На сем стою

"Благороднейший князь! Должен отметить, что ни один институт не превозносится в Писании выше института брака. Отмечаю также, что брак духовенству разрешен, и по причине безбрачия многие бедные священники жестоко пострадали от козней дьявольских. Посему, с позволения Бога Всемогущего, я намереваюсь жениться на Анне Мохау накануне дня св. Себастьяна и надеюсь на благоволение Вашей милости".

Лютер эту женитьбу благословил: "Я весьма рад женитьбе Карлштадта, - писал он. - Я знаю эту девицу".

Сам он, однако, не помышлял сделать то же самое, поскольку был не только священнослужителем, но и монахом. Первоначально Лютера охватил ужас, когда Карлшадт выступил также и против безбрачия монахов. "Боже мой, - писал Лютер, - неужели наши виттенбержцы дадут жен и монахам? Но со мной у них этого не выйдет!" Но под воздействием пламенных проповедей Габриеля Цвиллинга монахи-августинцы стали покидать обитель. 30 ноября ушло пятнадцать иноков. Настоятель сообщал курфюрсту:

"Раздаются проповеди, будто бы ни один монах не спасется в рясе, будто все монастыри пребывают в тенетах дьявола, будто монахов следует изгнать, а монастыри разрушить. Я глубоко сомневаюсь, что подобное учение основано на Евангелии".

Но следует ли силой возвращать таких монахов обратно? А если нет, то следует ли им позволять жениться? Меланхтон обратился за советом к Лютеру. "Хотелось бы мне обсудить этот вопрос с вами", - отвечал тот.

"Мне представляется, что с монахами дело обстоит несколько иначе, чем со священниками. Монах добровольно принял обет. Вы утверждаете, что монах не может быть связан обетом в силу его неисполнимости. Но подобным предположением вы отменяете все Божественные предписания. Вы говорите, что обет ограничивает служение. Не обязательно. Св. Бернард прожил счастливо, выполняя свои обеты. В сущности вопрос заключается не в том, выполнимы ли обеты, но в том, благоволит ли к ним Бог".

Чтобы найти ответ, Лютер обратился к Писанию. Понадобилось немного времени, чтобы определиться в этом вопросе, и вскоре он направил в Виттенберг несколько тезисов, касающихся обетов. Когда они были прочитаны в кругу виттенбергских священников и профессоров, Бугенхаген, священник Замковой церкви, огласил решение: "Эти тезисы вызовут в общественных институтах такое смятение, какого не вызывало доселе ни одно из лютеровских учений". За тезисами вскоре последовал трактат "О монашеских обетах". В предисловии, адресованном "моему возлюбленному отцу", Лютер известил, что ясно видит волю Провидения в том, что он стал монахом вопреки желанию своих родителей, поскольку таким образом он обрел возможность свидетельствовать против монашества, исходя из собственного опыта. Монашеский обет не основывается на Писании и противоречит таким понятиям, как любовь и свобода. "Женитьба хороша, целомудрие еще лучше, но лучше всего свобода". Монашеские обеты основываются на ложной предпосылке, будто существует особый призыв, призвание, посредством которого христианам более высокого сорта предлагается выполнять наставления, ведущие к совершенству, в то время как христианам обыкновенным надлежит выполнять лишь заповеди. Но, заявил Лютер, особого религиозного призвания просто не существует, поскольку призыв Божий обращен к каждому человеку в его повседневной жизни. "Именно этот труд, - сказал Йонас, - опустошил обители". Члены того братства, к которому принадлежал сам Лютер, - августинцы Виттенберга - на состоявшемся в январе собрании, вместо

того чтобы наказать монахов-отступников, постановили, что с этого времени всякий член братства волен оставаться в нем или покидать его по своему усмотрению.

Месса

Затем настала очередь реформы церковных обрядов, которая более непосредственным образом затрагивала простого человека, поскольку изменяла привычный ему ежедневный молитвенный ритуал. Теперь он мог во время таинства причащаться вином, брать хлеб и вино собственными руками, причащаться без предварительной исповеди, слушать сопутствующие совершению таинства слова на родном языке и активно участвовать в литургическом пении.

Теоретическую основу для наиболее значительных перемен заложил Лютер. Согласно его принципу, месса представляет собой не жертву, но вознесение хвалы Богу и совместное с верующими причащение. Это не жертва, приносимая для того, чтобы умилостивить Бога, поскольку Он не нуждается в умилостивлении. Равным же образом это и не предложенное Ему приношение, поскольку человек ничего не в силах предложить Богу, а может лишь получать от Него. Как же в таком случае быть с формулами, применяемыми в мессе, - "эта святая жертва", "это приношение", "эти пожертвования"? В "Вавилонском плену" Лютер истолковывал их в фигуральном смысле, но в Вартбурге он выработал более решительную концепцию: "Слова канона совершенно ясны; слова Писания ясны. Так пусть канон смирится перед Евангелием". В таком случае литургию необходимо изменить.

Особая форма мессы основывалась исключительно на ее сакральном характере. Речь идет о приватной мессе, совершаемой ради ушедших душ, для которых священник приносит жертву; а поскольку присутствовать на мессе они никоим образом не могут, священник причащался в одиночку. Подобная форма мессы называлась приватной, поскольку заказывалась она индивидуально и совершалась в одиночестве. Первоначально Лютер выступил против принципа принесения жертвы, а затем против отсутствия во время мессы общины. В "Вавилонском плену" он соглашался терпеть подобного рода мессы, рассматривая их в качестве личных молений, совершаемых священником, при условии, конечно, что совершались они в молитвенном духе, без суетливой поспешности, когда священник просто стремится побыстрее выполнить дневную норму. В Вартбурге он сформулировал свою позицию более определенно. 1 августа он писал Меланхтону: "Никогда более я не совершу приватную мессу в вечности". Свой трактат о несостоятельности обычая совершать приватные мессы Лютер завершил обращенным к Фридриху Мудрому призывом превзойти заслуги Фридриха Барбароссы, организовавшего крестовый поход ради освобождения гроба Господня. Пусть Фридрих Мудрый освободит Евангелие в Виттенберге, отменив совершение всех индивидуально заказываемых месс. Кстати, для совершения такого рода месс Замковая церковь содержала двадцать пять священников.

Относительно старого вопроса, поднятого гуситами, - следует ли причащать мирян и хлебом, и вином, мнение Лютера и виттенбержцев совпало: надо возродить апостольский обычай. К таким вопросам, как пост и исповедь перед причащением, Лютер был равнодушен. Существовали различные точки зрения относительно того, должен ли священник поднимать над головой хлеб и вино. Карлштадт рассматривал этот акт как предложение жертвы, поэтому его следует упразднить; Лютер же видел в нем лишь выражение благоговения, а поэтому считал, что его можно оставить.

Первые волнения

Вполне определенно, что существовавшего согласия было достаточно для того, чтобы начать действовать, и Меланхтон сделал первый шаг 29 сентября, отслужив оба вида мессы для нескольких студентов в приходской церкви. В августинском монастыре Цвиллинг горячо призывал братьев отказываться служить мессу, пока не будет видоизменен порядок ее проведения. Приор отвечал, что скорее он согласится не служить мессы вообще, чем допустить ее искажение. Соответственно, с 23 октября служение мессы в августинской обители прекратилось. В Замковой церкви в День всех святых - 1 ноября, в тот самый день, когда выставляются все реликвии и выдаются индульгенции, Юстус Йонас назвал индульгенции мусором и призывал отменить всенощные бдения и приватные мессы. В дальнейшем же он отказывается служить мессы в отсутствии причащающихся. Начались народные волнения. Студенты и горожане до такой степени напугали более пожилых верующих, что верные старым традициям августинцы стали опасаться за собственную безопасность и за свою обитель. Курфюрст пребывал в тревоге. Как князь он отвечал за общественное спокойствие. Как христианин он тревожился о сохранении истинной веры. Фридрих пожелал просветиться относительно смысла Писания и назначил комитет. Но члены комитета не могли прийти к согласию. Нигде в Виттенберге не было согласия - ни в университете, ни среди августинцев, ни в капитуле Замковой церкви. "У нас полная неразбериха, - говорил Спалатин, - и каждый делает все что ему заблагорассудится".

Приверженцы старого утверждали: Бог не мог допустить, чтобы Его Церковь столь долго пребывала в заблуждении. С переменами лучше подождать хотя бы до тех пор, пока не будет достигнуто единодушие, а духовенство следует оставить в покое. Более того, Фридрих Мудрый указывал сторонникам перемен на то, что мессы заказываются за плату, а если прекратится служение месс, то прекратится и поступление денег. Он не представляет себе, как можно рассчитывать на то, что священник женится, прекратит служить мессы, но в то же время будет получать -средства на свое содержание. Изменение характера служения мессы затрагивает все христианство, утверждал он; а если такой небольшой городок, как Виттенберг, не может прийти к согласию, то вряд ли можно ожидать этого от остального мира. Но прежде всего нужно не допустить раздоров и беспорядков. Евангеликалы отвечали, приводя в пример Христа и апостолов, которые, будучи всего лишь немногочисленной группкой, не убоялись реформ из опасения беспорядков. Что же касается наших предков, которые заказывали мессы, то будь они живы и имей они наставление об истине, они бы с радостью истратили свои деньги на поддержание веры более правильным образом. Пожилые верующие возражали: "Не следует думать, что если вы в меньшинстве, то вы можете сравнивать себя с Христом и апостолами".

В данный момент симпатии Лютера были на стороне меньшинства. Его тревожило, что перемены идут слишком медленно. Он отослал Спалатину рукописи своих трудов "О монашеских обетах", "Об упразднении приватных месс" и "Выступление против архиепископа Майнцского". Ни один из них не был напечатан. Лютер принял решение инкогнито вернуться в Виттенберг, чтобы выяснить причины этого.

Глава двенадцатая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗГНАННИКА

Заросший бородой, так что его не узнала бы даже родная мать, изгнанник из Вартбурга появился на улицах Виттенберга 4 декабря 1521 года. Ему весьма понравилось все, сделанное для продвижения реформ его сподвижниками в последнее время, но в то же время вызывало раздражение, что трактаты его не были опубликованы. Если Спалатин изъял их из типографии, так пусть знает, что на их месте появятся другие - и еще резче прежних. После этого Спалатин представил к изданию работы по обетам и приватным мессам, но продолжал удерживать у себя трактат "Выступление против архиепископа Майнцского", который так и не был напечатан. Лютер распространил в Виттенберге известие о том, что он подумывает выступить также и против Фридриха, если тот не ликвидирует свою коллекцию реликвий и не отдаст в пользу бедных все золото и серебро, в которое эти реликвии оправлены. В тот период Лютер совершенно определенно стремился максимально ускорить реформацию.

Но не при помощи насилия. За день до его прибытия в Виттенберг там произошел бунт. Спрятав под одеждой ножи, студенты и горожане захватили приходскую церковь, взяли с алтаря все молитвенники и вывели из церкви священников. В тех, кто возносил молитвы Деве Марии, швыряли камнями. На следующее утро, как раз в день прибытия Лютера, угрозы обрушились на францисканцев. Но это было еще не самое худшее. Возможно, что Лютер оправдал бы это выступление, объяснив его озорством студентов, но по дороге в Вартбург он явно ощутил, что в народе зреет дух восстания. Поэтому он поспешил предостеречь немцев, призывая их воздержаться от насилия. "Помните, - предостерегал он, - что, как сказал Даниил, антихрист будет повержен не человеческой рукой. Насилие лишь укрепит его. Проповедуйте, молитесь, но воздержитесь от войны. Я вовсе не хочу сказать, что следует исключить всяческий протест, но выражаться он должен через законные власти".

В Виттенберге тем временем законная власть склонялась к запретам. 19 декабря Фридрих издал указ, согласно которому обсуждение вопросов религии можно продолжать, но в порядке служения месс не может быть никаких изменений до достижения единодушия. Вследствие этого Карлштадт решил бросить вызов курфюрсту. Он заявил, что, когда настанет его очередь служить новогоднюю мессу, он причастит весь город "под обоими видами". Курфюрст пытался помешать этому, но Карлштадт обвел его вокруг пальца. Он поменялся со священником, который должей был служить мессу на Рождество, а публично пригласил всех желающих на свое служение лишь накануне вечером. В народе начались волнения, и канун Рождества ознаменовался бунтом. Толпа ворвалась в приходскую церковь, круша лампады, угрожая священникам и распевая на всю церковь: "Любушка моя потеряла туфельку". Затем на церковном дворе был устроен кошачий концерт, заглушавший пение хора. Наконец смутьяны направились к Замковой церкви и, когда священник произносил благословение, пожелали ему всяческого мора и адского огня.

Смута

На Рождество в Замковой церкви собрались две тысячи человек - "весь город", как выразился летописец этих событий. Карлштадт служил мессу без особого облачения - в простой черной рясе. В своей проповеди он поведал собравшимся, что для совершения таинства им нет нужды поститься или исповедаться. Если они считают, что прежде всего необходимо получить отпущение грехов, значит, эти люди недостаточно верят в само таинство. Нужна только вера - вера, сердечное стремление и глубокое раскаяние. "Вы ощутите, как Христос делает вас сопричастниками Своей благости, если уверуете. Увидите, как Своим обетованием Он очищает и благословляет вас. Более того, вы узрите Христа рядом с собою. Он избавляет вас от всяческих мучений и сомнений, дабы вы узнали, что вы благословлены Его Словом".

