Боже, сколько же отеческой любви излили мы в стремлении отвратить его от заблуждений! Разве не предлагали мы дать ему охранную грамоту и деньги на путешествие? [Подобного предложения Лютер никогда не получал]. Он же в безрассудстве своем обратился к будущему собору, хотя предшественники наши, Пий П и Юлий II, установили за подобные обращения то же наказание, что и за ереси. Посему ныне мы даем Мартину шестьдесят дней на отречение от своих заблуждений, исчисляя их от времени издания сей буллы в его местности. На всякого, предполагающего посягнуть на наше отлучение от Церкви и анафему, обрушится гнев Бога Всевышнего и апостолов Петра и Павла.

Записано июня пятнадцатого дня 1520 года".

Булла эта известна по начальным словам, ее открывающим, - "Exsurge Domine".

Спустя несколько недель папа писал Фридриху Мудрому:

"Возлюбленный сын!

Радуемся мы, что никогда ты не выказывал благоволения сему сыну беззакония, Мартину Лютеру. Мы не знаем, отнести ли это за счет твоего благоразумия или набожности. Сей Лютер благоволит богемцам и туркам, скорбит о наказании еретиков, отвергает писания святых докторов, установления вселенских соборов и декреты епископов римских, придерживаясь мнений, никем, помимо него, не разделяемых, которых ранее не высказывал ни один еретик. Мы не можем более терпеть, чтобы одна паршивая овца портила все стадо. По таковой причине мы собрали совет из достойных братьев. Присутствовал и Дух Святой, ибо в подобных случаях Он не удаляется от Святейшего престола. Нами издана удостоверенная свинцовой печатью булла, в ней из бесчисленных заблуждений этого человека мы избрали те, которыми он извращает веру, соблазняет простые умы и ослабляет узы послушания, воздержания и смирения. Об оскорблениях, коими он осыпал Святейший престол, мы оставляем судить Богу. Мы увещеваем тебя побудить его вернуться к благоразумию и воспользоваться нашей милостью. Если же он будет упорствовать в своем безумии, заключите его под стражу.

Запечатано печатью перстня Фишермана июля восьмого 1520 года и в восьмой год нашего понтификата".

Булла ищет Лютера

Булла достигла Лютера лишь через три месяца, но с самого начала уже распространялись слухи о том, что она в пути. Гуттен писал ему 4 июля 1520 года:

"Говорят, что вас отлучили от Церкви. Сколь же вы могущественны, если это верно. В вас исполнились слова псалма: "Толпою устремляются они на душу праведника, и осуждают кровь неповинную. Но Господь... обратит на них беззаконие их, и злодейством их истребит их". Это наше упование; так уверуем же в него. Против меня также плетутся заговоры. Коли они применят силу, то будут силою же и встречены. Я желал бы, чтобы осудили меня. Стойте твердо, не колеблясь. Но зачем мне увещевать вас? Я буду рядом, что бы ни случилось. Встанем же за общую свободу! Освободим угнетенную родину! Бог будет на нашей стороне; а если Бог с нами, то кто же может быть против нас?"

В это же время вновь была предложена помощь от Зиккингена, а также от ста рыцарей. Эти предложения не оставили Лютера равнодушным, однако он не знал, следует ли ему полагаться на помощь человеческую или единственно лишь на Господа. В течение лета 1520 года, пока булла искала его по всей Германии, Лютер пребывал в духовном смятении, то воспламеняясь, то ввергаясь в апокалиптический ужас. Во время одной из неконтролируемых вспышек он призывал к насилию. Новые нападки со стороны Приериаса вызвали ярость Лютера. В распространенном через типографию ответе он возвещал:

"Мне представляется, что если приверженцы Римской Церкви столь безумны, то императору, царям и князьям остается лишь силою оружия обрушиться на это мировое зло и воевать с ними не словами, но сталью. Если мы наказываем воров ярмом, разбойников - мечом, а еретиков - огнем, то отчего бы нам не обратить оружие против этих ненасытных чудовищ, этих кардиналов, этих пап и всей этой своры римского Содома, развращающей молодежь и Церковь Божью? Отчего бы не обрушиться на них с оружием в руках, омыв руки в их крови?"

Позднее Лютер пояснял, что он вовсе не имел в виду тех последствий, которые подразумевали эти слова.

"Я писал: "Если мы сжигаем еретиков, то отчего бы нам вместо этого не напасть на папу с его сторонниками и не омыть свои руки в их крови?" Я не оправдываю ни сжигания еретиков, ни убийство хотя бы одного христианина, поскольку хорошо знаю, что это не согласуется с Евангелием, - просто я хотел показать, чего они заслуживают, если еретики заслуживают огня. Нет никакой необходимости использовать меч против вас".

Несмотря на такого рода пояснения, Лютеру не давали забыть его зажигательную вспышку ярости. Его слова цитировались как обвинение против него в постановлении Вормсского сейма.

Лютер вполне искренне открекался от ранее сказанных им слов. Преобладающие его настроения хорошо выражены в письме к священнику, которого побуждали покинуть свой приход. Лютер писал:

"Наша война не против плоти и крови, но против духовного нечестия в святых местах, против мироправителей сей тьмы. Так будем же тверды и вострубим в трубу Господню. Сатана борется не с нами, но с пребывающим в нас Христом. Мы ведем битву на стороне Господа. Укрепимся же в этом. Если Бог за нас, кто же может быть против нас?

Вас возмущает, что Экк издает столь жестокую буллу против Лютера, его книг и его сторонников. Что бы ни произошло, я пребываю в спокойствии, поскольку все происходящее может совершиться лишь по воле Восседающего на небесах и Повелевающего всем. Так не будем же тревожиться! Отцу известны ваши нужды еще до того, как вы попросите Его. Без Его ведома и лист не может пасть на землю. Сколь же невероятно, чтобы кто-то из нас мог пасть помимо Его воли!

Если в вас пребывает Дух, не оставляйте своего поста, ибо ваш венец достанется другому. Не страшно, если нам положено умереть с Господом, Который, пребывая в нашей плоти, жизнь Свою положил за нас. Мы восстанем в Нем и будем вечно пребывать с Ним. Поэтому смотрите, чтобы вам не пренебречь священным призывом. Он грядет, Он не замедлит - Тот, Кто избавит нас от всякого зла. Благоденствия вам в Господе Иисусе, утешающем и поддерживающем разум и дух. Аминь".

Глава девятая

ОБРАЩЕНИЕ К КЕСАРЮ

Лютеру было совершенно ясно одно: кто бы ни помогал и кто бы ни противодействовал ему - он должен свидетельствовать. "Мой жребий брошен. Я равным образом презираю как ярость Рима, так и милость его. Меня не примирить с ними, наступил конец смирению. Они проклинают меня и сжигают мои книги. Я всенародно сожгу весь канонический закон, если только меня не оттащат от огня".

Не пренебрегал Лютер и своей защитой. Тщетно он апеллировал к папе и тщетно - к собору. Оставалось лишь одно - обратиться за защитой к императору. В августе Лютер направил к Карлу V следующее послание:

"Нет высокомерия в том, что вознесшийся посредством евангельской истины до престола Всевышнего обратится к престолу земного князя, как нет ничего непристойного для земного князя, который пребывает в образе небесном, чтобы наклониться, дабы поднять нищего из грязи. По этой причине я, будучи недостойным и нищим, простираюсь перед Вашим императорским величеством. Я издал книги, которые возбудили вражду ко мне со стороны многих, но сделал я это по побуждению других, поскольку не желал бы ничего большего, как пребывать в неизвестности. Три года я тщетно искал мира. Ныне же у меня осталось лишь одно средство, и я обращаюсь к кесарю. Я не стану искать Вашей защиты, если буду признан безбожником или еретиком. Прошу лишь одного - чтобы истина либо заблуждение не подверглись бы осуждению, не будучи выслушанными и доказанными".

Лютер, однако, просил у кесаря большего, нежели просто выслушать его. Император должен был также и оправдать его. Церковь отчаянно нуждалась в реформе; и инициатива, как настаивал Гуттен, должна была исходить от светских властей. В своем "Обращении к христианскому дворянству немецкой нации" Лютер очертил смелую программу реформации. Термин "дворянство" широко использовался в 1ермании для обозначения правящего класса, начиная от императора. Но по какому праву, вполне резонно может возразить современный читатель, обращался Лютер к дворянству с призывом реформировать Церковь? Вопрос этот представляет не просто исторический интерес, поскольку есть мнение, что в своем трактате Лютер отошел от ранее высказанной им точки зрения о Церкви как о гонимом остатке, заложив вместо этого основу для церкви, которая пребывает в союзе с государством и в подчинении ему. Лютер обосновывал свое обращение тремя причинами. Первая из них заключалась в том, что власть есть власть, и она предназначена Богом для наказания тех, кто творит зло. Все, чего Лютер требовал от власти, - поставить духовенство под юрисдикцию гражданских судов, защитить граждан от вымогательств со стороны церкви и подтвердить право государства исполнять свои гражданские функции без вмешательства духовенства. Именно в этом смысле Лютер часто утверждал, что никто за тысячу лет не защищал светское государство так, как он. Следовало дать отпор теократическим притязаниям Церкви.

"Обращение к христианскому дворянству", однако, выходит далеко за рамки просто призыва поставить Церковь на свое место. Лютера куда больше заботило очищение Церкви, нежели эмансипация государства. Избавление от мирской власти и неумеренного обогащения должно было освободить Церковь от мирских забот, с тем чтобы она могла лучше исполнять свои духовные функции. Основание, на котором власть имущие имеют право пойти на такую реформу, изложено во втором доводе Лютера. Он звучит так: "Мирские начальствующие крещены тем же крещением, что и мы". Это язык христианского общества, построенного на социологическом таинстве, совершаемом над каждым рождающимся младенцем. В подобном обществе Церковь и государство несут взаимную ответственность за то, чтобы поддерживать и исправлять друг друга.

В третьем разделе своего трактата Лютер приводил дополнительные доводы, говоря о том, что городские судьи являются собратьями-христианами, соучаствующими в священстве всех верующих. Из этого положения некоторые современные историки делают вывод, что Лютер отводит мировому судье роль реформатора Церкви лишь в том случае, если он является убежденным христианином, и то лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Но в самом трактате такое условие не оговаривается. Священство верующих должно было основываться на низшем уровне веры, подразумеваемой в крещаемом младенце. Весь подход Лютера к реформаторской роли власть имущих носит ярко выраженный средневековый характер. Выделяет этот трактат из множества других попыток исправить сложившееся положение его глубоко религиозная направленность. Исправление ситуации в Германии увязывалось с реформой Церкви, а самой гражданской власти предписывалось более полагаться на руку Господа, чем на человеческие способности.

Изложение программы реформы начиналось с религиозных предпосылок. Три стены Рима должны пасть подобно стенам Иерихона. Первая предпосылка заключалась в том, что духовная власть выше светской. Это утверждение Лютер сбалансировал изложением доктрины о священстве всех верующих. "Мы все христиане и имеем крещение, веру, Духа и все подобное тому. Если убит приходской священник, то земля эта подлежит проклятью. Отчего же этого не делается, если убит крестьянин? Откуда столь огромное различие между называющими себя христианами?" Второй стеной было положение, согласно которому один лишь папа имел право толкования .Писания. Падение ее обуславливалось не столько стремлением отстоять права гуманитарной школы богословов против папской некомпетентности, сколько правом рядовых христиан на постижение Христа. "Валаамова ослица оказалась мудрее самого пророка. Если тогда Бог использовал ослицу против пророка, отчего же теперь Он не может использовать праведника против папы?" Третья стена заключалась в исключительном праве папы созывать собор. И вновь положение о священстве всех верующих предоставляло такое право всякому, пребывающему в чрезвычайной ситуации, но прежде всего гражданской власти в силу важности ее положения.

