На сем стою

Но именно этого-то и не готов был допустить природный разум Эразма. Он полагал, что конфликт пролегает между силой Божьей и Его благостью; Лютер же - наоборот. В любом случае Эразм был сдержан в своих утверждениях. Он признавал сложности - некоторые люди, например, рождены слабоумными, и Бог несет ответственность за их состояние, но зачем же переносить эти головоломки нашей жизни в вечность и превращать парадоксы в догмы? "Это не мои парадоксы, - возражал Лютер. - Это парадоксы Божьи". На вопрос Эразма о том, откуда это ему известно, Лютер отвечал, цитируя! апостола Павла, говорившего, что судьбы Иакова и Исава были определены еще до того, как они появились из материнского чрева, В качестве контраргумента Эразм приводил другие тексты из Писания" имевшие иной смысл, поэтому вопрос так и остался невыясненным, Если бы это удалось сделать, то зачем продолжать в течение столетий дебаты вокруг него? Писание требует истолкования, и утверждения лютеран о том, что им дан Дух, Которым следует Писание толковать, не подтверждаются плодами Духа в их поведении.

Ответ Лютера Эразму приписывал ему дух скептицизма, легкомыслия и непочтительности к Богу. Бесстрастное обсуждение человеческой судьбы само по себе выдает равнодушие к величию Божьему. Стремление Эразма ограничиться вопросами ясными было для Лютера равносильно уходу от христианства по той причине, что христианство не может быть простым и очевидным для человека природного.

"Покажите мне хоть одного смертного во всей вселенной, сколь угодно праведного и святого, которому могло бы хотя бы единожды прийти на ум, что путь спасения для него заключается в вере в Того, Который одновременно и Бог, и человек, Который умер за грехи, Который восстал и восседает одесную Отца. Какой философ мог подобное вообразить? Какой пророк? Крест есть позор для евреев и безумие для язычников.... Если трудно уверовать в милосердие и благость Божьи, когда Он проклинает тех, кто этого не заслуживает, то следует признать, что будь справедливость Божья признана таковой человеческим пониманием, она не была бы Божьей. Поскольку Бог истинен, поскольку Он - единственный, Он совершенно непостижим и недостижим для человеческого разума. Посему и справедливость Его должна быть совершенно непостижимой. "О бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы суды Его!"

Они скрыты от природного света и раскрываются лишь для света славы. "Эразм, не преступающий границ природного света, - говорил Лютер, - может, подобно Моисею, умереть на равнинах Моавских, так и не взойдя в пределы земли обетованной наивысших исследований, которые принадлежат к набожности".

Вот как формулировал свою позицию Эразм: "Мудрый кормчий будет править между Сциллою и Харибдою. Я избрал быть зрителем этой трагедии". Подобная роль не была ему позволена, и его модель мировосприятия оказалась сокрушена, попав под конфессиональные жернова. 1де встречаем мы вновь именно его тип просвещенного католического ученого - терпимого, либерального, радеющего о возрождении классического наследия в единстве христианского мира? Руководство протестантизмом перейдет к неосхоластам, а католицизмом - к иезуитам.

Несмотря на все свои громогласные заявления, Лютер не остался равнодушен к упрекам в том, что его язвительность плохо согласуется с духом апостолов. Он обидел Генриха УШ, вызвал ярость герцога Георга и отчуждение Эразма. Может быть, он задел также и старого доктора Штаупица, который уже какое-то время не писал? Лютер спросил об этом и получил такой ответ от Штаупица:

"Любовь моя к вам неизменна, превосходя собою любовь женскую... но, как мне кажется, вы осуждаете излишне много явлений внешних и не затрагивающих оправдание. Отчего сутана зловонна для обоняния вашего, когда столь многие прожили в ней святую жизнь? Ничто не может быть безупречным. Мой любезный друг, я умоляю вас помнить о слабых. Не обличайте вопросы второстепенные, которых можно придерживаться в искренности, хотя в вопросах веры нельзя хранить молчание. Мы многим вам обязаны, Мартин. Вы выпустили нас из хлева на пастбища жизни. Ах, если бы только мы с вами могли побеседовать всего лишь один час и поделиться тайнами сердца! Уповаю на то, что вы вырастили добрый плод в Виттенберге. Молитвы мои с вами".

Вскоре после получения этого письма Лютер узнал о смерти Штаупица. Так обстояли дела тогда в католическом лагере - папа непримирим, Генрих УШ поносит его, герцог Георг в гневе, Эразм опровергает его, Штаупиц мертв.

Отступничество пуритан: Карлштадт

В таком случае совершенно очевидно, что стены можно восстановить лишь руками тех, кто со всей определенностью порвал с Римом. И здесь последовал следующий удар, куда более жестокий, чем первый. Между самими порвавшими с Римом не было единства. Разногласия проявлялись частично отступничеством от лютеранства, отчасти же возникновением различных форм протестантизма, отчуждавшихся от лютеранства. Лютер терзался. Первые беспорядки в Виттенберге явились для него травмой куда более тяжелой, чем все, что ему пришлось перенести от папства. Лютер уже начал осознавать, что он куда ближе к Риму, чем к радикалам. Во всяком случае он находится между этими двумя лагерями. "Я избираю средний путь", - говорил он. Теперь он оказался в том же положении, что и Эразм в Вормсе. Будучи прижатыми к стене, лютеране оказались посередине: справа от них были паписты, слева же - сектанты.

Любопытнее всего во всей этой ситуации было то, что во многих отношениях радикалы являлись наследниками Эразма, который видел величайшее зло католицизма не в возвеличении человека, как Лютер, но в придании излишнего значения внешней стороне религии. Особое внимание, которое сектанты уделяли внутренней и духовной ее стороне, имело огромные последствия как для теории, так и для жизни Церкви. Дух противопоставлялся букве Писания, о чем заявляли уже пророки из Цвиккау. Считалось, что Дух не нуждается в каком бы то ни было внешнем содействии, будь то искусство или музыка, как думал Карлштадт, или даже таинства как внешние пути получения невидимой благодати. Для членства в Церкви необходимо пребывать в Духе. Соответственно крещение в младенчестве - если не крещение вообще - отвергалось на том основании, что внешнее омовение "ни о чем не пророчествует". Идея национальной или территориальной Церкви также отметалась, поскольку жители в целом любой данной местности не могут соответствовать столь высоким требованиям, необходимым для членства в Церкви. По необходимости церковь Духа может быть только сектой, которая либо стремится сохранить чистоту своих воззрений, отделившись от общества, либо может попытаться взять власть над миром через правление святых. Такова концепция всех протестантских теократий. Внутри религиозной общины власть возлагается на исполненных Духом, будь они священнослужители или миряне, что, вполне вероятно, может привести к упразднению профессионального служения.

Другой, хотя и не совсем согласующейся с первой, идеей Эразма было стремление к восстановлению изначального христианства. Для такого восстановления использовались в основном концепции, согласующиеся с религией Духа, но уже первая попытка подобного восстановления очень быстро привела к новой вполне показной религиозности и законничеству.

Уже сама по себе подобная модель мышления была чуждой Лютеру. Он не мог разделять дух и плоть, поскольку человек неделим. Поэтому искусство, музыка и таинство являются вполне уместными способами выражения религии. Попытка создания Церкви на основе избирательности не привлекала его, а яростное неприятие Лютером сектантов в значительной степени усиливалось той борьбой, которая бушевала в нем самом. Но идея протестантской теократии была для него столь же отвратительна, как и папская монархия. Попытка восстановить в миниатюре обычаи новозаветного времени несла в себе, с его точки зрения, опасность нового законничества и показной религиозности, против чего он использовал те же лозунги, что и радикалы, и сам стал провозвестником верховенства духа над буквой.

Первая попытка придать конкретные формы этой модели произошла в среде близких Лютеру людей и могла быть воспринята как проявление отступничества в его рядах. Произошло это в Виттенберге, а возглавил такое движение все тот же Андреас Карлштадт вместе с Томасом Мюнцером. Об этом можно лишь сожалеть, поскольку, будучи людьми тонкими и одаренными, оба они не отличались уравновешенностью и последовательностью. Если бы Лютер впервые услышал подобные мысли от Цвингли и трезвых анабаптистов, он, вполне вероятно, проявил бы определенное понимание и не был столь непримирим в противодействии им.