Затем Карлштадт прочел мессу на латыни в весьма сокращенном виде, опуская все места, в которых речь идет о жертве. Во время освящения и раздачи символов - и хлеба, и вина - он перешел с латыни на немецкий. Впервые в своей жизни две тысячи собравшихся услышали на родном языке слова: "Сия есть чаша Моей крови нового и вечного завета дух и тайна веры, проливаемая за вас во отпущение грехов". Один из причастников так дрожал, что уронил хлеб. Карлштадт велел этому человеку поднять хлеб; но тот, у кого хватило мужества выйти вперед и собственной рукой взять сакральный хлеб с блюда, увидев его оскверненным на полу, был до такой степени устрашен надругательством над телом Божьим, что так и не смог поднять хлеб с пола.

По инициативе Карлштадта городской совет Виттенберга издал первое постановление, связанное с реформацией. Месса должна служиться примерно так, как ее отслужил Карлштадт. Были претворены в жизнь идеи Лютера, связанные с социальными реформами. Нищенствовать запрещалось. Действительно бедные обеспечивались помощью из общественного фонда. Проституция должна быть запрещена. Далее следовал совершенно новый пункт: иконы должны быть удалены из церквей.

В предшествующие недели было много волнений вокруг вопроса об иконах, изображениях и статуях святых и Девы Марии, а также распятиях. Цвиллинг возглавил бунт против икон, во время которого переворачивались алтари, разбивались образа и иконы с изображениями святых. Сама идея принадлежала Карлштадту. Он твердо основывал свою позицию на Писании: "Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли". Свидетельство Писания Карлштадт подкреплял собственным опытом. В свое время его приверженность к образам была столь велика, что это уводило его от истинного богопоклонения. "Бог есть дух", и поклоняться Ему надобно лишь в духе. Христос есть дух, но образы Христа есть дерево, серебро или золото. Размышляющий над распятьем получает напоминание лишь о физических страданиях Христа, забывая о Его душевных муках.

Одновременно с этим наступлением на религиозное искусство развернулась также и борьба против музыки в храме. "Отдайте органы, трубы и флейты в театр", - сказал Карлштадт.

"Лучше одна идущая от сердца молитва, нежели тысячи исполняемых хором кантат. Сладострастные звуки органа пробуждают мирские мысли. В то время, когда надобно размышлять о страданиях Христовых, нам напоминают о Пираме и Тисбе. Но если уж без пения обойтись нельзя, пусть это будет соло".

В Виттенберге, сотрясаемом борьбой с иконами, появились трое мирян, пришедших из Цвиккау, что близ границы с Богемией. Они объявили себя пророками Господними, которые близко общались с Всемогущим. Библия им не нужна, поскольку откровение они получают от Духа. Будь Библия настолько необходима. Бог непосредственно дал бы ее человеку с небес. Они не признавали крещения во младенчестве и возвещали о скором наступлении царства народа Божьего - оно установится после избиения безбожников, которые погибнут либо от рук турок, либо от руки народа Божьего. Меланхтон выслушал их с изумлением. Он написал курфюрсту:

"Не могу выразить, сколь глубоко я был потрясен. Но кто способен судить их, кроме Мартина, я не знаю. Поскольку речь идет о Евангелии, необходимо организовать встречу этих людей с ним. Они этого желают. Я не писал бы вам, не будь это дело столь огромной важности. Необходимо проявить осторожность, чтобы не выступить нам против Духа Божьего, но однако же и не оказаться одержимыми дьяволом".

Но подобного рода беседа с Мартином показалась курфюрсту опасной. Это грозило новыми беспорядками для Виттенберга. Городу уже досталось достаточно - таково было мнение Спалатина.

Лютер в своих письмах отвергал этих пророков, исходя из религиозных оснований, поскольку очень уж бойко они говорили.

"Те, кто знает о вещах духовных, прошли долиной теней. Когда эти люди говорят о сладости и о перенесении на третьи небеса, не верьте им. Всемогущий не говорит с людьми непосредственно. Бог есть всепоглощающее пламя, посему ужасны сны и видения святых... Проверьте духов; а если вы не можете этого сделать, то последуйте совету Гамалиила и ждите".

В другом письме он добавлял:

"Уверен, что мы можем справиться с этими подстрекателями, не прибегая к мечу. Надеюсь, что князь не запятнает руки свои их кровью. Не вижу никаких оснований из-за них возвращаться домой".

На Фридриха обрушивалось одно потрясение за другим. Следующим последовал удар справа. Отзвуки шумных событий в Виттенберге достигли слуха герцога Георга за границей, и конфессиональный раскол присоединился к старому соперничеству между двумя домами Саксонии. Вскоре Лютер мог назвать всю противостоящую ему троицу - это были папа, герцог leopr и дьявол. В данное время герцог был наиболее активным из троих. Он присутствовал на Нюрнбергском сейме и убедил его участников направить Фридриху Мудрому и епископу Мейссенскому, который осуществлял церковное руководство округом Виттенберга, следующее послание:

"Мы слышали, что священники служат мессу по мирскому обычаю, пропуская существенные ее части. Они освящают святое таинство на немецком языке. От причащающихся не требуют предварительной исповеди. Они берут символы в свои руки и в обоих видах. Кровь Господа нашего подается не в потире, но в кружке. К таинству допускаются дети. Священников изгоняют от алтаря силою. Священники и монахи женятся, а чернь подстрекается к безнравственности и бунту".

В ответ на это послание епископ Мейссенский испросил позволения Фридриха Мудрого совершить поездку по всем его владениям. Фридрих согласился, хотя и не дал никаких обещаний принять какие-либо меры к нарушителям установленного порядка. Затем 13 февраля Фридрих издал собственное повеление, адресовав его университету и церковному совету Замковой церкви.

"Мы зашли слишком далеко. Простой человек подстрекается к безнравственному поведению, а воспитание оставлено в пренебрежении. Нам должно помышлять о слабых. Образа необходимо оставить до последующего уведомления. Вопрос о нищенстве надобно закрыть. Не разрешается пропускать каких-либо важных частей мессы. Спорные вопросы нужно обсудить. Карлштадт более не должен проповедовать".

Едва ли этот документ можно посчитать полностью направленным на отмену реформ. Фридрих просто приказал остановиться, призвав обсудить положение, но он весьма подчеркнуто отменил январское постановление городских властей. Если реформам надлежит быть, он исполнен решимости проводить эти реформы не в масштабе города, но в целых областях, распространив их впоследствии на всю Германию. Карлштадт повиновался и согласился более не проповедовать. Цвиллинг покинул Виттенберг.

Приглашение вернуться

Но городской совет принял решение отвергнуть указ курфюрста, предложив Мартину Лютеру вернуться домой. Приглашение было послано ему от имени "Совета и всего города Виттенберга". Если курфюрст отменит постановление совета, то совет вернет домой вдохновителя всего этого движения. Возможно, они ожидали, что Лютер окажет умиротворяющее воздействие. Карлштадт и Цвиллинг разжигали пламя. Меланхтон пребывал в смятении, подумывая о том, чтобы уехать подальше от радикалов, и откровенно говорил: "Плотина прорвана, и я не в состоянии направлять течение вод". Совет не знал, где кроме Вартбурга искать руководителя и, не посоветовавшись с курфюрстом, даже не известив его о своих намерениях, пригласил Лютера вернуться.

Лютер хотел вернуться, поскольку еще в декабре говорил, что не собирается оставаться в своем убежище дольше, чем до Пасхи. Он останется там, пока не завершит том своих проповедей и перевод Нового Завета. Далее он предполагал обратиться к переводу Ветхого Завета и обосноваться где-нибудь неподалеку от Виттенберга, чтобы иметь возможность консультироваться с коллегами, более сведущими в еврейском языке, чем он.

Фридрих мудрый

В это время Лютер руководствовался больше академическими соображениями, чем желанием взять на себя руководство Виттенбергом. Но, получив прямое приглашение от городских властей и горожан, он воспринял это как зов Божий.

У Лютера хватило любезности известить курфюрста о своих намерениях. Фридрих ответил, что, наверное, сделал недостаточно. Но что ему надобно делать? Он не желает идти против воли Божьей, но равным же образом не желает провоцировать беспорядки. Нюрнбергский сейм и епископ Мейссенский угрожают вмешаться в его дела. Если Лютер вернется, а папа с императором вмешаются, чтобы помешать ему, курфюрст будет весьма опечален. Но если курфюрст воспротивится, то в его землях произойдут небывалые волнения. Что касается его лично, то курфюрст готов пострадать, но хотел бы знать - за что. Если он удостоверится, что этот крест от Бога, он понесет его: но в Виттенберге уже давно никто ничего не может понять. Вскоре произойдет новое заседание сейма. А тем временем Лютеру следует затаиться. Время может принести с собой огромные перемены.

Лютер отвечал:

"Я писал ради Вас, но не ради себя. Я был встревожен тем, что Евангелию выказывают неуважение в Виттенберге. Не будь я уверен, что Евангелие на нашей стороне, я бы сдался. Все доселе испытанные мною муки на могут сравниться с этой. Я бы с радостью заплатил за все это своею жизнью, ибо мы не можем ответить ни Богу, ни миру за все случившееся. Я явственно вижу здесь руку дьявола. Что же до меня, то Евангелие мое - не от человека. Уступки вызывают одно лишь презрение. Я ни пяди не уступлю дьяволу. Я уже достаточно сделал для Вашей милости, скрываясь на протяжении года. Я поступал так не из трусости. Дьяволу ведомо, что я отправился бы в Вормс, будь даже там бесы столь же многочисленны, как черепица на крышах, и отправился бы в Лейпциг сейчас, хотя герцог Георг там мок под дождем девять дней.

Извещаю вас, что возвращаюсь в Виттенберг, имея защиту более высокую, нежели княжеская. Я не прошу у вас защиты. Полагаю, что мог бы служить защитою для Вас в большей степени, чем Вы для меня. Если бы я полагал, что Вам придется меня защищать, то я не вернулся бы. Но ныне защита мне не от меча, а от Бога. Поскольку же Вы слабы в вере, то и не можете защитить меня. Вы спрашиваете, что надобно делать, и полагаете, что сделали недостаточно. Я же скажу, что сделали Вы слишком много, теперь же надобно не делать

ничего, а предоставить все Господу. Если меня схватят или убьют, Вашей вины в этом нет. Будучи князем. Вам должно повиноваться императору, не оказывая никакого сопротивления. Никому не дозволено прибегать к силе, помимо тех, кому это положено по закону. Иначе же это бунт против Бога. Но я надеюсь, что Вы не выступите моим обвинителем. Вполне достаточно, если вы оставите дверь открытой. Если они попытаются побудить Вас сделать более того, я скажу Вам, как надобно поступить. Если у Вашей милости есть глаза, то вы узрите славу Божью".

Возвращение в Виттенберг

Возвращение в Виттенберг было отчаянно смелым шагом. Никогда еще Лютеру не грозила такая опасность. Во время собеседований с Кайэтаном и на Вормсском сейме он еще не был отлучен от Церкви и империи, и Фридрих готов был предоставить ему убежище. На этот раз Лютера известили, что ему не следует рассчитывать на защиту в случае, если сейм или император потребуют его выдачи. В Вормсе Лютер имел вторую линию обороны в лице Зиккингена, Гуттена и рыцарей. Эта стена быстро рушилась. После Вормса Зиккинген неблагоразумно ввязался в авантюрное предприятие, направленное на то, чтобы задержать крушение германского рыцарства за счет территориальных князей и епископов. Основной удар был направлен против князя-епископа Рихарда Грейффенклаусского, курфюрста и архиепископа Трирского. К Зиккингену присоединились многие из тех рыцарей, которые ранее предлагали свою помощь Лютеру, но дело было обречено на провал с самого начала, поскольку жертвы предыдущих его набегов поспешили к Триру и загнали Зиккингена в один из его замков, где он и умер от ран. Гуттен не мог помочь Зиккингену - заболев сифилисом, он вынужден был оставаться в Эбернбурге. Но временами, когда болезнь отступала, Гуттен сам организовывал набеги. Он называл их войной против священников, а заключались они в основном в грабеже монастырей. После поражения Зиккингена Гуттен бежал в Швейцарию, где и завершил свою недолгую и яркую, как метеор, жизнь на острове на Цюрихском озере. Поместья тех рыцарей, которые примкнули к Зиккингену, были конфискованы. Если бы Лютер полагался на них, они ничем не смогли бы ему помочь. Но Лютер издавна определил для себя рассчитывать лишь на Господа воинств. Который всегда избавляет Своих детей из пасти льва.

Интересную подробность путешествия Лютера домой читаем мы в хрониках швейцарского автора, который самодовольно включил в изложение истории своего времени подробнейшее описание собственного путешествия в Виттенберг. Однажды ночью во время бури у одной из тюрингских деревушек он вместе со своим спутником остановился у таверны "Черный медведь". Хозяин проводил покрытых дорожной грязью путешественников в зал. Там они увидели рыцаря с окладистой черной бородой. Одетый в пурпурный камзол и шерстяные тесные штаны, рыцарь был погружен в чтение; руки же его покоились на эфесе меча. Рыцарь встал и гостеприимно пригласил заляпанных грязью странников присесть и разделить с ним чашу вина. Вошедшие заметили, что рыцарь читал книгу на иврите. Они спросили, не знает ли он - в Виттенберге ли Лютер. "Я совершенно точно могу сказать вам, что его там нет, но он там будет",- отвечал рыцарь, а затем поинтересовался, что швейцарцы думают о Лютере. Заметив, что путники сочувствуют Реформации, хозяин таверны доверительно сообщил одному из них, что рыцарь этот - не кто иной, как Лютер. Швейцарец не мог поверить своим ушам, предположив, что он ослышался и трактирщик сказал "Гуттен". Расставаясь наутро с рыцарем, они сообщили, что приняли его за Гуттена. "Нет, он Лютер",- вмешался хозяин. "Вы приняли меня за Гуттена. Хозяин принимает меня за Лютера. А в действительности я, может быть, дьявол". Через неделю им вновь предстояло встретиться в Виттенберге.

