На сем стою

Но даже отлучение требовало определенного изменения в вероучении. Лютер все еще упрямо возражал против какого бы то ни было понуждения к вере. Это однако вовсе не мешало ограничивать публичное исповедание веры. Внешние проявления веры, по его мнению, можно регулировать в интересах соблюдения благопристойности и спокойствия. При этом Лютеру вовсе не приходило в голову то, что он подчиняет Церковь государству. Едва ли ему пришлась бы по душе введенная позднее в Англии система, согласно которой король является главой Церкви. Христианские же князья, с точки зрения Лютера, несомненно, обязаны укреплять истинную религию. Лютера прежде всего заботила беспрепятственность выражения веры. Любой может содействовать в этом; мешать же не дозволено никому. Если князь может оказать помощь, ее нужно принимать. Если он вмешивается в дела веры, не следует ему повиноваться. Этому принципу Лютер оставался верен до конца своей жизни. Однако та четкая грань, которую он провел между сферами церковной и государственной в своем трактате 1523 года "О гражданском государстве", уже начинала стираться.

Протест

Особенно этому способствовало то, что в сфере политики над протестантизмом нависла угроза, и защита его неизбежно ложилась на плечи мирских властей. Отныне именно курфюрстам, князьям и посланцам свободных городов, а не богословам надобно было сказать: "На сем стою". Сам Лютер был не столько духовником, сколько наставником духовников. Ему надлежало ободрять, укорять, направлять, наставлять и предостерегать относительно нежелательных уступок и недостойных средств.

Судьба лютеранства зависела от тех решений, которые будут принимать германские сеймы совместно с императором или с Фердинандом - вторым после него лицом в империи. Мы вкратце рассмотрим ход борьбы лютеранства за свое признание и роль, которую сыграл Лютер в событиях, происходивших в период между Вормсским и Аугсбургским сеймами.

После Вормса каждый последующий сейм германских земель вынужден был заниматься вопросом о лютеранстве. Первым из них был Нюрнбергский сейм 1522 года. От Вормсского он отличался тем, что умеренной партии больше не существовало, а разногласия сторон приняли непримиримый характер. Католическая партия стала приобретать черты политического союза. Самым воинственным был герцог Георг. Чтобы побудить своих сторонников к действию, он взял на себя труд переписать наиболее оскорбительные для католицизма места из выходящих одна за другой работ Лютера. Основу этой партии составляли Иоахим Бранденбургский, Габсбурги и баварцы.

С другой стороны, свободные имперские города твердо стояли за реформу. Несмотря на все усилия своих епископов, Аугсбург и Страсбург были поражены ересью. В Нюрнберге, где проходила сессия сейма, было сделано заявление, что, даже имей папа еще три короны на своей тиаре, ему не удастся заставить их отречься от Слова Божьего. Фридрих Мудрый по-прежнему был осторожен. Он отказался изменять порядок проведения мессы в Замковой церкви Виттенберга до окончания сейма, но в то же время отказался и изгнать Лютера.

Каждая из сторон переоценивала своего противника. Фердинанд извещал императора, что из тысячи немцев не найдешь и одного, не зараженного лютеранством. Посланец же Фридриха сообщал ему, что Саксонии угрожает опасность экономических санкций. При равенстве сил сторон, даже при отсутствии умеренной партии единственно возможным решением представлялся компромисс. Католики в большей мере были готовы к уступкам, поскольку они не могли игнорировать сказанные делегатом Фридриха слова о том, что Лютер фактически стал заслоном от бунта, что без Лютера сторонников его сдержать не удастся, и что возвращение Лютера в Виттенберг против воли своего князя было настоятельно необходимо для предотвращения хаоса.

На состоявшейся 6 марта 1523 года сессии сейм ограничился не вполне вразумительной формулировкой, согласно которой до созыва собора Лютер и его последователи должны воздерживаться от публикации своих сочинений, а проповедовать можно лишь Святое Евангелие, согласно его толкованию, записанному и утвержденному христианской Церковью. Когда на следующий год в Нюрнберге вновь состоялось заседание сейма, восшествие на папский престол Клемента VII - столь же светского представителя семейства Медичи, что и Лев X, - в силу сложившихся обстоятельств не внесло никаких перемен в позиции сторон. 18 апреля 1524 года сейм принял следующую формулировку: "Евангелие должно проповедоваться в согласии с истолкованием вселенской Церкви. Каждый князь на подвластных ему землях должен по мере своих сил исполнять Вормсский эдикт". Здесь мы уже видим начатки принципа cuius regio eius religio, согласно которому каждый регион должен исповедовать христианство в своем толковании.

Всем было понятно, что это лишь передышка. Крестьянская война 1525 года обострила конфликт, поскольку католические князья вешали лютеранских проповедников целыми группами. Это вызвало появление новой ветви лютеранства, имевшей политическую окраску. Во главе нового движения стоял незадолго до этого обратившийся в лютеранство Филипп Гессенский. Он был молод, импульсивен и полон энергии. Именно он проявил чрезвычайную активность в Крестьянской войне, когда саксонские князья предпочитали положиться на Бога в ее исходе. Филипп руководствовался тремя принципами: он никого не станет понуждать к вере; если же его попытаются принудить, он будет сражаться, но не смирится; он заключит союз с верующими других конфессий. Теперь Филипп жаждал продемонстрировать свою верность Евангелию. Когда в 1526 году в Шпейере состоялось заседание имперского сейма, Филипп появился там в сопровождении двух сотен всадников. С ним были и лютеранские проповедники, которые, будучи лишены доступа к алтарям, вышли на балконы гостиниц и обратились к четырехтысячной толпе. Филипп засвидетельствовал свою веру, приказав в пятницу подать к обеду говядину. Представитель Страсбурга отметил, что было бы уместнее, если бы Филипп подтвердил свою веру каким-либо более значимым образом, вместо того чтобы устраивать пирушку в постный день. Император никогда не потерпел бы столь вызывающего нарушения древних обычаев, будь у него свободны руки. Но, нанеся в 1525 году поражение Франции, он затем поссорился с папой и не мог присутствовать на заседании сейма. В итоге было принято еще одно компромиссное решение. В религиозных вопросах каждый был волен поступать так, "как если бы он отвечал пред Богом и императором". Практически это было признанием территориального принципа.

Такая передышка продолжалась три года, в течение которых большая часть северной Германии стала лютеранской. На юге же к Лютеру примкнули такие города, как Страсбург, Аугсбург, Упьм и Нюрнберг. Констанц принял реформу, порвал отношения с Габсбургами и присоединился к швейцарцам. Базель перешел на сторону реформатов в 1529 году.

То был год второго Шпейерского сейма. Значимость этой ассамблеи состояла в том, что она четко разграничила конфессии и разделила Германию на два лагеря. Перед сеймом ситуация была совсем иной. Реформаты расходились в вопросах как веры, так и способа действий. Филипп Гессенский, которого убедили, что католики вот-вот перейдут в наступление, вел переговоры с Францией и Богемией - традиционными врагами дома Габсбургов. Это вызывало ужас у саксонских князей, даже и не помышлявших о выходе из империи. Католики никак не могли определиться в выборе политики. Император выступал за мягкость, его брат, Фердинанд, - за твердый кулак. Ясность принес Шпейерский сейм. Фердинанд решил пренебречь инструкциями своего брата Карла, который вновь отсутствовал, и потребовал вырвать ересь с корнем. Его позиция, не получившая особой поддержки, сплотила реформатов. Казалось, наступило весьма благоприятное время для того, чтобы разделаться с реформатами, поскольку Франция, папа и турки были в данный момент либо под контролем, либо не представляли собой большой угрозы. Но сейм не проявил особого желания считаться с мнением Фердинанда, и в результате его решение оказалось далеко не столь суровым, как можно было бы ожидать. Вормсский эдикт был подтвержден лишь для католических территорий. Временно, до созыва вселенского собора, лютеранство надлежало терпеть в тех регионах, где его нельзя было подавить, не вызвав при этом восстания. В лютеранских землях должен соблюдаться принцип религиозной свободы для католиков. В то же время на католических землях лютеране такой свободой не наделялись. Реформаты протестовали против столь дискриминационного подхода. Отсюда и появился термин "протестанты". Они считали, что большинство одного сейма не может пересматривать решения, принятые единогласно на предшествовавшей ассамблее. Лютеране выразили сомнение в том, что намерение императора было именно таковым, и в этом оказались совершенно правы. Они подтвердили, что две религии не могут сосуществовать на одной территории, не угрожая при этом общественному миру. Реформаты сообщили, что если их призыв не будет услышан, им "придется протестовать и публично свидетельствовать перед Богом, что они не согласятся ни с чем, что противоречит Его Слову".

Их взгляды получили немало ложных толкований. В протестантском лагере излишнее внимание уделялось первому слову - "протестовать" и упускалось при этом второе - "свидетельствовать". Они же прежде всего исповедовали свою веру. Католическая сторона допускала куда более грубые искажения протестантской позиции. Историк Янсен утверждал, будто реформаты протестовали против религиозной свободы. В каком-то смысле это верно. Ни одна из сторон не проявляла терпимости, однако реформаты протестовали против очевидного неравноправия, которое требовало свободы для католиков, отрицая ее для протестантов. В этом протесте цвинглианцы и лютеране объединились.

Протестантский союз: Марбургский диспут

Филипп Гессенский считал, что настало время двигаться дальше. Решение последнего сейма также носило лишь временный характер. В таком случае протестантам необходимо защитить себя общим исповеданием и общей конфедерацией. Он надеялся объединить лютеран, швейцарцев и страсбуржцев, занимавших промежуточную позицию в вопросе о Вечере Господней. Но Лютер не стремился к политической конфедерации. "Мы не можем, - сказал он, - сознательно одобрить подобную лигу, поскольку это грозит кровопролитием и иными бедствиями. И тогда мы до такой степени увязнем во всем этом, что не сможем устраниться, если даже того пожелаем. Лучше десять раз умереть, нежели отяготить совесть свою невыносимым бременем подобного бедствия и соделать Евангелие наше причиною кровопролития в то время, когда нам должно не мстить и не защищать себя, но, напротив, - уподобиться овцам, ведомым на заклание".

Иное дело - общее исповедание веры. Хотя и с некоторыми опасениями, Лютер принял приглашение собраться вместе с другими немецкими и швейцарскими богословами в живописном замке Филиппа. Расположенный на склоне горы, этот замок возвышался над башнями Марбурга и нешироким Ланом. Собралась весьма примечательная компания. Лютер и Меланхтон представляли Саксонию, Цвингли прибыл из Цюриха, Эколампадиус из Базеля, Буцер из Страсбурга. Мы назвали лишь самые известные имена. Все искренне стремились к союзу. С радостью вглядываясь в лица Лютера и Меланхтона, Цвингли со слезами на глазах объявил, что он почитает наибольшим счастьем для себя находиться рядом с такими людьми. Лютер также призывал к единству. Начало дискуссии, однако, было не самым удачным. Лютер взял в руки мел, начертил на столе круг и внутри написал следующие слова: "Сие есть Мое тело". Эколампадиус настаивал на том, что слова эти следует понимать метафорически, поскольку плоть не пользует нимало, а Тело Христово вознеслось на небеса. Лютер спросил, отчего бы и вознесение не воспринять метафорически. Цвингли обратился к сути вопроса, сказав, что плоть и дух несовместимы. Следовательно, присутствие Христово может быть только духовным. Лютер на это отвечал, что плоть и дух могут соединяться, и духовное, которого никто не отрицает, вовсе не исключает физического. Казалось, дискуссия зашла в тупик, фактически же, однако, был сделан существенный шаг вперед, поскольку Цвингли не настаивал на своем утверждении, будто Вечеря Господня есть лишь обряд воспоминания, и согласился с тем, что духовно Христос присутствует на ней. Лютер же допустил, что, какова бы ни была природа физического присутствия, она не несет никакой пользы без веры. Следовательно, исключается магическое истолкование Вечери.

Такое сближение позиций открывало надежду на согласие, и лютеране первыми предложили формулу согласительного договора. Они признавали, что до этого времени неверно воспринимали позицию швейцарцев. Формулируя свои взгляды, они выступали за то, "что Христос воистину присутствует, то есть субстанционально и достаточно, хотя присутствие это никак не выражается количественно, качественно или непосредственно". Швейцарцы возражали против подобной формулировки, считая, что она недостаточно ясно выражает духовный характер Вечери Господней, поскольку непонятно, как что-то может присутствовать, но при этом не присутствовать непосредственно. Лютер пояснил, что геометрические категории неприменимы для описания присутствия Божьего.

Общего исповедания веры сформулировать не удалось. Тогда швейцарцы предложили действовать сообща на практике, оставив в стороне разногласия. На это Лютер "согласился тотчас же". По свидетельству Буцера, так было до тех пор, "пока не вмешался Меланхтон, говоря об уважении к Фердинанду и императору". Это чрезвычайно важное свидетельство. Оно означает, что Лютер не выступал с позиции полной непримиримости, которую ему часто приписывают, а был расположен к союзу со швейцарцами до тех пор, пока Меланхтон не побудил его вспомнить о том, что, объединившись с левыми, он подставляет себя под удар справа. Меланхтон все еще питал надежды на реформу всего христианского мира и сохранение сложившихся в период средневековья союзов посредством примирения лютеран с католиками. Решения Шпейерского сейма он не считал окончательными. Меланхтон полагал, что ценой примирения может быть отказ от сотрудничества с сектантами. Лютер не испытывал особого оптимизма относительно католиков, предпочитая консолидацию всех протестантских сил. Однако он уступил Меланхтону - единственному другу, который мог убедить его оставить позицию непримиримости. В конечном счете победила точка зрения Лютера, а когда все усилия Меланхтона добиться примирения с католиками не увенчались успехом, лютеране вновь вернулись к тому курсу, который впервые наметился в Марбурге, подтвердив его в Виттенбергском соглашении.