Крайние взгляды в полной мере сформировались у Карлштадта после того, как он удалился в приход в Орламюнде.. Там к предпринятым ранее выступлениям против икон и церковной музыки он добавил отрицание реального присутствия Божьего в таинстве алтаря. Во всех трех случаях Карлштадт выступал против использования чего бы то ни было материального как средства приобщения к Божественному. Бог есть дух, и Он не может пребывать в хлебе и вине. Христос сказал лишь следующее: "Сие творите в Мое воспоминание". Поскольку хлеб и вино лишь напоминают, не будучи даже символами, не говоря уже о путях, Карлштадт истолковывал слова Христа: "Сие есть Тело Мое, сие есть Кровь Моя" в следующем значении: "Сие есть тело Мое, которое будет сломлено. Сие есть кровь Моя, которая будет пролита". Лютер возражал, говоря, что если даже в этом тексте имеется какая-либо возможность для иного толкования, то есть другой текст, гласящий: "Чаша... не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб... не есть ли приобщение Тела Христова" (1 Кор. 10:16). "Это решающий довод, опровергнуть который нет никакой возможности. Если бы пять лет тому назад меня убедили в правоте Карлштадта, я был бы лишь благодарен столь могучему оружию в борьбе против папства, но Писание слишком сильный довод для меня". Можно задаться вопросом, действительно ли Писание так решительно определило его позицию. Роли Лютера и Карлштадта поменялись, когда они перешли от образов к Вечере Господней. Карлштадт буквально понимал слова Моисея: "Не делай себе кумира и никакого изображения", а Лютер - слова Христа: "Сие есть Тело Мое". В сущности, вопрос заключался в том, является ли физическая реальность препятствием для религии. Об авторитете Библии для Карлштадта свидетельствует, главным образом, то, что он не отверг идею Вечери Господней в целом, как это сделали квакеры. Карлштадт не возражал против ритуала, поскольку Христос сказал: "Сие творите в Мое воспоминание".

Подобным же образом он отрицал и крещение во младенчестве. До него об этом же говорили пророки из Цвиккау, а анабаптисты сделали это положение одним из основных в своей секте. Главным аргументом была необходимость иметь взрослый опыт религиозной веры. Помимо этого Карлштадт еще утверждал, что вода как таковая не оказывает никакого воздействия, а может даже быть и средством уничтожения, как то случилось с войском фараона, которое поглотили воды Красного моря. И вновь возникает вопрос о том, отчего же он не отвергал крещение полностью. Карлштадт особо подчеркивал значение субботы, которая предназначена дать человеку отдых от повседневных дел, чтобы он мог иметь время покоя для своего внутреннего развития.

В глазах Лютера самой неприемлемой из крайностей Карлштадта была его попытка утвердить мирских служителей. Лютер провозгласил принцип священства всех верующих. Из этого можно было сделать вывод - а квакеры его претворили в жизнь, - что в профессиональных церковнослужителях нет необходимости вовсе. Карлштадт не зашел так далеко, однако он выражал желание, чтобы служитель никоим образом не выделялся среди своих собратьев. Прихожане должны обращаться к нему не "Heir Doktor" или "Hen' Pfaffer", но "любезный брат" или "брат Андреас". Он отказался от какого бы то ни было отличительного одеяния и носил обыкновенную мирскую серую одежду. Возражал он и против того, чтобы община ему платила, зарабатывая себе на жизнь земледелием.

Лютер ни в коей мере не сочувствовал подобным веяниям. В сущности, он был совершенно равнодушен к таким мелочам, как ученые степени, но проявлял огромный интерес к профессиональному служению. Поэтому он понял, что, увенчайся планы Карлштадта успехом, и результат, конечно же, проявится не в том, что крестьянин будет знать так же много, как проповедник, но что проповедник будет знать не больше крестьянина. Он упрекал Карлштадта, что тот, облачившись в блузу крестьянина, бегло цитирует на еврейском. Что же касается мирской одежды и "брата Андреаса", то Лютеру это представлялось если не бравадой, то неомонашеской попыткой добиться благоволения небес броскими отречениями. Что же до того, чтобы зарабатывать себе на хлеб земледелием, то Лютер и сам желал бы содержать себя физическим трудом, если его отстранят от служения, но уйти добровольно из прихода для того, чтобы пахать, было для него равносильно уклонению от своих обязанностей. "Я и сам отдал бы все, что угодно, чтобы уйти от придирчивых взглядов общины и смотреть в добрые глаза животных".

Другие положения программы Карлштадта - такие, как субботничество, обязательность брака для священников и отказ от образов - представлялись Лютеру новым законничеством. Карлштадт, по его утверждению, поменял местами внутреннее и внешнее. Приняв абсолютные правила, касающиеся распорядка, одежды и статуса, он в целом придал излишнюю значимость внешним факторам. Здесь решать должен дух. Совершенно очевидно, что религия Карлштадта не ограничивалась вниманием к духовной сфере. В своем стремлении добиться определенной степени социального равенства он был охвачен страстью к святости и заботой об устранении привилегий. В этих пунктах Лютер проявлял больше терпимости. Может быть, он распространил бы эту терпимость также и на Карлштадта, не появись на горизонте более зловещая фигура.

Святой революционер: Мюнцер

Томас Мюнцер прибыл из Цвиккау и возродил некоторые идеи пророков из этого города. В силу учености, одаренности и пылкого энтузиазма Мюнцера в его устах эти идеи звучали куда прельстительней. Мюнцер с гораздо большей решительностью, чем Карлштадт, противопоставлял дух и плоть, отвергая не только крещение во младенчестве, но и всякое крещение вообще и применяя этот дуализм к взаимоотношениям между духом и буквой в Писании. Те, кто опираются на букву, говорил он, есть книжники, против которых резко выступал Христос. Писание как книга - это просто бумага и чернила. "Библия, Вавилон, обман!" - восклицал он. За этой злостью стояли неразрешенные религиозные проблемы.

Мюнцера тревожило не то, как добиться правильных отношений с Богом (что более всего занимало Лютера), но есть ли Бог вообще. Священное Писание как письменный источник не давало ему такой уверенности, поскольку, как он заметил, оно убеждает лишь убежденных. Турки были знакомы с Библией, но это совершенно не повлияло на них. Люди, писавшие Библию, не имели Библии в то время, когда они писали. Откуда же в таком случае они черпали свою уверенность? Единственный возможный ответ состоит в том, что Бог обращался к ним непосредственно, и таким же образом Он должен говорить с нами, чтобы мы могли подняться до понимания Библии. Как и католическая церковь, Мюнцер полагал, что Библия не может быть достаточной, если нет богодухновенного истолкователя. Но истолкователем этим должны быть не Церковь и не папа, но пророк, новый Илия, новый Даниил, которому вручен ключ Давида, чтобы открыть книгу, запечатанную семью печатями.

Действительно, Мюнцеру удалось найти обоснование своей точки зрения на дух в самом Писании, где сказано, что "буква убивает, а дух животворит" (2 Кор. 3:6). Лютер отвечал, что, конечно же, буква без духа мертва, но они отделены друг от друга ничуть не больше, чем душа отделена от тела. Реальная опасность взглядов Мюнцера заключалась, с точки зрения Лютера, в том, что он уничтожал уникальность христианского откровения в прошлом, возвышая откровение в настоящем. Сам Лютер не имел абсолютно никакого опыта относительно современного откровения, и в периоды депрессии совет положиться на Духа повергал его в отчаяние, поскольку внутри себя он видел лишь непроглядную мглу.

В подобные моменты он должен иметь опору, выраженную в осязаемой форме письменного свидетельства о чрезвычайной важности акте, совершенном Богом во Христе. Лютер с готовностью допускал свою слабость и свою потребность иметь историческое откровение. Поэтому он не слушал Мюнцера, хотя и "принял Святого Духа целиком". В этом-то и заключается кардинальное различие не только между Мюнцером и Лютером, но также и между современным либеральным протестантизмом и религией отцов-основателей.