Первой заботой Лютера было восстановление спокойствия и порядка. Источая уверенность, он поднимался на кафедру и умиротворяющим голосом проповедовал терпение, любовь и заботу о слабых. Он напоминал слушателям о том, что ни один человек не может умереть за другого; ни один человек не может уверовать за другого; ни один человек не может отвечать за другого. Поэтому каждый должен утвердиться в вере собственным разумом. Невозможно угрозами заставить кого-либо поверить. Бесчинства людей, которые разрушают алтари, крушат образа и за волосы вытаскивают священников из церквей, явились для Лютера ударом более сильным, чем любой из тех, что нанесло ему папство. Лютер начал сознавать, что, вполне возможно, он ближе к Риму, чем к тем, кто поддерживает его. Его глубоко ранило, что предсказания его оппонентов о том, что Лютер станет причиной "раскола, войны и восстания", получили более чем достаточное подтверждение. Он умолял:

"Дайте людям время. Мне понадобилось три года непрестанной учебы, размышлений и дискуссий, чтобы прийти к тому, на чем я стою ныне. Можно ли ожидать, что человек простой, неученый преодолеет тот же путь за три месяца? Не думайте, что, разрушая идолов, вы тем самым уничтожаете идолопоклонство. Вино и женщины могут привести человека к падению. Значит ли это, что мы должны вылить вино на землю и убить женщин? Люди поклоняются Солнцу, Луне и звездам. Значит ли это, что надобно стереть их с неба? Поспешность и насилие - свидетельство недостаточной уверенности в Боге. Посмотрите, сколького Ему удалось добиться, используя меня, хотя я лишь молился и проповедовал. И все это сделало Слово. Но пока я покойно сидел, распивая пиво с Филиппом и Амсдорфом, Бог нанес папству могучий удар".

В ответ на эти увещевания Цвиллинг согласился не служить более Вечерю Господню в берете с перьями. Лютер сердечно рекомендовал его приходским священником в одну из деревень курфюрста Саксонского. Карлштадт возглавил общину неподалеку от Орламюнде. Порядок в Виттенберге был восстановлен.

Далее Лютеру следовало решить свои проблемы с курфюрстом. Тот желал, чтобы Лютер составил заявление, которое Фридрих мог бы зачитать на Нюрнбергском сейме и которое сняло бы с князя все возможные обвинения в пособничестве возвращению Лютера из Вартбурга. Лютер с готовностью это исполнил, но в своем послании заметил, что на небесах дела решаются иным образом, чем в Нюрнберге. Фридрих предложил вместо слов: "в Нюрнберге" поставить "на земле". Лютер согласился и на это.

Глава тринадцатая

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОСНОВАНИЯ ИНОГО

С точки зрения внутреннего развития, Лютер достиг поворотной точки в своей судьбе. Лидера оппозиции пригласили взять власть, хотя и весьма ограниченную. Разрушителя попросили строить. Такую перемену нельзя, конечно, назвать радикальной, поскольку с самого начала все его труды носили созидательный характер и до самого конца он не переставал громить папство. Однако существовала огромная разница между выступлением против "гнусной буллы антихриста" и созданием новой модели Церкви, государства и общества, новой церковной организации, новой церковной обрядности и текста Писания на народном языке.

В основе выполнения этой задачи лежали два соображения. Первое было связано с конкретными принципами, которые Лютер стремился реализовать, а второе - с людьми, представлявшими собой то поле, на котором этим идеям предстояло претвориться в жизнь. Ко времени возвращения в Виттенберг взгляды Лютера уже по большей части сформировались. Борьба должна была лишь помочь более точно определить приоритеты. Практический опыт подсказывал, каким путем следует наступать или где занять оборону, а долгие годы, проведенные За кафедрой и в учебных аудиториях, изобиловали многочисленными примерами.

Необходимо постоянно принимать во внимание те принципы, которые Лютер исповедовал в религии и нравственности, иначе временами его побуждения могут показаться неясными и даже поверхностными. В основе всех его действий лежал принцип приоритета религии. В общество, где интересы сословия менее привилегированного сводились в основном к картам, попойкам и женщинам - Вормсский сейм получил прозвище "истинного Венусберга", - в эпоху, когда сильные мира сего прославлялись в

свершениях человеческих, ворвался Лютер - человек, которого очаровывало пение ангелов, потрясал гнев Божий, лишало дара речи чудо творения, трогала милость Божья; который пылал огнем Божьим. С его точки зрения, лишь один вопрос был важен: "Каким предстану я пред Богом?" Лютер не чурался таких земных забот, как необходимость убедить курфюрста в неотложном ремонте городской стены, дабы крестьянские свиньи не посягали на огороды горожан, но, в сущности, его мало интересовали свиньи, огороды, стены, города, князья, равно как все и каждое из удовольствий и тягот этой земной жизни. Единственно важной для него проблемой всегда оставался Бог и отношение человека к Богу. По этой причине он был довольно равнодушен к вопросам политическим и социальным. Все, что содействовало уяснению, распространению и воплощению в жизнь Слова Божьего, следовало поощрять; всему же мешавшему этому следовало противодействовать. Вот почему представляется бессмысленным вопрос о том, был ли Лютер демократом, аристократом, автократом или кем-либо еще. Религия являлась для него основной составлющей человека, все же остальное - второстепенным.

И, конечно же, под религией он понимал христианскую религию. В его эпоху так сказал бы каждый, хотя в основном подобное восприятие диктовалось соображениями национальной или европейской гордости. Лютер же говорил так, поскольку испытал полную несостоятельность какого-либо иного подхода к Богу, помимо самораскрытия в Иисусе Христе. "Не может быть основания иного, нежели то, что заложено в Иисусе Христе, Господе нашем".

Природа, история и философия

Природа не способна явить нам Бога. Природа воистину неописуемо прекрасна, и всякая частичка творения раскрывает нам созидательные дела Божьи - только имей желание увидеть их. Но именно здесь и возникает сложность. Если человек верит в благодеяния Божьи, то его заставит трепетать от изумления и счастья пробуждающийся рассвет, когда ночь уже не ночь, а день еще не день, но свет незаметно рассеивает мглу. Сколь изумительны облака, воздвигаемые на небе без опор, и твердь небесная, держащаяся без помощи колонн! Как прекрасны птицы небесные и цветы полевые! "Если удастся вам понять одно-единственное зернышко пшеницы, то вы умрете от удивления". Во всем этом присутствует Бог. Он во всякой твари, как внутри, так и вовне, объемлет всю ее, пребывает над ней и под ней, перед ней и за ней; то есть не может быть ничего, более присущего внутренне всякой твари и скрытого в ней, чем Бог. "Ибо мы Им живем и движемся и существуем". Вне Его - только небытие. Бог наполняет всю Вселенную, но Он не ограничен Вселенной. "Куда пойду от Духа Твоего и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо. Ты там; сойду ли в преисподнюю и там Ты!" Но кто все это видит? Лишь вера и дух. Беда Эразма заключалась в том, что его не поражало чудо развития ребенка во чреве матери. Он не размышлял над браком в благоговейном удивлении, не восхвалял и не благодарил Бога за чудо цветка или за силу, дающую прорастающему зерну способность сокрушать камень. Он смотрит на эти чудеса подобно корове, взирающей на новые ворота. Недостаточность веры подтверждается неспособностью удивляться, ибо природа являет откровение лишь тем, кто уже имеет откровение Божье.

Не лучше обстоит дело с историей, которая также неспособна явить Бога, ибо вся история с первого взгляда представляется лишь комментарием к тексту. "Он низвергает могущественных со своих престолов и возвышает к могуществу людей низкого звания". Бог позволяет на какое-то время главенствовать на мировой сцене могучим империям - Ассирии, Вавилону, Персии, Греции и Риму. Затем, когда одна из них переполнит чашу терпения своей самонадеянностью, Бог помещает меч в руку следующей, позволяя ей повергнуть во прах хвастунью, чтобы, в свою очередь, самой быть поверженной, возгордившись от своего могущества в истории. И вновь мы встречаем тему, характерную для августинианства, поскольку для Августина история лишь иллюстрирует человеческую жажду власти и справедливость смирения высокомерия Богом. "Но, может быть. Бога развлекает этот театр марионеток?" - задается вопросом Лютер.

Еще большее смущение вызывает признание того, что очень уж часто Бог не низвергает могущественного и не возвышает к власти людей низкого звания. Вместо этого Он оставляет их существовать в мерзости запустения без должного воздаяния. Во всей истории мы видим святых, которых презирают и отвергают, отталкивают, оскорбляют и втаптывают в грязь. Иосиф, например, без достаточных на то причин был схвачен своими братьями, брошен в колодец, продан измаильтянам и уведен в египетское рабство. И именно за свою честность он был вознагражден обвинением в прелюбодеянии и брошен в темницу. А Деве Марии, после того, как ангел Гавриил возвестил, что ей предстоит стать матерью Всевышнего, пришлось выносить подозрительность своего мужа. Иосифа можно понять, поскольку он еще не жил со своей женой, а она в течение трех месяцев отсутствовала вместе со своей двоюродной сестрой Елизаветой. И совершенно естественно, что он не мог верно понять ее положения до тех пор, пока ангел не посетил его во сне. Но отчего Богу надобно было наставить Иосифа лишь после того, как Мария претерпела позор?

Некоторые из бедствий, обрушившиеся на праведных, были, по мнению Лютера, работой дьявола, и в этом вопросе он следовал известной августианской концепции дуализма - извечного конфликта между градом Божьим и земным городом, которым правит сатана. Таким образом, Лютер мог смириться с беспорядками, поскольку дьявол обязан выступать против веры, а беспорядки есть доказательство того, что вера присутствует и подвергается нападению. Но не всегда ответственность за смуту несет дьявол. Бог проявляется и в противоречиях. Деве Марии надлежало пройти через позор, прежде чем быть прославленной. Иосиф должен пережить унижение ложного обвинения - лишь после этого он может стать первым лицом в Египте и спасителем страны. В подобных ситуациях Бог проявляет Себя косвенным образом. Иосифу предстояло пройти через ужасные душевные муки. Он восклицал: "О, если бы только я мог вернуться к своему отцу!" Но затем брал себя в руки и говорил: "Держись. Лишь бы вырваться из этой темницы. Держись. Лишь бы не умереть в бесчестье в тюрьме! Держись". Подобные сменяющие друг друга волны тревоги и спокойствия были обычным для него состоянием, пока он не увидел в происходящем руку Божью.

Нет спасения от ужасов тьмы, поскольку Бог "прежде, чем стать Богом, должен первоначально представиться дьяволом. Невозможно достигнуть небес, не спустившись сперва в ад. Невозможно стать детьми Божьими, не побывав сперва детьми дьявола. Равным же образом, прежде чем ложь мира будет распознана, она первоначально должна быть принята за истину".

Должно быть так. И все же Бог, в сущности, не оставил нас. Он просто скрылся, и напрямую мы не можем отыскать Его. Отчего Бог предпочел скрываться от нас, мы не знаем. Но знаем мы и то, что по природе своей неспособны пребывать в присутствии Его славы. "Давид не говорил с абсолютным Богом, встречи с Которым должно бояться, ибо она несет нам смерть, - ведь природа человеческая и абсолютный Бог несовместимы. И совершенно определенно, что в присутствии славы Божьей природа человеческая неминуемо должна погибнуть. Поэтому Давид говорил не с абсолютным Богом, но с Богом, облеченным в Слово и скрытым в нем".

Не может явить Бога и философия. В этом утверждении Лютер отчасти повторял поздних схоластов, на чьих работах он взрастал. Оккамисты разрушили концепцию синтеза Фомы Аквинского, согласно которой природа и разум проходят неизменно установленными стадиями развития к благодати и откровению. Взамен эти богословы предложили существование огромного разрыва между природой и благодатью, между разумом и откровением. Столь огромного, что философия и теология вынуждены обращаться к двум отличным друг от друга типам логики и даже использовать две разновидности арифметики. Классической иллюстрацией этого является доктрина о Троице, предполагающая, что Три Личности есть единый Бог. Согласно человеческой арифметике, это представляется абсурдом, однако, согласно арифметике Божественной, этому следует верить. В данном вопросе Лютер пошел дальше своих учителей, высказав утверждение, что хотя согласно установлениям человеческой логики два плюс пять равняется семи, но если Бог объявит, что сумма равняется восьми, этому следует верить наперекор логике и наперекор чувствам. Во всем этом Лютер соглашался со своими учителями, однако подобные головоломки несколько тревожили его.