Сформулировать общее исповедание веры не удалось. Добиться соглашения о совместных действиях не удалось. Тем не менее, утверждал Филипп Гессенский, конфедерация возможна. Люди способны объединиться для защиты права каждого верить в соответствии со своими убеждениями, даже если они и не во всем согласны друг с другом. Призывы его звучали весьма громко. Они были переданы на рассмотрение не только богословам, но также и светским правителям Саксонии. Когда Лютера упрекают в готовности принять широкую помощь со стороны государства, следует вспомнить о том, что государственные деятели того времени были христианами, готовыми пойти на все ради своих убеждений. При этом им было что терять, причем куда больше, чем самому Лютеру. Филиппу Гессенскому ответил канцлер Саксонии. Канцлер не чуждался, подобно Лютеру, политических союзов. Не был он и равнодушен, как Филипп, к конфессиональной основе. Аргументы обеих сторон были внимательно рассмотрены. В пользу конфедерации могло свидетельствовать то, что среди цвинглианцев, несомненно, находилось много добрых христиан, не соглашавшихся с самим Цвингли. Как бы то ни было, политический союз можно заключать хоть с язычниками. Против подобной позиции можно возразить, что союз с язычниками более оправдан, чем соглашение с отступниками. Вера превыше всего. Поэтому необходимо отказаться от той значительной помощи, которую способны оказать швейцарцы, и предоставить Богу решать исход всей борьбы.

Таким образом, швейцарцы оказались предоставлены сами себе. Во второй Каппельской войне Цвингли пал с мечом в руке на поле брани в 1531 году. Лютер воспринял его гибель как суд Божий, поскольку, будучи служителем, Цвингли взял в руки меч.

Аугсбургское исповедание

Лютеране также остались в одиночестве. В 1530 году император Карл смог, наконец, приехать в Германию. Усмирив Францию и папу, он обратился к Германии с милостивым предложением, чтобы каждый высказался о своей позиции в религии. При этом император был полон решимости принять самые жесткие меры, если мягких окажется недостаточно. Лютеру не разрешили присутствовать на сейме. На протяжении шести месяцев он вновь "пребывает в пустыне", как некогда в Вартбурге. На этот раз он поселился в другом замке под названием Фесте Кобург. Сейчас Лютер не испытывал полного одиночества, поскольку с ним был его секретарь. Из письма, написанного рукой секретаря жене Лютера, мы можем получить определенное представление о пребывании доктора в замке: "Любезная и достопочтимая фрау Лютер! Заверяю вас в том, что ваш господин и все мы Божьей милостью пребываем в благополучии и добром здравии. Вы поступили разумно, послав доктору портрет [его дочери Магдалены], ибо это отвлекает его от тревог. Он повесил портрет на противоположной от обеденного стола стене в покоях курфюрста. Вначале он посчитал, что на портрете она не слишком похожа на себя. "Боже мой, - сказал он, - Лина слишком смуглая". Теперь же ему нравится картина, и он все более и более утверждается в мысли, что это истинно Лина. Она поразительно похожа на Ганса ртом, глазами, носом, а в общем-то всем лицом. А будет походить на него еще больше. Я просто обязан вам написать это.

Не тревожьтесь о докторе. Он, слава Богу, пребывает в добром здравии. Известие о смерти отца вначале потрясло его, но спустя два дня он вернулся в обычное состояние. Когда пришло письмо, он сказал: "Умер мой отец". Он взял Псалтирь, удалился в свою комнату и рыдал так, что два дня ничего не мог делать, но сейчас он опять в порядке. Да пребудет Господь с Гансом и Линой, и всем семейством".

Как и в Вартбурге, Лютер занялся исследованиями Библии. Одновременно он обращался с увещеваниями и наставлениями к защитникам дела Реформации в Аугсбурге. Его отсутствие и их успехи наглядно подтверждали то, что движение способно выжить и без Лютера. Великое свидетельство прозвучало в эти дни из уст не виттенбергского монаха и даже не священнослужителей и богословов, но светских князей, перед которыми стояла опасность потерять свои владения и жизнь. Когда император Священной Римской империи Карл V приблизился к Аугебургу, встретить его вышли представители высшей знати. Дворяне, обнажив головы, преклонили колени, чтобы принять благословение от кардинала Кампеджио, но курфюрст Саксонии остался стоять. На следующий день состоялась одна из самых блистательных и великолепных процессий за всю историю средневековья. В шелках и дамасте, блистая золотом парчи, в одеяниях, свидетельствующих об их родовитости, выступали курфюрсты империи. За ними шел самый высокородный из их числа, Иоганн Саксонский, неся в руках, согласно древнему обычаю, блистающий обнаженный меч императора. За ним шествовали Альбрехт, архиепископ Майнцский; епископ Кельнский; король Фердинанд Австрийский и его брат - император. Они прошли к собору, где император и все собравшиеся склонили колени перед высоким алтарем. Но курфюрст Иоганн Саксонский и ландграф Филипп Гессенский остались стоять. На следующий день император собрал лютеранских князей. Среди них были, конечно, Иоганн и Филипп, а также престарелый Георг, маркграф Бранденбургский. Император предложил, чтобы лютеранские служители не проповедовали в Аугсбурге. Князья отказались согласиться с этим. Император настаивал, что служители по крайней мере не должны произносить полемических проповедей. Князья вновь отказались. Император сообщил, что на следующий день состоится шествие Corpus Christi, и он рассчитывает увидеть князей в числе участников процессии. Князья отказались вновь. Император продолжал настаивать. Тогда маркграф выступил вперед и сказал: "Если кто-то вознамерился отобрать у меня Слово Божье или заставить меня отказаться от моего Господа, я скорее встану на колени, и пусть мне отсекут голову".

Несмотря на такой отпор, император желал, чтобы протестанты изложили свои жалобы. Сделать это было поручено Меланхтону. Он все еще надеялся на императора и на умеренных в католическом лагере. Во главе их стоял сейчас Альбрехт, архиепископ Майнцский, некогда пославший Лютеру свадебный подарок. Конечно же, Экк и Кампеджио в ярости будут сеять ложь и распространять самые неблаговидные слухи, но они в конце концов еще не вся католическая Церковь.

Сам Меланхтон находился под сильным влиянием Эразма. Он не желал отказаться от веры Мартина Лютера, но одновременно не хотел стать тем человеком, который разрушит краеугольный камень, вызвав, таким образом, обвал всего здания христианства. Часто он запирался в своей комнате и рыдал. В то же время Меланхтон изучал все возможности для примирения. При этом он отваживался утверждать, будто различия между лютеранами и католиками не выходят за рамки вопроса об употреблении немецкого языка во время мессы.

Тревога Лютера все возрастала. Он писал Меланхтону, что разница между ними заключается в том, что в личных спорах Меланхтон упрям, а Лютер склонен к уступчивости, но в публичных

же дебатах дело обстоит наоборот. Лютер вспоминал диспут в Марбурге, когда он уступал, а Меланхтон проявлял упрямство. Теперь Меланхтон готов был признать даже папу, Лютер же полагал, что не может быть никакого мира с папой до тех пор, пока тот не упразднит папство. Суть противоречий заключалась не в тех позициях, которые занимали Лютер и Меланхтон в частных и публичных дискуссиях, но в представлениях каждого из них об истине и о возможности компромисса. В своем стремлении найти пути примирения с католиками Меланхтон мог выхолостить самую сущность реформы.

Но этого не произошло. Аугсбургское исповедание было составлено им, и в конечном счете исповедание это оказалось столь же непреклонным, как и любое из тех, что произносились князьями. Лютер был чрезвычайно доволен. Он считал, что исповедание было выдержано в умеренном тоне, которого ему вряд ли удалось бы добиться. В своем первом варианте Аугсбургское исповедание звучало лишь от имени княжества Саксония, в конечном же своем варианте оно выражало исповедание веры объединенного лютеранства. Подписался даже Филипп Гессенский, несмотря на свои симпатии к швейцарцам. Пункт о Вечере Господней, однако, был сформулирован так, что швейцарцы отвергли его, представив собственную формулировку. Страсбуржцы отказались подписать этот документ и составили собственное исповедание. Всего же в Аугсбурге были представлены три протестантских символа веры. Анабаптистам, конечно, слова никто не давал. Несмотря, однако, на все разногласия в рядах реформатов, Аугсбургское исповедание сыграло большую роль в сплочении протестантов и их борьбе против католицизма. Можно сказать, что 25 июня 1530 года - день, когда Аугсбургское исповедание было впервые публично оглашено, - стал днем кончины Священной Римской империи. Начиная с этого времени, друг другу противостояли две конфессии. Карл V дал протестантам срок до апреля 1531 года. В течение этого времени они должны были отречься от своих убеждений. Затем же в ход будет пущен острый меч.

В ответ на эту угрозу Лютер обратился с призывом к сдержанности к предводителю партии умеренных в католическом лагере, своему старому оппоненту и другу, архиепископу Майнцскому Альбрехту. Вот что он писал: "Поскольку ныне нет надежды на единодушие в вере, я смиренно прошу Ваше преосвященство попытаться убедить другую сторону сохранять мир, веруя согласно своим убеждениям и дозволяя нам веровать в ту истину, которая исповедана и найдена безупречной. Доподлинно известно, что никто, будь он папой или императором, не должен и не может заставить уверовать силою, ибо Сам Бог не почитал разумным понуждать к вере силою. Как же ныне жалкие Его твари предполагают принудить людей не только к вере, но и к тому, что сами они должны разуметь ложью? Пусть же Ваше преосвященство или кто-либо иной предстанет пред Богом новым Гамалиилом, выступив с сим наставлением мира".

Совет Лютера был принят не из принципиальных соображений, но по необходимости, поскольку в последующие пятнадцать лет императору не представилось возможности вмешаться в религиозную жизнь.

Глава девятнадцатая

ЦЕРКОВЬ НАСТАВЛЯЮЩАЯ

Проведенная инспекция позволила установить формальные церковные порядки, но Лютер прекрасно осознавал, что силой светской власти невозможно утвердить дух Церкви. Истинно христианская Церковь есть воздействие Слова, которое передается всеми доступными средствами. Еще в прежние годы Лютер ощутил необходимость перевести Писание с языков оригинала на разговорный немецкий. Необходимо было также составить материалы для обучения молодежи. Следовало пересмотреть церковную службу, чтобы после устранения католических искажений она содействовала просвещению народа. Надлежало поощрять общинное пение - как для вдохновения, так и для обучения. Таким образом, налицо была нужда в переводе Библии, новых катехизисе, литургике и сборнике гимнов. И все это предстояло сделать Лютеру.

Перевод Библии

Для перевода Библии Лютер использовал свое вынужденное пребывание в Вартбурге. Тогда за три месяца он перевел весь Новый Завет. Очередь Ветхого Завета настала позднее. Перевод Библии на немецкий язык можно считать величайшим из всех достижений Лютера. К сожалению, лютеровская Библия знакома только тем, кто знает немецкий язык, поскольку каждый народ имеет собственный прямой перевод Библии. Невозможно переоценить значение лютеровского перевода для немцев. Он одним махом перечеркнул тысячелетнюю традицию. Переводы Писания на немецкий язык делались и до Лютера. Свое начало они берут от самых ранних переводов на готский, сделанных Ульфиласом. Некоторые части Библии переводились даже не с латинской Вульгаты, а с еврейского или греческого. Но ни один из этих переводов не мог сравниться с лютеровским по величественности и богатству языка, естественности и религиозной глубине. "Я попытался, - говорил Лютер, - сделать Моисея до такой степени немцем, чтобы никто и заподозрить не мог, что он еврей".

В качестве основы был избран диалект немецкого языка, который использовался в качестве юридического в княжестве Саксонском. Лютер обогатил его заимствованиями из многих других немецких диалектов, с которыми он познакомился во время своих путешествий. Перевод продвигался необычайно трудно. Первый вариант не удовлетворил Лютера. Впервые перевод Нового Завета был издан в сентябре 1522 года, но редактировал его Лютер вплоть до своей смерти в 1546 году. Последней печатной страницей, на которую он смотрел, была правка последней редакции Нового Завета. К переводу Ветхого Завета Лютер приступил после возвращения из Вартбурга. Полный перевод всей Библии появился лишь в 1534 году. И вновь Лютер постоянно исправлял и улучшал его, работая вместе со своими сподвижниками.

Порой Лютеру удавалось добиться наиболее точного перевода с первого раза. Иногда же приемлемый результат достигался лишь с огромным трудом. В таком случае вначале Лютер делал буквальный перевод, сохраняя при этом порядок слов оригинала. Далее он рассматривал каждое слово отдельно, подыскивая для него все возможные синонимы. Из них Лютер отбирал те, которые не только наилучшим образом передавали смысл, но и сохраняли при этом ритм оригинала. Затем он откладывал то, что у него получилось, в сторону и переводил текст заново, на этот раз стремясь наилучшим образом передать его дух. И, наконец, требовалось свести воедино наиболее точный и наиболее свободный варианты. Иногда ему не хватало терминов, и тогда Лютер занимался поисками слов. Для того чтобы подыскать названия для драгоценных камней в 21-й главе Откровения, он исследовал дворцовые сокровища Саксонского княжества. Чтобы найти названия для упоминаемых в Библии монет, он обратился к нумизматическим коллекциям Виттенберга. Когда настала очередь описать жертвоприношения, о которых повествует Книга Левит, и Лютеру понадобились термины для обозначения внутренностей козлов и тельцов, он не раз ходил на бойню, чтобы расспросить мясников. Большие трудности возникли с переводом названий птиц и зверей, упоминаемых в Ветхом Завете. Лютер писал Спалатину:

"У меня не возникает сложностей относительно ночных птиц - совы, ворона, филина, неясыти, совки, а также хищников - ястреба, сокола, коршуна и пустельги. Я вполне способен совладать с волом, косулей и серной, но как мне быть, черт меня подери, с тарагелафусом, пигаргусом, ориксом и камелопардом [названия животных в Вульгате]?"