Если бы Мюнцер не делал практических выводов из своих взглядов, он не вызвал бы такой ярости Лютера, но Мюнцер намеревался использовать дар Духа в качестве основы для образования Церкви. Он является прародителем протестантских теократий, основанных прежде всего не на крови и земле, как иудаизм, и не на сакральности, как католичество, но на внутреннем опыте принятия Духа. Рожденные таким образом вторично могут распознать друг друга и объединиться в завете избранных, миссия которого состоит в утверждении Царства Божьего. Согласно взглядам Лютера, подобная роль для Церкви совершенно неуместна. Мюнцер не рассчитывал на то, что избранные смогут вступить во владение своим наследием без борьбы. Им придется истребить безбожников. Такой подход приводил в ужас Лютера, поскольку меч дан светскому правителю, но не церковнослужителю, не говоря уже о святых. Мюнцер хорошо понимал, что в этой борьбе падут многие из благочестивых, и он непрестанно воспевал страдания и необходимость нести крест как признак избранности. Лютера он называл "доктор Мягкое Кресло и доктор Осторожность", который радуется благоволению князей. Лютер отвечал, что ко кресту внешнему не следует стремиться, как не следует и уклоняться от него. Внутреннее страдание - вот тот крест, который мы несем непрестанно. Роли вновь переменились, и Лютер предстал апологетом внутреннего.

Изгнание смутьянов

В 1523 году Мюнцер добился того, что его избрали служителем в саксонском городе Альштадте. На его проповеди собиралось около двух тысяч человек. Вскоре у Мюнцера было уже до тридцати военных отрядов, готовых приступить к избиению нечестивцев. Единственным публичным актом, однако, было сожжение часовни Девы Марии. Это произошло в марте 1524 года.

В этой связи Лютер обратился к саксонским князьям:

"Сии альштадтцы поносят Библию и горячечно пекутся о духе, но где же выказывают они плоды духа - любовь, радость, мир и терпение? Не препятствуйте им, доколе они ограничиваются пределами Слова. Пусть духи решат это дело. Но когда обнажен меч, вы должны вмешаться, возьмемся ли за меч мы или они. Вам должно изгнать преступника из наших земель. Долг наш состоит лишь в том, чтобы. служить и страдать. Христос и апостолы не сокрушали ни образов, ни церквей, но завоевывали сердца Словом Божьим. Не следует стремиться к повторению ветхозаветного избиения нечестивцев. Коль сии альштадтцы стремятся изничтожить нечестивцев, нам придется купаться в крови. Но Бог поручил вам хранить мир, и не должно вам спать".

Молодой князь Иоганн-Фридрих, племянник и ближайший наследник Фридриха Мудрого, уже принимал участие в управлении Саксонией вместе со своим дядей и отцом. В августе 1524 года он писал одному из своих подданных:

"Сатана из Альштадта причиняет мне ужасное беспокойство. Доброта и письма не помогают. Необходимо решительно использовать меч, которым Бог повелел наказывать зло. Карлштадт также что-то замышляет, и дьявол стремится стать Господом".

В этом письме Карлштадт и Мюнцер связаны воедино. Для Карлштадта это было и несправедливостью, и несчастьем. Он писал Мюнцеру о том, что не желает иметь ничего общего ни с его заветом, ни с кровопролитием. Создавалось, однако, впечатление, будто происшедшие выступления против икон в Орламюнде и Альштадте - события одного ряда. Карлштадт был вызван в Йену для беседы с Лютером, где убедил того в несправедливости обвинения в мятеже. Когда, однако, Лютер сам посетил Орламюнде и увидел мятежный дух общины, он усомнился в искренности заявлений Карлштадта и настоял на его изгнании. Карлштадт был вынужден покинуть Саксонию, оставив беременную жену и ребенка, которые присоединятся к нему позже. Он уехал с теми же словами, которые Лютер произнес, покидая Вормс, - что он осужден, "не будучи выслушанным и убежденным", и что он изгнан своим бывшим коллегой - дважды папистом и двоюродным братом антихриста.

Мюнцер, которого попросили произнести проповедь в Веймаре в присутствии Фридриха Мудрого и его брата, герцога Иоганна, опрометчиво вознамерился привлечь их на свою сторону. Для своей проповеди он избрал текст из Книги Даниила, где пророк истолковывает сон царю Навуходоносору. Он начал со слов о том, что Церковь была чистой девой до тех пор, пока ее не осквернили книжники, убившие Духа. Далее Мюнцер сообщил, что Бог более не открывает Себя, как в древности. Он заявил:

"Бог раскрывает Себя во внутреннем мире в бездне души. Не получивший живого свидетельства Божьего воистину ничего не знает о Боге, пусть даже он проштудировал 100 тысяч Библий. Бог приходит в видениях к своим возлюбленным, как это было с патриархами, пророками и апостолами. С особой готовностью Он посещает нас в несчастье. Поэтому брат Мягкое Кресло отвергает Его. Бог изливает Своего Духа на всякую плоть, и ныне Дух открывает избранному грядущее наступление могущественной и непоборимой реформации. Это исполнение предсказания Даниила о пятом царстве. Вам, князья Саксонии, нужен новый Даниил, который раскрыл бы для вас сие откровение, показав, что надлежит вам делать. Не думайте, что воля Божья восторжествует, если мечи ваши будут ржаветь в ножнах. Христос сказал, что Он пришел, чтобы принести не мир, но меч, и Второзаконие говорит: "Вы народ святый. Не щадите идолопоклонников, жертвенники их разрушьте, изображения их сокрушите и сожгите огнем". Вам дан меч, чтобы изничтожить нечестивцев. Если вы откажетесь, он будет отнят у вас. Сопротивляющихся уничтожат без милости, подобно тому как Илия сокрушил жрецов Вааловых. Священников и монахов, насмехающихся над Евангелием, следует убивать. Безбожники не имеют права жить. Так назначьте же, подобно Навуходоносору, Даниила, чтобы он извещал вас о намерениях Духа".

Саксонские князья не имели никакого желания предоставлять Мюнцеру такую должность. Вместо этого они передали дело комитету. Мюнцер не стал дожидаться решения. Ночью он перебрался через городскую стену Альштадта и бежал из Саксонии. Терпимость восторжествовала за счет свободы. Режим Карлштадта был бы жестким, а правление святых Мюнцера отличала бы нетерпимость к нечестивцам. Однако не следует упускать из вида тот факт, что агитаторы были изгнаны мечом светской власти. С мрачным юмором Лютер подумал, что вместо того, чтобы стать мучеником, он мучеников создает.

Глава шестнадцатая

БЕГЕМОТ, ЛЕВИАФАН И ВЕЛИКИЕ ВОДЫ

Возможности для восстановления стен еще более ограничивались тем, что независимо от Лютера появились соперничающие формы протестантизма, а именно цвинглианство и анабаптизм. Они были бегемотом и левиафаном Лютера. Затем религиозный фермент соединился с широким социальным взрывом, когда забурлили великие воды крестьянской войны. Результатом этого было немедленное ограничение сферы деятельности Лютера и ослабление его веры в человечество.

В целом новые движения возникли самостоятельно, но нельзя сказать, что недавние волнения в Виттенберге не сыграли здесь никакой роли. Изгнанный из Саксонии, Карлштадт отправился в города юга Германии. Вскоре после этого Лютер получил письмо от служителей Страсбурга: "Карлштадт еще не убедил нас, но многие из доводов его достаточно весомы. Мы встревожены, поскольку вы изгнали своего старого коллегу с такой безжалостностью. В Базеле и Цюрихе многие соглашаются с ним". "Из Вечери Господней, символа любви, восстают подобные ненавистники".

В Базеле проживал Эразм, он одновременно отрекался от тех выводов, которые делались из его гипотез нетерпеливыми учениками, и поощрял их. Он не допускал того, что, поскольку плоть Христова в таинстве не пользует нимало, это означает, что она там не присутствует. В то же время в частной беседе Эразм признался своему другу, что если бы не авторитет Церкви, он согласился бы с носителями новых идей.