Несостоятельность философии представлялась ему наиболее очевидной и гнетущей в таких положениях, где его учитель, св. Августин, подчеркивал противоречия между человеком природным и человеком искупленным, углубляя при этом одновременно и ту пропасть, которая разделяет религию природную от религии, данной через откровение. Августин готов был допустить, что в чем-то человек все же подобен Богу, по образу Которого он сотворен. Грехопадение Адама стерло не все черты этого образа, но они ничего не говорили тому, кто не знаком с изначальным замыслом. Поздние схоласты утверждали, что подобно тому, как коровьи следы на лугу напоминают о корове лишь тому, кто ранее видел корову, так и троичная структура человека, обладающего разумом, памятью и волей, напоминает о троичной структуре Бога лишь тому, кто уже постиг эту доктрину. Лютер использовал всю эту систему логики целиком и применил ее куда более решительно и остро, поскольку для него данные проблемы носили не столько метафизический, сколько религиозный характер. Он обратился прежде всего не к структуре Бога, но к характеру Божьему. Структура Его остается неразрешимой тайной, и разумнее всего этой тайны не касаться. Но мы должны задаться следующими вопросами: Он благ? Он справедлив? Он благ по отношению ко мне? На сердце Августина снизошел покой после того, как он оказался под игом, ставшим благом для него. Лютер же так и не прекратил попыток разрешить эти старые и мучительные вопросы.

Христос как единственный Источник откровения

Стремление получить ответ привело Лютера к поискам Бога там, где Он явил Себя, а именно во плоти Иисуса Христа, нашего Господа, Который есть единственный Источник откровения о Боге.

"Пророк Исаия сказал: "Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий". Не полагаете ли вы, что это и есть тот свет невыразимый, каковым нам дозволено узреть сердце Божье и глубину Божественности? И что дозволено нам также понять и помыслы дьявола, и суть греха, и то, как освободить себя от него, и сущность смерти, и как нам спастись. И что есть человек, и что есть мир, и как надобно нам вести себя в нем. Ранее никто не знал в точности, что такое Бог и есть ли бесы; что такое грех и смерть, не говоря уже о том, как можно спастись. Все это дано нам Христом. В этом тексте Он назван Крепким и Чудным.

Он единственный способен избавить человека от рабства греха и от врат смерти. Он единственный - надежда всякого сообщества, способного существовать на земле. Где людям неведомо Вифлеемское Дитя, там раздоры, вражда и война. Ангелы провозгласили мир за земле, и так должно быть для знающих и приемлющих сию Библию. Ибо что там, где нет Иисуса Христа? Что являет собой мир, если не совершенный ад, где лишь ложь, воровство, обжорство, пьянство, разврат, ссоры и убийства. Это сам дьявол наяву. Нет ни доброты, ни чести. Никто никому не может верить. К друзьям следует относиться столь же недоверчиво, как к врагам, а то и еще недоверчивее. Вот царство мира, где дьявол владычествует и правит. Но ангелы своею песнью извещают, что познавшие и принявшие Младенца Иисуса не только чтят Бога, но и к своим собратьям относятся как к богам, пребывая в мирном расположении, являя готовность помочь любому и наставить его. Они свободны от зависти и раздоров, ибо христианский путь покоен и дружелюбен в мире и братской любви, где всякий с радостью сделает для другого все, что только может".

В таком случае все представлялось простым. "Уверуйте в Господа Иисуса Христа и спасены будете" - но вера во Христа далеко не столь проста и легка, ибо Он - удивительный царь, оставляющий Свой народ вместо того, чтобы защищать его. Прежде чем спасти, Он превращает человека в отчаявшегося грешника. Прежде чем даровать мудрость, Он превращает человека в глупца. Прежде чем даровать жизнь, Он убивает. Прежде чем даровать почести. Он ввергает человека в бесчестье. Это странный царь. Который ближе всего, когда Он далек, и дальше всего, когда Он рядом.

Попытка Эразма сделать христианство простым и легким никоим образом не устраивала Лютера по той причине, что Христос должен ввергать в глубочайший соблазн. Необходимо прежде продемонстрировать человеку его испорченность, и лишь затем станет возможным раскрыть ему глаза. Один из студентов Лютера вспоминал:

"В канун Рождества 1538 года доктор Мартин Лютер был необычайно весел. Все слова его, песни и помыслы были о воплощении Господа нашего. Затем, вздохнув, он сказал: "О, бедные мы люди, если мы столь холодны и безразличны к дарованной нам великой радости. Сие воистину есть величайший дар, далеко превосходящий все остальное из сотворенного Богом. А вера наша слаба, хотя ангелы провозглашают и проповедуют, и поют, и в праведной их песне вся сущность христианской религии, ибо в словах "слава в вышних Богу" заключена вся суть богопоклонения. Этого ангелы желают нам, и это принесено нам во Христе. Ибо мир от грехопадения Адама не знает ни Бога, ни Его творения. Сколь чудесны, праведны и счастливы были бы помыслы человека, не впади он во грех! Как мог бы он размышлять о проявлении Бога во всем Его творении и видел бы в самом малом и неприметном цветке всемогущую мудрость и благость Божью! Всякое дерево и всякая ветвь должны цениться превыше золота или серебра. И при верном рассуждении всякое зеленое дерево, несомненно, прекраснее золота или серебра. Размышления о творении в целом и особенно об украшающих землю простейших полевых травах со всей очевидностью доказывают, что Господь Бог наш Своим созидательным талантом превосходит всякого художника. Адам и дети его могли бы прославиться во всем этом, но прискорбное грехопадение обесчестило Творца и оскорбило Его. Вот отчего прекраснейшие ангелы призывают падших людей вновь уверовать во Христа и возлюбить Его, чтобы одному лишь Богу воздавать почести и иметь возможность прожить эту жизнь в мире с Богом и друг с другом"".

Причина, по которой вера столь тяжела, а разум столь несостоятелен, далеко выходит за пределы разума. Лютер часто обрушивался на разум, отчего его изображали законченным иррационалистом в религии. Этим совершенно искажались его намерения. Он использовал все возможности разума в смысле логики. В Вормсе и других местах Лютер часто просил, чтобы его наставили на основании Писания и разума. В этом смысле разум означал логические выводы из известных предпосылок; когда же Лютер обрушивался на разум-блудницу, он подразумевал нечто совсем иное. Лучше всего, наверное, назвать это здравым смыслом. Он подразумевал то, как человек обычно ведет себя, чувствует и думает. Недоступны для человека не слова Божьи - совершенно непостижимы Его деяния.

"Когда мне говорят, что Бог стал человеком, я могу согласиться с этим, но совершенно не понимаю, что это означает. Ибо какой человек, если дать ему возможность следовать своим естественным побуждениям, будь он Богом, способен смирить себя до того, чтобы лежать в яслях для осла или висеть на кресте? Бог возложил на Христа все наши беззакония.

Именно эту невыразимую и бесконечную милость Божью убогое человеческое сердце не способно уразуметь и уж тем более выразить - эту неизмеримую глубину и пылающий жар обращенной к нам любви Божьей. И воистину щедроты милосердия Божьего не только затрудняют нам веру, но и вызывают недоверие. Ибо я слышу не только о том, что Бог всемогущий, Творец и Создатель всего сущего, благ и милосерден, но также и то, что Всевышний столь неравнодушен ко мне, падшему грешнику, сыну гнева, обреченному на погибель вечную, что, не пожалев Сына Своего единственного. Он послал Его на самую унизительную смерть, дабы, вися между двумя разбойниками, Он стал бы проклятием и грехом вместо меня, чтобы я стал праведным, благословенным, сыном и наследником Божьим. Кто способен в достаточной мере выразить столь необычайную в своем величии благость Божью? Поэтому Священное Писание повествует никак не о вопросах философских или политических, но о совсем ином, а именно - о невыразимых и совершенных Божественных дарах, далеко выходящих за пределы способностей как людей, так и ангелов".

Лишь в Боге возможно обрести мир. Бога можно познать лишь через Христа, но как приблизиться ко Христу, когда пути Его столь же непостижимы? Ответ на это заключается не в том, что мы видим, но в вере, радостно ступающей во тьме. Но опять же как можно прийти к такой вере? Она - дар Божий. Ее невозможно приобрести каким-либо волевым актом.

Слово и таинства

Но человек не оставлен в совершенной беспомощности. Он может обратиться к тем Богом назначенным источникам, в которых Он раскрывает Себя. Все вместе они собраны в Слове. Его не следует приравнивать ни к Писанию, ни к таинствам, хотя действует оно через людей и пребывает в них. Слово - это не Библия, в смысле написанной книги, поскольку "Евангелие по сути своей не то, что содержится в книгах и записано буквами, но, скорее, устное проповедование и живое слово, голос, разносящийся по всему миру и обращенный к каждому". Это Слово должно быть услышано. Над Словом надо размышлять. "Не через мысли, мудрость или волю вера Христова приходит к нам, но через неизъяснимое и скрытое действие Духа, Который дается по вере во Христа лишь через слышание Слова и без свершения каких бы то ни было дел с нашей стороны". Требуется значительно больше, нежели просто чтение. "Никто не может постичь Слово лишь посредством усердного чтения и размышления. Есть высшая школа, где единственно возможно познать Слово Божье. Необходимо удалиться в пустыню. Тогда к человеку приходит Христос, благодаря чему такая личность обретает способность судить мир".

Вера дается также и тем, кто обращается к внешним ритуалам, которые также назначены Богом как способ откровения, - к таинствам.

"Ибо хотя Он повсюду и во всем сущем, и я могу найти Его в камне, огне, воде или веревке, поскольку Он, несомненно, в них присутствует, однако Он не желает, чтобы я искал Его вне Слова, чтобы я бросался в огонь или воду, или вешался на веревке. Он повсюду, но желает, чтобы вы искали Его не повсюду, но лишь там, где есть Слово. Там вы воистину найдете Бога, если ищете Его - в Слове. Говорящие, что нет смысла в том, чтобы Христос пребывал в хлебе и вине, не знают и не видят. Безусловно, Христос пребывает со мною в темнице и в мученической смерти, а иначе где бы я был? Он воистину присутствует там Словом, однако не в том смысле, что в таинстве, поскольку Он связан телом Своим и кровью со Словом, и в хлебе и вине телесно должен быть воспринимаем".

Вот религиозные принципы Лютера: религия должна занимать первостепенное место; христианство является единственной истинной религией, которая воспринимается верою, передаваемой посредством Писания, проповедования и таинств.

Практические выводы из подобной точки зрения очевидны. Религия должна иметь приоритет над всеми остальными институтами. Изучение Писания следует поощрять как в Церкви, так и в школе. В Церкви кафедра и алтарь должны дополнять друг друга.

Подразумевались и иные, не столь очевидные последствия. Если религия занимает центральное место, то все человеческие отношения должны быть ею обусловлены. Союзы, дружественные связи и партнерства будут прочными лишь в том случае, если они основаны на общей вере. Современники иногда негодовали по поводу того, что Лютер готов разрушить человеческие отношения и церковные союзы из-за разногласий в единственном пункте вероучения. На это он отвечал, что логики в подобном заявлении не больше, чем в утверждении, что неразумно разрывать дружеские отношения единственно из-за того, что ваш друг задушил свою жену или ребенка. Отвергать Бога в одном пункте значит восставать против Бога в целом.

И вновь та исключительность, которой Лютер наделял христианство, непременно выливалась в приговор отрицания других религий, таких, как иудаизм. Лютер мог быть снисходительным по отношению к тем, кто поклоняется ложным богам, или же не проявлять снисходительности, но простить им их заблуждения он был не в состоянии. Равным же образом не мог он терпимо относиться и к тем, кто неверно толкует Писание или таинства.

Угроза нравственности

Многие полагали, что излишняя погруженность Лютера в вопросы религии несет опасность для нравственности. В особенности это относилось к утверждению Лютера, что добродетельное поведение не приносит человеку никаких заслуг перед Богом. Утверждалось, что подобная концепция подорвет основополагающие побудительные мотивы к добропорядочности. Лютеру возражали теми же доводами, что и Павлу. Если мы спасаемся не заслугами, но благодатью, то "оставаться ли нам во грехе, чтобы умножилась благодать"? И Павел, и Лютер отвечали: "Боже избавь". Любому внимательному исследователю Лютера известно, что он был далеко не равнодушен к вопросам нравственности. Однако и обвинения имели под собой почву. Действительно, иногда слова Лютера воспринимались как явный подрыв морали. Классическим примером является ресса fortiter:

"Грешите в полную меру своих способностей. Бог может простить лишь закоренелого грешника". Но было бы в высшей степени несправедливо представлять дело так, будто это высказывание выражает взгляды Лютера на нравственность, поскольку слова эти он произнес, громогласно подшучивая над пребывавшим в смятении и угрызениях совести слабовольным Меланхтоном. По сути дела, Лютер посоветовал ему то же самое, что некогда Штаупиц - ему, сказав, что прежде, чем надоедать исповеднику, Лютеру следует пойти и совершить реальный грех, например, отцеубийство. Безусловно, Штаупиц никоим образом не советовал Лютеру убить своего отца. Также и Лютер прекрасно знал, что его шутка не побудит непоколебимого Меланхтона отказаться от соблюдения десяти заповедей. Лютер хотел лишь сказать, что, может быть, неплохо было бы Меланхтону несколько подпортить свою репутацию.