Другой сложностью был перевод идиом. Лютер твердо придерживался точки зрения, что идиому одного языка необходимо переводить аналогичной идиомой другого. Он презрительно отзывался о переводе Вульгаты: "Приветствую тебя, Мария, полная благодати?" - "Какой немец поймет это в буквальном переводе? Он знает, что такое кошелек, полный золота, или что такое полный пива бочонок, но как ему представить себе девушку, полную благодати? Я предпочел бы сказать просто: "LiebeMaria". Какое слово может быть богаче слова "liebe"?

Это, несомненно, звучное слово, но значение его не совсем то же самое, что "наделенная благодатью", и Лютер не использовал liebe в своем окончательном варианте перевода. Перед переводчиком возникает проблема: должен ли он всегда искать свое, национальное слово, которое может иметь особый, местный оттенок значения? Если француз назовет центуриона жандармом, а немец сделает из прокуратора бургомистра, то Палестина сразу же сместится на запад. Именно это отчасти и произошло в переводе Лютера. Иудея была перенесена в Саксонию, а дорога из Иерихона в Иерусалим проходила тюрингскими лесами. Используя нюансы и оттенки значений, Лютер придавал тексту особый местный колорит. Когда Лютер читал: "Вот река, и потоки ее веселят град Божий", перед взором его возникал средневековый город с его стенами и башнями, окруженный рвом, по которому, конечно же, весело бежит ручей, оживляя мрачные берега.

То, что невозможно было передать словом, дополняли иллюстрации. Лютеровские Библии были щедро иллюстрированы. Особенно это относится к началу Ветхого Завета и к книге Откровения в Новом Завете. В Германии сложилась традиция иллюстрировать лишь эти части Библии. Евангелия и Послания украшаются лишь начальными буквами. Причины этого непонятны. Безусловно, не было никаких препятствий к тому, чтобы проиллюстрировать Евангелия. Достаточно лишь взглянуть на дюреровскую "Жизнь Марии", или на гравюры, изображающие страсти Господни, или на картины Христа-младенца Шонгауэра. В рамках упомянутых ограничений Библия Лютера была иллюстрирована щедро. В различных прижизненных ее изданиях насчитывается около пятиста гравюр. Нельзя сказать, что это были лучшие образцы искусства, но они действительно германизировали Библию. Моисея и Давида вполне можно было спутать с Фридрихом Мудрым и Иоганном Фридрихом.

Иллюстрации следующих друг за другом изданий лютеровской Библии, которые сделаны разными художниками - от Кранаха до Лембергера, интересны своим развитием. Можно сказать, что мы наблюдаем переход от Ренессанса к барокко. Сравните, как художники трактуют борьбу Иакова с Ангелом. У Кранаха гармонично использовано пространство. Персонажи изображены на красочном фоне. Лембергер же подчеркивает динамику и напряжение борьбы - даже деревья у него участвуют в схватке.

К сожалению, иллюстрации к Откровению оказались излишне злободневны. Слишком велико было искушение отождествить папу с антихристом. В первом издании Нового Завета, которое вышло в сентябре 1522 года, женщина в пурпуре, восседающая, на семи холмах, изображена в папской тиаре. В тиаре же предстает и великий дракон. Зверь, восстающий из бездны, облачен в монашескую сутану. В падшем Вавилоне можно легко узнать Рим. Безошибочно различаются Бельведер, Пантеон и Кастело де Сан-Антонио. Герцога Георга эти гравюры привели в такую ярость, что он направил бурный протест Фридриху Мудрому. Как следствие, в издании, вышедшем в декабре 1522 года, тиары на гравюрах превратились в безобидные венцы с одной короной, остальные же детали не подверглись изменениям. Фактически они остались незамеченными, так что Эмсер, католический оппонент Лютера, заимствовал фрагменты гравюр Кранаха для иллюстрации собственного издания Библии. В Новый Завет издания 1530 года Лютер включил пояснение относительно того, что жабы, выходящие из уст дракона, - это его противники, Фабер, Экк и Эмсер. В полном издании Библии, которое вышло в 1534 году, после смерти Фридриха Мудрого, гравюры были переделаны и папские тиары восстановлены.

Доктринальные проблемы перевода

Наибольшая трудность при переводе заключалась не в том, чтобы сделать библейские сцены наглядными, но в том, чтобы передать дух и идеи Библии. "Искусством перевода наделен не всякий. Оно требует истинно набожного, верного, усердного, богобоязненного, опытного и мудрого сердца". Лютер не счел нужным добавить, что искусство перевода требует также немалых познаний. Однако Лютер по-своему понимал Библию, и это в определенной степени влияло на все, что он сделал и что оставил незавершенным. Он не пытался хоть в какой-то степени сгладить расхождения, поскольку встречающиеся в Писании обычные ошибки не тревожили его. Иногда он говорил о том, что каждая йота Священного Писания священна, иногда же демонстрировал полное равнодушие к таким серьезным огрехам, как неверное цитирование Ветхого Завета в Новом Завете. Для него Библия и Слово Божье не были понятиями строго тождественными. Слово Божье - это искупительная работа Христова, которая обрела конкретные формы в Писании, когда Бог во Христе облекся в человеческую плоть. Поскольку же, воплотившись в человека, Христос обрел все особенности человеческого характера, то Писание, будучи средством передачи Слова, не избавлено от .всех присущих человеку недостатков. Поэтому Лютер не испытывал ни малейшего искушения исправлять цитаты из пророков в Евангелии для того, чтобы они соответствовали тексту Ветхого Завета. Точно так же не пытался он согласовать и предсказания об отречении Петра с рассказом о фактическом отречении.

Когда же речь шла о вопросах вероучения, дело обстояло совсем иначе. Лютер прочитывал Новый Завет в свете слов Павла о том, что праведный жив будет верою, но не делами закона. От Лютера не ускользнуло то, что мысль эта звучит в Новом Завете по-разному, а в Послании Иакова даже как бы и отрицается. Поэтому в своем предисловии к изданию 1522 года Лютер называет Послание Иакова "соломенным посланием". Однажды Лютер заметил, что отдал бы свой докторский берет тому человеку, который сумеет примирить Иакова с Павлом. Но при этом он не пытался изъять Послание Иакова из канона Писания. В конце концов он сам заслужил собственный берет, найдя решение этой проблемы. "Вера, - писал он, - дело живое и беспокойное. Она не может быть застывшей. Не делами мы спасаемся; однако же, если дел нет, значит, что-то неладно с верою". Таким образом, он просто истолковал Иакова, применив к нему идеи Павла. Результатом этого было возникновение в Новом Завете иерархии ценностей.. На первое место Лютер поставил Евангелие от Иоанна, за ним следовали послания Павла и Первое послание Петра, затем три остальных Евангелия, а Послание к Евреям, послания Иакова, Иуды и Откровение занимали второстепенное место. Лютер с сомнением относился к Откровению из-за неясности этой книги. "Откровение должно открывать", - говорил он.

Подобные взгляды влияли на перевод, но незначительно. Кое-где, однако, явно просматривается чрезмерное увлечение Павлом. Можно привести известный пример, когда Лютер перевел "оправдание верой" как "оправдание одною лишь верой". Когда его попрекнули подобной вольностью, он ответил, что переводил не слова, но идеи и что дополнительное слово необходимо в немецком переводе для того, чтобы в полной мере передать смысл оригинала. Ни в одной из тех редакций своего перевода, которые Лютер сделал при жизни, он не отказался от этого слова - "одною". В другом случае Лютер проявил большую гибкость. В 1522 году он перевел греческое выражение "делами закона" как "заслугами дел". В 1527 году Лютер восстановил изначальное значение. Сделать ему это было, вероятно, нелегко. Лютер был честным тружеником, и все последующие редакции Нового Завета отличает все большая и большая близость к оригиналу. В то же время встречались места, где особые взгляды Лютера приводили не то чтобы к неточности, но к появлению специфических нюансов в переводе. Благословение: "И мир Божий, который превыше всякого разумения" Лютер перевел так: "И мир Божий, который превосходит всякий разум". В сущности, ставить под сомнение точность перевода здесь нет оснований. Лучше было бы сказать: "который выходит за пределы всякого разумения", но убежденность Лютера в неспособности человеческого разума исследовать небесное была столь велика, что в этом тексте он видел лишь подтверждение своей точки зрения.

Если Новый Завет был для Лютера книгой Павла, то Ветхий Завет представлялся ему книгой христианской. Отменен был лишь церемониальный закон евреев. Нравственный закон сохранил свою ценность, поскольку он соответствует закону природы. Однако куда важнее этики было богословие. Ветхий Завет предвосхитил драму искупления. Адам явил пример оставленное(tm) человека. Ной ощутил силу гнева Божьего, Авраам был спасен верою, а Давид испытал покаяние. Предсущий Христос осуществлял Свою миссию через Ветхий Завет, говоря устами пророков и псалмопевцев. Наглядное свидетельство христологического истолкования Ветхого Завета во времена Лютера обнаруживают иллюстрации к его Библии. Из сотен гравюр единственная, изображающая рождение Христа, встречается не в евангелиях, что естественно было бы ожидать, но на титульной странице Книги Иезекииля. Прочитывая Ветхий Завет таким образом, Лютер не мог избежать христианизации оттенков значения слов. "Милость Господня" превратилась в "благодать"; "Избавитель Израиля" стал "Спасителем"; "жизнь" переводилась как "жизнь вечная". Вот почему Бах имел причины считать 15-й псалом Пасхальным гимном.

Наибольшие вольности при переводе Лютер позволял себе в Псалтири, поскольку здесь он чувствовал себя совершенно свободно. Псалмы отражали ту духовную борьбу, которую он испытывал непрестанно. Невозможно было исключить знаменитые слова его Anfechtungen [искушения]. Там, где английский перевод псалма 89 говорит о "тайных грехах", у Лютера мы читаем "нераспознанные грехи". Лютер размышлял о том, как, пребывая в монастыре, он тщетно пытался припомнить каждое свое дурное деяние, чтобы можно было покаяться в нем и получить прощение. Там, где английский перевод гласит: "Научи нас так исчислять дни наши, чтобы нам обрести сердце мудрое", Лютер без всяких околичностей переводит: "Научи нас так размышлять о смерти, дабы могли мы обрести мудрость".

Лютер настолько глубоко прочувствовал псалмы, что даже улучшил их. Иногда в оригинале переходы резки, а смысл не всегда очевиден. Лютер упрощал и прояснял. Работая над текстом, который отражал его духовные метания во время ночных бдений, Лютер почувствовал, что имеет право перефразировать его. Вот как он трактует псалом 72:

"Сердце мое поражено, и кости мои изнемогают, глупец я и невежда, зверю я подобен пред Тобою. Но я навек пребуду с Тобою. Ты держишь меня десницею Своею и руководишь мною советом Своим. В конце Ты увенчаешь меня славою. Если бы имел я это, не просил бы я ничего ни на небе, ни на земле. Когда плоть и душа моя изменяют мне. Ты остаешься навеки Богом моим, утешением сердца моего и частью моей".

Библия в переводе Лютера представляла собой великий инструмент обучения. Но одной ее было недостаточно ни для детей, ни для взрослых, почти повсеместно крайне невежественных. Детей следовало учить в церкви, в школе и дома. А для этого пасторы, учителя и родители должны предварительно получить образование сами. Этим объясняется стремление Лютера заменить католическую школу муниципальной, которая давала бы всестороннее образование, включая и религиозное. "Писание невозможно понять, не зная языков, - утверждал Лютер, - учить же языки можно лишь в школе. Если родители не могут отпускать детей на целый день, пусть дети проводят в школе хотя бы несколько часов. Готов биться об заклад, что в половине Германии можно насчитать не более четырех тысяч школьников. Хотелось бы знать, откуда мы будем брать пасторов и учителей через три года?"

Катехизис

Однако недостаточно было дать образование родителям и подготовить пасторов и учителей. Они, в свою очередь, также должны иметь под рукой религиозную литературу, предназначенную для детей. Опыт средневековья в этом отношении помогал мало, поскольку катехизисы писались лишь для взрослых. Гуманисты положили начало становлению детской религиозной литературы такими трудами, как "Диспуты Эразма". У богемских братьев также имелся детский вопросник. Но этого было недостаточно, и без всякого преувеличения можно сказать, что именно Реформация впервые создала модель религиозной литературы для молодежи. Будучи чрезвычайно занят, Лютер пытался поручить это дело своим сподвижникам, и они ревностно взялись за его выполнение. За те семь лет, которые прошли между возвращением Лютера в Виттенберг и появлением его катехизиса, сподвижники Мартина написали столько, что в современных репринтных изданиях эта литература составляет пять объемных фолиантов.

Подход их, по большей части, отличался примитивной простотой. В сжатом виде их сочинения строились по такой схеме: "Ты плохой ребенок. Ты заслуживаешь вечного наказания в аду. Но поскольку Бог наказал вместо тебя Своего Сына Иисуса Христа, тебя можно простить, если ты будешь чтить Бога, любить Его и слушаться Его". Это "если" вызывало тревогу у Лютера, поскольку таким образом возрождалось католическое понимание сущности наказания и прощения, восстанавливалась роль заслуг человека. Даже Меланхтон перебарщивал с нравоучениями, поскольку его наставление было компиляцией, соединявшей этические наставления Нового Завета с сентенциями языческой мудрости. Одни катехизисы противопоставляли внутреннее содержание Писания внешнему его выражению, другие даже спиритуализировали таинства. Иными словами, составление катехизиса взяли в свои руки радикалы! Настала пора Лютеру приняться самому за выполнение этой задачи.