Соперники: Цвингли и анабаптисты

Цюрих стал местом возникновения новой разновидности Реформации. Ее будут противопоставлять реформации виттенбергской и называть реформированной. Во главе нового движения стоял Ульрих Цвингли. Он получил гуманитарное образование, а будучи католическим священником, разделил свой дом на две половины - на первом этаже помещался пасторат, а на втором - библиотека классики. После появления Нового Завета Эразма Цвингли выучил наизусть послания на греческом языке, и это дало ему основание утверждать, что Лютер оказался неспособным растолковать ему Павла. При этом особое внимание Цвингли привлек текст из писаний Павла:

"Буква убивает, а дух животворит". К нему он присовокупил слова из Евангелия от Иоанна: "Дух животворит, плоть не пользует ни мало". Плоть воспринималась Цвингли в платоновском значении тела, в то время как Лютер понимал ее в еврейском смысле недоброго сердца, которое может быть физическим, а может быть и нет. Из своего пренебрежения телом Цвингли сделал типичный вывод: искусство и музыка неуместны в роли инструментов содействия религии - и это несмотря на то, что сам он был искусным музыкантом и играл на шести инструментах! Следующий его шаг был совершенно логичен: Цвингли отверг реальное присутствие в таинстве, которое было низведено до воспоминовения смерти Христа, подобно тому как Пасха была праздником воспоминания об избавлении Израиля из Египта. Когда Лютер напомнил о словах: "Сие есть Тело Мое", Цвингли парировал этот довод тем, что в арамейском языке, на котором говорил Христос, опущен связующий глагол, поэтому он сказал просто: "это - Мое Тело". (В греческом оригинале Евангелия от Луки далее следует стих: "Сие есть чаша нового завета"). И в этом предложении с полным правом слово "есть" можно заменить глаголом "знаменует". Лютер сразу же уловил схожесть между теми взглядами, которые высказывал Цвингли, и точкой зрения Карлштадта (с которым тот не был связан), а также воззрениями Эразма, на которых Цвингли сформировался. Он обратил к Цвингли тот же упрек, что и к Эразму - мол, он не принимает религию всерьез. "Откуда ему ведомо,- возражал Цвингли, - неужели он способен читать тайны нашего сердца?"

Поразило Лютера во взглядах Цвингли и схожесть с Мюнце-ром - будучи человеком политического склада ума, Цвингли вовсе не страшился использования меча. Он всегда был швейцарским патриотом. В переводе 22-го псалма он цитировал второй стих следующим образом: "Он покоит меня на альпийских лугах". Но не мог он там отыскать вод тихих. Религиозные разногласия грозили расколоть его любимую конфедерацию. Ибо католики склонялись к традиционному врагу Швейцарии - дому Габсбургов. Фердинанд Австрийский с готовностью созвал Баденскую ассамблею, чтобы обсудить теорию Цвингли о таинствах. Это был его "Вормсский сейм", и результат его убедил Цвингли в том, что в Швейцарии можно спасти Евангелие и сохранить конфедерацию лишь в том случае, если союзу католиков с Австрией противопоставить союз евангеликалов с лютеранами Германии, будучи готовым при этом использовать меч, если возникнет такая необходимость. Но сама идея военного союза для защиты Евангелия напоминала Лютеру о Томасе Мюнцере.

Затем в близких к Цвингли кругах сложилась группа, которая придерживалась другой крайности во взглядах на решение политического вопроса. Это были анабаптисты. В качестве отправного пункта своей программы они избрали другой аспект философии Эразма, также близкий и Цвингли. Он касался восстановления изначального христианства, что, с их точки зрения, означало принятие Нагорной проповеди в качестве буквального закона для всех христиан, которым следует воздерживаться от клятв; от использования меча - будь то на войне или в светском правлении; от личного имущества; от бранных слов и пьянства. Их общины отличались пацифизмом, религиозным коммунизмом, простотой и умеренностью. Церковь должна состоять только из дважды рожденных, приверженных завету дисциплины. Здесь мы вновь встречаем концепцию избранных, выявить которых можно по наличию зрелого духовного опыта и стремлению к нравственному совершенству. Церковь должна основываться не на крещении, совершаемом во младенчестве, но на возрождении, в качестве символа которого выступает крещение в зрелом возрасте. Каждый член Церкви должен быть священником и миссионером, готовым к совершению миссионерских путешествий. Такая Церковь, несмотря на свое стремление обратить мир, не может включать в себя необращенных. И если государство включает всех жителей, то Церковь должна отделиться от него. В любом случае религии надлежит быть свободной от любых ограничений. Цвингли в ужасе наблюдал за распадом средневекового единства и, объятый смятением, воззвал к государству. В 1525 году анабаптисты в Цюрихе были приговорены к смертной казни. Лютер еще не был готов к таким жестокостям. Но и его ужасали взгляды, которые, с его точки зрения, были видоизмененным вариантом попытки монашества Достигнуть более высокого уровня праведности. Уход от семьи в миссионерские странствия был, по мнению Лютера, не чем иным, как пренебрежением своими семейными обязанностями, а отказ от применения меча побудил его вновь объявить призванием Божьим как исполнение гражданских обязанностей, так и воинскую службу.

Религия и социальные потрясения

Затем произошло слияние мощного социального подъема с ферментом Реформации, в результате чего принципы Лютера были, по его мнению, извращены, а крайние взгляды сектантов способствовали разгулу анархии. На решение Лютера воздержаться от бесповоротного разрыва со средневековым укладом сильнее всего повлияла Крестьянская война.

Начало Крестьянской войны не было непосредственным образом связано с религиозными проблемами XVI века, поскольку недовольство крестьян накапливалось на протяжении целого столетия. Восстания вспыхивали по всей Европе, но чаще всего они происходили на юге Германии, где крестьяне особенно сильно страдали от тех перемен, которые в конечном счете должны были обеспечить им безопасность и процветание. Феодальную анархию сменила консолидация власти. В Испании, Англии и Франции это произошло в общенациональном масштабе, в Германии же - лишь на территориальной основе. И в каждом из политических образований князья стремились взять в свои руки всю полноту власти с помощью бюрократии получавших жалование судебных чиновников. Расходы покрывались за счет увеличения налогов на землю. За все расплачивались крестьяне. Происходила унификация законов, в ходе которой разнообразные местные уложения вытеснялись римским правом. И вновь страдали от этого крестьяне, поскольку римское право признавало лишь частную собственность и поэтому ставило под угрозу общинные владения - леса, ручьи и луга, которые, согласно старогерманской традиции, принадлежали всей общине. Римское право признавало лишь свободного человека, освобожденного человека и раба. В него не укладывалась такая категория, как средневековый крепостной.

Еще одной переменой, связанной с возрождением городской торговли после крестовых походов, был переход от натурального обмена к денежному. Повысившийся спрос на драгоценные металлы поднимал их стоимость. И вскоре крестьяне, которым первоначально было выгодно получать не часть произведенной продукции, но определенную сумму в деньгах, оказались в незавидном положении в результате дефляции. Те, кто не мог выплачивать налог, превращались из свободных землевладельцев в арендаторов, а из арендаторов - в крепостных. Первая реакция крестьян заключалась в том, чтобы просто оказывать сопротивление происходившим переменам, пытаясь вернуться к доброму старому укладу. Вначале они не добивались отмены крепостного права, а желали лишь остановить дальнейшее закабаление. Прежде всего крестьяне громогласно требовали права бесплатно пользоваться, как и ранее, лесами, водами и лугами, а также уменьшения налогов и восстановления древнегерманского закона и местных обычаев. Первоначально для достижения этих требований они использовали консервативные методы. В особо серьезных случаях крестьяне стихийно собирались тысячными толпами, чтобы подать своим господам прошение о справедливом суде. Довольно часто, в соответствии с доброй старой традицией, такое прошение принималось, бремя в какой-то степени облегчалось, хотя и недостаточно для того, чтобы предотвратить повторение подобных случаев.