Лютер иногда повторял, что один грех бывает необходим в качестве лекарства для излечения другого. Безупречная репутация несет в себе угрозу наихудшего из всех грехов - гордыни. Следовательно, совершая иногда ошибки, вы вырабатываете в себе смирение. Но единственными грехами, которые Лютер рекомендовал для того, чтобы не выглядеть безупречным, были некоторые излишества в еде, питье и сне. Подобные контролируемые излишества можно использовать в качестве противоядия против высокомерия.

Однако действительно среди его высказываний было и такое, в котором можно услышать не вполне нравственные нотки. Имеются в виду слова Лютера о том, что добрые дела без веры "тщетны и подлежат осуждению как грех". Эразм ужаснулся, услышав такой выпад против честности и благопристойности. Но Лютер вовсе не хотел сказать, что с общественной точки зрения пристойное поведение ничуть не лучше непристойного. В действительности он имел в виду, что благопристойность человека, который ведет себя так лишь из страха за свою репутацию в глазах Божьих, "тщетна и подлежит осуждению как грех", и куда хуже, чем недостойное поведение человека, умышленно преступающего нравственные нормы. Слова Лютера по сути своей есть лишь характерная для него парадоксальная интерпретация притчи о раскаявшемся мытаре.

Но, наверное, самая большая угроза, которую Лютер нес для нравственности, заключалась в том, что он предоставил нравственности свободу. Он не терпел даже малейшего ослабления жестких требований Нового Завета. Христос призвал отдать свою одежду, не думать о завтрашнем дне, ударившему вас по щеке подставить другую, покинуть отца и мать, жену и ребенка. Католическая Церковь средневековья изобрела несколько способов смягчить жесткость этих требований. Один из них заключался в том, что христиане как бы подразделялись на несколько категорий, и лишь героическим душам предписывалось выполнять наиболее тяжкие установления Евангелия. Применение наставлений о совершенстве ограничивалось монашеством. Лютер затворил эту лазейку, упразднив монашество. Другой способ заключался в том, что проводилось различие между непрекращающимся и обыденным. Ревностные христиане должны любить Бога и ближнего непрестанно, простые же христиане - лишь обычно. Лютер с презрением относился ко всей казуистике подобного рода. Когда же ему напоминали о том, что без подобного рода предписаний выполнение требований Евангелия становится невозможным, он отвечал: "Безусловно. Мы не в состоянии выполнить повеления Божьи". Но в таком случае всплывает все тот же старый вопрос: если цель недостижима, то зачем к ней стремиться?

Здесь необходимо совершенно ясно представлять себе, что именно Лютер имел в виду, называя цель недостижимой. Он, безусловно, подразумевал, что благороднейшие человеческие свершения мало что значат в глазах Божьих. Все люди грешники. Но по этой причине нельзя всех считать негодяями. Определенный уровень нравственности вполне достижим. Даже евреи, турки и язычники способны соблюдать естественный закон, заключенный в десяти заповедях.

"Не укради" - мог бы начертать мельник на мешке с мукой, булочник на булке, сапожник на сапожной колодке, портной на материи, а плотник на своем топоре.

Искушений, конечно же, избежать невозможно, но если мы не можем удержать птиц от того, чтобы они летали над нашими головами, это вовсе не означает, что мы должны позволять им вить гнезда у нас в волосах.

Такой подход формировал прочную основу для истинно нравственного поведения даже вне христианства.

Но вновь опасность для нравственности возникает именно из-за того, что всего этого недостаточно. Бог требует не только определенных действий, но и определенного отношения. Он похож на мать, которая просит свою дочь приготовить обед или подоить корову. Соглашаясь, дочь может радоваться или ворчать. Бог требует

не только того, чтобы мы воздерживались от прелюбодеяния, но и настаивает на чистоте наших помыслов и сдержанности в браке. Этим стандартам соответствовать мы не в состоянии. "Лошадью можно править с помощью позолоченных поводьев, но кто способен управлять собой, когда дело заходит о самом насущном?" Даже само наше богоискательство представляет собой замаскированную форму поисков самого себя. Стремление к совершенству тем более безнадежно, что цель непрерывно ускользает от нас. Всякое доброе дело раскрывает двери для следующего; если мы не войдем в эти двери, значит, мы потерпим крах. Поэтому всякая нынешняя праведность является грехом по отношению к тому, что прибавляется к нашей цели в следующий момент. Еще большее уныние вызывает открытие, что мы повинны даже в тех грехах, о которых не знаем. Исповедуясь, Лютер познал, насколько сложно помнить или распознать все свои прегрешения. Само признание своей греховности есть акт веры. "Одной лишь верою должно утверждаться в том, что мы грешники, и воистину чаще всего не ведаем о своих прегрешениях. По этой причине мы должны готовиться к суду Божьему, уверовав в Его слова, коими Он называет нас неправедными".

Основа для добра

И вновь критики Лютера поднимают вопрос: если человек в конце концов не может соответствовать требованиям Бога, то зачем ему стремиться к добру? Ответ Лютера заключается в том, что основа нравственности должна лежать не в самопомощи и стремлении к вознаграждению. Парадокс состоит в том, что Бог должен уничтожить в нас все иллюзии относительно нашей праведности прежде, чем Он сделает нас праведными. Прежде всего нам следует отказаться от всех претензий на благость. Избавиться от чувства вины можно, лишь признав вину. Тогда для нас есть какая-то надежда. "Мы грешники и в то же время праведники", - то есть какими бы плохими мы ни были, в нас действует сила, которая способна нас изменить, и сделает это.

"Чудесная весть - уверовать в то, что спасение лежит вне нас. Я оправдан и принят Богом, хотя живут во мне грех, неправедность и ужас смерти. Однако я должен взирать в ином направлении и видеть безгрешность. Прекрасно не видеть того, что я вижу, и не чувствовать того, что я чувствую. Перед моим взором гульден или меч, или огонь, а я должен говорить: "Это не гульден, не меч и не огонь". Вот так обстоит дело и с прощением грехов".

В результате прощенный и смиренный грешник в принципе может получить куда больше, чем гордый святой.

Праведность грешника - не иллюзия. Она должна привести и она приведет к добрым делам, но они не могут быть добрыми, если совершаются ради себя. Они должны исходить из нового человека. "Не добрые дела делают человека благим, но благой человек творит добрые дела". Лютер по-разному излагал основы для благости. Иногда он говорил, что всякая нравственность есть благодарность. Это неодолимое стремление выразить признательность за пищу и одежду, за землю и небо, за неоценимый дар искупления. Иногда же он говорил, что нравственность является плодом Духа, пребывающего в сердце христианина. Или нравственность можно рассматривать как поведение, ставшее природой человека, который соединился со Христом, подобно тому как жених соединяется с невестой. Нет нужды подсказывать любящим друг друга, что им делать и что говорить, нет и необходимости в каких-либо правилах для любящих Христа. Единственное, что объемлет все, - вера. Она устраняет любые запреты, порождаемые тревогой, и ставит человека в такие отношения с Богом и Христом, что все остальное приходит само собой.

Нигде не выразил Лютер свои взгляды более сильными и яркими словами, чем в трактате "О свободе христианина":

"Душа, в твердой вере приверженная обетованиям Божьим, соединяется с ними, поглощается ими, проникаясь, пропитываясь и упиваясь их силою. Если исцеляющим было прикосновение Христа, то куда больше способно сделать нежное прикосновение в духе - так погруженность в Слово передает душе все качества Слова, и они делают душу надежной, покойной, свободной, исполненной всяческого блага - истинным дитем Божьим. Из этого мы весьма легко усваиваем, отчего вера способна сделать так много, и никакие добрые дела не способны сравниться с ней, ибо никакие добрые дела не проистекают, подобно вере, из Божьего Слова. Никакое доброе дело не способно пребывать в душе, но Слово и вера царят там. Душа уподобляется Слову, подобно тому как железо становится огненно-красным под действием огня. Тогда очевидно, что веры достаточно для христианина. Он не нуждается в добрых делах, чтобы обрести праведность. Тогда он свободен от закона.

Но от этого он не должен впадать в леность либо распущенность. Не добрые дела делают человека благим, но благой человек творит добрые дела. Епископ есть епископ не потому, что он освящает церковь, но он освящает церковь потому, что он епископ. Доколе человек не стал верующим и христианином, его дела не имеют никакой ценности вовсе. Они неразумны, тщетны, греховны, ибо когда добрые дела преподносятся как основание для оправдания, они не являются более добрыми. Поймите, что мы не отвергаем добрые дела, но высоко славим их. Апостол Павел сказал: "Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе; Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба; смирил Себя, быв послушным даже до смерти". Павел желает сказать, что когда Христос всецело пребывал в образе Божьем, преизобилуя во всем сущем, так что не нуждался ни в делах, ни в страдании для спасения, Он не возгордился, не обрел высокомерия во власти Своей, но в страдании, труде, лишениях и смерти уподобился всем людям, как если бы Он испытывал нужду во всем и не был образом Бога. Все это Он сделал в служении нам. Когда Бог единственно из милости Своей и без каких бы то ни было моих заслуг даровал мне столь невыразимые богатства, разве не должен я свободно, радостно и от всего сердца безо всякого напоминания делать все возможное, чтобы отблагодарить Его? Я отдам себя ради своего ближнего подобно Христу, как Христос отдал Себя за меня".

Вот слова, которые можно было бы назвать сущностью этики Лютера, - христианин должен быть Христом для ближнего своего. Далее Лютер поясняет, что из этого вытекает:

"Я даже должен взять на себя чужие грехи, как Христос взял на Себя мои. Таким образом, мы видим, что христианин живет не для себя, но для Христа и своего ближнего посредством любви. Верою он возвышается к Богу и от Бога нисходит в любви, оставаясь всегда в Боге и любви".

Где можно увидеть более благородное возрождение нравственности и где можно увидеть что-либо, более разрушительное для нравственности? Христианин до такой степени отождествляет себя со своим ближним, что готов взять на себя грехи, которые он не совершал лично. Родители берут на себя грехи детей, граждане - грехи государства. Сарказм Лютера был обращен против стремления сделать основным побудительным мотивом человека чистую репутацию. Христианин, подобно Христу, должен в определенном смысле стать грехом - вместе с грешником и за него - и подобно Христу, разделить одиночество тех, кто через грех отчуждаются от Бога.

Глава четырнадцатая

ВОССТАНОВЛЕНИЕ СТЕН

Восстановление стен Иерусалима Ездрой и Неемией искусно проиллюстрировано в немецкой Библии Лютера гравюрой, тема которой взята из Ветхого Завета, а пейзаж напоминает Саксонию. Стену восстанавливают вернувшиеся из Вавилона евреи. Камни, раствор, бревна, пилы, тачки, шерхебели и подъемные устройства в точности соответствуют тем, что использовались для ремонта стен Виттенберга. Весьма похожим было применение Лютером христианских принципов для восстановления общества. Первостепенность религии, вседостаточность христианства, обязанность христианина быть Христом для своего ближнего - все это были принципы. Применение их отличалось консервативностью. Лютер пришел не разрушить, но исполнить и в противовес всем неверным истолкованиям его учения разъяснить, что традиционная христианская этика остается неизменной. "Проповедь о добрых делах" построена не вокруг Заповедей блаженств, но вокруг Десяти заповедей. Сущность закона Моисея приравнивается в ней к закону природы. Подобно своим предшественникам, Лютер расширил толкование заповеди о почтении к родителям, включив в нее уважение ко всем облеченным властью - епископам, учителям и городским властям. Его семейная этика соответствовала взглядам Павла и была патриархальной, экономическая этика отражала влияние Фомы Аквинского и была в основном аграрной, политическая же этика несла на себе отпечаток взглядов Августина, основой теории которого был маленький город.

Призвания

В одном отношении Лютер был более консервативным, чем католики, - он упразднил монашество, ликвидировав таким образом приют для избранных, где можно действительно достигнуть более высокого уровня праведности. Следовательно, принципы Евангелия могут претворяться в жизнь лишь среди призванных мирян - хотя Лютер никогда не называл их мирянами. Подобно тому как Лютер расширил концепцию священства, распространив его на всех верующих, он расширил и концепцию Божественного призвания, или профессии, распространив его на все достойные занятия.

Наше выражение "профессиональное призвание" берет свое начало непосредственно от Лютера. Бог призывает людей трудиться, поскольку трудится Он. Он выполняет самые обыденные работы. Бог - это и портной, сшивший оленю одежду, которой хватит на тысячи лет. Он и сапожник, давший оленю башмаки, которых ему не износить за всю жизнь. Бог самый лучший повар, поскольку солнечный жар дает все то тепло, которое необходимо для приготовления пищи. Бог и лавочник, Который накрывает стол для ласточек и ежегодно затрачивает на них больше, чем составляет общий годовой доход короля Франции. Христос работал плотником. "Я представляю себе, - говорил Лютер с кафедры, - жителей Назарета в судный день. Они придут ко Всевышнему и скажут: "Господи, не Ты ли строил мой дом? Как возвысился Ты до такой чести?"" Трудилась и Дева Мария - вот нагляднейший пример ее смирения; извещенная о том, что ей предстоит стать матерью Искупителя, она не возгордилась, но продолжала доить коров, начищать чайники и мести полы, подобно всякой иной домохозяйке. Петр был рыбаком и гордился своим умением, хотя и не настолько, чтобы отвергнуть совет Всевышнего, когда Тот предложил ему бросить сети в другую сторону. Лютер пояснял:

"Я бы сказал: "Но послушай. Всевышний. Ты проповедник, и я не намереваюсь указывать Тебе, как проповедовать. А я рыбак, и не следует говорить мне, как ловить рыбу". Но Петр проявил смирение, и посему Господь сделал его ловцом человеков".