В 1529 году он написал два катехизиса: "Большой катехизис" для взрослых, в котором много внимания уделялось вопросам брака, что делало его мало подходящим для детей; и "Малый катехизис" для детей. В основу обоих были положены пять основных положений вероучения: Десять заповедей как зеркало греха; Апостольский символ веры как возвещение о прощении; молитва "Отче наш" как выражение принятия милости и два таинства - крещения и Вечери Господней как способы приобщения к благодати.

В "Большом катехизисе" все вопросы излагались достаточно полно, а повествование иногда приобретало полемическую тональность. Повеление поклоняться только Господу предоставляло возможность осудить католический культ святых. Разделы, посвященные таинствам, позволяли опровергнуть позиции религиозных экстремистов. "Малый катехизис" лишен какой бы то ни было полемичности и представляет собой непревзойденное свидетельство веры. Повествуя о смерти Христа, Лютер подчеркивает не заместительное наказание, но победу над силами тьмы.

"Я верую в Иисуса Христа... Который, когда я пал и был осужден, спас меня от всякого греха, от смерти и от власти дьявола - не золотом или серебром, но Своею собственной драгоценной святой кровью, Своим безгрешным страданием и Своею смертью, дабы я мог пребывать с Ним и жить в Его Царстве, и служить Ему вовеки в благости, безгрешности и счастье, как и Сам Он восстал из мертвых, и живет, и властвует вовеки. Сие есть истина".

По словам Лютера, он бы только радовался, если бы исчезли все его труды, за исключением ответа Эразму и катехизиса.

"Не следует думать, что катехизис есть нечто незначительное, что можно наспех прочесть и отложить в сторону. Даже будучи доктором, я должен поступать подобно ребенку, повторяя слово за словом каждое утро и всякий раз, когда есть время, "Отче наш", и Десять заповедей, и Символ веры, и псалмы. Умники же, о которых я упоминал, желают, прочтя все это один лишь раз, стать докторами из докторов. Поэтому страстно хочу я убедить сих мудрецов, что не такие уж великие они ученые, как о себе помышляют. Углубленность в Слово Божье помогает противостоять миру, плоти, дьяволу и всяким дурным помыслам. Вот та истинная святая вода, которой надобно изгонять дьявола".

Лютер стремился к тому, чтобы использовать катехизис в церкви в качестве основы для проповедей. Прежде всего, однако, он предназначался для домашнего чтения. Глава семьи должен проверять знание катехизиса у детей, а также слуг не реже одного раза в неделю. Если дети не выучили положенного, их следует оставить без обеда; если нерадивость в изучении проявили слуги, их надобно уволить.

Катехизисы были иллюстрированы затейливыми гравюрами, изображавшими соответствующие библейские сцены. Слова: "Я верую в Бога Всемогущего", конечно же, уместно сопроводить картиной, изображающей творение. "Да святится имя Твое" сопровождалось изображением проповеди. "Помни день субботний" - группа верующих в церкви, а поодаль человек собирает хворост. Лютер, однако, не был твердым субботником. Кстати говоря, и гравюры подбирал не он. Чрезвычайно скромной была гравюра, сопровождавшая шестую заповедь, - Давид с гуслями засмотрелся на Вирсавию, омывающую ноги. Завершать час изучения катехизиса Лютер рекомендовал пением псалма или гимна.

Литургия

Другим огромным вкладом Лютера был пересмотр порядка церковного служения. Первоначально он сделал это с целью восстановления чистоты богослужения, а затем - чтобы использовать служение для обучения членов общины. Еще в Вартбурге Лютер осознал, что порядок церковного служения нуждается в срочных изменениях. Он всецело одобрял первые инициативы Карлштадта. В то же время сам Лютер был в этих вопросах весьма консервативен. Он стремился, чтобы изменения в мессе, которую он так любил, были минимальны, йавное заключалось в том, чтобы исключить всякие упования на человеческие заслуги. В 1523 году Лютер взял на себя задачу произвести минимально возможные изменения, которые насущно необходимы с точки зрения реформаторского вероучения. Свою работу Formula Missae он написал по-латыни. Канон о мессе исчез, поскольку в нем был раздел, в котором шла речь о приношениях. Лютер вновь восстановил первостепенную значимость, которую придавала ранняя Церковь Вечере Господней как акту выражения благодарности Богу и единения через Христа с Богом и друг с другом. Эта первая лютеранская месса была исключительно актом богопоклонения, в котором истинные христиане совместно участвовали в восхвалении и молитве, укрепляясь духовно.

Но очень скоро Лютер пришел к пониманию того, что акт богопоклонения для многих христиан невозможен без дополнительного объяснения. Церковь объединяла верующих в общину, а община состояла из жителей Виттенберга и крестьян близлежащих деревень. Что могут понять эти крестьяне из его ревизии латинской мессы? Безусловно, перемена была очевидной, когда прихожанам стали давать вино и хлеб. Они могли заподозрить, что произошли какие-то изменения, когда из мессы были убраны непонятные эпизоды. Но поскольку служение все так же совершалось на чужом для верующих языке, то вряд ли они ощутили, что из обряда исчезла идея приношения. Поэтому месса должна совершаться на немецком языке. Другие реформаты пришли к этому выводу раньше Лютера, и Мюнцер подготовил немецкий вариант, который полностью устраивал Лютера до тех пор, пока он не узнал, что его автором является

Мюнцер. Постепенно Лютер пришел к заключению, что пересмотром порядка церковного служения ему придется заняться самому. В 1526 году он предложил текст мессы на немецком языке.

Вся месса была переведена на немецкий язык, за исключением рефрена на греческом: "Кири элейсон". Основные элементы служения остались без изменений. Когда в 1536 году Виттенберг посетил привыкший к у прощенному порядку служения швейцарец, у него сложилось впечатление, будто лютеране сохранили многие элементы католичества: коленопреклонение, одеяния, повороты поочередно то к алтарю, то к общине, расположение аналоя и алтаря в противоположных углах. Даже обряд поднятия символов сохранялся вплоть до 1542 года. Для Лютера все это представлялось несущественным. Он не стремился заменить старую обрядность новой, допуская в вопросах литургики широту и значительное разнообразие. Главное заключалось в устранении канона мессы как из немецкого, так и из латинского ее вариантов. Его заменило простое приглашение к причащению. С устранением канона более важное место заняли Евангелие и Послание; слова установления произносились по-немецки; проповедь приобрела большую значимость; объявления зачастую занимали столько же времени, сколько и проповедь. Церковь, таким образом, превращалась не только в дом молитвы и восхваления, но и в учебную аудиторию.

Музыка

Наиболее значительные перемены в литургии были связаны с музыкой. Перемены коснулись трех элементов: пения с запевом священника; хоралов, исполняемых хором, и исполнения гимнов общиной. Лютер намеревался изменить все три. Не считая, себя искусным исполнителем, Лютер все же полагал, что способен вести и вдохновлять, поскольку умел играть на лютне и петь, хотя, с его точки зрения, и не так хорошо, как сочинять. В наше время среди специалистов нет единого мнения относительно того, к скольким своим гимнам Лютер написал музыку. Обычно ему приписывают десять гимнов. Безусловно, он умел сочинять простые мелодии, гармонизировать их и аранжировать. Но, помимо всего прочего, любовь Лютера к музыке была столь велика, что он умел вдохновлять. Он говорил:

"Музыка есть прекрасный и дивный дар Божий, который зачастую пробуждал меня и подвигал к радостям проповедования. Св. Августин испытывал угрызения совести всякий раз, когда замечал, что находит удовольствие в музыке, считая это грехом. Августин обладал изощренным умом, и, живи он в наше время, он согласился бы с нами. Я не люблю чудаков, не приемлющих музыку, поскольку она есть дар Божий. Музыка отгоняет дьявола и веселит людей; через нее они забывают всяческий гнев, непристойность, высокомерие и тому подобное. После богословия я поставил бы музыку на самое возвышенное место, воздавая ей высочайшие почести. Я не соглашусь променять свои скромные познания в музыке ни на что более великое. Опыт показывает, что после Слова Божьего одна лишь музыка достойна того, чтобы ее превозносили как хозяйку и повелительницу чувств человеческого сердца. Нам ведомо, что для дьявола музыка неприятна и невыносима. Сердце мое вскипает и переполняется, слыша музыку, столь часто освежавшую меня и избавлявшую от тяжких недугов".

Возможно, тот факт, что Дюрер был стар, а Лютер молод, когда каждый из них зажегся идеей реформы, в какой-то мере объясняет, отчего в немецком лютеранстве изобразительное искусство сыграло существенно меньшую роль в сравнении с выражением веры посредством музыки.

Перемены в музыкальной части литургии первыми затронули песнопение с запевом священника, в том числе Послание и Евангелие. Можно удивляться тому, что Лютер, с его страстным желанием сделать каждое слово Писания ясно слышимым и понятным, вовсе не упразднил музыку и не заменил ее обычным чтением. Ответ на этот вопрос дает архитектура церквей, в которых пропетые слова звучали более отчетливо, чем обычная речь. Но Лютер действительно сделал все возможное для того, чтобы слушающие понимали смысл. Для каждого слога использовалась лишь одна нота, а органное сопровождение не должно было заглушать слова. На протяжении всей службы орган использовался лишь антифонально. Нельзя было объединять слова из разных евангельских текстов, а семь слов, произнесенных Христом на кресте, нельзя было заимствовать из всех четырех Евангелий. Зная лютеранскую традицию, понимаешь, почему Бах написал "Страсти по св. Матфею". Драматическая окраска должна подчеркивать содержание. Григорианские хоралы, сопровождавшие Послание и Евангелие, отличались монотонностью, которую нарушало лишь понижение мелодии в конце. Лютер также ввел использование разных регистров для повествования евангелиста, для слов Христа и слов апостолов. Средний регистр он установил достаточно высоким, поскольку у него самого был тенор. Но при этом Лютер пояснил, что лишь дает рекомендации и что каждый служащий мессу священник должен изменить музыкальное сопровождение в соответствии со своими возможностями. Лады необходимо варьировать: шестой должен использоваться для Евангелия, поскольку Христос был исполнен радости; восьмой же - для Послания, так как Павел пребывал в более строгом состоянии духа. Эта терминология требует определенного пояснения. В наши дни существует множество тональностей и лишь два лада - мажор и минор. Интервалы во всех тональностях используются в строе С и сохраняются использованием стройных звуков альтерации в транспозиции. В XVI веке восемь ладов широко использовались с различными интервалами, образованными началом на каждой ноте октавы и подъемом без стройных звуков альтерации. Внимание, которое уделял Лютер всем этим аспектам музыкального сопровождения чтения из Писания на национальном языке проложило дорогу ораториям.

О той помощи, которую он получал при выполнении своей задачи, можно судить из рассказа его сподвижника Вальтера:

"Когда сорок лет назад Лютер исполнился стремления написать мессу на немецком языке, он обратился к курфюрсту Саксонии и герцогу Иоганну с просьбой направить в Виттенберг меня и Конрада Румпфа, дабы иметь возможность обсуждать с нами музыку и природу восьми ладов григорианского псалмопения. Он написал музыку для Посланий и Евангелий, равно как и слова установления истинного тела и крови Христовых. Пропев их мне, Лютер попросил высказать свое мнение о результатах его трудов. К этому времени я провел в Виттенберге уже три недели, которые прошли в обсуждении музыкального оформления Посланий и Евангелия. Много приятных часов мы наслаждались с ним совместным пением. Казалось, что пение не только не утомляет его, но он просто не может насытиться им. Кроме того, он всегда готов был красноречиво обсуждать проблемы музыки".

Вторым элементом, требовавшим перемен, были хоралы. Огромным подспорьем в этой работе стала традиция голландской полифонической религиозной музыки, которую Лютер ценил превыше всех других. В основу положена мелодия григорианского хорала, над которой три, четыре или более голосов взвивались затейливыми руладами в контрапункте. Сам Лютер в 1538 году в предисловии к посвященному музыке труду собрал воедино все похвалы музыке вместе с самым выразительным описанием голландского полифонического хорала из всех, когда-либо написанных: "Всем ценителям свободного музыкального искусства доктор Мартин Лютер желает благодати и мира от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа. Всем сердцем своим готов я превознести драгоценный Божий дар благородного музыкального искусства, однако не ведаю, с чего начать. Нет на земле ничего такого, что не имело бы своего звучания. Даже воздух невидимый производит звук, будучи рассекаемым плотным телом. Еще большее удивление рождает то пение, которое мы слышим среди зверей и птиц. Давид, будучи и сам музыкантом, с изумлением и радостью свидетельствовал о птичьем пении. Что же в таком случае сказать о голосе человеческом, с которым не может сравниться ничто? Тщетно пытались языческие философы объяснить, каким образом язык человеческий выражает помыслы сердца речью и пением, смехом и плачем. После Слова Божьего музыка достойна наибольшей хвалы, ибо она способна передавать все чувствования. Ничто на земле не обладает большей силою, которая может возвеселить печального и опечалить веселого, ободрить впавшего в уныние, смирить высокомерного, умерить безудержного или смягчить жестокого. Сам Дух Святой отдает дань музыке, когда свидетельствует о том, что злой дух удалился от Саула, когда Давид заиграл на своих гуслях. Отцы желали, чтобы музыка всегда преизобиловала в Церкви. Вот отчего в ней так много песен и псалмов. Сей драгоценный дар дан одним лишь людям, чтобы напоминать им, что сотворены они для того, чтобы восхвалять и возвеличивать Господа. Когда же музыка природная совершенствуется и обостряется искусством, мы с изумлением начинаем постигать великую и совершенную мудрость Божью, явленную в чудесном даре музыки, где один голос исполняет простую партию, а вокруг него поют три, четыре или пять других голосов, взвиваясь, кружась и чудесно украшая простую партию. Они подобны кадрили, исполняемой в небесах с дружескими поклонами, объятьями и кружением партнеров. Кто не видит в том невыразимого чуда Господня, воистину глупец и недостоин почитаться человеком".