С другой стороны, нельзя сказать, что все крестьянство было обездолено. Восстановить справедливость требовали не бедняки, но наоборот - наиболее процветающие и предприимчивые крестьяне, которые сами были землевладельцами и пользовались уважением как крепкие хозяева. Их притязания неизбежно стали выходить за рамки экономических улучшений, приобретая формы политических программ, предназначенных наделить эту прослойку крестьян влиянием, сопоставимым с их экономической значимостью и даже превосходящим ее. Эти требования видоизменялись по мере распространения крестьянского движения на север, в район большой излучины Рейна, где крестьяне были одновременно и горожанами, поскольку ремесленники были также и землепашцами. В этом регионе интересы села и города слились. Еще ниже по течению Рейна в результате борьбы оказались захвачены почти исключительно города. Политическая программа в этой части Германии призывала к более демократичному формированию городских советов, устранению ряда ограничений для вступления в гильдии, распространению гражданского налогообложения на священников и отмены каких бы то ни было запретов для горожан на занятие пивоварением.

Многие из этих тенденций вылились в движение, возникшее в Эльзасе перед самым началом Реформации. Это восстание использовало знаменитый символ великой Крестьянской войны 1525 года - Bundschuh (башмак). Происхождением своим это слою обязано кожаному крестьянскому башмаку. Длинная кожаная лента, которым он завязывался, называлась "Bund". Слово это имело двойной смысл, поскольку Bund означало также "завет" или "союз". Мюнцер использовал его, говоря о завете избранных. До него крестьяне придали этому слову значение договора о начале восстания. Основные задачи движения Bundschuch были не столько экономическими, сколько политическими. Топор должен был подрубить дерево под самый корень, упразднив всякую государственную власть, кроме папы и императора. Эти фигуры традиционно были двумя мечами христианства - правителями, совместно управляющими вселенским сообществом. Именно к ним простые люди неизменно обращались за защитой против своих сюзеренов, епископов, митрополитов, рыцарей и князей. Bundschuch предлагал упростить процесс, ликвидировав все промежуточные ступени и оставив лишь двух наивысших господ - кесаря и Петра.

До начала Крестьянской войны 1525 года это движение зачастую носило характер антиклерикальный, не выступая при этом против католицизма. Епископы и аббаты осуждались как эксплуататоры, но лозунг "Долой епископа!" вовсе не означал: "Долой папу!" или "Долой Церковь!" На знаменах Bundschuch наряду с изображением башмака были и религиозные символы - такие, как изображения Марии, распятия или папской тиары. На гравюре того времени можно увидеть распятие, изображенное на фоне черного башмака. Справа группа крестьян дает клятву верности. Над ними другие крестьяне пашут землю, и Авраам приносит в жертву Исаака, что должно символизировать ту цену, которую предстоит уплатить участникам Bund.

Лютер и крестьяне

Столь религиозно окрашенное движение не могло избежать влияния Реформации. Лютеровская свобода христианина была чисто религиозным понятием, но ей очень легко было придать социальный смысл. Для Лютера священство верующих не означало всеобщего равенства, но именно так истолковал его Карлштадт. Лютер неизменно выступал против поборов, в 1524 году он написал еще один трактат по данному вопросу. В нем он обрушился также на уловку ежегодной ренты как на ухищрение, посредством которого капитал ссужался на неопределенное время за ежегодные проценты. Его отношение к монашеству также идеально соответствовало крестьянской скупости,

которой ненавистны были монастырские поборы. Идеи Лютера выглядели чрезвычайно привлекательными для здравомыслящих крестьян.

Карикатура того времени изображает Лютера, который в окружении крестьян истолковывает Слово Божье церковникам. Когда же в 1524-1525 годах грянуло великое восстание, католики ответили на эту карикатуру, изобразив Лютера, который восседает в доспехах перед костром, начищая башмак. Католические князья всегда возлагали на Лютера вину за восстание, а современный католический историк Янсен попытался доказать, что Лютер фактически породил движение, от которого он столь страстно отрекался. Подобное объяснение практически не учитывает целый век крестьянских волнений, предшествовавший Реформации.

Мышлению Лютера был совершенно чужд такой неосязаемый фактор воздействия на события, как астрология. Меланхтон занимался астрологией, Лютер же - никогда. Астрологические выкладки способны объяснить, почему так много крестьянских бунтов приходилось на осень 1524 и на весну 1525 года. Именно в 1524 году все планеты находились в созвездии Рыбы. Еще два десятилетия назад была предсказана эта ситуация, как и великие волнения, которым предстоит вспыхнуть в этот год. По мере приближения назначенного срока нарастало и количество зловещих предсказаний. В 1523 году на эту тему был написан пятьдесят один трактат. Гравюры, наподобие приведенной ниже, изображали Рыбу на небесах и великие потрясения на земле. С одной стороны мы видим крестьян со знаменами и цепами; по другую сторону стоят император, папа и церковники. Кое-кого в 1524 году сдерживала надежда на то, что император созовет сейм и устранит все несправедливости. Сейм созван не был, и великая Рыба сняла все заслоны перед бушующими водами.

Пророчество о потрясениях 1524 года

Со всем этим Реформация не имела ничего общего. В то же время совершенно неоправданно было бы полагать, что реформа и Крестьянская война абсолютно никак не связаны друг с другом.

Попытка провести в жизнь Вормсский эдикт арестами лютеранских служителей не раз служила непосредственным поводом к созыву собраний крестьянских союзов, которые требовали освобождения служителей, рассматривая Лютера как своего друга. Порой, когда крестьян просили назвать имя человека, которого они желали бы видеть арбитром при разборе их дел, первым в списке стояло имя Мартина Лютера. Официальный состав судов никогда не назначался, и никакого юридического судебного разбирательства никогда не проводилось. Но Лютер действительно вынес вердикт по поводу тех требований, которые выдвигали крестьяне в наиболее популярном из своих манифестов - "Двенадцать статей". Открывался он словами, напоминавшими сочинения самого Лютера: "Христианскому читателю мир и благодать Божья через Христа.... Не Евангелие вызывает мятеж и возмущение". Возмутителями являются те, кто отказывается удовлетворить столь разумные требования. "Если Бог по Своему благоволению выслушает крестьян, кто выступит против Всевышнего? Может ли Он не услышать детей Израиля и не избавить их от руки фараона?"

Первые пункты манифеста затрагивали и Церковь. Община должна иметь право назначать и снимать служителя, который обязан "проповедовать Святое Евангелие, ничего не добавляя от себя". Такая формулировка полностью согласовывалась со взглядами Лютера. Община должна выплачивать служителю скромное содержание из так называемой большой десятины, взимаемой с произведенной продукции. Остальная сумма предназначалась для помощи бедным и выплаты чрезвычайного налога в случае войны. Так называемая малая десятина, взимаемая со скота, должна быть упразднена, "ибо Господь Бог сотворил скот для того, чтобы люди бесплатно пользовались им". Основные пункты отражали известную старую аграрную программу об общем пользовании полями, лесами и водами. Земледелец должен иметь право свободно охотиться, ловить рыбу и защищать свои земли от диких зверей. По соответствующему разрешению он имел право рубить лес, заготавливая древесину для строительства и на дрова. Удушающие налоги, ввергавшие в нищету вдову и сироту, у которых отнималась лучшая одежда или лучшая корова, должны быть упразднены. Рента подлежит пересмотру в зависимости от урожайности земли. Новые законы не должны отменять старые, а общинные луга не должны переходить в частное владение. Единственным пунктом, выходившим за рамки старых требований, был призыв полностью упразднить крепостничество. Землевладение должно основываться на аренде с заранее оговоренными условиями. Если господин желает дать работу, выходящую за рамки соглашения, эта работа должна выполняться за соответствующую плату. "Двенадцать статей" допускали, что любое требование, которое не согласуется со Словом Божьим, должно быть аннулировано. В целом программа была консервативна и выдержана в духе старого феодального экономического уклада. Интересно отметить, что она не содержала нападок на правящую власть.