Трудились пастухи. Присматривать за стадами ночью - дело неблагодарное, но, взглянув на Младенца, они вернулись к своей работе.

"Наверное, все было не так. Нужно исправить этот текст и читать его следующим образом: "Пошли они и обрили свои головы, постились, и взяли четки, и надели сутаны". Но мы читаем: "И возвратились пастухи". Куда? К своим овцам. Если бы они этого не сделали, овцам пришлось бы плохо".

Если трудились Бог, Христос, Дева Мария, первый среди апостолов и пастухи, значит и нам следует трудиться на том поприще, на которое мы призваны. У Бога нет Своих рук и ног. Он должен продолжать Свои труды посредством людей. Чем обыденнее дело, тем лучше. Молочник и работник, вывозящий навоз, делают работу, которая более угодна Богу, чем псалмопения монаха-картезианца. Лютер без устали защищал призвания, которые по тем или иным причинам воспринимались с пренебрежением. Мать считалась ниже девственницы. Лютер отвечал, что мать являет собой образец любви Божьей, которая преодолевает грех, подобно тому как любовь матери преодолевает нежелание возиться с грязными пеленками.

"Работающие руками склонны презирать тех, кто работает головой, например, городских писарей и школьных учителей. Солдат утверждает, что скакать в доспехах, терпеть жару, холод, пыль и жажду - тяжкий труд. Но хотелось бы мне посмотреть на всадника, который смог бы весь день просидеть, глядя в книгу. Невелика штука - сидеть, свесив ноги с лошади. Они говорят, что писать книги - напрасная трата перьев, но я замечаю, что они вешают мечи на бедра, а перья на шляпы, воздавая им высокую честь. Не следует думать, что у пишущего человека заняты только руки, а остальные части тела могут отдыхать, - это занятие поглощает его целиком. Что же касается учительства, то работа эта требует такого напряжения сил, что никто не должен выполнять ее более десяти лет".

Лютер предпочитал строить свои социальные теории вокруг призваний и рассматривать людей в рамках их профессий, но он не мог анализировать все человеческие занятия исключительно индивидуально, не принимая во внимание более широкий контекст. Лютер выделял три общие сферы человеческих отношений. Каждую из них он считал благом, поскольку она была установлена Богом во время творения еще до грехопадения человека. Вот эти три сферы: экклезиологическая, политическая и домашняя, куда Лютер включал и экономику, рассматривая ее прежде всего в рамках содержания семьи. Из этих трех сфер лишь экклезиологическая отражена подробно

в его теоретическом мышлении. Государство Лютер обычно воспринимал просто как городскую управу, хотя он и рисовал картину государства как сообщества, в котором все трудятся ради взаимного блага. Падшее состояние человека вынуждало его видеть в государстве институт, который в особой степени наделен силой принуждения. В сфере экономики он реже обращался к абстрактным законам спроса и предложения, а чаще - к конкретным отношениям, существующим между покупателем и продавцом, должником и кредитором. Взгляды Лютера на брак и семью мы рассмотрим позже.

Экономика

В экономической сфере взгляды Лютера были, в определенном смысле, столь же консервативными, как в богословии. И там, и там он призывал Церковь к нововведениям, побуждая своих современников вернуться к Новому Завету и раннему средневековью. После нашествия варваров новая Европа была аграрной, и Церковь наделяла высочайшими достоинствами прежде всего земледелие, затем следовали ремесла и уж потом торговля. Такова была и шкала ценностей Лютера. Он неодобрительно относился к переменам, произведенным крестоносцами, которые вновь сделали Средиземное море открытым для христианских торговцев, дав таким образом мощнейший стимул развитию коммерции. Изменившаяся ситуация в значительной степени изменила и условия займа под проценты. Когда в раннем средневековье занимали в голодные годы еду, то всякое возмещение, превышающее потребленные продукты, представлялось вымогательством. Иначе обстояло дело в коммерческом предприятии, нацеленном на получение прибыли. Св. Фома понимал это и установил, что кредитор должен соучаствовать и в доходах - при условии, что он будет делить и убытки. Договор о совместном риске был приемлемым, чего нельзя сказать о договоре, который подразумевал возврат определенной суммы, что приносило Шейлоку его дукаты, пусть даже корабли Антонио сели на скалы. В эпоху Возрождения, однако, искатели приключений предпочитали более высокие ставки, а банкиры - более гарантированные, пусть даже и при меньшем доходе. Церковь готова была принять оба подхода, поскольку сама оказалась тесно связана с процессом становления капитализма в целом с его банковской системой, бухгалтерией, кредитами и займами. Фуггеры не пренебрегли услугами богослова Иоганна Экка, которому надлежало защитить за вознаграждение все казуистические приемы, позволявшие обойти средневековые и томистские ограничения на взимание процентов.

Лютер же, напротив, был сторонником докапиталистической экономики. Наглядный пример того, насколько аграрным было его мышление, дает карикатура на первой странице его трактата о ростовщичестве, на которой изображен крестьянин, возвращающий не только гуся, которого он занимал, но также и яйца. Свою позицию Лютер обосновывал изложенным во Второзаконии запретом ростовщичества, а также теорией Аристотеля о непродуктивности денег. Один гульден, говорил Лютер, не может произвести другой. Единственным способом зарабатывания денег является труд. Монашеская праздность отвратительна. Если бы Адам не впал в грех, он до сих пор трудился бы, обрабатывая землю и охотясь. Нищенство следует запретить. Общество должно поддерживать тех, кто не способен прокормить себя, остальные же должны трудиться. Есть единственное исключение. Располагающие средствами пожилые люди могут давать в долг, но их доход не должен превышать пяти процентов или менее, этого, в зависимости от успеха предприятия. То есть Лютер восстановил договор о взаимном риске. Все остальные займы, с его точки зрения, должны были осуществляться на благотворительной основе. Не приемля францисканского обета нищеты, Лютер сам был францисканцем в расточительности своего дара.

Лютеру явно был чужд дух капитализма, и он наивно объяснял рост цен ненасытной алчностью капиталистов. В то же время, сам того не подозревая, он вносил свою лепту в развитие тех тенденций, которые считал предосудительными. Упразднение монашества и экспроприация церковного имущества, порицание нищеты, которую он считал грехом или, по крайней мере, несчастьем, если не позором, возвышение роли труда как подражания Богу - все это, несомненно, способствовало утверждению духа экономического предпринимательства.

Политика

Говоря об отношении Лютера к государству, следует помнить, что он никогда не проявлял особого интереса к политике. Возникали конкретные ситуации, которые требовали от него немедленной реакции. Император Карл запретил его перевод Нового Завета - нетерпимо! Курфюрст Фридрих защитил его лично и его дело - приемлемо! Папство свергало правителей-еретиков - узурпация! Церковь подталкивала к крестовым походам - мерзость! Сектанты отвергали всякое правительство - сам дьявол! Формулируя свою теорию правительства, Лютер, как и в богословии, опирался на Павла и Августина.

Отправной точкой для всего христианского политического мышления была 13-я глава Послания к Римлянам, наставлявшая повиноваться высшим властям, поскольку они от Бога. Делающие же зло пусть остерегаются, ибо начальствующие, будучи слугами Божьими, не напрасно носят меч и могут обрушить свой гнев на творящих зло. Лютер совершенно ясно говорил о том, что принуждение не может быть упразднено, поскольку общество никогда не сумеет стать совершенно христианским.

"Мир и массы есть и всегда будут нехристианскими, хотя они крещены и называют себя христианами. Следовательно, человек, который дерзнет управлять всем обществом или миром с Евангелием в руках, уподобится пастуху, которому надобно собрать в одно стадо волков, львов, орлов и овец. Овцы не нарушают покоя, но их хватит ненадолго. Невозможно править миром с помощью четок".

Упоминаемый Лютером меч означал для него использование ограничений для сохранения мира как внутри государства, так и вне его. Политическая власть в его время не отделяла себя от военной, поэтому солдат выполнял две функции.

Используя меч, правитель и его люди выступали в роли орудия Божьего. "Сидящие в городской управе восседают на месте Бога, и суд их подобен тому, как если бы Бог судил с небес". "Если император призывает меня, - сказал Лютер, получив приглашение прибыть в Вормс, - значит, меня призывает Бог". Казалось бы, в свете этого не возникает вопроса о том, что исполнять функции гражданской власти может лишь христианин, но это вовсе не обязательно, поскольку Бог может использовать в качестве Своего орудия и самого последнего грешника, как, например. Он использовал ассирийцев в роли жезла Своего гнева. В любом случае принадлежность к христианству вовсе не обязательна для разумного политического управления, поскольку политика относится к сфере природы. В Лютере соединялись отрицание способности человека к совершенствованию и здравая вера в исходное человеческое благородство. Несомненно, что, если снять с людей все ограничения, они пожрут друг друга, подобно рыбам; но столь же несомненно, что светом разума все люди понимают недозволенность убийства, воровства и прелюбодеяния. Разумность классового неравенства в обществе также представлялась Лютеру несомненной. "Мне не требуется помощь Святого Духа для того, чтобы понять, что архиепископ Майнцский восседает выше епископа Бранденбургского". Здравого смысла вполне достаточно, чтобы подсказать человеку, как доить коров, строить дома и управлять государством. Даже "сообщают, что нет лучшего правления на земле, как под турками, которые не имеют никакого гражданского либо канонического закона, помимо Корана". Человеку природному можно доверить определять и осуществлять правосудие при условии, что он действует в рамках закона и правительства и не пытается оправдать себя. В подобном случае доверять ему нельзя. "Если управитель города позволяет себе руководствоваться личными чувствами, то он сам дьявол. Он обладает правом стремиться к восстановлению порядка законным образом, но никак не мстить за себя, используя свое положение".

Но если при таких условиях нехристианин может прекрасно управлять государством, зачем вообще христианину быть государственным деятелем? И если государство установлено Богом вследствие греха, то отчего не позволить грешникам управлять им, а святые смогут принять монашеский устав, отказавшись вообще от применения меча? Отвечая на эти вопросы, Лютер утверждал, что если дело касается самого христианина, то он должен смириться с ограблением, но у него нет такого права, если речь идет о его ближнем. Лютер как бы говорит, что нравственный кодекс христианского общества должен быть ориентирован на самых слабых его членов. Христианин, который отказался бы защищать самого себя, должен обеспечить правосудие другим. Если христианин воздерживается от этого, то государство может оказаться недостаточно сильным для того, чтобы обеспечить необходимую защиту. В таком случае христианин принимает и поддерживает власть меча - не для себя, но из любви к ближнему.

Не использует ли он в таком случае двойные стандарты нравственности? Лютера обвиняли в том, что он ограничивает применение христианской этики личной жизнью, отдавая государство во власть дьявола. Это полное непонимание его позиции. Лютер проводил разграничение не между личным и общественным, но между индивидуальным и корпоративным. Суть дела заключается в том, что если на человеке лежит ответственность за жену, ребенка, учеников, прихожан и подданных, он не может пребывать в такой же счастливой беспечности, как если бы дело касалось лишь его одного. Он не имеет права отказываться от прав, если это права других людей. Разграничительная линия пролегает между государством и всеми другими институтами, поскольку Лютер помещал семью в ту же категорию, что и государство, наделяя отца правами мирового судьи и обязывая его проявлять суровость, сколь различны ни были бы применяемые методы. Можно сказать, что Лютер призывал к буквальному соблюдению принципов Нагорной проповеди в личных отношениях. Он не наделял индивидуума правом защищать себя. Возможно, что поистине бескорыстный человек может сделать это каким-то чудом, но такой путь весьма опасен. Далее следует уяснить себе, что предложенная Лютером шкала не исчерпывается различием между индивидуальным и корпоративным. Церковнослужитель также не имеет права использовать меч ни ради себя, ни ради другого человека, поскольку у него иные обязанности. Городской управитель использует меч, отец использует кулак, служитель использует язык. Иными словами, существуют различные кодексы поведения в зависимости от призваний. Лютер использовал, упростив, взгляды св. Августина, который в своей этике войны различал четыре категории: в одну из них входит правитель, который определяет справедливость дела и объявляет войну; в другую - отдельный гражданин, который обнажает меч лишь по повелению правителя; третью категорию составляет священнослужитель, который воздерживается от использования меча, поскольку служит у алтаря; четвертая категория - монах, который воздерживается от меча, поскольку его жизнь строится в соответствии с идеалами совершенства. Лютер использовал эти категории, исключив из них монаха.

Но все эти кодексы должны иметь единую основу. Таким объединяющим фактором является христианская любовь. Именно в этом смысле положения Нагорной проповеди применимы ко всем явлениям, даже к войне, поскольку убийство физическое в глазах Августина и Лютера нельзя воспринимать как несовместимое с любовью. Убийства и грабежи во время войны следует уподоблять ампутации члена, совершаемой ради спасения жизни. Поскольку использование меча необходимо для поддержания мира, войну следует рассматривать как меньшее бедствие, предназначенное предотвратить большее. Но далее Лютер перекладывает проблему с управителя на Бога.

"Когда управитель осуждает на смерть человека, который не принес ему никакого вреда, он не враг его. Он делает это по повелению Божьему. В сердце человека не должно быть места гневу или горечи, поскольку здесь действуют лишь гнев и меч Божьи. Также и в войне, где, обороняясь, необходимо рубить, колоть и сжигать, мы видим один лишь гнев и мщение, но исходят они не из сердца человеческого, но по суду и повелению Божьему".