По мнению Лютера, далеко не последним из всех достоинств музыки является отсутствие в ней противоречий. В пении он никогда не ощущал противоборства. Знаменитые полифонические хоралы Нидерландов были сочинены для католической церкви, однако это не мешало Лютеру любить их и заимствовать из них. Опять-таки, когда герцоги Баварии возненавидели Лютера до такой степени, что лишь факт получения письма от него грозил бедами человеку, находившемуся на их территории, Лютер тем не менее осмелился написать баварскому композитору Сенфлу: "Любовь, которую я испытываю к музыке, позволяет мне также надеяться, что письмо мое никоим образом не поставит вас под угрозу, ибо даже в Турции кто способен упрекнуть человека, любящего искусство и восхваляющего художника? Как бы то ни было, я возношу хвалу вашим баварским герцогам. Хотя они меня и не любят, но я чту их превыше всех других за то, что они ценят и поощряют музыку". Эразм стремился сохранить те европейские союзы, которые сложились в политике. Лютер стремился к тому же самому в музыке.

Для исполнения полифонического хорала необходим хор. Лютер с чрезвычайным усердием занимался подготовкой хоров. Георг Pay, регент герцога Георга и дирижер двенадцатиголосного хора, певшего во время Лейпцигского диспута, был приглашен в Виттенберг регентом и дворцового, и церковного хоров. Следует упомянуть также, что многие немецкие князья сами содержали хоры - они-то и были источником профессионально подготовленных певцов. Лютер весьма опечалился, когда Иоганн Фридрих из соображений экономии распустил хор, который издавна содержался щедрым Фридрихом Мудрым. Чтобы восполнить эту утрату, в городах были образованы хоровые общества и - что самое главное - организовано глубокое изучение музыки в школах.

Последняя и самая важная из музыкальных реформ касалась общинного пения. В средние века исполнение литургии почти полностью ограничивалось священником и хором. Участие общины состояло лишь в нескольких репликах на национальном языке. Лютер развил этот элемент до такой степени, что его можно считать родоначальником общинного пения. Именно в этой области его учение о священстве всех верующих обрело самые конкретные формы. Это был тот самый - единственный - аспект, в котором лютеранство явилось образцом демократии. Пели все. Определенные части литургии подверглись изменениям, превратившись в гимны, "Символ веры" и Sanctus. Вместо "Я верую" община пела "Мы веруем в Бога единого". Община пела о том, как пророк Исаия увидел превознесенного Господа, и возвысился, и услышал серафимов, говорящих: "Свят, свят, свят, Господь".

Сборник гимнов

Помимо всего прочего в 1524 году Лютер выпустил сборник из двадцати трех гимнов. Он был автором текстов, а отчасти, возможно, и композитором. Двенадцать из этих гимнов представляли собой свободное переложение латинских песнопений. Шесть гимнов были вариациями библейских псалмов. Собственные терзания Лютера и избавление от них вдохновили его на вольную трактовку псалмов, что позволило выразить в них сугубо личные переживания. Псалом "Из глубины взываю" превратился в песнопение "В нужде жестокой". Величайший гимн Реформации - "Могучая крепость" появился в более позднем издании песенника. Это чуть ли не единственный гимн, о котором достоверно известно, что его слова и музыка написаны Лютером. В нем ярче всего отразилась религиозность Лютера. В основу этого гимна положен латинский перевод 45-го псалма из Вульгаты. Нужно сказать, что в своей личной молитвенной жизни Лютер продолжал пользоваться латынью, на которой он взрастал. Еврейский текст этого псалма гласит: "Бог нам прибежище", в латинском варианте мы читаем: "Наш Бог - прибежище". Поэтому и Лютер начинает: "Могучая крепость есть наш Бог". Хотя 45-й псалом прост, необычайно свободная лютеровская переработка насыщает его многочисленными иллюзиями на Послания Павла и Апокалипсис. Очень точные сильные слова выражают все торжественное величие зрелища готового к битве воинства небесного. До самого конца гимна обертоны передают напряжение космической борьбы, в которой Господь Бог Саваоф поражает князя тьмы и отмщает святых мучеников.

Лютеровский народ учился петь. В течение недели проводились репетиции для всей общины. Дома семье также рекомендовалось петь вместе после окончания часа изучения катехизиса. По свидетельству некоего иезуита, "своими гимнами Лютер погубил больше душ, нежели проповедями". О том, как гимны распространялись в народе, говорят следующие выдержки из хроник города Магдебурга:

"В день св. Иоанна между Пасхой и Пятидесятницей в городе появился старый ткач. Через городские ворота он прошел к памятнику кайзеру Отто, где принялся продавать гимны, одновременно при этом распевая их для народа. Возвращавшийся с ранней мессы бургомистр, узрев толпу, спросил у одного из своих слуг, что происходит. "Вон там стоит старый плут, который поет и продает гимны еретика Лютера", - ответствовал тот. Бургомистр приказал схватить старика и бросить в тюрьму, но вмешались, двести граждан, и тот был освобожден".

Среди гимнов, которые распевал старик на улицах Магдебурга, был и лютеровский Aus tiefer Not:

К Тебе взываю в жестокой нужде.

О, Боже, внемли мне.

В тревоге своей я молю о заботе.

Приди ко мне. Отец мой.

Если пожелаешь Ты взглянуть

На сотворенные мною беззакония,

Как смогу я устоять пред Тобою?

Лишь у Тебя благодать несказанная,

Прощение вечное.

Не можем мы предстать пред лицом Твоим,

И добрые дела не помогут нам.

Нет человека, что мог бы с похвальбой приблизиться к Тебе.

Все живое трепещет в страхе.

Лишь благодатью Твоей спасаются они.

А посему на Бога лишь я уповаю,

Свои притязанья оставив.

В Него, единственно в Него я должен веровать,

И лишь на благодать Его надежды возлагать.

Он мне дает Свое обетованье

И утешенье в том, что слышал я.

На сем стоять я буду вечно.

Глава двадцатая

ЦЕРКОВЬ В СЛУЖЕНИИ

Прославившийся переводом Библии и составлением катехизиса, реформой литургии и составлением сборника гимнов, Лютер был столь же велик в искусстве проповеди, чтении лекций в учебной аудитории и вознесении молитв в верхней комнате. Универсальность этого человека действительно изумляет. Никто из современников Лютера не мог сравниться с ним.

Проповедование

Реформация выдвинула проповедь на первостепенное место. Кафедра стала выше алтаря, поскольку, с точки зрения Лютера, спасение достигается через Слово. Без Слова хлеб и вино лишаются священной значимости, но Слово может быть действенным лишь тогда, когда оно провозглашается. Это вовсе не означает, что проповедь была изобретением Реформации. На протяжении предшествовавшего века для одной лишь провинции Вестфалии печатается десять тысяч проповедей. Хотя сохранились лишь тексты на латыни, читались они на немецком. Однако Реформация действительно возвысила проповедь. Все средства обращения к Богу, которые описаны в предыдущей главе, обрели свое наивысшее применение на кафедре. Виттенбергские реформаторы провели широкую кампанию по религиозному обучению, используя проповедь. В воскресенье звучали три проповеди: с пяти до шести утра - по посланиям Павла, с девяти до десяти - по Евангелиям и в какое-то время после обеда произносилась еще одна проповедь, которая либо продолжала тему утренней, либо рассматривала вопросы катехизиса. Не бездействовала церковь и в течение недели. По понедельникам и вторникам читались проповеди по катехизису, по средам - по Евангелию от Матфея, по четвергам и пятницам исследовались апостольские послания, вечером в субботу читалась проповедь по Евангелию от Иоанна. Одному человеку такая нагрузка была не под силу. Церковь держала целый штат священнослужителей, однако и при этом Лютер оказывался непомерно загружен. Если считать и семейные богослужения, то по воскресеньям он зачастую проповедовал четыре раза. Раз в три месяца он проводил двухнедельные кампании, четыре дня в неделю читая проповеди по катехизису. Всего до наших дней дошло 2300 его проповедей. Самым насыщенным был 1528 год, когда Лютер за 145 дней произнес 195 проповедей.

Та высочайшая роль, которую Лютер отводил кафедре, объясняется отчасти серьезностью, с которой он относился к служению проповедника. Задача служителя состоит в том, чтобы распространять Слово Божье. Лишь в нем можно обрести исцеление от нанесенных жизнью ран и бальзам вечного блаженства. Проповедник должен непрестанно следить за тем, чтобы не увести свое стадо в сторону от истинного пути. Иногда Лютер с кафедры сознавался, что он как священник с радостью закрывал бы глаза на многое. Но Лютер непрестанно сам себе повторял совет, который он некогда дал впавшему в уныние проповеднику. Тот пожаловался, что проповедование для него - тяжкое бремя, проповеди его всегда непродолжительны и лучше было бы ему заниматься своей прежней профессией. Лютер сказал служителю:

"Будь здесь Петр с Павлом, они бы отругали тебя, поскольку ты желаешь сразу же обрести все, чего они добивались долгое время. Если ты не можешь идти, так ползи - это уже кое-что. Делай все, что в твоих силах. Если не можешь проповедовать час, то проповедуй полчаса или пятнадцать минут. Не пытайся подражать другим. Все свое внимание удели тем кратким и наипростейшим темам, которые составляют суть вопроса, предоставив остальное Богу. Ищи лишь славы для Бога, но не аплодисментов для себя. Молись, чтобы Бог дал тебе уста, а слушающим тебя - уши. Могу сообщить тебе, что проповедование совершается не человеком. Хотя я стар [Лютеру было в это время сорок восемь лет] и умудрен опытом, но тем не менее всякий раз, выходя проповедовать, я испытываю страх. Ты непременно сделаешь следующие три открытия: во-первых, проповедь свою ты должен готовить со всем возможным усердием, и тогда она польется, подобно водному потоку; во-вторых, ты можешь отложить свои записи, и Бог дарует тебе Свое благословение. Проповедь твоя будет прекрасна. Слушающие будут довольны, ты же - нет. И, в-третьих, если ты не смог чего-то уяснить для себя заранее, проповедь твоя будет обращена равным образом как к слушателям, так и к тебе самому. Посему молись Богу и предоставь Ему все остальное".

В своих проповедях Лютер следовал темам, которые предписывались христианским учебным годом, и урокам, которые, согласно длительной практике, назначались для каждого воскресного дня. В этой области он не был новатором. Поскольку обычно Лютер выступал с проповедью на 9-часовом служении, в основном они были посвящены Евангелиям, а не его любимым посланиям Павла. Сам текст, однако, не играл для Лютера первостепенной роли. Если он не мог проповедовать непосредственно по словам Павла: "Праведный верою жив будет", он мог прийти к той же идее, использовав пример парализованного из Евангелий, грехи которого оказались прощены прежде, чем было даровано исцеление. Год за годом Лютер читал проповеди на одни и те же библейские тексты и об одних и тех же великих событиях: пришествии. Рождестве, крещении Иисуса, великом посте. Пасхе, Пятидесятнице. Если прочесть сейчас записи его проповедей, произнесенных на одну и ту же тему, то изумляет новизна, с которой он каждый год раскрывал какой-то новый аспект этой темы. Только возникает ощущение, что на этот раз ничего нового не будет, - тут же яркая вспышка. Вот Лютер говорит о предательстве Иуды. Иуда возвращает тридцать сребренников со словами: "Предал я кровь невинную", а первосвященник отвечает: "Что нам до того?" И тут Лютер говорит, что никакое одиночество не сравнится с одиночеством предателя, поскольку сочувствия к нему не проявляют даже те, кому он служит. Лютеровские проповеди охватывают всевозможнейшие темы - от величия Божьего до жадности свиньи. Зачастую проповедь заканчивалась внезапно, поскольку за ней следовали объявления, которые бывали ничуть не короче проповеди. В объявлениях все события наступающей недели объяснялись с уместными или не совсем подходящими назиданиями и рассуждениями. Нескольких примеров таких проповедей и объявлений будет вполне достаточно.

Первый пример показывает, каким образом можно было от проповеди сразу же перейти к объявлениям. Финансовые сложности, о которых говорит Лютер, не были решены вмешательством князя, поэтому каждого члена общины призывали внести четыре пфеннинга. Лютер говорит, что его лично это никак не затрагивает, поскольку он живет на те средства, которые выплачивает ему князь в виде профессорского жалования. Выдержки приводятся, конечно же, с большими сокращениями.

"8 ноября 1528 года темой для проповеди был господин, простивший своего слугу. Этот господин, сказал Лютер, есть символ Царства Божьего. Слуга был прощен вовсе не потому, что он простил своего собрата-слугу. Напротив, он получил прощение еще до того, как сделал подобное для своего собрата. Отсюда мы видим, что есть два вида прощения. Первое из них - то, которое мы получаем от Бога; второе же заключается в том, что мы не испытываем недобрых чувств к кому бы то ни было на земле. Но не следует нам упускать из вида также и две власти, гражданскую и духовную, поскольку князь не может и не должен прощать. Его власть иная, нежели у Христа, Который правит сокрушенными и разбитыми сердцами. Император правит негодяями, которые не признают своих грехов, насмешничают и держат себя высокомерно. Вот отчего император несет меч - знак крови, но не мира. Царство же Христово - для встревоженной совести. Он говорит: "Я не прошу у вас ни гроша - прошу лишь, чтобы вы делали то же для ближнего своего". И господин из притчи не призывает слугу основать монастырь, но желает лишь, чтобы он проявил милосердие к своим собратьям.