Далее следует изложение всех тех реформ, которые должны быть одобрены собором. Папству следует вернуться к апостольской простоте. Папа не должен носить тиару, и верующие не должны целовать его стопы. Получая таинство, предлагаемое ему коленопреклоненным кардиналом через позолоченную соломинку, папа обязан стоять, подобно всякому иному "зловонному грешнику". Количество кардиналов должно быть уменьшено. Церкви надлежит отказаться от мирских владений и притязаний, чтобы папа мог всецело посвятить себя исключительно духовным заботам. Доходы Церкви должны быть урезаны - никаких более аннатов, пошлин, индульгенций, золотых лет, резерваций, налогов на крестовые походы и других трюков, с помощью которых обирались "пьяные немцы". Дела немцев должны рассматриваться церковными судами в Германии под руководством немецкого примаса. Это предложение вело к формированию национальной церкви. Оно совершенно определенно было рекомендовано для Богемии.

Предложения Лютера по вопросам монашества и брака священников превосходили все, сказанное им ранее. Монахам нищенствующих орденов следовало запретить проповедовать и исповедовать. Количество орденов должно быть сокращено, равно как и отменено правило о необратимости монашеского обета. Священникам нужно дать разрешение вступать в брак, поскольку женщина им необходима в доме для ведения хозяйства, а поставить мужчину и женщину в такие обстоятельства равносильно тому, что поместить солому рядом с огнем и рассчитывать на то, что она не загорится.

Разнообразные рекомендации были высказаны относительно сокращения количества церковных праздников и контроля над паломничеством. Святые должны канонизировать друг друга сами. Государству необходимо провести реформу законодательства и принять законы, регулирующие налоги в пользу государства. Эта всеобъемлющая программа реформ в большей своей части была с ликованием воспринята в Германии.

Фоном для сложившейся ситуации служило глубокое возмущение коррумпированной Церковью. Вновь и вновь папу позорили сопоставлением его с Иисусом. Эта тема пользовалась популярностью еще у Гуса и Виклифа. В библиотеке Фридриха Мудрого хранился иллюстрированный труд на чешском языке о несоответствиях между Христом и папой. Подобная же работа была позднее издана в Виттенберге с примечаниями Меланхтона и гравюрами Кранаха. Та же идея высказывалась и в "Обращении к христианскому дворянству", где говорилось о том, что Христос ходил пешком, а папа путешествует в паланкине в сопровождении трех-четырех тысяч погонщиков мулов; что Христос омывал ноги Своим ученикам, а папе целуют ноги; что Христос держал Свое слово даже в отношении врагов, а папа заявил, что по отношению к неверным сдерживать свои обещания необязательно и обязательства, данные еретикам, ничего не значат. Хуже того, по отношению к ним применялись меры принуждения. "Но с еретиками следует бороться с помощью книг, а не костров. О, Господи Христос, обрати взор Твой вниз. Да грянет день суда Твоего и уничтожит дьявольское гнездо в Риме!"

Публикация буллы

Между тем в Риме была составлена булла "Exsurge Domine". Книги Лютера сожгли в Пьяцца-Навона. Булла была отпечатана, заверена и скреплена печатью для дальнейшего распространения. Издание ее на севере поручили двум исполнителям, наделенным по этому случаю полномочиями папских нунциев и особых инквизиторов. Одним из них был Иоганн Экк. Другой - Иероним Алеандр - слыл известным гуманистом, знатоком трех языков: латыни, греческого и еврейского, в свое время он был ректором Парижского университета. Молодые годы свои он провел в Голландии, поэтому в определенной степени ему было известно положение дел в Германии. Его неразборчивость в вопросах нравственности не вызывала осуждения во времена нереформированного папства. Эти двое разделили сферы своей деятельности отчасти по географическому принципу. Экк должен был заняться восточными землями, Франконией и Баварией. Алеандру же поручались Нидерланды и Рейнская область. Распределение функций заключалось в том, что Алеандру предстояло взять на себя отношения с императором, его двором и с высшей знатью - как церковной, так и светской. Сфера деятельности Экка в основном ограничивалась епископами и университетами. Действовать им было предписано в полном согласии.

Инструкции обязывали Алеандра прежде всего доставить буллу "нашему возлюбленному сыну Карлу, императору Священной Римской империи и католическому королю Испании". В это время Карл находился в центре внимания всей Европы. Он был молод и еще не проявил себя. Папа рассчитывал на то, что Карл последует примеру своей бабушки, Изабеллы Католической. Немцы же видели в нем наследника своего деда, Максимилиана Германского. В случае, если Лютер потребует слушания своего дела перед императорским судом, Алеандру предписывалось ответить, что решение этого дела находится исключительно в руках Рима. Впервые высказано предположение о том, что Лютер может попросить передать его дело светскому суду. Составлявший этот меморандум секретарь проявил необычайную проницательность, поскольку вырабатывались инструкции еще до апелляции Лютера к кесарю. Без ведома Алеандра Экку было дано тайное поручение подвергнуть отлучению, помимо Лютера, еще несколько человек по своему усмотрению.

Посланцы папы без энтузиазма восприняли поручение, угрожавшее их жизни. Экк существенно усложнил свою задачу, неразумно добавив имена шестерых человек - троих из Виттенберга, включая Карлштадта, и троих из Нюрнберга, включая Шпенглера и Пиркгеймера. Трудно было выбрать более неудачный момент для выступления против лидеров германского гуманизма, поскольку согласие между ними было сильно, как никогда. Алеандр также столкнулся в Нидерландах с многочисленными сочувствующими Лютеру. Там жил Эразм, который высказался так: "Жестокость этой буллы плохо согласуется с умеренностью Льва". И еще: "Папские буллы имеют большой вес, но богословы придают больше значения книгам, в которых аргументация выводится из свидетельства Священного Писания, которое не понуждает, но наставляет". В Антверпене марониты - испанцы и португальцы еврейского происхождения - печатали Лютера на испанском языке. Немецкие торговцы распространяли его идеи. Альбрехт Дюрер выполнял в Антверпене заказы, одновременно ожидая, что Лютер и Эразм очистят Церковь. По долине Рейна распространялись слухи о том, что Зиккинген может с оружием встать на защиту Лютера подобно тому, как он это сделал в случае с Рейхлином.

Экк столкнулся с совершенно неожиданным противодействием. Герцог Георг упрямо заявлял, что о его владениях в булле ничего не сказано. Ожидалось, что окажет сопротивление Фридрих Мудрый, но сделал он это совершенно неожиданным образом. Фридрих сообщил, что по сведениям, полученным им от Алеандра, Экк не имеет полномочий включать в перечень отлученных от Церкви кого-либо еще, помимо Лютера. Экк был вынужден обнародовать полученные им тайные инструкции. Под тем или иным предлогом даже епископы всячески затягивали, иногда до полугода, обнародование буллы. Венский университет отказался предпринимать какие-либо действия без епископа, а Виттенбергский университет выразил протест против того, что опубликование буллы поручено одной из противоборствующих сторон. "Нельзя поручать козлу быть огородником, волку - пастухом, а Иоганну Экку - нунцием". Не только Виттенбергский университет, но даже и герцог Баварский выразил опасение, что опубликование буллы вызовет беспорядки. Для подобных тревог были определенные основания. В Лейпциге Экку, опасавшемуся за свою жизнь, приходилось скрываться в монастыре. В Эрфурте, где печаталась булла, студенты обозвали ее "пустомельством" и пошвыряли все экземпляры в реку, чтобы посмотреть, не всплывут ли они. В Торгау буллу разорвали и втоптали в грязь. Легко удалось найти общий язык лишь с епископами Бранденбурга, Мейссена и Мерсебурга, которые разрешили опубликовать буллу 21,25 и 29 сентября соответственно. В честь своего триумфа Экк прибил красноречивую табличку в Ингольштадтской церкви: "Иоганн Экк, professor ordinarius богословия и канцлер университета, папский нунций и апостольский протоно-тарий, издавший согласно повелению Льва Х буллу против лютеранского вероучения в Саксонии и Мейссене, водружает эту табличку в благодарение за то, что вернулся домой живым".

Задача Алеандра осложнялась тем, что булла попала в Германию до ее публикации, причем текст отличался от оригинала. Алеандра, однако, любезно принял императорский двор в Антверпене, а его величество пообещал голову положить за защиту Церкви и чести папы и святейшего престола. Он выразил совершенную готовность исполнить предписания буллы в подвластных ему землях, поэтому Алеандр смог организовать 8 октября в Левене аутодафе книг Лютера. Однако когда огонь разгорелся, студенты пошвыряли туда труды по схоластическому богословию и средневековое наставление для проповедников, озаглавленное "Спи спокойно". Подобный же акт сожжения был организован в Льеже семнадцатого числа. Монахи нищенствующих орденов и консервативно настроенные преподаватели Левенского университета были исполнены решимости сделать жизнь Эразма невыносимой. Уже начиналась контрреформация, поддержанная императорской властью.

В Рейнской области, однако, все обстояло совсем иначе. Правление императора было там чисто номинальным. Когда 12 ноября Алеандр попытался организовать в Кельне костер, палач, несмотря на то, что архиепископ дал свое согласие, отказался предать книги огню без императорского указа. Архиепископ применил всю свою власть, и книги все же были сожжены. В Майнце противодействие выразилось в более решительных формах. Перед тем как поднести факел к книгам, палач обернулся к собравшейся толпе и спросил, на законном ли основании осуждены эти книги. Когда же прогремело единодушное: "Нет!" - палач отступил, отказавшись поджигать костер. Алеандр обратился с жалобой к архиепископу Альбрехту и заручился его разрешением уничтожить несколько книг на следующий день. Приказ был выполнен 29 ноября, но не штатным палачом, а могильщиком, причем при этом присутствовало всего лишь несколько женщин, которые принесли гусей на рынок. Алеандра забросали камнями. Как он заявил позднее, не вмешайся аббат, ему пришлось бы расстаться с жизнью. Не имей мы других свидетелей, можно было бы усомниться в словах Алеандра, поскольку, выгораживая себя, он склонен преувеличивать опасность.

Но в данном случае его слова поддержаны независимым свидетельством. Ульрих фон Гуттен написал гневное стихотворение (и на латыни, и на немецком языке):

О Боже, книги Лютера они сжигают.

Твою святую истину распинают.

Прощение продается заранее,

А небесами торгуют за золото.

Германский народ совсем истек кровью,

И его совсем не просят раскаяться.

Зло творят с Мартином Лютером -

Твоим, о Боже, защитником.

Не пожалею для него я ничего,

Жизнь и кровь свою ему я отдаю.

10 октября булла достигла Лютера. На следующий день он писал Спалатину:

"Эта булла проклинает Самого Христа. Вместо того чтобы дать мне возможность высказаться, она требует от меня отречения. Я намерен действовать, исходя из того, что она подложна, хотя и уверен в ее истинности. Хорошо, если бы Карл оказался мужчиной и выступил на битву за Христа против этих бесов. Но я не страшусь. На все воля Божья. Князю, вероятно, не остается ничего другого, кроме как закрыть глаза на происходящее. Посылаю вам копию буллы, чтобы вы смогли убедиться, что за чудовище сидит в Риме. Решается вопрос о вере и Церкви. Радостно мне, что я могу пострадать за столь благородное дело. Я недостоин столь священного испытания. Я чувствую себя куда более уверенно сейчас, когда твердо знаю, что папа - антихрист. Эразм пишет, что монахи захватили власть над императорским двором и помощи от императора ожидать не приходится. Я отправляюсь в Лихтенберг на встречу с Мильтицем. Прощайте и молитесь за меня".