Таким образом, перед Лютером стояла в конечном счете богословская проблема. Он верил в то, что Бог погубил род человеческий во время потопа, что Он уничтожил огнем Содом, что Он стирал с лица земли страны, народы и империи. Поведение Бога заставляет считать Его всемогущим и вселяющим страх. Но Он - сокрытый Бог, и вера предполагает, что в конечном счете Его жестокость оборачивается милостью. "Посему гражданский меч из великой милости должен быть безжалостным, и во имя благости он должен нести гнев и суровость". Дуализм лежит не в какой-либо из внешних сфер, но в сердце Бога и человека. Поэтому деятельность управителя неизбежно должна преисполнить его скорбью. "Благочестивого управителя печалит осуждение виновных, а смерть, которую обрушивает на них правосудие, приносит ему истинную .скорбь". "Палач скажет: "Боже мой, я убиваю человека не по своему желанию, ибо в Твоих глазах я ничем не лучше его"".

Церковь и государство

Что касается взаимоотношений между Церковью и государством, то здесь дело осложнялось тем, что Лютер ввел два новых и неравнозначных понятия. Он назвал их царством Христа и царством мира. Ни одно из них реально на земле не существует. Они являют собой противопоставленные друг другу принципы, подобно граду Божьему и граду земному св. Августина. Царство Христа - это поступки людей, побуждаемых Духом Христа, и в этом случае они не нуждаются ни в законах, ни в мече. Подобного общества, однако, никто еще не наблюдал, даже в самой Церкви, в которой наряду с пшеницей есть и плевелы. Царство же мира - это поведение людей, не ограниченных законом и государством. Но фактически такие ограничения присутствуют. Церковь и государство в таком случае нельзя отождествлять с царством Христа и царством мира. И Церковь, и государство раздираются борьбой между демоническим и Божественным.

Граница между сферами церковной и государственной соответствует, грубо говоря, дуализму, характеризующему природу Бога и человека. В Боге сочетаются гнев и милосердие. Государство является орудием Его гнева, а Церковь - Его милосердия. В человеке присутствуют обе сферы - внешняя и внутренняя. Преступление относится к сфере внешней и является компетенцией государства. Грех относится к сфере внутренней и является компетенцией Церкви. Все, что принадлежит человеку, есть внешнее и относится к сфере государственной. Вера же есть состояние внутреннее и относится к сфере церковной, поскольку "вера есть свободный труд, к которому никто принужден быть не может. Ересь суть вопрос духовный, и предотвратить ее принуждением нельзя. Сила может быть применена либо для укрепления равным образом веры и ереси, либо для сокрушения искренности и превращения еретика в лицемера, исповедующего устами то, во что он не верует своим сердцем. Лучше позволить человеку заблуждаться, нежели подтолкнуть его ко лжи".

Наиболее важное в политическом мышлении Лютера разграничение пролегало между низшими и высшими способностями человека, что соответствовало отношениям между природой и разумом, с одной стороны, и между благодатью и откровением - с другой. Человек природный, если он не побуждаем эгоистическими мотивами, обладает достаточными честностью и умом для того, чтобы управлять государством в соответствии с принципами правосудия, справедливости и даже великодушия. Это гражданские добродетели. Церковь же утверждает кротость, смирение, долготерпение и любовь - христианские добродетели, достигнуть которых, пусть даже и в относительной степени, способны лишь те, кто наделен благодатью, и, соответственно, от масс этих добродетелей ожидать нельзя. Вот почему обществом невозможно править согласно Евангелию. И вот почему вопрос об установлении теократии неактуален. Далее вновь возникают различные уровни. Бог государства - это Бог-Вседержитель, возвышающий низких и смиряющий гордых. Бог Церкви - Бог Гефсимании, Который страдал от рук людей, не пытаясь отомстить, не обвиняя и не позволив поднять меч в Свою защиту.

Все эти разграничения указывают и на разделение Церкви и государства. Но, с другой стороны, Лютер не делил Бога и не делил человека. И, не помышляя о христианизированном обществе, он в то же время не был приверженцем секуляризованной культуры. Лучше Церкви пойти на риск утраты своего единства, чем оставить государству лишь холодный свет разума, не смягчаемый любовью. Конечно, если управитель не христианин, то результатом скорее всего будет разделение. Но если он верный член Церкви, то Церковь не должна отказываться от его помощи, открывая доступ к благам религии всем людям. Управитель должен быть отцом-попечителем для Церкви. Такой параллелизм напоминает сон Данте, который никогда фактически не стал явью, поскольку там, где государство и Церковь выступали как союзники, кто-то из них обязательно занимал главенствующую роль, в результате чего устанавливалась либо теократия, либо цезарепапизм. Лютер возражал против отделения Церкви и государства, выступал против теократии и поэтому оставил открытой дверь для цезарепапизма, сколь бы ни были далеки от этого его намерения.

Лютера обвиняли в том, что он способствовал установлению политического абсолютизма, оставил граждан без защиты от тирании, подчинил совесть государству и сделал Церковь служанкой любой политической власти. Во всех этих обвинениях есть толика истины, поскольку Лютер действительно насаждал почитание государства и порицал выступления против него. Он утверждал свою позицию с особой эмоциональностью, поскольку паписты обвиняли его в подрыве государственной власти. Лютер реагировал на это обвинение с характерной для него чрезмерной остротой, что сразу же сделало его уязвимым для другой стороны, обвинявшей Лютера в раболепстве. "Никто еще со времен апостолов не восхвалял гражданские власти так, как это делаю я". Говоря это, Лютер подразумевал, что никто столь последовательно не выступал против светских посягательств Церкви. Сам Христос, по утверждению Лютера, отверг все теократические притязания, позволив Себе родиться в то время, когда вышел указ императора Августа. В самых решительных выражениях Лютер отвергал восстание, поскольку если вы позволите разразиться народному бунту, то вместо одного тирана получите сотню. В этом вопросе он разделял точку зрения св. Фомы, согласно которой тирания может завершиться восстанием лишь в том случае, если ущерб от насилия будет предположительно меньшим, нежели то зло, против которого оно направлено.

Все это вовсе не говорит о том, что Лютер не предполагал никакой защиты для угнетенных. Им оставалась молитва, которую Лютер ставил чрезвычайно высоко, и у них оставалось право на жалобу. Феодальное общество имело жесткую иерархию, и над каждым господином стоял свой сюзерен. Если с простым человеком поступили несправедливо, он мог обратиться с жалобой на своего господина к его сюзерену, и так вплоть до самого императора. Когда, например, герцог Ульрих Виттенбергский убил члена семейства Гуттенов и захватил его жену, клан Гуттенов обратился с жалобой к императору, и герцог был изгнан. Император, в свою очередь, находился под контролем курфюрстов. Если у кого-то возникает вопрос об отношении Лютера к демократии, то следует вспомнить, что демократия представляет собой сложную концепцию. Расширение льгот практически не коснулось кого-либо из современников Лютера, затронув лишь Швейцарию, в то же время заботу государства о благосостоянии своих граждан и его готовность откликнуться на выражение воли граждан лучше демонстрировать на примере неформальной патриархальности феодального общества, чем неуклюжих современных демократий.

Не было властно государство и над совестью. Объявление мятежа вне закона не касалось гражданского неповиновения. Оно становилось не правом, но обязанностью при двух обстоятельствах: "В случае, если управитель нарушает первые три из десяти заповедей, касающиеся религии, скажи ему: "Любезный господин мой, я обязан повиноваться тебе своей жизнью и имуществом. Повелевай мною в пределах своей власти на земле, и я повинуюсь. Но если ты говоришь мне убрать долой книги - речь идет о Новом Завете в переводе Лютера, - я не повинуюсь, ибо в этом ты тиран". Во-вторых, князю не следует повиноваться, если он требует служить ему в войне, очевидно несправедливой, как было, когда Иоахим Бранденбургский набрал войско, объявив, что пойдет против турок, а в действительности против лютеран. Солдаты дезертировали с сердечного одобрения Лютера: "Поскольку Бог повелевает нам оставить отца с матерью ради Него, то уж, безусловно, Он призывает нас оставить господ ради Него"".

Лютер возражал против подчиненности Церкви гражданским властям. Священнослужитель должен быть наставником управителя.

"Мы должны омыть одежды управителя и очистить уста его, смеется ли он или пребывает в ярости. Христос наставляет нас, проповедников, не утаивать истину от господствующих, но увещевать их и обличать в несправедливостях их. Христос не говорил Пилату: "Нет у тебя власти надо Мною". Он сказал, что есть у Пилата власть, но добавил: "Не ты источник этой власти. Она дана тебе от Бога". Посему Он укорял Пилата. Так должно поступать и нам. Мы признаем властвующих, но мы должны укорять своих Пилатов в их преступлениях и самоуверенности. Тогда они скажут нам: "Вы оскорбляете величие Божье" - на что ответим: "Мы снесем те страдания, которые вы причиняете нам. Но молчать и притворяться, будто вы творите добро, когда вы творите зло, мы не можем и не будем". Нам должно исповедовать истину и осуждать зло. В этом суть огромного различия между тем, чтобы переносить страдания и чтобы хранить молчание. Мы должны страдать. Молчать мы не должны. Христианину надлежит нести свидетельство об истине и умирать за истину. Но как может умереть за истину тот, кто прежде не исповедовал истину? Таким образом, Христос показал, что Пилат действительно наделен властью от Бога, и в то же время обличил его за дурные дела".

Здесь Лютер вновь вернулся к вопросу о призваниях. У правителя свое призвание; у служителя - свое. Каждый должен служить Богу в соответствии со своим положением. Одно призвание ничем не лучше другого. Для каждого характерны свои искушения. Мужа искушает похоть, торговца - алчность, правителя - высокомерие. Даже если человек верно исполняет свой долг, все равно впереди его ждет крест.

"Если бургомистр исполняет свой долг, то навряд ли сыскать четырех человек, которым он был бы по душе. Если отец наказывает своего сына, отрок будет таить обиду на него. Так обстоит дело повсеместно. Князь не получает никакого вознаграждения за свои труды. Появляется искушение сказать: "Пусть черт им будет бургомистром. Пусть Люцифер проповедует. Я отправлюсь в пустыню и буду служить Господу там". Это нелегкая задача - любить своего ближнего как самого себя. Чем дольше я живу, тем больше испытываю огорчений. Но не ропщу. Доколе есть у меня моя работа, я буду говорить: "Я начал ее не ради себя, и не оставлю ее. Труд мой для Бога и желающих слышать Евангелие, и я не пройду по другой стороне"".

Но не следует делать работу в мрачном расположении духа. И давайте учиться у птиц.

"Если вы скажете: "Эй, птаха, отчего ты столь весела? У тебя нет ни стряпчего, ни кладовых", - она ответит: "Я не сею, не жну и не собираю в житницы. Но у меня есть стряпчий. Отец Небесный имя Ему. Стыдись, глупец. Ты не поешь. Ты работаешь весь день, а ночь не можешь спать от забот. Я же распеваю во все горло"".

Резюмируя, можно сказать, что в определенных аспектах мнение Лютера по экономическим и политическим проблемам можно было предсказать заранее. Он не терпел произвольного потрясения проверенных временем основ. Бунт представлялся ему нетерпимым; но поскольку одна лишь религия представляет собой первостепенную значимость для человека, формы внешней жизни не имеют значения, и тут можно довериться обстоятельствам.

Глава пятнадцатая

СЕРЕДИНА ПУТИ

Для осуществления намеченной Лютером программы совершенно необходимы были люди, приверженные его идеалам. Какое-то время вполне реальной казалась надежда на то, что Реформацию удастся распространить на всю Европу. Лютер наивно полагал, что папа сам незамедлительно устранит все злоупотребления, как только узнает о них. Когда растаяла эта надежда, взоры обратились к дворянству немецкой нации, в том числе и к ее императору. Но и эта мечта оказалась призрачной, и когда Лютер вернулся в Виттенберг, он уже был объявлен вне закона как Церковью, так и империей.

Однако даже при таких обстоятельствах надежда на широкую реформу не казалась совершенной химерой, ведь сущность папства явственно изменилась. Легкомысленных пап Ренессанса сменил один из суровых пап контрреформации, папа, который в той же мере, что и Лютер, озабочен искоренением нравственных и финансовых злоупотреблений. Этим папой был Адриан VI, голландец, воспитанный в традициях братства совместной жизни. Если бы во время своего краткого пребывания на папском престоле он не удовлетворился чисткой авгиевых конюшен папства, его могло бы оказаться достаточным для начала новой политики в отношении Лютера. Борьба же, напротив, лишь обострилась. По мнению Лютера, все шло так, как и должно было идти. Он во всеуслышание заявил, что спор ведется вокруг вопроса о вере, но не о жизни и что если даже изменится нравственность, учение все равно останется несостоятельным. Вынесенный Эразмом вердикт о невозможности преодолеть разногласия оставался в силе, поскольку даже если папы-реформаторы и уступили в вопросе о праве священника на брак, как это делает Церковь в отношении униатов; в вопросе о совершении причащения под обоими видами, как это временно было сделано для гуситов; в вопросе о национальной церкви под главенством Рима, как в Испании и Франции; даже в вопросе об оправдании верою, что было сделано в Тренте, - при всем этом вряд ли смогли бы они стерпеть уменьшение числа таинств, выхолащивание мессы, доктрину о священстве всех верующих, не говоря уже об отрицании непогрешимости папы, хотя этот тезис еще и не был формально провозглашен.