Но что же сказать вам сейчас, жители Виттенберга? Было бы лучше, если бы я проповедовал вам Sachsenspiegel [имперский закон], поскольку вы желаете быть христианами, занимаясь при этом ростовщичеством, разбоем и воровством. Как же люди, настолько погрязшие во грехе, рассчитывают получить прощение? Воистину, здесь требуется меч императора, а проповедь моя обращена к сердцам сокрушенным, которые ощущают свои грехи и не знают покоя. Довольно на сегодня.

Насколько я знаю, эта неделя назначена для церковных сборов, а многие из вас не желают ничего жертвовать. Вы неблагодарные люди и должны стыдиться себя. Вы, жители Виттенберга, получили школы и больницы, построенные на общественные деньги, а теперь желаете знать, почему вас просят пожертвовать четыре пфеннинга. Они пойдут на оплату служителям, школьным учителям и ризничим. Первые трудятся для вашего спасения, проповедуют вам драгоценные сокровища Евангелия, совершают таинства и посещают вас во время чумы, не страшась заразиться. Вторые учат ваших детей, чтобы они стали добрыми управителями, судьями и священнослужителями. Третьи заботятся о бедных. До сих пор о них заботилась общественная казна, теперь же, когда вас просят пожертвовать жалких четыре пфеннинга, вы недовольны. Выходит, вы не желаете, чтобы проповедовалось Евангелие, чтобы учились дети, чтобы получали помощь бедняки? Я это говорю не ради себя. От вас я не получаю ничего. Я - нищий, получающий пособие от князя. Но сожалею, что освободил вас от тиранов и папистов. Чудовища вы неблагодарные, вы недостойны сокровища Евангелия. Если вы не одумаетесь, я прекращу проповедовать вам, ибо это подобно тому, чтобы метать жемчуг перед свиньями.

И еще: сочетающиеся браком пары, которые будут получать пасторское благословение, должны прийти пораньше. Есть определенное время: летом в восемь часов утра или в три пополудни; зимой в девять утра или в два пополудни. Если вы опоздаете, я благословлю вас сам, но так, что вам не поздоровится. Приглашенным гостям также следует заблаговременно подготовиться к бракосочетанию, чтобы никто никого не ждал".

10 января 1529 года темой урока был брачный пир в Кане Галилейской. Этот текст, сказал Лютер, написан в честь брачного союза. У человека может быть три состояния: супружество, девственность и вдовство. Все они хороши. Ни одно не должно быть презираемо. Деву не следует рассматривать выше вдовы. Вдова ничуть не. выше жены, как портной не выше мясника. Нет состояния, которому дьявол противодействовал бы так, как супружеству. Священники не желали отягощать себя трудом и заботами. Они страшились сварливой жены, непослушных детей, дурного нрава родственников либо смерти коровы или свиньи. Они любили поваляться в кровати, пока не встанет солнышко. Предки наши знали это и, бывало, говаривали: "Деточка, стань священником или монахиней и живи в свое удовольствие". Я слышал, как семейные люди говорили монахам: "Вам легко все достается, мы же, просыпаясь, не знаем, как добыть себе средства на пропитание". Брак есть тяжкий крест, поэтому мы видим столько раздоров в семьях. Когда же они живут в согласии, это милость от Бога. Святой Дух провозглашает, что есть три чуда: когда братья согласны друг с другом, когда ближние любят друг друга и когда муж с женой живут душа в душу. Встречая подобную пару, я радуюсь, будто пребываю среди роз. Это случается редко.

Проповедь о рождении Христа

С наибольшим блеском лучшие черты Лютера-проповедника раскрываются в его проповедях о рождении Христа. В целом этот рассказ представляется совершенно простым, однако, готовясь к проповеди, Лютер вдумчиво исследовал его истолкования, сделанные Августином, Бернардом, Таулером и автором жизнеописания Христа Людвигом Саксонским. Такая предварительная подготовка дополнялась глубиной богословских суждений Лютера и оживлялась образностью его мышления. Вот пример такой проповеди:

"Сколь неприметно и просто происходят на земле события, весть о которых столь громко звучит на небесах! На земле же случилось это так: в ничем не примечательном городке жила бедная молодая женщина по имени Мария из Назарета. Жизнь ее была столь скромна, что никто и не заметил великого чуда, происшедшего с ней. Была Мария молчалива, никогда не хвасталась, а тихо служила своему мужу, у которого не было ни слуги, ни служанки. Супруги тихо покинули дом. Наверное, у них был осел, на котором могла ехать Мария, хотя Евангелия об этом ничего не говорят, поэтому вполне возможно, что шла она пешком. Несомненно, что путешествие от Назарета Галилейского к Вифлеему, расположенному по другую сторону Иерусалима, заняло не один день. Иосиф размышлял: "Доберемся до Вифлеема, а там у меня родственники, и я смогу занять у них все, что мне нужно". Хорошая это была мысль! Плохо, однако, что молодая его супруга, на которой он женился всего лишь год назад, не могла родить в Назарете, в своем собственном доме. Вместо этого женщине, носившей во чреве ребенка, пришлось проделать трехдневный путь! Куда хуже, однако, было то, что, придя в Вифлеем, они не смогли найти для Марии комнаты. Гостиница была переполнена. Никто не пожелал освободить комнату ради этой беременной женщины. И удалилась она в коровник, и там родила Творца всего сущего, поскольку никто не захотел помочь ей. Позор тебе, презренный Вифлеем! Гостиницу эту надобно было бы сжечь серою, поскольку, будь даже Мария нищенкой или незамужней, в такое время каждый обязан был протянуть ей руку помощи. Здесь, в нашей общине, многие из вас думают так: "Ах, если бы я был там! Я бы мгновенно откликнулся, чтобы помочь родиться Младенцу! Я постирала бы ее белье. Как счастлив был бы я присоединиться к пастухам, чтобы взглянуть на лежащего в яслях Господа!" Несомненно, так бы оно и было! Вы говорите так, поскольку знаете, сколь велик Христос, но будь вы в Вифлееме тогда, вы поступили бы ничуть не лучше его обитателей. Все это глупые и детские мысли! Отчего вы не поступаете таким образом сейчас? Христос пребывает в вашем ближнем. Вы должны служить ему, ибо то, что вы делаете для своего пребывающего в нужде ближнего, делается для Самого Господа Христа. Еще тяжелее пришлось Марии во время родов. Никому не было дела до этой молодой женщины, которая рожала впервые в жизни. Никого не встревожило ее положение. Никто не замечал, что в этом чужом для нее месте у Марии не было ничего из потребного женщине во время рождения ребенка. Не было ничего: ни света, ни огня. Глубокая ночь и полный мрак. Никто не пришел, чтобы хотя бы ободрить ее. Переполнявшие гостиницу гости пировали, и никому не было дела до этой женщины. Я лично думаю так: знай Мария и Иосиф, что срок уже близок, она, наверное, осталась бы в Назарете. А теперь подумайте о том, что она могла использовать для пеленок. Наверное, что-то из своей одежды, может быть, покрывало, но уж, конечно, не одежду Иосифа, которая сейчас выставлена в Аахене.

Женщины! Подумайте только, что не было никого, кто мог бы омыть Младенца. Не было ни теплой воды, ни даже холодной. Молодая мать была сама себе и повитухой, и служанкой. Холодные ясли служили ей и постелью, и корытом для купанья. Кто мог объяснить бедной женщине, что ей надобно делать? Это был ее первый ребенок. Удивительно, что малыш не замерз. Не считайте Марию бесчувственной. Ибо чем выше люди в благоволении Божьем, тем они чувствительней.

Давайте теперь поразмышляем об этом событии именно так, как все происходит, когда рождаются наши дети. Представьте себе Христа, лежащего на коленях у молодой матери. Что может быть милее, чем Младенец, что может быть прекраснее, чем мать! Сколь прелестна она в своей юности! Сколь благостна ее девственность! Взгляните - вот ничего не ведающее Дитя. Однако все сущее принадлежит Ему. Посему нужно не страшиться Его, но искать в Нем утешения. Удалите сомнения! Для меня нет более великого утешения, данного человечеству, чем это: Христос стал человеком, ребенком, младенцем, играющим на коленях у груди своей благословеннейшей матери. Найдется ли человек, коего не утешит это зрелище? Ныне побеждена власть греха, смерти, ада, стыда и вины - нужно лишь подойти к этому агукающему Младенцу и уверовать, что Он пришел не судить вас, но спасти.

Исследование Книги Ионы

Как проповеди Лютера зачастую носили дидактический характер, так и лекции его напоминали проповеди. Он учил всегда - в учебной ли аудитории или за кафедрой. Его лекции по Книге Ионы похожи на проповеди куда больше, чем многие из тех, что звучали с кафедры Замковой церкви. Лютер подходил к Ионе так же, как и ко всем другим библейским персонажам, - как к зеркалу собственного опыта. Вот пример его исследования.

"Иона был послан для того, чтобы осудить царя Ассирии. Это требовало мужества. Будь мы там, мы сочли бы неразумным, чтобы один-единственный человек выступил против такой империи. Сколь глупым показалось бы нам, если бы кого-то из нас послали с таким заданием к туркам! И сколь нелепым зачастую казалось, когда один-единственный человек осуждал папу. Но работа Божья всегда представляется безрассудством.

"И нашел [Иона] корабль, отправлявшийся в Фарсис". Нечестивцы полагают, что смогут скрыться от Бога, удалившись в такой город, где Его не знают. Отчего же Иона отказался? Во-первых, оттого, что поручение было слишком ответственным. Дотоле ни одного пророка не направляли к язычникам. Другая причина заключалась в том, что он ощущал враждебность Ниневии. Он считал, что Господь - Бог одних лишь евреев, и посему предпочел умереть, чем идти провозглашать благодать Божью язычникам.

Затем Бог послал ураган. Отчего Он подверг других путешественников наказанию, которое предназначалось Ионе? Не нам устанавливать правила для Бога. Нужно помнить, что и остальные, находившиеся на корабле, не были безгрешными. Все мы согрешили. Буря, должно быть, обрушилась совершенно внезапно, потому что у людей возникло ощущение, будто происходит нечто необычайное. Природный ум учил моряков тому, что Бог есть Бог. Свет разума - великий свет, но и разум оказывается несостоятельным, когда с готовностью соглашается с тем, что Бог существует, вместо того чтобы верить, что Бог существует для тебя. Эти люди взывали к Богу. Это доказывает, что они верили в то, что Он есть Бог, то есть Бог для других. Но в сущности моряки не верили, что Он поможет им, иначе они не бросили бы Иону за борт. Они сделали все возможное, чтобы спасти свой корабль, и в этом уподобились папистам, которые пытаются достигнуть спасения делами.

Иона спал в трюме. Подобное же происходит и с нами, когда мы согрешим. Мы не испытываем сожалений. Позабудь Бог о его грехе, и Иона более никогда бы о нем не вспоминал. Когда же он проснулся и увидел, в каком положении пребывает корабль, он почувствовал свою вину. Совесть его пробудилась. Тут-то он и ощутил жало смерти и гнев Божий. Не только корабль, но весь мир вдруг стал слишком мал для Ионы. Он признался в своей вине и спас всех остальных. Вот что делает раскаяние. Раскаянием весь мир освобождается от греха, и остается лишь один грешник - ты сам. Но Иона еще не готов был признаться принародно. Он молча наблюдал, как моряки противостоят буре, пока Бог не показал со всей очевидностью, что все они погибнут вместе с ним. Никто не исповедовался. Моряки бросили жребий. Невозможно исцелить раны, не открыв их, и грехи не могут быть прощены, доколе они не исповеданы. Иногда говорят, будто они согрешили, бросив жребий, но я не нахожу в Писании ни слова о запрете бросать жребий.

Затем Иона сказал: "Я еврей. Я страшусь Бога, сотворившего небо и землю". Исповедь усиливает тяжесть греха и угрызения совести. Затем вспыхивает, пусть вначале и слабый, огонек веры. Когда на нас обрушивается гнев Божий, к нам всегда приходит ощущение своей греховности и страх. Некоторые оставляют в стороне свой грех и борются со страхом. Из этого ничего не выйдет. Это путь человека, живущего разумом, без веры и благодати.

Грех Ионы предстал еще более тяжким, когда он исповедовался:

"Я - еврей и поклоняюсь истинному Богу". Такое признание еще более лишило его надежды на прощение. И Иона сказал: "Бросьте меня в море". Моряки полагали, что исповеди будет достаточно, и вновь налегли на весла. Ионе пришлось испытать всю глубину стыда, который тысячекратно усиливался тем, что он был виновен перед Богом. Нет уголка, куда мог бы спрятаться такой человек, - нет даже в аду. Иона не видел для себя спасения. Бог забирает все почести и всякое утешение, оставляя человеку лишь позор и отчаяние.

Затем приходит смерть, ибо грех есть жало смерти. Иона сам вынес себе приговор: "Бросьте меня в море". Не следует забывать о том, что Иона не мог знать о том, что будет. Он видел лишь смерть, смерть, смерть. И хуже всего, что смерть эта была следствием гнева Божьего. Все обстояло бы иначе, будь это смерть мученика, но когда смерть есть наказание, она воистину ужасна. Какого человека не охватывает трепет при мысли о смерти, даже если он не испытал гнева Божьего? Если же к этому трепету прибавляются чувство греховности и укоры совести, то кто способен вынести позор пред Богом и миром? Какая борьба происходила, должно быть, в сердце Ионы! Кровавый пот, наверное, выступил на его теле. Он должен был противостоять греху, собственной совести и чувствам своего сердца против смерти и против гнева Божьего одновременно.