Игра в жмурки уже началась. Фридрих Мудрый, используя инструкции Алеандра и поручение Мильтица, играл против Иоганна Экка. Мильтиц не получал никаких известий от папы и поэтому совершенно откровенно заявил, что Экк не имел права издавать буллу, пока не прерваны проходящие в дружеской атмосфере переговоры. Фридрих, исполненный решимости продолжать их, организовал еще одну встречу Лютера с Мильтицем. Архиепископ Трирский, конечно же, также присутствовал в роли арбитра. По этой причине Лютер оспорил истинность буллы. Он утверждал, что Рим не стал бы выставлять двух курфюрстов дураками, изъяв дело из их рук. "Поэтому я не поверю в подлинность этой буллы, пока не увижу своими глазами настоящие свинец и воск, шнур, подпись и печать".

Какое-то время Лютер учитывал возможность того, что булла может быть как подлинной, так и поддельной. Исходя из этого, он со всем жаром бросился в наступление. Совершенно очевидно, что его поддерживал Спалатин, которому Лютер писал:

"Трудно выступать против всех этих епископов и князей, но нет иного пути избегнуть ада и гнева Божьего. Если бы вы не побуждали меня, я предоставил бы все Богу и не делал бы ничего сверх того, что уже сделано. Я составил ответ на буллу на латыни и направляю вам один экземпляр. Текст на немецком сейчас в типографии. Когда еще от начала мира сатана столь яростно выступал против Бога? Меня подавляет размах ужасающего богохульства этой буллы. Многочисленные и весомые доводы почти убедили меня в том, что последний день вот-вот грядет. Началось крушение царства антихриста. Я вижу, как эта булла порождает непобедимое восстание, которого заслуживает римская курия".

Против омерзительной буллы антихриста

Упомянутый Лютером ответ назывался "Против омерзительной буллы антихриста". Лютер писал:

"Я слышал, что направленная против меня булла прошла через всю землю прежде, чем достигла меня, поскольку, будучи дочерью тьмы, страшилась она света лица моего. По этой причине, равно как и в силу того, что осуждает она безусловные христианские положения вероучения, у меня есть сомнения: действительно ли она исходит из Рима, не является ли сочинением человека, искусного во лжи, распространении раздоров, заблуждений и ереси, чудовища, именуемого Иоганном Экком? Подозрения мои усилились еще более, когда я услышал, что Экк был апостолом буллы. Воистину нет ничего странного, если там, где Экк почитается апостолом, обнаружится и царство антихристово. Однако пока я буду действовать как если бы считал Льва непричастным - не потому, что чту римское имя, но потому, что не считаю себя достойным столь высоких страданий ради истины Божьей. Ибо кто пред Богом был бы более счастлив, чем Лютер, коли осуждение его исходило из столь могущественного и высокого источника и за столь несомненную истину? Но дело истины требует более достойного мученика. Я, грешный, достоин другого. Но кто бы ни написал эту буллу, он есть антихрист. Я заявляю перед Богом, нашим Господом Иисусом, Его святыми ангелами и всем миром, что всем сердцем не согласен с выраженным в этой булле осуждением, что проклинаю ее как омерзительное осквернение и богохульство Христа, Сына Божьего и нашего Господа. Вот мое отречение, о булла, дочь булл.

Изложив свое свидетельство, я перехожу к булле. Петр сказал, что живущая в нас вера требует объяснения, но сия булла осуждает меня лишь собственными словами без каких бы то ни было подтверждений из Писания, в то время как свои доводы я черпаю из Библии. Я спрашиваю тебя, невежественный антихрист, неужели полагаешь ты, что одними лишь своими словами сможешь одолеть броню Писания? Этому ли ты научился в Кельне и Левене? Если достаточно лишь сказать: "Я отрицаю, я отвергаю", - то какого глупца, какого осла, какого крота, какую дубину нельзя было бы осудить? Неужели же лицемерная натура твоя не смущается того, что ты пытаешься закоптить сияющее Слово Божье? Отчего бы нам не поверить туркам? Почему бы нам не принять евреев? Отчего бы нам не славить еретиков, коли достаточно простого осуждения? Но Лютер, привыкший к bellum, не боится bullam1. Я способен отличить пустой клочок бумаги от всемогущего Слова Божьего.

Используя наречие "соответственно", они показывают свое невежество и нечистую совесть. Относительно положений моего вероучения сказано, что "некоторые из них еретические, некоторые ошибочны, а некоторые скандальны, соответственно". Это все равно, что сказать: "Мы не знаем, которая из них какая". О, педантичное невежество! Мне хотелось бы, чтобы они ответили мне не "соответственно", но ясно и определенно. Я требую, чтобы они доказали не "соответственно", но определенно, внятно и разборчиво, с полной безусловностью, ясно и очевидно, пункт за пунктом, а не относительно моих взглядов вообще, что же в них еретического. Пусть покажут, в чем я еретик, или спрячут свое жало. Они говорят, что некоторые положения еретические, некоторые ошибочны, некоторые скандальны, а некоторые оскорбительны. Можно подразумевать, что еретические не являются ошибочными, ошибочные - не скандальны, а скандальные не оскорбительны. Но что же в таком случае значит, когда нечто нельзя считать ни еретическим, ни скандальным, ни ложным, но тем не менее оно оскорбительно? Поэтому, нечестивый и бездушный папист, коли ты желаешь нечто написать, то пиши доказательно.

1 Игра латинских слов. Буквально: привыкший к войне (bellum) не боится булл (bullam). - Прим. переводчика.

Написана ли эта булла Экком или папой, она есть средоточие всяческого нечестия, богохульства, невежества, наглости, лицемерия, лжи - одним словом, она есть сатана и его антихрист.

А о чем помышляете вы, светлейший император Карл, короли и христианские князья? Вы крещены были во имя Христово и соглашаетесь терпеть эти безбожные вопли антихриста? О чем помышляете вы, епископы? А вы доктора? О чем вы думаете, все исповедующие Христа? Горе живущим в эти времена. Гнев Божий грядет на папистов, врагов креста Христова, и всем должно противодействовать им. И тогда. Лев X, кардиналы и все вы там, в Риме, я брошу вам прямо в лицо: "Если сия булла исходила от вашего имени, то я использую власть, каковая дана мне крещением и каковою я стал сыном Божьим и сонаследником Христа, утвердившись на скале, против которой бессильны врата ада. Я призываю вас отречься от дьявольского богохульства и высокомерного нечестия, а если вы не пожелаете сделать это, то мы низвергаем вас как одержимых сатаною и угнетаемых им, как проклятое семя антихристово во имя Иисуса Христа, которого вы гнали". Но я, однако, излишне увлекся. Я не имею пока положительных доказательств того, что булла эта написана папою, но не апостолом нечестия, Иоганном Экком".

Далее следует обсуждение положений вероучения. Трактат завершается так:

"Если же кто презирает мое братское предостережение, того я извещаю, что нет на мне его крови в последнем суде. Я скорее готов тысячу раз умереть, нежели изъять хотя бы один слог из подвергшихся осуждениям положений. И равно, как они отлучают меня за святотатство ереси, так и я отлучаю их во имя святой истины Божьей. Христу судить, какому из этих отлучении должно исполниться. Аминь".

"О свободе христианина"

Спустя две недели после написания этого трактата появился другой, столь отличный от него, что возникало сомнение - написан ли он тем же человеком, а если автор все же один, то как может он претендовать хотя бы на какое-то подобие искренности. Эта работа называлась "О свободе христианина" и открывалась раболепным обращением к Льву X. Небольшой этот труд явился результатом беседы Лютера с Мильтицем, который, будучи верным своему принципу посредничества, попросил Лютера обратиться к папе, чтобы исповедать свою веру и разъяснить ложность мнимых призывов к мятежу, в которых его обвиняют. Лютер мог отвечать со всей искренностью. Он боролся не против человека, но против системы. В течение каких-то двух недель Лютер мог обличить папство как антихриста и в то же время обращаться к папе лично со всей почтительностью.

"Благословеннейший отец! Во всех противоборствах последних трех лет я помнил о вас, и хотя окружающие вас льстецы побудили меня обратиться к собору, оспаривая несостоятельные указы ваших предшественников, Пия и Юлия, их глупая тирания никогда не побуждала меня выказывать непочтение к Вашему Святейшеству. Да, я резко отзывался о нечестивом вероучении, но разве Христос не называл Своих противников порождениями ехидны, слепыми поводырями и лицемерами? А разве Павел не именовал своих противников псами, злыми деятелями и сыновьями сатаны? Кто мог сравниться в язвительности с пророками? Борьба моя направлена не против чьей-то жизни, но затрагивает исключительно Слово Истины. Ты, Лев, подобен для меня Даниилу во львином рву в Вавилоне. Среди твоих кардиналов есть, возможно, три или четыре человека ученых и безупречных, но что могут они среди такого множества? Римская курия достойна не вас, но самого сатаны. Можно ли найти под небесами что-либо более вредоносное, ненавистное и испорченное? В нечестии своем она превосходит турок. Но не думайте, брат Лев, что, обличая этот злостный вертеп, я поношу вас лично. Вспомните о сиренах, которые могли сделать человека наполовину золотым. Вы слуга слуг. Не слушайте тех, кто утверждает, будто невозможно стать христианином без вашего одобрения, и превозносит вас как господина над небесами, адом и чистилищем. Заблуждаются те, которые ставят вас над собором и вселенской Церковью. Заблуждаются полагающие, что лишь вам одному дано право истолковывать Писание. Направляю вам сей трактат как предзнаменование мира, дабы вы имели возможность увидеть, какого рода занятиям я мог бы с большей пользою себя посвятить, если окружающие вас льстецы оставят меня в покое".

Далее излагается написанный Лютером гимн о свободе христианина. Если Лютер полагал, что это письмо и трактат смягчат папу, то он был человеком исключительной наивности. Уже в самом верноподданническом письме отвергался примат папы над соборами, а трактат утверждал священство всех верующих. Утверждение, будто его обличения направлены не против папы, но против курии, можно считать приемом, широко распространенным среди революционеров конституционной направленности, которые не желают признаться себе в том, что выступают против главы правительства. Подобным же образом английские пуритане того времени утверждали, что они ведут борьбу не с Карлом, но лишь с окружающими его "людьми злобными". По мере развития конфликта подобного рода выдумки становятся слишком очевидными, чтобы приносить пользу. Лютеру быстро пришлось отказаться от предположения, что существует различие между папой и его окружением, поскольку булла была издана от имени папы и не оспаривалась Ватиканом. Она требовала отречения. На это Лютер не мог пойти. 29 ноября он обнародовал работу под названием "Соображения по всем положениям вероучения, несправедливо осужденным в римской булле". О тоне этого трактата можно судить по двум отрывкам из него:

№ 18. Осуждалось предположение, что "индульгенции являются благочестивым надувательством верных". Лютер комментировал:

"Признаю, что был неправ, когда сказал, что индульгенции есть "благочестивое надувательство верных". Я отрекаюсь от своих слов и говорю: "Индульгенции следует рассматривать как нечестивейшее мошенничество и плутовство со стороны негодяев-пап, с помощью которого они обманывают души и лишают верных их добра"".