Лютеру нравилась общая евангелическая направленность положений манифеста, но, обращаясь к крестьянам, он выразил сомнение в разумности большинства их требований. Что касается права общины выбирать себе служителя, то это зависит от того, будет ли она платить ему. Даже если община платит служителю, но князь не согласен с ее выбором, крестьянам лучше не бунтовать, а переселиться в другое место. Упразднение десятины - открытый грабеж, а отмена крепостничества превращает христианскую свободу в понятие плотское. Раскритиковав подобным образом программу, Лютер затем рассмотрел те средства, которые используются для ее реализации. Ни при каких обстоятельствах не должен обычный человек поднимать меч ради себя. Если каждый человек присвоит себе право вершить справедливость собственными руками, то не будет "ни авторитета, ни власти, ни порядка, ни земли, но одно лишь убийство и кровопролитие". Но это говорится вовсе не с намерением оправдать те вопиющие несправедливости, которые творят власть предержащие. К князьям Лютер обратился с призывом, оправдывая значительно большее число требований крестьян, чем он это сделал, обращаясь к самим крестьянам. При выборе служителя следует проявить уважение к воле общины. Требования крестьян об исправлении допущенных по отношению к ним злоупотреблений оправданы и справедливы. Князьям некого винить за вспыхнувшие беспорядки, кроме себя, поскольку они лишь предавались пышным забавам и при этом грабили своих подданных, сдирая с них последнюю шкуру. Истинное решение мог вынести лишь гражданский суд.

Но ни одна из сторон не была расположена к этому, и предсказание Лютера о том, что все это принесет с собой лишь убийство и кровопролитие, исполнилось с избыточной щедростью. Лютер давно уже заявил, что не окажет никакой поддержки вооруженным частным гражданам, сколь бы справедливым ни было их дело, поскольку подобные средства неминуемо влекут за собой беды для невинных. Он не мог предвидеть, что разразится настоящая революция. Да и трудно представить себе, как такое могло случиться в XVI веке, поскольку ни убеждением, ни силой в то время еще невозможно было сплотить людей воедино. В ту эпоху меньшинство еще не могло захватить государственную власть, использовав военную технику для навязывания своей воли обществу. Отсутствовали также и современные средства пропаганды.

Крестьянской войне недоставало сплоченности пуританской революции, поскольку у нее не было ни ясной программы, ни единства в руководстве. Одни выступали за диктатуру крестьянства, другие - за бесклассовое общество, третьи - за возврат к феодализму, четвертые - за упразднение всех правителей, кроме папы и императора. Иногда во главе восставших стояли крестьяне, иногда писари, а иногда даже рыцари. Отдельные группы никак не координировали свои действия между собой. Не было даже религиозного единства, поскольку с обеих сторон выступали как католики, так и реформаты. В Эльзасе, где одним из требований восставших было упразднение папской власти, борьба приняла окраску религиозной войны. Герцог и его брат-кардинал развернули охоту на крестьян, именуя их "неверующими, вышедшими из повиновения лютеранами-раскольниками, которые сеют разрушение, подобно гуннам и вандалам". Нет сомнения в том, что толпы восставших не признавали никакой дисциплины. Прежде всего они желали грабить замки и монастыри, охотиться на дичь и опустошать рыбные пруды.

На рисунке вы видите типичную для Крестьянской войны сцену разграбления монастыря. Обратите внимание на изображенную вверху слева группу людей, закинувших сеть в пруд. Другие в это время выносят из монастыря припасы. Большого кровопролития не было. Лишь один человек потерял руку. Тут и там видны пьянствующие и блюющие крестьяне, подтверждая кем-то сказанные слова, что это была не столько крестьянская, сколько пьяная война.

Еще один штрих к поведению крестьян добавляет письмо аббатиссы, которая сообщает о том, что обитель ее подвергалась грабежам до тех пор, пока в ней не осталось ни одного яйца и ни одного горшка масла. Через окна монастыря послушницы могли видеть избиение мирных жителей и дым, поднимающийся от горящих замков. Когда война закончилась, в Тюрингии оказались разрушенными 70 монастырей, а во Франконии - 270 замков и 52 монастыря. Когда палатинат не устоял перед крестьянами, беспорядки достигли таких масштабов, что их собственные предводители вынуждены были пригласить прежние власти вернуться, чтобы помочь в восстановлении порядка. Но те предпочли выждать, пока крестьяне не будут разгромлены.

Могло ли быть иначе? Существовал ли человек, который сумел бы предложить разумный план приспособления крестьян к новому политическому и экономическому порядку и выполнить этот план? Центральной фигурой был император, но император никогда не взял бы на себя такую роль. Из всех других людей лишь один пользовался в Германии достаточной известностью и доверием, чтобы выполнить эту задачу. Таким человеком был Мартин Лютер - и он отказался. Для него, служителя церкви, взять в руки меч и возглавить крестьян было равносильно отступничеству от своего долга, как Лютер понимал его. Не для того он разрушал папскую теократию, чтобы на ее месте утвердить новую теократию святых или крестьян. Власти должны поддерживать мир. Власти должны распоряжаться мечом. Лютеру не подходила роль предводителя гуситского воинства Жижки или Кромвеля, ведущего в бой своих "железнобоких".

Мюнцер раздувает мятеж

В то же время Лютер никогда бы не осудил крестьян столь резко, не возьми на себя другой человек ту самую роль, которая была ненавистна ему. Не будь Томаса Мюнцера, в Саксонии не вспыхнула бы крестьянская война. Изгнанный, он перебрался в Богемию, затем вернулся, постепенно обосновался в одной саксонской деревушке, взял в свои руки власть и теперь, наконец, обнаружил в крестьянах под знаменем Bund тех избранных, которым надлежит уничтожить нечестивцев и утвердить царство святых. Цель заключалась не в том, чтобы устранить экономические несправедливости. В Саксонии они не были ярко выражены, поскольку крепостное право там давно упразднили. Мюнцер ратовал за экономические перемены только в интересах религии. У него хватило ума понять то, чего не заметил никто другой из его современников, - вера не может процветать в условиях физической эксплуатации. Он восклицал:

"Лютер заявляет, будто беднякам достаточно одной лишь веры. Разве не видит он, что поборы и налоги препятствуют принятию веры? Он утверждает, будто Слова Божьего достаточно. Разве не понимает он, что люди, всякий момент жизни которых поглощен заботами о хлебе насущном, не имеют времени для чтения Слова Божьего? Князья обескровили народ поборами. Они считают своими рыбу в воде, птицу в воздухе и траву в поле, а доктор Обманщик говорит: "Аминь!" Где же мужество у доктора Осторожного, у нового папы из Виттенберга, у доктора Мягкое Кресло, у лизоблюда-отступника? Он говорит, что бунтовать воспрещено, поскольку Бог вверил меч властителю, но сила меча принадлежит всему обществу. В добрые старые времена правосудие вершилось принародно, чтобы правитель не мог его извратить, и вот правители извратили правосудие. Они будут низвергнуты со своих престолов. Воронье уже собирается в стаи, чтобы пожрать их трупы".

В подобном настроении Мюнцер прибыл в Мюльхаузен. Именно на нем лежит ответственность за разжигание там крестьянской войны. Перед алтарем он развернул огромное шелковое знамя с изображением радуги и девиза: "Слово Божье пребывает вовек". "Пора! Настало время! - вскричал он.- Будь вас даже всего лишь трое, посвященных Богу, вам нечего бояться ста тысяч! Вперед! Вперед! Вперед! Никакой жалости! Не жалейте нечестивцев, когда они рыдают. Помните, что Бог повелел Моисею уничтожать нечестивых полностью и без жалости. Поднялись все крестьяне. Бейте! Крушите! Крушите! Вперед! Вперед!"

Деревня действительно пребывала в волнении. Крестьяне поднимались повсюду. А утомленный Фридрих Мудрый ожидал смерти. Своему брату Иоганну он писал: "Возможно, крестьянам предоставили долгожданный повод к восстанию как раз помехи, чинимые Слову Божьему. Многократно бывал бедный народ обманут своими господами, и ныне Бог ниспосылает гнев Свой на нас. Если будет на то Его воля, к власти придет простой человек. Если не будет на то Его воли, конец вскоре будет иным. Будем же молить Бога простить наши грехи, вверяя исход в Его руки. Он благоустроит все в Свое благоволение и прославление". Брат Иоганн уступил крестьянам принадлежавшее власти право сбора налогов. Фридриху он писал: "Как князья мы разгромлены".