Схватка с реформированным папством

И Лютер ничего не предпринимал для его умиротворения. Он начал перестройку с еще большего разрушения. В Виттенберге по-прежнему распространялись индульгенции. Лютер обратился к курфюрсту с требованием прекратить их хождение на подвластной ему территории. Убедить Фридриха оказалось несложно - возможно, потому, что индульгенции приобрели столь одиозную репутацию, и тот самый священник, который продавал их, в День всех святых в 1522 году объявил индульгенции обыкновенной бумагой, а толпа встретила реликвии негодующим свистом. В День всех святых 1523 года Фридрих уже своей попытки не повторял.

На вопрос, не желает ли Фридрих в таком случае провести ежегодную демонстрацию реликвий, он ответил отрицательно. Вся цель этой демонстрации состояла в том, чтобы привлечь внимание к индульгенциям. В то же время Фридрих не мог решиться на то, чтобы уничтожить или раздать эту коллекцию, пока он жив. Некоторые из самых ценных реликвий выставлялись на алтаре, остальные же хранились в ризнице и демонстрировались по просьбе иностранных гостей. Курфюрст, который добирался даже до Китая, где вел переговоры с монархами и высшими церковными сановниками в стремлении прибавить еще одну кость к своей коллекции, забросил любимейшее свое детище, отказавшись от источника самых больших доходов Замковой церкви и университета.

Следующий удар Лютер обратил против заказных месс в Замковой церкви, где двадцать пять священников занимались лишь тем, что служили мессы за души покойных членов Саксонского дома. Подобные индивидуальные приношения в глазах Лютера уже воспринимались как идолопоклонство, святотатство и богохульство. Отчасти возмущение его было вызвано безнравственностью священников, поскольку, по его наблюдениям, минимум трое из них имели любовные связи с женщинами. Но не в этом состояла основная причина его выступления. Лютер постоянно подчеркивал основное свое отличие от прежних реформаторов: они выступали против уклада жизни, а он - против вероучения. Конечно, Фридриху как патрону церкви следовало погасить скандал, но сделать это можно было, уволив провинившихся и набрав на их место служителей получше. Такой выход не мог удовлетворить Лютера. Служение мессы должно быть отменено. Совершенно очевидно, что придется уговаривать Фридриха. Желательно, чтобы священнослужители также согласились с таким решением. В любом случае Лютер был исполнен решимости сделать то, что он решил, невзирая на то, согласятся ли курфюрст и церковники или нет. Самым важным для него всегда было продвижение реформы, независимо от того, князь ли делал какой-то шаг, не посоветовавшись с церковнослужителями, или церковнослужители, не посоветовавшись с князем. Всеобщее согласие было желательным, но не обязательным. Жалоба на слабость могла оказаться прикрытием для нечестия. "Не все священники Ваала при Иосии считали свои ритуалы нечестивыми, но Иосия не принял это во внимание. Одно дело - терпеть слабость в делах второстепенных; терпеть же ее в делах очевидно нечестивых есть нечестие само по себе". Толпа побила стекла в доме настоятеля. Когда упорствующих осталось лишь трое, Лютер обратился к ним с упреком, сказав, что они проявляют сектантский дух, выступая против единства вселенской Церкви, - как будто Виттенберг и христианский мир одно и то же. Конечно же, это звучит невероятно наивно, но Лютер не думал ни о датах, ни о веках. Его забота была лишь о том, чтобы Церковь основывалась на Слове Божьем, как он его понимал. Городской совет был более краток. Он известил священников о том, что служение мессы рассматривается как преступление, достойное смерти. В конечном счете все церковнослужители единодушно заявили, что эти доводы их убедили. К началу 1525 года месса в Виттенберге более не служилась. Нельзя с полным основанием сказать, что ее упразднили силой, но давление, безусловно, было жестким, хотя оказывалось оно и без особой поспешности. После возвращения Лютера в Виттенберг мессу служили там еще два с половиной года.

Подобного рода перемены вызывали у папистов жгучую ненависть, и папа Адриан обратился к Фридриху Мудрому со знаменитым манифестом контрреформации: "Возлюбленный во Христе!

Мы терпели достаточно, и более чем достаточно. Предшественники наши увещевали тебя прекратить осквернение христианской веры, совершаемое через Мартина Лютера, но тщетно звучал призыв. Движимые милосердием и родительской любовью, мы обращаемся к тебе с отеческим предостережением. Саксонцы всегда были защитниками веры. Кто же ныне околдовал вас? Кто привел в запустение виноградник Господа? Кто же, кроме дикого вепря? Благодаря вам церкви опустели, народ пребывает без священников, священники в бесчестье, а христиане - без Христа. Разодралась завеса храма. Пусть тебя не обманывает то, что Мартин Лютер ссылается на Писание. Так поступает всякий еретик, но Писание есть книга, запечатанная семью печатями, и открыть ее дано не одному плотскому человеку, но лишь всем блаженным святым. Плоды сего зла очевидны. Ибо этот разоритель церквей побуждает народ крушить образы и ломать кресты. Он призывает мирян омыть руки свои в крови священников. Он отказался от таинств либо извратил их, отрицает избавление от грехов посредством поста и отвергает ежедневное служение мессы. Он предал огню декреталии святых отцов. Христос или антихрист действует тут, как ты думаешь? Отстранись от Мартина Лютера и затвори нечестивые уста его. Если ты это сделаешь, мы возрадуемся вместе с ангелами небесными еще одному спасенному грешнику. Если же ты откажешься, тогда во имя Бога Всемогущего и Иисуса Христа, Которого мы представляем на земле, мы извещаем тебя, что тебе не избежать наказания на земле и вечного огня в жизни иной. Писано Папою Адрианом и императором Карлом в согласии. Посему покайся прежде, нежели почувствуешь два меча". Фридрих отвечал:

"Святой отец!

Никогда ранее, равно как и теперь, я не поступал иначе, как христианин и послушный сын святой христианской Церкви. Я верую в то, что Бог Всевышний дарует мне Свою -благодать, дабы на оставшиеся мне годы мог я укрепить Его святое Слово, служение, мир и веру".

Князь Георг

Но судьба Лютера и его реформы зависела не только от папы, императора и курфюрста, но и от германского сейма, заседавшего в Нюрнберге. Как и на Вормсском сейме, мнения разделились. Католическую партию возглавлял папский легат, который, не упорствуя, соглашался со всеми обвинениями в злоупотреблениях, но вину на них сваливал всецело на покойного Льва, призывая слушать его благородного преемника. В отсутствие императора мирянами руководил его брат, Фердинанд Австрийский. Побыв на заседании сейма всего неделю, он уже попытался своей властью ввести в действие Вормсский эдикт, но тут же натолкнулся на сопротивление собравшихся. Вследствие этого католические князья, объединившись, образовали ядро будущей лиги. Среди них был Иоахим Бранденбургекий, который ненавидел Лютера столь сильно, что готов был простить императору голосование против его избрания. Среди них был и кардинал Ланг, представлявший интересы Габсбургов. Баварцы являлись убежденными католиками, палатинат же заколебался. Такая расстановка сил, безусловно, не была постоянной.

Фридрих Мудрый с его мягкими попытками замять дело, безусловно, не выражал общее мнение мирян-католиков. Некоторые князья с готовностью учли предостережение папы. Возглавлял эту группу герцог Гeopг, ненависть которого к еретикам была столь сильна, что способна была поджечь Рейн. Лютер испытывал некоторую неловкость, вспоминая свои выпады против герцога. Но сделанный им жест примирения был отвергнут. Гeopг писал:

"Пишу тебе не в ненависти, не для того, чтобы поставить на место. Как мирянин я не могу облечься в броню Савла и обсуждать с тобою Писание, но вижу я твои поношения против ближнего. Ты оскорбил не только меня, но и императора. Ты превратил Виттенберг в прибежище для беглых монахов и монахинь. Плод Евангелия твоего есть богохульство против Бога и таинства и бунт против власти. Когда мы видели большую испорченность в обителях? Нет, Лютер, оставь свое Евангелие при себе. Я же останусь с Евангелием Христовым телом и душою, имуществом и честью. Бог милостив. Он простит тебя, если ты одумаешься, и тогда я постараюсь испросить для тебя помилование от императора".

Еще одним католическим князем, схватившимся с Лютером, был Генрих VII. И вряд ли его гнев смягчил ответ, в котором Мартин Лютер именовал себя "служителем в Виттенберге милостью Божьей", а его - "Генрихом, королем Англии, к стыду Божьему". Хотя впоследствии Лютер и попытался сделать примирительный жест, 1енрих упорно считал его проповедником "ненасытной свободы". Явными "папистами" были санбаллаты - церковники ли или миряне, которые препятствовали возведению стен.

Изменение позиции умеренных католиков: Эразм

Совершенно очевидно, что иной могла быть реакция умеренных католиков - Эразма, гуманистов, составлявших в Вормсе партию центра. Действительно, все могло быть по-другому, не будь давление столь мощным, не оставлявшим им возможности занять нейтральную позицию. Преодолевая свое нежелание, посредники вынуждены были примкнуть либо к одной, либо к другой стороне. Движение шло в обоих направлениях. Некоторые выдающиеся личности повернулись к Риму, среди них был Пиркгеймер Нюрнбергский. Сильнейшим ударом для Лютера явилась позиция, занятая Эразмом Роттердамским.

В сущности, ему не пришлось основательно пересматривать свои взгляды. Он продолжал считать, что Лютер сделал много хорошего и что он не еретик. Об этом Эразм открыто заявлял в своем письме, опубликованном уже в 1524 году. Но он сожалел о расколе христианского мира. Мечта Эразма о европейском согласии рухнула с началом войны между Францией и империей, вспыхнувшей незадолго до завершения Вормсского сейма. Случилось так, что в то же время раскол в Церкви разодрал цельные одежды Христа. Эразм предпочитал роль посредника, но весьма уважаемые им высокопоставленные персоны - короли, кардиналы и его старый друг, папа Адриан, неустанно оказывали давление на Эразма, требуя, чтобы он заявил о своей позиции. В конце концов Эразм сдался и согласился обнародовать свои разногласия с Лютером. Дело было не в индульгенциях. И не в мессе. Дело было в вероучении о человеке. Эразм написал трактат "О свободе воли".

Лютер выразил благодарность за то, что Эразм поставил этот вопрос во главу угла. "Лишь вы один обратились к сути проблемы, вместо того чтобы спорить о папстве, индульгенциях, чистилище и подобных тому пустяках. Лишь вы один обратились к основам, за что я благодарен вам". В основе расхождений Лютера с католической церковью лежал вопрос о природе и судьбе человека, и более о его судьбе, чем о природе. Вот почему между Лютером и Эразмом не произошло полного разрыва. Эразм прежде всего занимался проблемами нравственности, в то время как для Лютера первостепенным был вопрос о том, способен ли человек повлиять на свою судьбу добрыми делами, даже если он на таковые способен. Эразму удалось увести Лютера в сторону от этой проблемы, спросив, есть ли смысл в нравственных предписаниях Евангелия, если они невыполнимы. Лютер отвечал в характерной для него утрированной манере. Он сказал, что человек подобен ослу - сейчас им управляет Бог, а в следующую минуту - дьявол. Эта позиция, несомненно, предполагала, что человек совершенно не способен отличать добро от зла. Безусловно, по сути своей позиция Лютера была иной. Он заявлял о том, что человек природный может обладать гражданскими добродетелями, позволяющими ему быть ответственным мужем, нежным отцом, добропорядочным гражданином и достойным управителем. Человек способен проявлять честность и доблесть, подтверждением чего является пример древних римлян или современных турок. Человек способен к внешнему соблюдению большинства предписаний Евангелия. Но в глазах Божьих "нет праведника, ни одного". Побуждения никогда не бывают чистыми. Самые благородные поступки мотивируются высокомерием, эгоизмом, суетными желаниями и жаждой власти. С религиозной точки зрения, человек есть грешник. Поэтому он не может иметь притязаний перед Богом. Если он не погиб безвозвратно, то лишь потому, что Бог по милости Своей благоволит к нему, хотя человек того и не заслуживает.

Тогда проблема переходит с человека на Бога. Эразма занимал вопрос о нравственности как в Боге, так и в человеке. Несправедливо, что Бог создал человека, не наделив его способностью выполнить те условия, которые необходимы для спасения. В таком случае, как же можно его спасать или осуждать за то, что он не в состоянии сделать? "Это, безусловно, камень преткновения", - отвечал Лютер.

"Здравый смысл и природный разум в высшей степени искушаемы тем, что Бог единственно лишь по Своей воле оставляет, ожесточает и осуждает, как бы находя удовольствие в грехах и в подобных тому вечных мучениях, - Бог, Которому должно быть столь милостивым и благим. Такое понимание Бога представляется нечестивым, жестоким и нетерпимым, и против него во все века выступало множество людей. Сам я некогда был соблазняем до таких глубин пропасти отчаяния, что сожалел о своем появлении на свет. Невозможно отделаться от подобных мыслей, проводя наивные разграничения. Природный разум, сколь бы ни был велик соблазн, должен признать последствия, проистекающие от всеведения и всемогущества Божьего".