№. 29. Осуждалось предположение, что "определенные положения вероучения Яна Гуса, осужденные Констанцским собором, являются наихристианнейшими, истинными и евангельскими, которые вселенская Церковь осудить не может". Лютер комментировал:

"Я был неправ. Я отрекаюсь от своих слов, будто некоторые положения вероучения Яна Гуса соответствуют Евангелию. Ныне я говорю: "Не некоторые, но все положения вероучения Яна Гуса были осуждены антихристом и его апостолами в синагоге сатаны". А вам, святейший наместник Божий, я говорю прямо в лицо, что все осужденные положения вероучения Яна Гуса - христианские и соответствуют Евангелию, ваши же - самые что ни на есть нечестивые и дьявольские".

Этот трактат появился в тот день, когда книги Лютера были сожжены в Кельне. Распространялись слухи, что следующий костер будет устроен в Лейпциге. Шестьдесят дней милости скоро истекут. Обычно срок исчислялся со дня фактического получения указа. Булла достигла Лютера 10 октября. 10 декабря Меланхтон от имени Лютера пригласил преподавателей и студентов университета собраться в десять часов у Эльстерских ворот, где в возмездие за сожжение благочестивых и евангельских книг Лютера будут преданы огню нечестивые папские уложения, канонический закон и труды богословов-схоластов. Свершая акт отмщения, Лютер собственноручно швырнул в пламя папскую буллу. Профессора разошлись по домам, студенты же запели Те Deum и строем прошлись по городу с еще одной буллой, прибитой к шесту, и с индульгенцией, пронзенной мечом. Были сожжены труды Экка и других противников Лютера. Лютер публично оправдал соделанное им.

"Поскольку они сожгли мои книги, я сжег их. Канонический закон был включен в их число, поскольку именно он делает папу богом на земле. Доселе я не рассматривал всерьез эту сторону деятельности папы. Все осужденные антихристом положения моего вероучения есть христианские. Редко доводилось папе одолевать кого-либо с помощью Писания и разума".

Фридрих Мудрый взялся оправдать поступок Лютера перед императором. Одному из канцлеров он писал:

"После того как я покинул Кельн, там были сожжены книги Лютера, что затем вновь повторилось в Майнце. Это весьма прискорбно, поскольку д-р Мартин торжественно выражал готовность поступать сообразно имени христианина, и я упорно настаивал на том, что не должно осуждать его, не выслушав, равно как и не должно сжигать его книги. И коль ныне он отвечает ударом на удар, я надеюсь, что Его Императорское Высочество милостиво оставит сие без внимания".

Фридрих еще никогда не заходил так далеко. Курфюрст утверждал, что за всю свою жизнь он не обменялся с Лютером и двумя десятками слов. Фридрих уверял, что он не выражал какого-либо мнения об учениях Лютера, но требовал только, чтобы им была дана беспристрастная оценка. И сейчас Фридрих мог сказать, что он не защищает взглядов Лютера, но лишь оправдывает его поступок. Он был совершен не по богословским, но по юридическим побуждениям. Книги Лютера сожгли незаконно. Да, действительно, он не должен был отплачивать тем же, однако императору следует закрыть глаза на эту выходку, поскольку Лютера на нее спровоцировали. Фридрих говорил о том, что немцу, с которым поступили не по закону, следует простить сожжение не только папской буллы, но и всего канонического закона - этого основного юридического кодекса, который в средние века составлял юридическую основу европейской цивилизации даже в большей степени, чем гражданский закон.

Глава десятая

НА СЕМ СТОЮ

Фридрих поступил разумно, обратившись к императору. В Риме вопрос был решен, и формальное отлучение оказывалось неизбежным. Вопрос заключался лишь в том, последует ли дополнительное наказание со стороны государства. Решить этот вопрос предстояло самому государству. Совершенно очевидно, что Лютеру оставалось лишь проповедовать, преподавать, молиться и ожидать, пока другие решат, какие действия им следует предпринять по его делу.

Ответ последовал через шесть месяцев. Если сопоставить их с четырьмя годами бездействия Церкви, то это немного. Можно было, однако, предположить, что воспитанный на ортодоксальных испанских взглядах император не потерпит никаких задержек. Но положение императора не позволяло ему поступать в соответствии со своими желаниями. Пышность церемонии коронации не избавляла его- от необходимости поставить свою подпись под имперской конституцией, кое-кто, однако, полагал, что два пункта этой конституции были включены туда Фридрихом Мудрым с целью уберечь Лютера. Согласно одному из них, никакой немец - независимо от своего положения - не мог быть вывезен для суда за пределы Германии. Другой же пункт гласил, что никто не может быть поставлен вне закона без причины и не будучи выслушанным. Чрезвычайно сомнительно, что эти положения были действительно направлены на защиту прав монаха, обвиненного в ереси, и ни в одном из сохранившихся документов ни Фридрих, ни Лютер на них не ссылаются. В то же время император был конституционным монархом, и независимо от своих личных убеждений он не мог позволить себе править Германией, основываясь на произвольных повелениях.

Карлу приходилось учитывать и раскол в общественном мнении. Одни выступали за Лютера, другие против, третьи стояли между ними. Сторонники Лютера были многочисленны, сильны и громкоголосы. Алеандр, папский нунций в Германии, сообщал, что девять десятых немцев кричат: "Лютер!" - одна же десятая: "Смерть папе!" Без сомнения, это преувеличение. В то же время считаться сторонником Лютера было весьма популярно. Франц фон Зиккинген из своей крепости в Эбернбурге контролировал долину Рейна и вполне мог воспрепятствовать прибывшему в Германию без испанских войск императору предпринять какие-либо действия. Кроме того, сторонники Лютера громко заявляли о себе, особенно Учьрих фон Гуттен, который, презирая возможность смирения перед Римом ради того, чтобы избежать отлучения Лютера, обрушивал на курию громы и молнии из Эбернбурга, требуя в своих выходивших один за другим манифестах крови Алеандра. Булла Exsurge была перепечатана с язвительными комментариями, а Гуттен в своем трактате изобразил себя "буллоубийцей". Он просил императора стряхнуть с себя свору облепивших его священников. Альбрехту Майнцскому угрожали расправой. Папского нунция Алеандра призывали учесть страстное пожелание германского народа и рассмотреть дело Лютера в справедливом суде, право на который имеют даже отцеубийцы. "Неужели ты думаешь, - требовал Гуттен,- что вероломством побудив императора издать указ, ты сможешь разлучить Германию со свободой веры, религии и истины? Ты полагаешь, что сможешь напугать нас, сжигая книги? Вопрос этот решится не пером, но мечом".

Из всех сторонников Лютера наибольшим влиянием пользовался Фридрих Мудрый. Его поддержка простиралась до того, что он оправдывал сожжение папской буллы. На Вормском сейме он позволил Фрицу, своему придворному шуту, изображать кардиналов. Фридриха не удалось подкупить ни Золотой розой, ни наделением Замковой церкви правом выдавать индульгенции, ни дарованием земельных угодий его сыну. Наиболее откровенное его мнение о деле Лютера дошло до нас только через третьи руки. По словам Алеандра, он слышал от Иоахима Бранденбургского, что Фридрих сказал ему: "Наша вера давно уже нуждалась в том свете, который принес ей Мартин". Есть все основания усомниться в истинности этих слов, поскольку оба человека, передавшие их, страстно стремились запятнать Фридриха, приписав ему поддержку Лютера. Сам курфюрст неоднократно заявлял о том, что, не разделяя мнений д-ра Мартина, он просто требует справедливого слушания его дела. Если при справедливом рассмотрении дела монаха тот окажется осужден, Фридрих будет первым, кто исполнит по отношению к нему свой долг христианского князя. Однако требование справедливого суда со стороны Фридриха означало, что обвинения Лютера должны основываться на Писании. Зачастую Фридрих недостаточно ясно представлял себе, вокруг каких проблем идут споры, когда же это было ему понятно, он проявлял решимость и настойчивость.

Противоположную позицию занимали паписты, люди, подобные Экку, которые играли роли, назначенные им Римом. Курия раз за разом требовала искоренить плевел, изгнать паршивую овцу, отсечь разлагающийся член, швырнуть за борт того, кто раскачивает корабль св. Петра. На протяжении всех судебных заседаний Рим представлял Алеандр, цель которого состояла в том, чтобы побудить императора решить это дело по своему усмотрению, не принимая во внимание правивших Германией князей, мнения которых, как известно, разделились. И прежде всего нельзя было допустить слушания дела Лютера светским судом. Он уже был осужден Церковью, и мирянам следовало лишь исполнить решение Церкви, а не пересматривать заново основания для его осуждения.

Была и нейтральная сторона, которую возглавлял сам Эразм. Несмотря на свои слова о невозможности восстановить отношения между Лютером и Римом, Эразм не оставлял миротворческих усилий и даже сочинил меморандум, в котором предлагалось назначить императора и королей Англии и Венгрии в качестве членов беспристрастного суда. Любопытно, что именно в Ватикане это предложение встретило наиболее яростных своих противников, поскольку папа считал, что избрание Карла императором оправдало наихудшие его опасения, и теперь был исполнен решимости ограничить его власть, поддерживая Францию. Но какие бы действия ни предпринимались в этом направлении, Карл, несмотря на всю

свою ортодоксальность, намекал, что Лютера можно использовать в качестве орудия. Даже первые лица на сцене проявляли меньшую активность, чем можно было бы от них ожидать. Гуттена сдерживала надежда: он верил в то, что история неизбежно повторяется, и в свое время германский император - кем бы он ни был - окажет решительный отпор мирским притязаниям папы. Охваченный этими ожиданиями, Гуттен откладывал свою войну со священниками до тех пор, пока собратья-гуманисты не упрекнули его в том, что он только слова на ветер бросает. Но в то же время Алеандр был испуган производимым Гуттеном шумом. Поэтому, когда папа прислал буллу, в которой от Церкви отлучался как Лютер, так и Гуттен, Алеандр воздержался от ее опубликования и отослал буллу назад в Рим, чтобы из нее вычеркнули имя Гуттена. На одни лишь подобные пересылки уходили целые месяцы, поэтому по причине робости Алеандра Лютер фактически был поставлен вне закона до того, как Церковь официально отлучила его.

Обещанное слушание отменено

Где, каким образом и кем будет рассматриваться дело Лютера - вот проблема, которая стояла перед Карлом. Решение по этому вопросу было принято 4 ноября 1520 года, когда Карл после своей состоявшейся в Аахене коронации приехал посоветоваться с "дядюшкой Фридрихом", который из-за приступа подагры задерживался в Кельне. Все знали, что необходимо принять важные решения. Лютеране развесили по всему городу обращения к кесарю. Ради блага папистов Алеандр торопился организовать встречу с Фридрихом и побудить его передать это дело папе. Вместо этого Фридрих вызвал лидера умеренной партии Эразма и пожелал выслушать его мнение. Эразм поджал губы. Фридрих настойчиво стремился получить от него веский ответ. "Лютер действительно совершил два преступления, - прозвучал вердикт, - он покусился на папский венец и животы монахов". Фридрих расхохотался.