Бог уготовил ему еще и огромное морское животное (в русском переводе Библии - кит), будто моря было недостаточно. Когда это чудище распахнуло свою пасть, зубы его на вид были подобны горным вершинам. Волны хлынули в пасть чудовищу, увлекая вслед за собою Иону. Что за зрелище представляет собой эта картина! Точно так же и сознание меркнет перед гневом Божьим, смертью, адом и проклятьем. "И был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи". То были самые долгие три дня и три ночи из всех, что видел мир. Легкие и печень Ионы трепетали. Едва ли он имел возможность рассмотреть место своего пребывания. Иона напряженно думал: "Когда, ну когда же это закончится?"

Можно ли вообразить себе, что человек способен провести три дня и три ночи во чреве рыбы без света, без пищи, в полном одиночестве - и остаться при этом в живых? Кто не счел бы этот рассказ за чистый вымысел, не повествуй о нем Писание?

Но Бог присутствует даже в аду.

"И помолился Иона Господу Богу Своему из чрева кита". Я не верю, что он мог сочинить столь прекрасный псалом, пребывая внутри кита, но слова эти показывают нам ход его мыслей. Иона не рассчитывал на спасение. Он полагал, что умрет, но все же молился: "К Богу воззвал я в скорби моей". Это показывает, что мы всегда должны молиться Богу. Даже если вы способны просто воззвать к Нему, это избавит вас от мук. Ад уже более не ад, коли вы, можете воззвать к Богу. Но никто не поверит, сколь это трудно. Мы способны понять стенание, вздохи, сомнения, но воззвать - нет, не можем мы этого сделать. Нас гнетут совесть, грех и гнев Божий. Природа не способна взывать. Когда Иона дошел до того, что смог воззвать к Господу, он победил. Обратитесь к Богу в скорби своей, и она утихнет. Нужно лишь воззвать и все. Бог не спрашивает о ваших достоинствах. Разум не понимает этого, а посему всегда желает так или иначе умилостивить Бога. Но вам нечего Ему предложить. Разум не верит в то, что для умиротворения гнева Божьего необходимо всего лишь воззвать к Нему.

"Все воды Твои и волны Твои проходили надо мною". Обратите внимание на то, что Иона говорит: "Твои волны". Если один лишь сорванный ветром лист способен ввергнуть в ужас многих, в какое же состояние должно было привести Иону море? Что же совершит Бог Всемогущий в судный день над всеми ангелами и всякой тварью? "Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе". Вот

поворот от Бога-Судии к Богу-Отцу. Но превращение это лежит вне сферы сил человеческих. "А я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, исполню". "И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу". Орудие смерти стало средством к жизни.

Молитва

Прежде всего Лютер был человеком молитвы, однако о молитвах его мы знаем куда меньше, чем о проповедях и беседах, поскольку Лютер никого не допускал в те покои, где он совершал моления. Мы располагаем теми молитвами, которые Лютер составил для литургии, молитвой за пожертвования и текстом молитвы, которую, как сообщают, слышал товарищ Лютера, живший вместе с ним в Вормсе. Самым надежным источником, который нам доступен, могут считаться следующие отрывки из трактата Лютера, посвященного молитве "Отче наш":

Лютер наставляет своих читателей говорить так: "Отец Небесный! Боже мой! Недостоин я поднять взор мой или руки мои к Тебе в молитве, но Ты повелел нам молиться и научил нас, как делать это через Господа нашего Иисуса Христа. А посему я скажу: "Хлеб наш насущный дай нам на сей день". Господь, Отец наш! Даруй нам Свои благословения в сей земной жизни. Даруй нам милостиво мир Твой и избавь нас от войны. Надели земного нашего императора мудростью и разумением, дабы он правил своим земным царством в мире и благости. Наставь всех царей, князей и господ к правлению покойному и справедливому в своих землях, а особо сохрани правителя нашей родной земли. Охрани его от злых языков и благослови всех его подданных, чтобы служили они в верности и послушании. Благослови нас доброй погодой и плодами земли. В Твои руки предаю я свой дом, жену и дитя. Помоги нам преуспевать, благоденствовать и взрастать. Охрани нас от искусителя и злых духов, мешающих нам в этом. Аминь".

"Прости нам прегрешения наши, как мы прощаем прегрешающим против нас". "Господь наш и Отец! Не осуждай нас, ибо пред Тобою никто из живущих не может быть оправдан. Не вмени нам в вину прегрешения наши и неблагодарность нашу ко всем неизреченным милостям, телесным и духовным. Не осуди нас за ежедневные прегрешения наши, о которых мы даже и сами не ведаем. Не замечай добрые дела наши или беззакония, но удостой нас несказанной милостью Твоей через Иисуса Христа, драгоценного Сына Твоего. Прости также всех наших врагов и тех, кто обидел нас и дурно поступил, как и мы прощаем им от всего своего сердца, ибо величайшее зло творят они себе, вызывая гнев Твой против них. Но нам их погибель не поможет, а посему желаем мы благословения для них. Аминь". (Если кто-то сейчас чувствует, что неспособен простить, пусть помолится о ниспослании благодати. Но подробно об этом следует говорить в проповеди.)

Глава двадцать первая

БОРЬБА ЗА ВЕРУ

Пасторские наставления Лютера неизменно носили более личный характер, чем его лекции и проповеди. Нельзя сказать, что в учебной аудитории или с кафедры Лютер говорил лишь вообще, не касаясь ничего конкретного. Но когда врач приступает к лечению больного, он почти всецело полагается на собственный опыт в выборе наилучшего лекарства от подобных недугов. По этой причине все усилия Лютера по избавлению других от духовных недугов выливались в анализ собственных пороков с целью отыскать лекарства, которые окажутся полезными как для него, так и для других.

Упорная борьба Лютера

Процесс распознавания заболеваний неизбежно должен начинаться с признания наличия таких хронических болезней. Препоясывая верою других, этот человек сам пребывал в непрестанной борьбе за веру. Самый тяжелый период в этой битве приходится скорее всего на 1527 год. Повторявшиеся у Лютера депрессивные состояния вновь побуждают нас поднять вопрос о том, не лежало ли в их основе некое психическое расстройство. Исчерпывающий ответ на него получить невозможно. Все попытки обнаружить какую-либо связь между его многочисленными болезнями и возникавшими у Лютера депрессиями оказались безуспешными. В этой связи не следует упускать из виду, что особенно остро эти состояния проявлялись в годы его монастырской жизни, когда физически он был еще совершенно здоров. Более многообещающей представляется попытка установить связь между этими периодами упадка духа и внешними событиями. Кризисам духовным способствовали внешние потрясения. В монастыре таким потрясением была первая месса, а в 1527 году - столкновения Лютера с радикалами, а также осознание того, что он мирно спит в своей постели, в то время как его последователи умирают за веру. Выйдя из состояния охватившего его шока, Лютер мучался угрызениями совести из-за того, что он все еще жив. "Я недостоин, - говорил он, - пролить свою кровь за Христа, как пролили ее многие из моих единоверцев. Чести этой, однако, был лишен и возлюбленный ученик Спасителя, Иоанн

Мученичество Генриха Зюйтфенского

Богослов, который написал намного лучшую книгу против папства, нежели я". Хотя внешние события и оказывали влияние на Лютера, сама природа этих окутывавших его душу мраком приступов могла быть таковой, что вызывались они причинами неосязаемыми. Физические расстройства были скорее следствием, нежели причиной.

Картина депрессий Лютера была всегда одной и той же - утрата веры в благость Божью и в то, что Он благ ко мне. После ужасающего Anfechtung 1527 года Лютер писал: "Свыше недели пребывал я близ ворот смерти и ада. Я трепетал всеми своими членами. Я совершенно утратил Христа. Меня сотрясали отчаяние и богохульные мысли". В последующие годы борьба Лютера за свою веру все больше обострялась, поскольку он был врачевателем душ. Если то лекарство, которое он предпишет себе и другим, фактически окажется ядом, то сколь же страшна лежащая на нем ответственность?! Основная задача Лютера заключалась не в выявлении причин депрессий, но в отыскании метода их преодоления. Многократно обращаясь к этому вопросу, он в конце концов нашел такой способ как для себя, так и для своих прихожан.

Во-первых, он пришел к заключению, что бурные потрясения духа необходимы, поскольку именно они позволяют найти истинное решение важнейших религиозных проблем. Эмоциональные взрывы могут быть чрезмерны, поскольку дьявол всегда делает из мухи слона. Однако путь человека к Богу не может быть спокойным.

"Если мне доведется еще пожить, я напишу книгу об искушениях, ибо без них человек не способен понять Писания, веры, страха Божьего или &о любви. Сущность надежды неведома тому, кто не испытал искушений.

Давида, наверное, осаждал очень страшный бес. Он не мог достигнуть таких глубин понимания, не испытав великих потрясений".

Из подобных высказываний напрашивался вывод о том, что чрезмерная эмоциональная "чувствительность является способом получения откровения. Тогда у предрасположенных к депрессиям, а также и легко впадающих в экстаз людей может проявиться способность воспринимать реальность под иным углом, нежели у людей обычных. Это, однако, верная точка зрения; и когда проблема или религиозное явление будут единожды рассмотрены таким образом, другие люди, не обладающие подобной чувствительностью, смогут воспринять их с новой точки зрения и засвидетельствовать, что она верна.

Депрессии

Лютер воспринимал свои депрессии как неизбежность. В то же время они были ужасны, и их следовало любым путем избегать и преодолевать. Вся жизнь Лютера была борьбой с депрессиями, битвой за веру. Этот ее аспект представляет особый интерес для нас, поскольку и мы испытываем периоды духовного уныния и также желаем знать, как преодолевать свои депрессивные состояния. Лютер использовал для этого два метода: первый из них заключался в лобовой атаке, второй же представлял собой обходный путь. Иногда он шел на прямое столкновение с сатаной. Подобная мизансцена может насмешить современного читателя, побуждая его не принимать Лютера всерьез. Следует, однако, заметить, что все, о чем дьявол говорил Лютеру, является лишь внутренним диалогом, который вел Лютер сам с собой в процессе самоанализа, и - что самое существенное - только незначительные свои проблемы он объяснял кознями дьявола. Во всех же серьезных столкновениях противником его был Сам Бог. Дьявол был чем-то вроде подставной фигуры. Лютер персонифицировал своего врага, представляя его существом, на которое он может обрушиться, не подвергаясь опасности впасть в богохульство. Некоторые эти схватки он описывает весьма ярко:

"Дьявол всегда поджидает меня, когда я ложусь спать. Когда он начинает меня терзать, я ответствую так: "Дьявол, я должен спать. Богом повелено: "Трудись днем. Спи ночью". Если это не помогает и он разворачивает передо мною перечень моих грехов, я говорю: "Да, приятель, все это мне ведомо. Я знаю и еще кое-что, упущенное тобой. Вот еще несколько прегрешений. Можешь записать и эти". Если и этого ему недостаточно и он наступает на меня, обвиняя, как грешника, я, насмехаясь, говорю: "Св. сатана, помолись за меня. Ты, конечно же, ничего дурного в своей жизни не сделал. Один лишь ты свят, а посему отправляйся к Богу и пусть Он тебя похвалит. Если ты хочешь, чтоб я исправился, я говорю тебе: "Врач, исцелись сам"".

Иногда Лютер дерзал вступать в спор с Самим Богом. "Я много спорю с Богом, проявляя большое нетерпение, - говорил он, - и указываю Ему на Его обетования". История хананеянки не переставала служить для Лютера источником удивления и утешения, поскольку она осмелилась спорить с Христом. Когда она попросила Его пойти и исцелить ее дочь, Иисус отвечал, что послан к заблудшим овцам одного

лишь Израиля и что Он не может забрать хлеб у детей и отдать его собакам. Женщина не оспорила Его утверждения. Она лишь попросила у Христа того, что вполне приличествует собакам, - подобрать крохи, упавшие со стола детей. Она противостояла Христу Его собственными словами. И Он затем обращался к ней не как к собаке, но как к дочери Израиля.

"Это написано для нашего утешения, дабы мы видели, сколь глубоко скрывает Иисус Свой лик, и руководствовались бы не своими чувствованиями, но одним лишь Его Словом. Он не назвал ее собакой. Он не сказал "нет". Все Его ответы, однако, были скорее "нет", чем "да". Это показывает состояние нашего сердца, пребывающего в унынии. Оно во всем видит одно лишь "нет". Посему необходимо обратить сердце к тому "да", которое глубоко скрыто под "нет", и держаться твердой веры во Слово Божье".