Лютер пытался перегородить хлынувший поток плотиной, отправившись в гущу крестьян, чтобы обратиться к ним с увещеванием. Они встретили его насмешками и ненавистью. Тогда он написал трактат "Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян". По его разумению, ад опустел, поскольку все бесы подались к крестьянам, а сатана пребывает в Томасе Мюнцере, "который лишь подстрекает к грабежу, убийству и кровопролитию". Христианский правитель, подобный Фридриху Мудрому, должен воистину обратиться к своему сердцу и смиренно молиться о помощи против дьявола, поскольку наша "война не с плотью и кровию, но с духовным нечестием". Кроме того, князю надлежит выйти за рамки своего долга и предложить условия мира обезумевшим крестьянам. Если же они эти условия отвергнут, ему следует незамедлительно взяться за меч. Лютер никоим образом не приветствовал намерение Фридриха Мудрого ничего не предпринимать, предоставив решать исход событий Господу. Ему больше импонировал Филипп Гессенский, который сказал: "Если бы не моя решительность, вся смута в моей местности вышла бы из берегов через четыре дня".

Лютер сказал:

"Если поселянин пошел на открытый бунт, он поставил себя вне Закона Божьего, ибо бунт есть не просто убийство, но подобен огромному пожару, который охватывает всю землю, оставляя за собой пепелище. Так и бунт приносит с собой убийства и кровопролитие, он оставляет вдов и сирот, переворачивая все вверх дном, подобно великому бедствию. Посему пусть всякий, кто способен, колет, рубит и поражает, будь то тайно или открыто, памятуя, что не может быть ничего более пагубного, вредоносного и дьявольского, чем бунт. Представьте, будто перед вами взбесившийся пес, и если вы не убьете его, он погубит вас и с вами всю землю".

Некоторые из князей выказали излишнюю готовность колоть, рубить и поражать, а Томас Мюнцер тут же предоставил им повод для этого. Герцог Георг, ландграф Филипп и некоторые другие проявили достаточную быстроту. Мюнцер с крестьянским войском сосредоточился близ Франкенхаузена. Крестьяне известили князей, что не ищут ничего, кроме праведности Божьей, и желают избежать кровопролития. Князья отвечали: "Выдайте нам Томаса Мюнцера. Остальных пощадим". Предложение было заманчивым, но Мюнцер пустил в ход все свое красноречие: "Не бойтесь. Гидеон с малой горсткой сокрушил мадиамян, а Давид поразил Голиафа". И в этот момент на небе появилась радуга - тот самый символ, что был изображен на знамени Мюнцера. Крестьяне сплотили ряды. Но князья воспользовались перемирием для того, чтобы окружить их. Лишь шестьсот человек попали в плен. Пять тысяч были изрублены.

Мюнцер бежал, но был схвачен и обезглавлен после пыток. Затем князья принялись за расправу.

Разгром и его влияние на Реформацию

Не лучше обстояло дело у крестьян и в других местах. Во главе Швабской Лиги стоял полководец, который, столкнувшись с превосходящими силами, обращался к дипломатии, двуличию, уловкам и лишь в крайнем случае вступал в бой. Ему удалось раздробить крестьянские войска и уничтожить их поодиночке. Крестьян заманили в западню и в конце концов одолели числом. Утверждается, что было убито 100 тысяч человек. В день торжественного въезда епископа Конрада в Вюрцбург это событие было отпраздновано казнью 64 горожан и крестьян. Когда епископ объезжал свою епархию, его сопровождал личный палач, казнивший за это время 272 человека. На крестьян наложили огромную контрибуцию, и все же крестьянство как класс уничтожено не было. Знать еще не могла позволить себе стереть с лица земли землепашцев. Не были они и разорены, так как смогли выплатить наложенную на них дань. Но надежде крестьянства непосредственно участвовать в политической жизни Германии был положен конец. На три столетия крестьяне превратились в безрогих быков.

К сожалению, свирепый трактат Лютера задержался в типографии и появился как раз во время расправы с крестьянами. Лютер пытался смягчить его звучание, написав другой памфлет, в котором он продолжал утверждать, что уши бунтовщиков следует прочистить пулями. Но при этом Лютер добавлял, что у него нет намерения лишать пленников милости. Вместо того чтобы, покинув крестьян, воротиться в ад, все бесы, - утверждал Лютер, - ныне вошли в викариев, которые теперь просто мстили.

Но этот трактат остался незамеченным, а печально знаменитые слова Лютера - "колите, рубите и душите" - навлекли на него несмываемый позор. Крестьяне обвиняли Лютера в предательстве их дела, а князья-католики в то же время возлагали на него ответственность за все беспорядки. Как следствие, крестьяне теперь стремились обрести религиозное утешение в анабаптизме, хотя не следует и переоценивать эту тенденцию. Общую аграрную окраску анабаптистского движения ни в коем случае нельзя считать исключительно результатом Крестьянской войны. В большей степени она была вызвана теми гонениями, в ходе которых города избавлялись от анабаптизма быстрее, чем деревня. Не произошло и массового отхода крестьян от своей веры, и до конца жизни Лютера его община в большинстве своем состояла из крестьян, проживавших близ Виттенберга. Тем не менее позиция Лютера во многом объяснялась отчужденностью крестьян.

Одновременно католические князья возлагали на Лютера ответственность за все восстание в целом. Особую окраску этому обвинению придавало выступление на стороне крестьян сотен лютеранских священнослужителей - как добровольно, так и по принуждению. Впоследствии католические правители проявили величайшее усердие, отлучая евангелических проповедников. Тем, что католицизм сохранился в Баварии и Австрии, он обязан не столько контрреформации, сколько Крестьянской войне.

Наибольшие страдания доставлял Лютеру он сам. Лютер начал страшиться - но не Бога, не дьявола, не себя самого, а хаоса. Иногда страх превращал его в человека черствого и неразборчивого, готового простить угнетение безвинных из опасения, что среди них могут скрываться начинающие Томасы Мюнцеры.

Это привело к тому, что сфера деятельности Лютера непрерывно сокращалась. Среди католиков - как церковников, так и мирян - царил дух ожесточения. В Швейцарии, в южногерманских протестантских городах и среди анабаптистов появились различные формы протестантизма. Даже в Виттенберге одно время тайно действовали приверженцы сект, и нельзя было с уверенностью сказать, что подобные проникновения не повторятся. Но в оставшихся под его влиянием районах Лютер был решительно настроен созидать.

Глава семнадцатая

ШКОЛА ХАРАКТЕРА

Смятенный, отброшенный назад, ограниченный в своих возможностях, гонимый, Лютер делал все, что мог. Наиболее неожиданным и ярким подтверждением его принципов была его собственная женитьба. Если он не имел возможности реформировать весь христианский мир, то уж пасторскую семью он создать мог и сделал это. Сам он ни о чем подобном не помышлял, и когда во время его пребывания в Вартбурге монахи стали жениться, Лютер воскликнул: "Боже благий! Уж. меня-то им не женить!" После того, как это произошло, Лютер заметил, что если бы в Вормсе ему сказали, что спустя шесть лет он женится, он бы этому не поверил.

Но реальная ситуация оказалась порождена его учением, которое вызывало перемену убеждений. Из монастырей уходили не только монахи, но и монахини. Несколько сестер из близлежащей деревни обратились к нему за советом. Монашки не знали, как им быть после того, как они приняли евангельскую веру. Лютер взялся организовать их бегство. Это был дерзкий поступок, поскольку похищение монахинь рассматривалось как преступление, каравшееся смертной казнью, и герцог Георг в точности следовал этому закону. Фридрих Мудрый, может быть, и не столь жестокий, также не приветствовал открытого нарушения закона. Лютер тайно заручился поддержкой уважаемого бюргера из Торгау по имени Леонард Копп. Шестидесятилетний Копп был торговцем и время от времени привозил в обитель бочки с селедкой. Накануне праздника Воскресения Христа в 1523 году он спрятал двенадцать монашек в своем крытом фургоне. Копп накрыл их мешковиной и обвязал веревкой, будто то были пустые бочки. Три монахини вернулись в свои дома. Остальные девять приехали в Виттенберг. Один студент так написал об этом своему приятелю: "Только что в город прибыл полный фургон монашек-девственниц, и все они больше всего на свете мечтают выйти замуж. Так дарует же им Бог мужей, иначе дело будет худо".