Ободренный таким образом, Фридрих встречался с императором и заручился обещанием, что Лютер не должен быть осужден, пока не будет рассмотрено его дело. Мы не знаем, какие доводы убедили Карла, не знаем и того, что именно он понимал под рассмотрением дела. Виттенбергский университет тут же подсказал, что уместно провести слушание дела на предстоящем сейме германского народа, который соберется в городе Вормсе. Фридрих передал это предложение императорским советникам. Вот ответ Его величества, датированный 28 ноября и адресованный "возлюбленному дядюшке Фридриху":

"Мы желаем, чтобы вы пригласили упомянутого выше Лютера в сейм, который соберется в Вормсе, дабы компетентные лица имели возможность тщательно исследовать его дело, чтобы не совершилась несправедливость или нечто, противное закону". Император не поясняет, о каком законе идет речь, кому предстоит разобраться в деле Лютера и будет ли иметь Лютер возможность свободно отстаивать свои взгляды. Лютер должен явиться - вот и все. Апелляция к кесарю была услышана. Это датированное 28 ноября приглашение знаменовало потрясающую перемену в ходе событий. Защитник веры, который сжигал книги, теперь приглашал автора этих самых книг на некие слушания. Может быть, на императора повлияла дипломатия Эразма? Или тревожные политические известия в какой-то момент побудили его подразнить папу и ободрить немцев? А может быть, Карл страшился народного восстания? Нам неизвестны его мотивы. Знаем лишь одно - приглашение было послано.

Это было в ноябре, но фактически Лютер появился в сейме лишь в апреле следующего года. За это время приглашение было аннулировано и отозвано. На этом сконцентрировалась борьба всех сторон в конфликте: следует ли позволить Лютеру явиться перед гражданским судом, чтобы тот расследовал вопросы веры? Алеандр был настроен решительно: "Ни в коем случае".

"Что касается меня лично, я с радостью противостоял бы этому сатане, но не должно подрывать авторитет Святейшего престола, предоставляя суждение мирянам. Осужденного папою, кардиналами и прелатами должны слушать лишь в тюрьме. Миряне, включая и императора, не полномочны пересматривать сие дело. Лишь папу можно считать достаточно компетентным судьей. Как можно называть Церковь кораблем Петровым, коли у руля не Петр? Как может она считаться Ноевьм ковчегом, если Ной не капитан? Если Лютер желает быть выслушанным, ему будет дана охранная грамота для поездки в Рим. Либо Его высочество может направить его в инквизицию в Испанию. Он имеет полную возможность отречься от своих взглядов, никуда не выезжая, а затем явиться в сейм, чтобы его простили. Он просит рассмотрения его дела в безопасном месте. Какое же место безопасно для него, помимо Германии? Каких судей готов он признать, помимо Гуттена и стихотворцев? Неужели Католическая Церковь мертва уже тысячу лет и возрождать ее надобно лишь Мартину Лютеру? Неужели весь мир неправ, и один лишь Мартин имеет глаза, чтобы видеть?"

На императора это произвело впечатление. 17 декабря он аннулировал приглашение Лютера в сейм. Он объяснил это тем, что, поскольку шестьдесят дней, данных Лютеру, истекли, теперь, если он явится в Вормс, то город будет отлучен. Можно усомниться в искренности подобного объяснения. Мотивы, по которым император отменил приглашение, столь же неясны, как и причины, побудившие его прислать это приглашение, поскольку официально Лютер еще не был предан анафеме. И даже если бы это было так, он мог получить папское разрешение, выдаваемое в исключительных обстоятельствах. Вполне возможно, что Алеандр убедил Карла; что император был раздражен тем, что Лютер сжег буллу; что он был угнетен новостями из Испании и желал умилостивить курию. Какие бы причины ни побуждали императора, он вполне мог бы избежать неприятной необходимости публично отменять свое решение, если бы подождал еще немного. Дело в том, что Фридрих отклонил присланное приглашение на том основании, что решение по делу представляется предрешенным в силу имевшего место сожжения книг Лютера, за которое, как он уверен, император не несет ответственности. У Фридриха были причины для подобных сомнений, поскольку император подписал приглашение Лютеру в тот самый день, когда в Майнце жгли его книги. Фридрих был исполнен решимости заставить Карла прояснить свою позицию и принять на себя всю полноту ответственности.

По этой причине курфюрст поинтересовался у Лютера, готов ли тот прибыть в сейм, если приглашение последует непосредственно от императора. Лютер ответил:

"Вы спрашиваете, что я намерен делать, если меня вызовет император. Я поеду, если даже по болезни окажусь неспособным стоять на ногах. Если кесарь зовет меня, значит, меня зовет Бог. Если же, что вполне вероятно, ко мне будет применено насилие, я предаю дело свое в руки Божьи. Жив Тот, Кто спас трех юношей из печи огненной царя вавилонского, и если Он не спасет меня, значит, голова моя ничего не стоит в сравнении с Христом. Не время теперь думать о безопасности. Забота моя должна быть о том, чтобы не нанести бесчестья Евангелию нашим опасением засвидетельствовать и скрепить учение наше своею кровью".

Настроение Лютера в полной мере передают его письма к Штаупицу:

"Настало время не раболепствовать, но кричать во весь голос, когда Господа нашего Иисуса Христа проклинают, поносят и хулят. Если вы призываете меня к смирению, то я взываю к вашей гордости. Вопрос весьма серьезен. Перед нами страдающий Христос. Если доселе нам должно было молчать и смиряться, то, спрашиваю я вас, разве не должно нам встать на защиту благословенного Спасителя, когда Он подвергается осмеянию? Отец мой, опасность более велика, нежели вы можете себе представить. К сему времени применимы слова из Евангелия:

"Итак, всякого, кто исповедует Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцом Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным". Пишу вам об этом откровенно, поскольку опасаюсь того, что вы будете колебаться между Христом и папою, хотя они и диаметрально противоположны. Будем же молиться за то, чтобы Пюподь Иисус духом уст Своих сокрушил сына погибели. Если не пойдете вы, позвольте идти дальше мне. Я весьма опечален вашей покорностью. Мне представляется, что сейчас вы совсем иной Штаупиц, нежели тот, который некогда проповедовал благодать и крест... Отец, помните ли, как в августе вы мне сказали: "Помни, брат, ты начал это во имя Господа Иисуса". Я об этом никогда не забывал и то же повторяю вам теперь. Вначале я сжигал папские книги со страхом и трепетом, теперь же у меня легко на сердце, как никогда доселе. Книги эти более вредоносны, чем я предполагал".

Император берет ответственность на себя

Не зная о новых подходах к Лютеру, Алеандр счел момент благоприятным для того, чтобы император издал указ, не советуясь с сеймом. Император отвечал ему, что не может действовать в одиночку. Архиепископ Майнцский еще не приехал, а по прибытии выступил против издания указа, хотя всего лишь месяцем ранее именно он дал указание о сожжении книг Лютера. Курфюрст Саксонский также еще не приехал. Его приезд совпал с праздником Трех царей, и он въехал в Вормс подобно одному из мудрецов, несущих дары молодому императору, от которого он добился еще одного резкого изменения в политике. Карл пообещал взять на себя ответственность за дело Лютера. Узнав об этом, Лютер ответил Фридриху: "Я сердечно радуюсь, что Его величество возьмет на себя это дело, которое касается не одного меня, но всего христианства и всего немецкого народа".

Но, давая свое обещание, Карл явно не подразумевал, что у Лютера будет возможность отвечать на публичных слушаниях перед сеймом. Вместо этого назначили комитет для рассмотрения дела, и Алеандру было позволено обратиться к нему. Алеандр с самого начала лишил себя предоставленного ему преимущества, стремясь продемонстрировать, что Лютер является мерзким еретиком, хотя ему следовало бы упорно настаивать на том, что мирской комитет не имеет полномочий на рассмотрение этого дела. Вместо этого он стремился на основании средневековых манускриптов доказать, что институт папства берет свое начало минимум от Карла Великого. Все это было бы вполне уместным на Лейпцигеких дебатах, но время для подобной дискуссии уже миновало. С тех пор уже высказался папа, и сейму предлагалось не утвердить, но лишь исполнить папский вердикт. Члены комитета выслушали Алеандра и сообщили, что им придется подождать.

Задержка должна была способствовать снижению опасности народных волнений в городе. Сообщения противоположных сторон, которыми мы располагаем, указывают на вполне реальную опасность религиозной войны. Алеандр писал, выдавая себя за мученика:

"Мартина изображают с нимбом и голубем над головой. Люди целуют эти изображения. Продано такое их количество, что мне не удалось заполучить ни одного. Появилась карикатура, на которой изображен Лютер с книгою в руке в сопровождении закованного в

броню Гуттена с надписью: "Защитники христианской свободы". Еще на одном листке изображены впереди Лютер, а за ним Гуттен. Они несут сундук, на котором стоят две чаши. Внизу подпись: "Ковчег истинной веры". На переднем плане Эразм, играющий на гуслях, подобно Давиду. На заднем плане виден Ян Гус, которого Лютер недавно провозгласил своим святым. На этой же карикатуре виден папа с кардиналами, которых вяжет вооруженная стража. Стоит мне лишь показаться на улице, как немцы хватаются за мечи, скрежеща зубами. Я уповаю на то, что папа выдаст мне всеобщую индульгенцию и позаботится о моих братьях и сестрах, если со мною что-либо случится".

Описание волнений, сделанное другой стороной, содержится в письме гуманиста из Вормса, адресованном Гуттену:

"Испанец разодрал написанную вами версию буллы и втоптал ногами в грязь. Императорский капеллан и двое испанцев поймали человека, у которого нашли шестьдесят экземпляров "Вавилонского пленения Церкви". На выручку ему бросился народ, и нападавшим пришлось укрыться в замке. Верховой испанец преследовал одного из наших людей, которому едва удалось проскользнуть в двери. Испанец столь резко натянул поводья, что свалился с лошади и не мог подняться, пока ему не помог немец. Ежедневно двое-трое испанцев скачут на своих мулах прямо через рынок, и народ вынужден давать им дорогу. Такова наша свобода".

К насилию открыто призывали и непрестанно распространяемые подстрекательские памфлеты. По утверждению Алеандра, даже повозка не могла бы вместить наводнившие Вормс сочинения непристойного содержания, такие, например, как пародия на апостольский символ веры:

"Верую в папу, который связывает и развязывает на небесах, земле и в аду, и в Симония, его единственного сына, нашего господина, который зачат был каноническим законом и рожден от Римской церкви. Под властью его истина страдала, была распята, умерщвлена и похоронена, и посредством анафемы опустилась в ад, восстала вновь через Евангелие и Павла, и была приведена к Карлу, восседая одесную его, и в будущем ей предстоит властвовать над всем духовным и мирским. Верую в канонический закон, в Римскую церковь, в сокрушение веры и сообщество святых, в индульгенции на отпущение грехов, равно как и наказания в чистилище, в воскрешение плоти в эпикурейской жизни, ибо дана она нам Святейшим отцом, папою. Аминь".

Император был раздражен. Когда 6 февраля ему передали прошение Лютера, Карл разорвал его и топтал ногами. Но душевное равновесие быстро вернулось к нему, и 13 февраля он созвал пленарную сессию сейма. Планировалось представить новый вариант эдикта, который надлежало издать именем императора, но с согласия сейма. Алеандру представилась возможность трехчасовой речью соответственно настроить членов сейма. И вновь он упустил данный ему шанс. Теперь он мог исправить ту оплошность, которую допустил, обращаясь к членам комитета. Двумя днями ранее он получил папскую буллу об отлучении Лютера от Церкви. Стоило лишь предъявить ее, и отпало бы возражение, будто сейм просят поставить вне закона человека, который еще не отлучен Церковью. И здесь Алеандр замешкался, поскольку в булле упоминался не только Лютер, но и Гуттен. Документ не был представлен. Сейм продолжал изучение дела о ереси. Именно благодаря Алеандру, а не Лютеру светская ассамблея превратилась в церковный собор.