Обходной путь

Временами, однако, Лютер не советовал предпринимать каких-либо попыток решать проблему, идя напролом. "Не спорьте с дьяволом, - говорил он. - У него пятитысячелетний опыт. Он уже испробовал все свои уловки на Адаме, Аврааме и Давиде и в точности знает все ваши слабые места". И дьявол настойчив. Если ему не удается одолеть вас с первой попытки, он попытается взять вас измором, осаждая до тех пор, пока вы не сдадитесь от одного лишь изнеможения. Попытайтесь объявить запретной саму эту тему. Поищите себе подходящую компанию и обсудите какой-нибудь совершенно не связанный с вашей проблемой вопрос, например, как обстоят сейчас дела в Венеции. Избегайте одиночества. "Беды Евы начались с того, что она пошла прогуляться в саду одна. Наихудшие из искушений я испытал, будучи в одиночестве". Попробуйте найти христианского брата, мудрого наставника. Препояшьтесь церковным братством. Ищите также веселой компании, женского общества, пируйте, танцуйте, шутите и пойте. Заставьте себя есть и пить, пусть даже пища вам кажется совершенно безвкусной. Пост представляется наименее разумным вариантом. Однажды Лютер сформулировал три правила, касающиеся того, как бороться с депрессией: во-первых, верить во Христа; во-вторых, необходимо искренне разгневаться; в-третьих, нужно влюбиться. Особенно горячо рекомендуется музыка. Дьявол ненавидит ее, поскольку не выносит веселья. Врач Лютера вспоминает, как однажды он с друзьями пришел на музыкальный вечер и увидел Лютера, пребывающего в состоянии оцепенения. Но стоило лишь остальным запеть, как вскоре и он присоединился к общему пению. Успокаивает и отвлекает домашняя жизнь. То же действие оказывало на Лютера и присутствие жены в те периоды, когда дьявол осаждал его бессонными ночами. "Тогда я поворачивался к Кати и говорил:

"Запрети мне эти искушения и избавь меня от пустых тревог"".

Отвлекает и физический труд. По уверению Лютера, очень хороший способ изгнать дьявола - запрячь лошадь и отправиться разбрасывать навоз в поле. Во всех этих советах о том, как избежать прямого столкновения с дьяволом, Лютер, можно сказать, предписывал веру в качестве лекарства от нехватки веры. Отказ от спора сам по себе является актом веры, который можно уподобить Gelassenheit мистиков - выражению уверенности в спасительной силе Бога, Который работает в сфере подсознания в то время, пока человек занимается совсем другими делами.

Это объясняет, отчего Лютер так любил наблюдать за теми, кто живет беззаботно, например, за птицами и детьми. Наблюдая, как Кати кормит грудью малыша Мартина, Лютер заметил: "Дитя! Против тебя папа, епископы, герцог Георг, Фердинанд и дьявол. А ты, ничуть не тревожась, посасываешь молоко".

Четырехлетней Анастасии, рассуждавшей о Христе, ангелах и небесах, Лютер сказал: "Дитя мое, если бы мы только могли твердо держаться этой веры!"

"А что, батюшка, - отвечала она, - вы разве не верите в это?"

Лютер объяснял:

"Христос сделал детей нашими учителями. Меня огорчает, что, будучи доктором столь много лет, я вынужден ходить в одну и ту же школу вместе с Гансом и Магдаленой, ибо кто из всех людей способен в полной мере уяснить себе сии слова Божьи: "Отче наш, сущий на небесах"? Всякий, кто искренне верует в эти слова, нет-нет, да и говорит себе: "Я - господин неба, и земли, и всего, что на ней есть. Архангел Гавриил - мой слуга, Рафаил - мой страж, ангелы же есть духи, служащие мне во всякой нужде. Отец мой небесный повелел им заботиться обо мне, дабы я не преткнулся о камень". И в то время, как я пребываю в таком убеждении, Отец мой дозволяет, чтобы меня бросили в застенок, утопили или обезглавили. И тут происходит крушение веры, и я вопию: "Кто же знает, где истина?"

Борьба с ангелом

Одни лишь наблюдения за детьми не могли дать ответа на этот вопрос. Вновь необходимо было пойти напрямую. Если Лютера тревожило состояние мира и состояние Церкви, он мог обрести уверенность, лишь признав, что фактически дела не так уж плохи. Несмотря на многочисленные пессимистические суждения последних лет своей жизни, Лютер мог сказать: "Передо мною встает картина не прискорбного состояния нашей Церкви, но Церкви процветающей благодаря чистому и неиспорченному вероучению и взрастающей день ото дня силами прекрасных ее служителей".

Иногда депрессия побуждала Лютера к самоуничижению. Один из современников Лютера вспоминает, как, будучи в Вартбурге, он попеременно считал себя то смельчаком, то трусом. Сам Лютер никак не мог упрекать в чем-либо Бога, поскольку тогда перед ним навечно вставал вопрос - воистину ли Бог благ? Что же делать человеку, когда его осаждают подобные сомненья? Лютер, бывало, говорил, что никто не знает пути, но куда-то идти надо. Бесполезно искать, откуда берет свое начало богословие Лютера. Оттуда, откуда может. Сам Христос представляется изменчивым. Иногда Он предстает добрым Пастырем, иногда же - отмщающим Судией. Если Христос казался ему враждебным, Лютер обращался к Богу, вспоминая первую заповедь: "Я Господь, Бог твой". Это провозвещение было одновременно и обетованием, а Бог должен сдерживать Свои обещания.

"В подобных случаях мы должны сказать: "Все, во что веровал я, рухнуло. Господи, Ты один даруешь помощь и утешение. Ты сказал, что поможешь мне. Я верю слову Твоему. Боже мой, Господь! Я слышал от Тебя слово радостное и утешительное. Я верю ему. Знаю, что Ты не обманешь меня. Каким бы Ты ни предстал передо мною, Ты сделаешь то, что обещал, именно это, и ничто иное"".

С другой стороны, Бог скрывает Себя в грозовых тучах, которые нависают над вершиной Синайской, а затем собираются над яслями, взирая на лежащего на коленях у матери младенца Иисуса и зная, что здесь надежда мира. Или же, коли и Христос, и Бог представляются вам равным образом недостижимыми, взгляните на твердь небесную и подивитесь делам Бога, Который поддерживает ее без помощи столпов. Или возьмите самый незатейливый цветок, и вы увидите в крошечном лепестке дивное творение Божье.

Следует поощрять все те внешние факторы, которые способствуют укреплению религиозной веры. Большое значение придавал Лютер крещению. Когда дьявол подступал к нему, Лютер отвечал:

"Я крещеный". В конфликтах с католиками и радикалами Лютера также укрепляло наличие докторской степени. Она наделяла его авторитетом и правом говорить.

Скала Писания

Но всегда и превыше всего остального первой помощью для Лютера было Священное Писание, поскольку оно есть письменное свидетельство откровения Божьего, данного во Христе. "Истинный христианин предпринимает паломничество не в Рим и не в Компостелу, но к пророкам, Псалтири и Евангелиям". Писание играло для Лютера первостепенную важность и прежде всего не как книга, позволявшая ему вести антипапскую полемику, но как основа для уверенности. Он отвергал авторитет пап и соборов. Не мог Лютер, подобно пророкам внутреннего слова, и отталкиваться от своего внутреннего мира. Суть его ссоры с ними заключалась в том, что в моменты депрессии он видел внутри себя одну лишь непроглядную мглу. Он утрачивал всякие ориентиры, если не мог обрести точки опоры. И такую точку опоры Лютер находил в Писании.

На наш взгляд, он подходил к нему некритично, но при этом и без легковерия. Ничто так не изумляло Лютера в Библии, как вера ее персонажей: то, что Мария поверила возвещению ангела Гавриила; что Иосиф поверил сну, который утешил его в несчастьях; что пастухи поверили ангельской песне, которую услышали из разверзшихся небес; что волхвы готовы были идти в Вифлеем, едва услышали слово пророка. В рождении Христа было три чуда: Бог стал человеком, дева зачала, и Мария поверила. И величайшее из этих чудес - последнее. Когда волхвы, полагаясь на свое суждение, отправились прямо в Иерусалим, не спросив звезду. Бог удалил ее с небес. Изумленные волхвы, поведали об этом Ироду, он созвал своих мудрецов, и те принялись изучать Писание. Так следует поступать и нам, когда мы теряем свою звезду из вида.

Но именно здесь Лютер перестает нас направлять. Указав нам путь, он оставляет нас. Должны ли мы, подобно Вергилию в чистилище, забыть его и искать в ком-то другом ту Беатриче, которая могла бы вывести нас к раю? Возможно, что в конце концов слово Лютера окажется для нас полезным, поскольку он возвестил, что Евангелие не столько чудо, сколько диво, - поп miracula sed mirabilia. Нет лучшего способа ощутить свою причастность к чудесному, чем взять в проводники Лютера. Пусть он, использовав всю свою силу и резкость, изобразит все духовные кризисы, которые испытали библейские персонажи, указав нам тот путь, идя которым они находили руку Господа.

Мы уже видели пример этого в лютеровском исследовании Книги Ионы. Теперь давайте посмотрим, как он изображал принесение Исаака в жертву Авраамом. Помимо исходной предпосылки, что Бог повелел совершить эту жертву и что ангел вмешался, все остальное повествование отражает внутреннюю борьбу, которую нетрудно истолковать как повествование об обретении видения или об открывающемся откровении. Давайте послушаем лютеровское истолкование этой истории.

Бог сказал Аврааму, что тот должен принести в жертву своего сына, рожденного Авраамом в преклонных годах, - его семя, которому предстояло сделать Авраама отцом царей и родоначальником великого народа. Авраам побледнел. Он не только потеряет своего сына, но и Бог оказался лжецом. Он сказал: "В Исааке будет семя твое" - теперь же велит: "Убей Исаака". Как не возненавидеть Бога - столь жестокого и непостоянного? Как необходим был Аврааму чей-нибудь совет! Но он знал, что, объясни он суть дела хоть одному человеку, и его отговорят и не дадут ему исполнить повеление. Назначенная местом жертвоприношения гора Мориа находилась достаточно далеко. "Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из своих отроков и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения"... Авраам не поручил оседлать осла кому-то другому. Он сам возложил на животное дрова для всесожжения. Все это время он размышлял о том, что их пламя поглотит его сына, его надежду на продолжение рода. Юноша сгорит в огне того хвороста, который он сам собирал. Неужели в столь ужасающих обстоятельствах Авраам не мог остановиться и все обдумать? Неужели не мог он поведать обо всем Сарре? Какие внутренние рыдания сотрясали его? Авраам взнуздал осла, едва понимая, что делает, столь глубоко был он погружен в свои мысли.

Авраам взял с собой двух слуг и сына своего, Исаака. В этот момент все для него умерло - Сарра, его семья, дом, Исаак. Вот что значит - посыпать голову пеплом. Если бы он знал, что это всего лишь испытание, оно не было бы ему послано. Такова природа наших испытаний, что доколе они не заканчиваются, мы не можем знать конца. "На третий день Авраам возвел очи свои и увидел то место издалека". Какая борьба происходила в нем эти три дня! Там Авраам оставил слуг и осла, возложил дрова на Исаака, а сам взял в руки факел и нож для совершения жертвоприношения. Все это время он думал: "Исаак, если бы ты знал, если бы твоя мать знала, что ты будешь принесен в жертву!" "И пошли далее оба вместе". Никто в целом мире не ведает, что там происходило. Двое пошли вместе. Кто? Отец и любимый его сын - один, не ведая, что его ждет, но готовый повиноваться, другой же в уверенности, что должен обратить своего сына в пепел. Затем Исаак промолвил: "Отец мой". И тот сказал: "Вот я, сын мой". И Исаак сказал: "Отец, вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?" Он назвал Авраама отцом и тревожился, не забыл ли тот чего-нибудь, и Авраам сказал: "Бог усмотрит Себе агнца, сын мой".

Когда они взошли на гору, Авраам устроил жертвенник и разложил дрова, а затем настало время рассказать обо всем Исааку. Изумленный мальчик, должно быть, протестовал: "Не забыл ли ты, что я твой сын, рожденный чудом Саррой в ее возрасте; что я был обетован и что через меня ты должен стать отцом великого народа?" И Авраам, должно быть, отвечал, что Бог исполнит Свое обетование, пусть даже из пепла. Затем Авраам связал его и положил на дрова. Отец поднял нож. Юноша обнажил горло. Промедли Бог хотя одно мгновенье - и юноша бы погиб. Я не смог бы смотреть на это зрелище. Даже в мыслях своих не могу я это себе представить. Юноша уподобился агнцу, принесенному на закланье. Никогда в истории мир не видел такого послушания, разве что во Христе. Но Бог наблюдал за происходящим, наблюдали и все ангелы. Отец занес нож. Мальчик не моргнул и глазом. Ангел воскликнул: "Авраам! Авраам!" Вы видите теперь, как Бог являет Свое могущество в час казалось бы неминуемой смерти. Мы говорим: "Посреди жизни мы умираем". И Бог ответствует: "Нет, посреди смерти мы живем".

Однажды Лютер прочитал эту историю во время семейного богослужения. Когда он закончил, Кати сказала: "Я не верю этому. Бог не поступил бы так со Своим сыном".

"Но, Кати, - ответил Лютер, - Он сделал это".

Послушайте также, как Лютер описывает страсти Христовы. Он словно рассказывает обычную житейскую историю. Лютер напоминает нам о том, что смерть Христа оказалась тем более ужасна, что это была казнь. Казнь означает смерть в момент, известный тому, кто полностью осознает, как все будет происходить. В престарелом возрасте ангел смерти зачастую приглушает шум своих крыльев, позволяя нам мирно отойти во сне. Иисус шел на смерть, совершенно ясно сознавая все. Он страдал даже больше, чем преступники. Разбойника просто распяли, не издеваясь при этом. Христос же слышал насмешливые слова: "Если Ты Сын Божий, сойди вниз". Они словно говорили: "Бог справедлив. Он не потерпел бы, чтобы невинный умер на кресте". Христос в эти минуты был просто человеком, и для Него это звучало, как если бы дьявол приблизился ко мне со словами: "Ты мой". После поношения Христа солнце потемнело и земля заколебалась. Из груди Христа вырвался крик отчаяния: "Элои, Элои! Лама савахфани?", что значит: "Боже мой. Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?" Но обратите внимание на то, что молитва оставленности начинается словами: "Мой Бог". Вопль отчаяния был исповеданием веры.