Нет сомнений в том, что Алеандр очень умело построил обвинения против Лютера - куда более умело, чем это сделано в булле, которая просто повторяла текст предыдущей Exsurge Domine, отлучавшей Лютера без какого бы то ни было анализа самых мятежных его трактатов, написанных летом 1520 года. Алеандр запоминал наизусть целые параграфы из них для доказательства того, что Лютер - "еретик, вызволяющий Яна Гуса из ада и одобряющий не некоторые, но все его учения. Соответственно он должен также разделять и учение Виклифа, отрицающее реальность присутствия [Лютер не разделял его], равно как и утверждение Виклифа о том, что христианин не может быть связан никаким иным законом. Подобное утверждение Лютер допустил в своем сочинении "О свободе христианина" [чего он не делал]. Он отвергает монашеский обет. Он отвергает обряды. Апеллируя к соборам, он отрицает авторитет соборов. Подобно всем еретикам, он апеллирует к Писанию, в то же время отрицая Писание, когда не может найти в нем подтверждения своим взглядам. Он готов исключить из Писания Послание Иакова, поскольку в нем содержится текст, дающий обоснование соборованию [мотивы Лютера, безусловно, были иными]. Он еретик, причем еретик упорствующий. Он просит слушания своего дела, но можно ли предоставить такое слушание тому, кто не внемлет ангелу небесному? Он еще и бунтовщик. Он утверждает, что немцам надобно омыть руки в крови папистов.

[Эти слова явно основаны на вспышке необузданного гнева, обрушенного Лютером на Приериаса.]"

Нельзя было выдвинуть более грозных обвинений против Лютера перед сеймом, который теперь должен был одобрить императорский указ, объявлявший Лютера богемским еретиком и бунтовщиком, который вскоре будет официально отлучен от Церкви папой. (Текст буллы, конечно, не оглашался.) Если обвинение подтвердится, то Лютера должны бросить в тюрьму, а книги его - уничтожить. Выступившие в защиту Лютера будут объявлены государственными изменниками. Подписание такого указа должно было ускорить надвигавшуюся бурю. Кардиналу Лангу пришлось разнимать в зале сейма курфюрстов Саксонского и Бранденбургекого. Обычно сдержанный курфюрст Палатинат ревел, как бык. Собравшиеся имперские чины требовали времени на размышление, и 19-го числа дали ответ, что учение Лютера столь глубоко укоренилось в народе, что его осуждение без слушания дела влечет серьезную опасность восстания. Следует выдать Лютеру охранную грамоту, пригласить на заседание сейма, чтобы ученые люди могли рассмотреть его дело. Следует предупредить Лютера, что его вызвали отвечать, но не спорить. Если он отречется от всего, что было сказано им против веры, то можно перейти к обсуждению других вопросов. Если он откажется это сделать, то сейм одобрит эдикт.

Приглашение Лютеру возобновлено

В такой ситуации император вернулся к предыдущему своему решению о том, что Лютер должен приехать. Эдикт следовало видоизменить. Изъято было упоминание о государственной измене. Эдикт должен быть издан от имени курфюрстов, а не одного лишь императора. Лютеру следовало прибыть на заседание сейма, который рассмотрит его дело. Затем император составил новое приглашение Лютеру. Оно было датировано 6-м числом, хотя отправлено лишь 11-го, поскольку за это время была предпринята еще одна попытка побудить Фридриха принять на себя ответственность за доставку обвиняемого. Но вновь курфюрст предоставил эту честь лично императору, который наконец-то направил официальное письмо, адресованное "нашему благородному, любезному и высокочтимому Мартину Лютеру". "Черт подери, - воскликнул, увидев его, Алеандр, - разве так обращаются к еретику!" Далее в письме говорилось: "Мы и сейм решили просить вас прибыть под охранной грамотой, для того чтобы дать ответ относительно ваших книг и учений. Для прибытия вам дается двадцать один день". В письме нет прямого упоминания о том, что дискуссии не будет. Приглашение было вручено лично в руки не обычным почтовым курьером, но имперским геральдом Каспаром Штурмом.

Следует ли Лютеру ехать? Он пребывал в сомнениях. Спалатину Лютер написал:

"Я отвечу императору, что если меня приглашают лишь для того, чтобы отречься, то я не поеду. Если от меня требуется только отречение, я могу превосходно сделать это и здесь. Если же он приглашает меня, чтобы убить, тогда я поеду. Я надеюсь, что никто, кроме папистов, не запятнает свои руки моею кровью. Антихрист правит. Да свершится воля Господня".

В другом письме он писал:

"Вот каковым будет мое отречение в Вормсе: "Ранее я говорил о том, что папа - наместник Христа. Я отрекаюсь от своих слов. Ныне я говорю, что он враг Христа и апостол дьявола"".

Лютер определенно решился ехать.

По дороге он узнал, что, согласно указу, на его книги наложен арест. Публикация эдикта задерживалась, возможно, из-за опасений, что тогда Лютер поймет, что дело его решено, и не приедет. Однако Лютер высказался так: "Если меня не удержат силою и если кесарь не отменит своего приглашения, я вступлю в Вормс под знаменем Христовым против врат ада". Он не питал иллюзий относительно вероятного исхода. После восторженного приема в Эрфурте он заметил: "Это было мое вербное воскресенье. Интересно, можно ли воспринимать эту шумиху единственно как искушение или это также и знамение грядущих мук?"

Пока в Вормсе ожидали приезда Лютера, там появился еще один памфлет под названием "Литания немцев":

"Услышь, Христос, немцев; услышь, Христос, немцев. От злых советников избави Карла, о Господи! От яда на пути в Вормс избави Мартина Лютера, сохрани Упьриха фон Гуттена, о Господи! Вычисти Алеандра, о Господи! Нунциев, выступающих против Лютера в Вормсе, сокруши с небес. О Господи Иисусе, услышь немцев!"

Умеренные католики, однако, желали, чтобы дело не дошло до суда. Эту партию возглавлял Глапион, исповедник императора. Не вполне ясно, был ли он искренним последователем Эразма или вел двойную игру, однако 1лапион вполне определенно начал переговоры прежде, чем могло возникнуть подозрение, будто он пытается удержать Лютера вне Вормса до истечения срока действия охранной грамоты. Ранее Елапион обращался к Фридриху Мудрому с весьма заманчивым предложением. Многие работы Лютера, утверждал Глапион, согревали его сердце. Он полностью согласен со всем, что Лютер говорит об индульгенциях. Он считает, что "О свободе христианина" исполнен чудесного христианского духа. "Вавилонское пленение Церкви", однако, просто поразило его ужасом. Он не мог поверить, что Лютер признает эту книгу своей: она весьма отличается по стилю от других его сочинений. Если ее все же написал Лютер, то сделал это он, находясь, должно быть, во власти необузданного порыва. В таком случае ему следует выразить готовность истолковать ее в духе, сообразующемся со взглядами Церкви. Тогда сторонников у него будет много. Вопрос следует решить, не прибегая к широкой огласке, иначе дьявол посеет раздоры, война и мятеж станут неизбежны. Народные волнения к добру не приведут, и один лишь дьявол выиграет от появления Лютера в Вормсе.

Предложение это было тем более привлекательным, что все в нем соответствовало истине. Если Лютер изъявит готовность отказаться от своей позиции относительно таинств, он может возглавить движение объединившегося германского народа, направленное к ограничению папской власти и прекращению его ограбления. Сейм вправе потребовать от папы уступок, подобных тем, которые уже были дарованы столь сильным государствам, как Франция, Испания и Англия. Можно будет избежать как раскола, так и гражданской войны. Для такого человека, как Фридрих Мудрый, подобное предложение могло бы показаться наиболее приемлемым, однако он твердо решил, что не будет делать никаких шагов, которые позволили бы императору избежать необходимости взять на себя ответственность.

Затем Елапион обратился к другой стороне. Почему бы не попробовать воздействовать через Зиккингена и Гуттена? Во-первых, следует даровать Гуттену содержание от императора. Затем пусть Зиккинген пригласит Лютера в свой замок в Эбернбурге для беседы. Глапион набрался мужества лично посетить Гуттена и Зиккингена в их орлином гнезде. Он выражал такое сочувствие Лютеру и представлял императора в столь благоприятном свете, что Гуттен принял императорское содержание (впоследствии он отказался от него), а Зиккинген поручил своему капеллану, Мартину Бюцеру,

встретить Лютера по дороге в Вормс и пригласить его в Эбернбург. Лютер, однако, был исполнен решимости, войти в Иерусалим, и удержать его не представлялось возможным. Он войдет в Вормс, даже если там столько же бесов, как черепицы на крышах. Гуттен был тронут: "Ясно как день,- писал он Пиркгеймеру, - что его направляет Господь. Решительно отбросив все человеческие соображения, он всецело положился на Бога". Лютеру же он писал: "Вот в чем между нами разница. Я смотрю на людей. Вы же, будучи уже ныне более совершенным, всецело полагаетесь на Бога".

Лютер перед сеймом

Шестнадцатого апреля Лютер въехал в Вормс на саксонской двуколке в сопровождении немногочисленных спутников. Перед ним ехал императорский геральд с изображением орла на своем одеянии. Хотя время было обеденное, две тысячи человек вышли, чтобы проводить Лютера к месту, где он остановился. На следующий день в четыре часа Лютера ожидали геральд и маршал императора, которые скрытно, избегая толпы, провели его на встречу с императором, курфюрстами и виднейшими дворянами Германии. Когда император увидел представшего перед ним монаха, он воскликнул: "Да он совсем не похож на еретика!"

Драматизм этой сцены лучше всего могла бы передать кисть художника. Вот Кард, наследник нескольких поколений католических монархов - романтика Максимилиана, Фердинанда Католика, ортодоксальной Изабеллы - отпрыск династии Габсбургов; повелитель Австрии, Бургундии, Нидерландов, Испании и Неаполя; император Священной Римской империи, чьи владения более обширны, чем у какого-либо христианского монарха, кроме Карла Великого; он олицетворяет собой средневековые союзы; это воплощение славного, хотя и уходящего наследия. А вот перед ним стоит простой монах, сын рудокопа, не имеющий иной защиты, кроме собственной веры в Слово Божье. Встреча прошлого с будущим. Встретились прошлое и будущее. Некоторые исследователи с этой встречи отсчитывают начало эпохи Нового времени. Контраст между основными действующими лицами бросался в глаза. Лютер и сам в определенной степени чувствовал его. Он прекрасно сознавал, что не был возвышен, подобно сыну дочери фараона. Более всего Лютера потрясало не то, что он оказался в присутствии императора, но что и он, и император равным образом призваны держать ответ перед Богом-Вседержителем.

Проверить дело Лютера было поручено представителю архиепископа Трирского по имени Экк - не тот, конечно, Экк, с которым Лютер встречался на лейпцигском диспуте. Лютеру продемонстрировали стопку книг и спросили, он ли их написал. Уже сам вопрос открывал возможность использовать уловку, которую предлагал Елапион. Лютер мог отказаться от "Вавилонского пленения Церкви", переведя беседу в русло обсуждения финансовых и политических претензий папства. Эта была возможность сплотить вокруг себя объединенную Германию. Едва слышным голосом Лютер ответил: "Эти книги мои, а кроме них я написал еще несколько".

Дверь захлопнулась, но Экк отворил ее вновь: "Вы защищаете все, что в них написано, или готовы от чего-то отречься?"

Лютер на первом слушании в Вормсе

Лютер размышлял вслух: "Все, написанное мною, затрагивает Бога и Его Слова. Оно касается спасения души. О сем Христос сказал: "Кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим". Я поступил бы неосторожно, сказав слишком мало или слишком много. Я прошу вас дать мне время на обдумывание".

Император и сейм взвесили его слова. Экк пришел с ответом. Он выразил изумление, что профессор богословия может оказаться неподготовленным к тому, чтобы незамедлительно защитить свои взгляды, особенно если учитывать, что приехал он именно с этой целью. Тем не менее император милостиво разрешил ему подумать до завтра.

Некоторые из современных исследователей разделяют изумление Экка до такой степени, что высказывают предположение, будто просьба Лютера была продумана заранее и входила в избранную Фридрихом Мудрым тактику проволочек. Но вряд ли его замешательство истолкует подобным образом тот, кто помнит о потрясении, которое испытал Лютер во время своей первой мессы. Как тогда его обуревало стремление убежать от алтаря, так и теперь охвативший Лютера страх перед Богом был столь велик, что он не мог дать ответ императору. В то же время следует признать, что трепет Лютера перед Вседержителем фактически помог ему предстать перед сеймом. На следующий день, 18 апреля, избранный для заседания большой зал был настолько переполнен, что сесть не мог никто, исключая императора. Испытанный Лютером священный ужас способствовал тому, что он получил возможность выступить перед немецким народом.

Он должен был предстать перед сеймом в четыре часа пополудни, но различные дела задержали его выступление до шести. На сей раз голос его звенел. Экк вновь повторил вопрос, который был задан Лютеру днем ранее. Тот отвечал: "Ваше императорское величество, светлейшие князья, милостивые государи, прошу извинить меня, если я не упомянул какие-то из полагающихся вам титулов. Я не придворный, но простой монах. Вчера вы спросили меня, готов ли я отречься от своих книг. Все эти книги мои; что же касается, однако, второго вопроса, то в некотором роде не все они одинаковы".

Это был весьма искусный шаг. Проведя различие между своими трудами, Лютер получил возможность выступить, а не просто ответить утвердительно либо отрицательно.

Он продолжал: "Одни из них трактуют вопрос о вере и жизни столь просто и евангельски, что даже враги мои принуждены считать их достойными для изучения христианами. И в самой булле книги мои не рассматриваются как единообразные. Если я от них отрекусь, то буду единственным на земле человеком, который проклял истину, признаваемую как моими друзьями, так и моими врагами. Мои труды иного рода направлены против того запустения, которое принесено в христианский мир дурной жизнью и учением папистов. Кто способен отрицать это, когда со всех сторон мы слышим жалобы, которые свидетельствуют о том, что папские законы подвергают мучениям совесть человеческую?"

"Нет!" - перебил его император.

Не смущаясь этим вмешательством, Лютер говорил о "немыслимой тирании", которая губит германский народ. "Если ныне я публично отрекусь, то распахну двери для еще большего нечестия и тирании, и будет еще хуже, если скажут, что сделал я это по настоянию Священной Римской империи". Так Лютер весьма искусно апеллировал к немецкому национализму, который имел много сторонников в сейме. Даже герцог Георг Католический высказывал жалобы на притеснение немцев.

"Книги третьего рода, - продолжал Лютер, - обращены против отдельных лиц. Признаюсь, что я допустил язвительность, которая не вполне совместима с родом моих занятий, однако судят меня не по моей жизни, но за учение Христово, посему не могу я отречься и от этих трудов, не умножив тем самым нечестие и тиранию. На допросе у Анны Христос сказал: "Если Я сказал худо, то покажи, что худо". Если этого требовал наш Господь, Который не мог заблуждаться, отчего же сейм не желает, чтобы меня убедили в моих заблуждениях на основании пророков и Евангелия? Если мне покажут мои заблуждения, я первый брошу свои книги в костер. Мне напоминают о тех распрях, которыми грозит мое учение. Могу лишь ответить словами Господа: "Не мир пришел Я принести, но меч". Если Бог наш столь суров, бойтесь же, чтобы ваше желание восстановить мир не обернулось ужасами войны, чтобы не оказалось правление сего благородного юноши. Карла, в неблагоприятствии. Да будут предостережением вам примеры фараона, царя Вавилонского и царей Израильских. Бог посрамляет мудрых. Я должен ходить в страхе Господнем. Говорю об этом не в упрек, но поскольку не могу я уклониться от своего долга перед немцами. Предаю себя Вашему величеству в уверенности, что недоброжелатели не преуспеют в том, чтобы вызвать ваше нерасположение ко мне без должных к тому оснований. Я сказал все".

Экк отвечал: "Мартин, ты недостаточно разделил свои труды. Ранние были дурны, поздние же и того хуже. Твое прошение, чтобы тебя убедили на основании Писания, - одно из самых распространенных среди еретиков. Ты лишь повторяешь ереси Виклифа и Гуса. Как возликуют иудеи и турки, услышав, что христиане обсуждают, правильно ли они веровали все эти годы! Как можешь ты, Мартин, полагать, что лишь тебе единственному дано понять смысл Писания? Неужели ты ставишь свое суждение над суждениями столь многочисленных знаменитостей, утверждая, будто знаешь больше, нежели все они? Кто дал тебе право возбуждать сомнения в истинности святейшей веры, утвержденной совершеннейшим Законодателем Христом, возвещенной всему миру апостолами, запечатленной кровью мучеников, подтвержденной священными соборами, определенной Церковью, в которую все наши отцы веровали до самой смерти и передали нам в наследие и которую ныне папа и император запретили нам обсуждать, дабы не возбудить бесконечные дебаты. Я спрашиваю тебя, Мартин, - отвечай искренне и без уверток - отрекаешься ты или нет от своих книг и содержащейся в них ереси?" Лютер отвечал: "Поскольку Ваше величество и вы, государи, желаете услышать простой ответ, я отвечу прямо и просто. Если я не буду убежден свидетельствами Священного Писания и ясными доводами разума - ибо я не признаю авторитета ни пап, ни соборов, поскольку они противоречат друг другу, - совесть моя Словом Божьим связана. Я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, потому что нехорошо и небезопасно поступать против совести. Бог да поможет мне. Аминь".

В самых ранних изданиях его речи были добавлены слова: "На сем стою и не могу иначе". Эти слова, хотя их и нет в записях, сделанных непосредственно на заседании сейма, могут быть тем не менее истинными, поскольку те, кто записывал его речь, могли оказаться слишком взволнованными, чтобы точно изложить все сказанное.

Лютер говорил по-немецки. Его попросили повторить сказанное на латыни. Лютер затруднялся. Один из его друзей прокричал: "Если вы не можете этого сделать, доктор, то вы и так уже сказали достаточно". Лютер вновь подтвердил свое решение на латыни, жестом победоносного рыцаря вознес руки вверх, выскользнул из темного зала под негодующее шипение испанцев и удалился в свои покои. Фридрих Мудрый также отправился домой, где он заметил:

"Доктор Мартин говорил превосходно перед императором, князьями и законодателями как на латыни, так и по-немецки, но мне кажется, что он взял на себя слишком большую смелость". На следующий день Алеандр услышал новость, что все шесть курфюрстов готовы объявить Лютера еретиком. То есть в том числе и Фридрих Мудрый. По словам Спалатина, Фридрих Мудрый был весьма озабочен, действительно ли Лютер осужден на основании Писания.

Вормсский эдикт

Император вызвал к себе курфюрстов и многих из князей, чтобы узнать их мнение. Они попросили время на размышление. "Хорошо, - сказал император, - извольте выслушать мое мнение", - и прочел собственноручно написанный им по-французски документ. Это не была заранее заготовленная его советниками речь. Юный Габсбург исповедовал свою веру:

"Я потомок многовековой династии христианских императоров этого благородного германского народа, католических королей Испании, эрцгерцогов Австрийских и герцогов Бургундских. Все они до самой смерти сохраняли верность Римской Церкви и защищали католическую веру и честь Божью. Я исполнен решимости следовать их путем. Когда один монах выступает против всего тысячелетнего христианства, он не может быть прав. Посему я твердо намерен отвечать за свои действия моими землями, моими друзьями, моим телом, моей кровью, моей жизнью и моей душою. Не я один, но и все вы, представители благородного немецкого народа, навсегда запятнаете себя бесчестием, если мы по своему небрежению дозволим существовать не то чтобы ереси, но даже подозрению на ересь. Выслушав вчера все нечестивости, произнесенные Лютером в свою защиту, я сожалею, что столь долго медлил с принятием решительных мер против него и его лжеучения. Я не желаю более иметь с ним ничего общего. У него есть охранная грамота, он может возвратиться домой, но ему не дозволено проповедовать или сеять смуту каким-либо иным образом. Я намереваюсь предпринять действия против сего отъявленного еретика и посему прошу вас выразить свое решение, как вы мне и обещали".

Многие из тех, кто слышал императора, ощутили дыхание смерти. На следующий день курфюрсты объявили о своем полном согласии с императором - но лишь четверо из шести подписались под таким решением. Не согласились с ним Людвиг Палатинский и Фридрих Саксонский. Император совершенно недвусмысленно обозначил свою позицию.

Теперь император счел, что заручился достаточной поддержкой для издания эдикта, но за ночь на дверях ратуши и в других местах Вормса появились листовки с подписью: "Башмак!" Это был символ крестьянского бунта - деревянный башмак ремесленника против сапога знати. Уже целый век Германию сотрясали крестьянские волнения. Появившиеся в Вормсе листовки недвусмысленно намекали, что крестьяне восстанут, если Лютер будет осужден. Откуда возникли эти подметные письма, можно было лишь догадываться. Гуттен предположил, что их расклеивали паписты, чтобы дискредитировать лютеран, но Алеандр ровным счетом ничего не знал об источнике их появления. Как бы там ни было, Альбрехт Майнцский заметался. На рассвете Альбрехт ворвался в опочивальню императора, который лишь посмеялся над его страхами. Но Альбрехт не успокоился, а заручился поддержкой своего брата Иоахима, наиболее яростного противника Лютера. По настоянию этих двоих законодатели обратились к императору с просьбой предоставить Лютеру еще одну возможность защитить себя. Император ответил, что он не желает более иметь никаких дел с Лютером, но им дает три дня.

Затем в более узком кругу были предприняты попытки сломить Лютера. Не будучи столь драматичным, это испытание имело ничуть не меньшую значимость, чем публичные слушания. Для того, кто способен открыто противопоставить свое мнение многочисленному собранию, может оказаться куда труднее - если он не утратил способность чувствовать - сопротивляться мягким увещеваниям людей, стремящихся предотвратить раскол Германии и распри в Церкви. Во главе этой группы стоял Рихард Грейффенклаусский, архиепископ Трирский, хранитель цельнотканых одежд Христовых. Фридрих Мудрый уже давно предлагал его кандидатуру на роль арбитра. Он был связан как с некоторыми друзьями Лютера, так и с некоторыми его недругами, например, с герцогом 1еоргом.

В несколько иной форме возобновились предпринятые ранее Глапионом попытки склонить Лютера к частичному отречению. Лютеру поведали, что можно только приветствовать его выступления против торговцев индульгенциями, а разоблачения Рима в коррумпированности буквально согревают сердце. Лютер прекрасно писал о добрых деяниях и десяти заповедях, но трактат "О свободе христианина" подстрекает народ к отрицанию всяческого авторитета. Можно заметить, что на этот раз речь шла в основном не об опасности, таящейся в ниспровержении системы таинств "Вавилонского плена", но о предполагаемой угрозе общественному спокойствию, которую якобы несет с собой трактат о христианской свободе. Лютер отвечал, что ни о чем подобном он не помышлял, а наставлял повиноваться даже дурным правителям. Трир упрашивал его не разрывать цельнотканых одежд христианства. Лютер отвечал советом Гамалиила подождать и посмотреть - от Бога ли его учение или от человека. Лютеру напомнили, что его крушение повлечет за собой также и гибель Меланхтона. При этих словах глаза Лютера наполнились слезами. Но когда его попросили назвать имя судьи, решение которого он готов признать, Мартин, взяв себя в руки, отвечал, что он предпочел бы иметь судьей ребенка восьми-девяти лет от роду. "Папа, - заявил он, - не может быть судьей по вопросам, относящимся к Слову Божьему и вере. Христианин должен сам исследовать их и иметь собственное суждение". Комитет сообщил императору о постигшей его неудаче.

6 мая его высочество представил сократившемуся составу сейма последний проект Вормсского эдикта, который был подготовлен Алеандром. Лютер обвинялся в том, что, подобно проклятым Церковью богемцам, он отрицает семь таинств.

"Он опорочил брак, поносил исповедь и отверг тело и кровь нашего Господа. Согласно его учению, таинства зависят от веры принимающего их. Он язычник в своем провозглашении свободы воли. Этот дьявол в монашеском обличье собрал воедино древние ереси в одну зловонную лужу и присовокупил к ним еще и новые. Он отвергает власть ключей и подстрекает мирян омыть руки свои в крови духовенства. Его учение несет с собой бунт, раскол, войну, убийство, разбой, поджог и крушение христианства. Он живет, подобно зверю. Он сжег декреталии. Он равным образом презирает и отлучение от Церкви, и меч. Особенно он опасен гражданской, а не церковной власти. Мы всячески увещевали его, но он признает только авторитет Писания, которое истолковывает по своему усмотрению. Мы давали ему двадцать один день, исчисляя от 15 апреля. Ныне мы избрали законодателей. Лютера должно рассматривать как осужденного еретика [хотя булла о его отлучении от Церкви еще не была обнародована]. По истечении срока никто не имеет права укрывать его. Его последователи также должны быть осуждены. Книги его надлежит стереть из памяти человеческой".

Алеандр представил текст эдикта на подпись императору. Тот взялся за перо. "Я не имею ни малейшего представления о том, что побудило его к этому, - вспоминал Алеандр, - но он вдруг отложил перо и сказал, что должен согласовать эдикт с сеймом". Император знал, почему он так поступает. Члены сейма разъезжались по домам. Фридрих Мудрый уже уехал. Людвиг Палатинский также уехал. Оставались те, кто готов был осудить Лютера. Хотя эдикт и датировался 6 мая, но издан он был лишь 26-го. К этому времени остались лишь единодушные в своем мнении участники сейма. И тогда император подписал эдикт. Алеандр сообщал:

"Его высочество подписал своею собственной рукой как латинский, так и немецкий тексты эдикта и сказал, улыбаясь: "Теперь вы будете удовлетворены". "Да, - отвечал я, - но еще большим будет удовлетворение Его Святейшества и всего христианского мира". Мы славим Бога за то, что Он даровал нам столь глубоко верующего императора. Да хранит ГЬсподь во всех его праведных путях того, кто уже заслужил непреходящую славу и вечную награду от Него. Я намеревался процитировать строки из Овидия, но вспомнил, что мы присутствуем при событии глубокой религиозной значимости. Да благословит посему святая Троица императора за несказанную милость его".

Вормсский эдикт, принятый светским судом, которому доверено было рассмотреть дело о ереси по настоянию лютеран и невзирая на противодействие папистов, был тут же оспорен лютеранами на том основании, что принят он лишь частью участников и по настоянию папистов, поскольку подтверждал основы католической веры. Римская церковь, которая столь энергично пыталась предотвратить превращение Вормсского сейма в церковный собор, в свете его исхода предстала великим мстителем в решении светского суда о ереси.

Глава пятая

СЫН БЕЗЗАКОНИЯ

Обнародуя свои тезисы, Лютер вовсе не намеревался широко их распространять. Он адресовал их лишь тем, кого они непосредственно касались. Один экземпляр был направлен Альбрехту Майнцскому и Бранденбургскому вместе с письмом следующего содержания:

"Отец во Христе и сиятельнейший князь, простите меня, что я, прах под Вашими стопами, осмеливаюсь обращаться к Вашему высочеству. Господь Иисус свидетель, что я в полной мере осознаю свою незначительность и ничтожность. А смелость мне придает преданность Вашему высочеству. Не соблаговолит ли Ваше высочество взглянуть на сей недостойный труд и услышать мою мольбу о снисходительности - как вашей, так и папы".

Далее Лютер сообщает, что Тецель, как он слышал, обещает покупателям индульгенций не только избавление от наказания, но и отпущение греха.

"Боже Всевышний, подобным ли образом надлежит душам, вверенным Вашему попечительству, приготовляться к смерти? Вам давно следует разобраться в этом вопросе. Я более не могу молчать. В страхе и трепете должно нам совершать свое спасение. Индульгенции вовсе не залог безопасности, они лишь освобождают от формальных канонических епитимий. Благочестие и благотворительность бесконечно полезнее индульгенций. Христос повелел распространять не индульгенции, но Евангелие, и что же это за ужас, что за опасность для епископа, коли он не дает Евангелия своему народу, разве что совместно с той трескотней, которая поднята вокруг индульгенций! В наставлении, данном от имени Вашего высочества продавцам индульгенций без Вашего ведома и согласия [Лютер предлагает ему путь для отступления], индульгенции названы неоценимым даром Божьим, предназначенным примирить человека

с Богом и опустошить чистилище. Заявлено, что обязательным условием при этом является раскаяние. Как же мне поступать, сиятельнейший князь, как не умолять Ваше высочество именем Господа нашего Иисуса Христа полностью изъять эти наставления, пока кто-либо не докажет их ошибочность, чем вызовет злословие по поводу Вашего сиятельного высочества, которого я страшусь, но которое, я опасаюсь, неизбежно, если не предпринять определенных скорых шагов? Да соблаговолит Ваше высочество принять мое преданное увещевание. Я также отношусь к числу Ваших овец. Да пребудете Вы вовеки под защитой Господа Иисуса. Аминь.

Виттенберг. 1517, накануне Дня всех святых.

Если Вы просмотрите мои тезисы. Вы убедитесь, сколь сомнительна так уверенно провозглашаемая доктрина индульгенций. Мартин Лютер, доктор богословия августинского братства".

Альбрехт передал тезисы в Рим. Как говорят, папа Лев отреагировал двумя фразами. Скорее всего, ни одной из них в реальности он не произносил, но высказывания эти весьма примечательны. Первое: "Лютер просто пьяный немец. Он образумится, как только протрезвеет". Второе же: "Брат Мартин - прекрасный человек. За всем этим нет ничего, кроме монашеской зависти".

Кто бы ни произнес эти две фразы, обе они отчасти верны. Если Лютер и не был пьяным немцем, который должен, протрезвев, образумиться, он был рассерженным немцем, который, если ли бы его успокоили, стал сговорчивее. Если бы папа сразу же отреагировал буллой, четко сформулировав доктрину об индульгенциях и исправив наиболее явные нелепости, Лютер, возможно, и смирился бы. По многим пунктам он еще не определил своей позиции и никоим образом не стремился к противоборству. Неоднократно он готов был отступить, если бы его оппоненты утихомирились. На протяжении четырех лет рассматривалось дело Лютера, и письма его в этот период показывают, до какой степени он не стремился к публичному диспуту. Лютер был поглощен своими обязанностями профессора и приходского священника, и его куда больше заботил вопрос о необходимости подыскать подходящую кандидатуру для кафедры еврейского языка в Виттенбергском университете, чем желание затеять борьбу с папой. Быстрые и открытые действия могли бы предотвратить взрыв.

Но папа предпочел разделаться с этим монахом, не поднимая шума. Он назначил нового руководителя августинского братства, чтобы тот мог "утихомирить монаха по имени Лютер, погасив огонь прежде, чем он превратится в пожар". Первая возможность предоставилась в мае следующего года на собиравшемся каждые три года съезде братства, который в тот год проводился в Гейдельберге. Лютеру предстояло отчитаться за только что завершившийся период его пребывания на посту викария, а также, как предполагалось, защитить учение основателя братства, св. Августина, по проблеме человеческой греховности. Вопрос об индульгенциях обсуждать не намеревались, но богословие августинцев создавало тот фундамент, опираясь на который Лютер мог обрушиться на них.

Он имел все основания страшиться этого события. Предостережения о грозящей ему опасности раздавались со всех сторон. Враги его упивались предстоящей расправой. Одни говорили, что его сожгут через месяц, другие - через две недели. Лютера предупредили, что по дороге в 1ейдельберг на него нападут подосланные убийцы. "Тем не менее,- писал Лютер, - я повинуюсь. Я отправляюсь пешком. Наш князь [Фридрих Мудрый] без всяких моих по этому поводу просьб принял меры, чтобы ни при каких обстоятельствах меня не могли увезти в Рим". Однако в качестве предосторожности Лютер путешествовал инкогнито. На четвертый день пути он написал домой: "Идя пешком я основательно покаялся. Поскольку раскаяние мое совершенно, полное наказание уже свершилось, и поэтому нет надобности в индульгенции".

К своему удивлению, в Гейдельберге Лютер был принят как почетный гость. Граф Спалатин пригласил его вместе со Штаупицем и другими на обед и лично провел их по своему замку, чтобы они имели возможность осмотреть его убранство и доспехи. Перед съездом Лютер защищал точку зрения Августина, согласно которой даже внешне благопристойные деяния могут оказаться смертными грехами в очах Божьих.

"Если бы эти слова услышали крестьяне, они побили бы вас камнями",- откровенно высказался один из участников, но собравшиеся расхохотались. Съезду были представлены язвительные письма, направленные против Лютера, но они не вызвали желаемой реакции. Люди постарше лишь качали головами, молодые же с энтузиазмом поддержали Лютера. "Я питаю огромные надежды, - говорил Лютер, - что подобно тому как Христос, будучи отвергнут иудеями, отправился к язычникам, так и эта истинная теология, будучи отвергнута упрямыми стариками, найдет понимание у молодого поколения". Среди этих молодых людей были и те, кому предстояло стать видными руководителями лютеранского движения. Это были Иоганн Бренц, реформатор из Вюртембурга, и Мартин Вуцер, глава реформаторов Страсбурга. Он был доминиканцем, получившим разрешение посетить съезд. "Лютер, - сообщал он,- удивительно искусен в своих ответах и выказывает непоколебимое терпение, выслушивая собеседника. Его остроумие сродни стилю апостола Павла. О том, на что Эразм лишь намекал, он говорит открыто и свободно".

Братья не сторонились Лютера. Его пригласили отправиться домой вместе с посланцами Нюрнберга, пока пути их не разойдутся. Затем он перебрался в повозку делегатов из Эрфурта, где оказался рядом со своим старым учителем, д-ром Узингеном. "Я беседовал с ним, - говорил Лютер,- и пытался убедить его, но не знаю, до какой степени преуспел в этом. Я оставил его в задумчивости и замешательстве". В целом Лютер чувствовал, что он возвращается с победой. Это ощущение он выразил так: "Туда я шел пешком. Обратно вернулся в повозке".