Лютер счел своей обязанностью подыскать им всем жилье, мужей или какое-нибудь занятие. Само собой напрашивалось решение, что уж об одной из них он может позаботиться, женившись сам. Так кто-то ему и сказал. На это 30 ноября 1524 года Лютер ответил, что у него нет намерения вступать в брак - не потому, что он камень бесчувственный, и не потому, что ему чужда сама идея женитьбы, но из-за ежедневного ожидания того, что его казнят как еретика. Спустя пять месяцев Спалатин намеренно повторил предложение о женитьбе. Лютер ответил:

"Касательно того, что вы пишете о моей женитьбе, то не следует удивляться, что я еще не сочетался браком, даже если и прославился как любовник. Вам следует более удивляться тому, что, уделяя столь много места в своих писаниях вопросу о браке и будучи вынужденным посему так много иметь дело с женщинами, я сам еще не превратился в женщину, не говоря уже о женитьбе на одной из них. Хотя, если вам требуется мой пример, вы имеете его в преизобилии, поскольку некогда у меня было трое жен и любил я их столь горячо, что две из них ушли к другим мужьям. Третью я едва удерживаю левою рукой, не то и ее у меня вот-вот похитят. Вы же, воистину, любовник робкий, коли не осмеливаетесь жениться даже на одной".

Шутливые слова о трех женах, безусловно, относятся к трем монашкам, которых ему еще оставалось пристроить.

В конце концов все были устроены, за исключением одной - Катарины фон Бора. Спустя два года после своего бегства она все еще занималась домашним хозяйством Лютера, что, кстати, дало ей возможность получить великолепное образование. Но Катарина мечтала о лучшей доле, надеясь связать свою судьбу с молодым дворянином из Нюрнберга, который учился в Виттенберге. Однако когда молодой человек вернулся домой, его семья решительно выступила против такого брака. Безутешная Катарина попросила Лютера разузнать, как обстоят дела. Дела же обстояли так, что нюрнбержец женился на другой. Лютер нашел для Катарины подходящего жениха, некоего доктора Епатца, но она о нем и слышать не хотела. Как бы то ни было, положение Катарины было весьма деликатным. Она понимала, что Для Лютера история с монашками является серьезным испытанием, тем более что все это происходило в разгар Крестьянской войны. Ей дольше всех не удавалось устроить свои дела. В те времена ранних браков двадцатишестилетняя девушка имела все основания полагать, что время, отпущенное ей для устройства своего семейного положения, вот-вот истечет. В отчаянии она обратилась к гостившему в Виттенберге доктору Амсдорфу из Магдебурга. Не согласится ли он сказать Лютеру, что Елатц ей просто ненавистен? Ведь он поймет Катарину. Она согласна выйти замуж за Амсдорфа или за Лютера. Этих двоих она, возможно, назвала потому, что оба они уже вышли из возраста, когда обычно вступают в брак, и такое предложение ей ничем не грозило. Лютеру было сорок два года.

Лютер не задумывался над этим предложением всерьез до тех пор, пока не отправился домой навестить своих родителей. То, что сам Лютер расценил как невероятную шутку, его отец воспринял как вполне разумный вариант. Он хотел, чтобы сын продолжил их род. Предложение Катарины начало казаться Лютеру привлекательным еще и по другой причине. Если ему предстоит до конца года сгореть на костре, то вряд ли есть смысл обзаводиться семьей. Но, женившись, он узаконит статус Катарины и засвидетельствует свою веру. В мае 1525 года в частном разговоре Лютер по секрету рассказал, что прежде чем умрет, он женится на Кати. А в начале июня, когда Альбрехт Майнцский подумывал о том, чтобы придать несколько мирской оттенок своему епископству, последовав примеру своего кузена в Бранденбурге, Лютер писал: "Если моя женитьба укрепит его, то я готов. Я верю в брак и намерен жениться прежде, чем умру, пусть даже это будет помолвка, подобная женитьбе Иосифа". О страстной любви речи не было. "Нельзя сказать, что я потерял голову, - говорил Лютер, - хотя я и обожаю свою жену". В другой раз он заявил: "Я не променял бы Кати ни на Францию, ни на Венецию, поскольку Бог дал ее мне, а другие женщины обладают худшими недостатками". Решение жениться он объяснял тремя причинами: чтобы доставить удовольствие своему отцу, чтобы позлить папу и дьявола и чтобы запечатлеть свое свидетельство перед мученической смертью.

За принятым решением женитьба последовала быстро, чтобы предотвратить сплетни и возражения. "Все добрые мои друзья, - рассказывал Лютер, - вскричали: "Ради Бога, только не это!"" Судья предрекал, что "мир и дьявол будут потешаться, и труд Лютера останется незавершенным". Любопытно, что именно в такой ситуации

Спалатин поинтересовался мнением Лютера о длительных помолвках. Тот отвечал: "Не откладывайте на завтра! Промедлив, Ганнибал потерял Рим. Промедлив, Исав лишился прав, положенных ему по первородству. Христос сказал: "Будете искать Меня, и не найдете". Таким образом. Писание, опыт и все творение свидетельствуют о том, что дары Божьи следует принимать без промедления". Это было написано 10 июня. А 13-го состоялась публичная помолвка Лютера и Катарины, и в глазах закона он стал, таким образом, женатым человеком.

Последовавшая за обручением публичная церемония представляла собой скромное торжество, на котором объявили о заключении брачного союза.

Это было праздничное событие. Свадьбу назначили на 27 июня. Лютер разослал приглашения. Спалатину он написал: "Вы должны приехать на мою свадьбу. Я заставил ангелов смеяться, а бесов рыдать". Другому приглашенному: "Несомненно, до вас дошли слухи о моей женитьбе. Мне самому трудно в это поверить, но доказательства тому слишком весомы. Свадьба состоится в следующий четверг в присутствии моих родителей. Надеюсь, что вы сможете приехать". Амсдорфу, который выступил в роли свата Катарины: "Слухи о моей женитьбе верны. Я не могу лишать своего отца надежды на продолжение рода и должен подтвердить свое учение в то время, когда многих обуяла робость. Надеюсь, что вы пришлете дичи и приедете сами". Нюрнбержцу: "В целом мой трактат был отвергнут крестьянами. Я сожалел бы, если бы вышло иначе. Когда я размышлял об иных делах. Бог неожиданно наставил меня жениться на Катарине. Я приглашаю вас и освобождаю от всяческих помыслов о настоящем". Леонарду Коппу/организовавшему побег монашек: "Я намереваюсь жениться. Бог любит творить чудеса и удивлять мир. Вы должны приехать на мою свадьбу". Любопытно, что есть и другое приглашение Коппу. Редактор писем в веймарском издании сомневается в его истинности. Оно гласит: "Свадьба моя состоится в четверг. Мы с госпожой Кати приглашаем вас прислать бочку наилучшего пива из Торгау, а если оно окажется нехорошим, вам самому придется выпить всю бочку".

В назначенный день в десять утра Лютер под колокольный звон провел Катарину по улицам Виттенберга к приходской церкви, в портале которой на глазах у всех состоялась религиозная церемония. Затем последовал обед в августинской обители, а за ним вечер с танцами в ратуше. Вечером был дан еще один банкет. В одиннадцать все гости разошлись под угрозой того, что обязанность отправить их по домам возьмут на себя судебные исправники.

Семейная жизнь

Женитьба принесла множество перемен в образ жизни Лютера. "До того, как я женился, постель моя не перестилалась целый год и пропиталась потом. Но я так много трудился и так уставал, что падал в нее, ничего не замечая". Кати навела порядок в доме. Требовалось произвести и другие перемены. "В первый год семейной жизни ко многому надобно привыкнуть, - вспоминал Лютер. - Просыпаешься утром и видишь на подушке пару косичек, которых там раньше не было". Вскоре он обнаружил, что муж должен считаться с пожеланиями жены. Страхи и слезы Кати удержали его от поездки на свадьбу Спалатина, поскольку по пути вполне можно было подвергнуться нападению крестьян. Если Мартин шутливо называл жену "мое ребро", то так же часто он именовал ее "госпожа моя". Иногда он даже менял имя Кати так, что оно звучало Луееу, что по-немецки означает "цепь";

Женитьба принесла и новые финансовые обязанности, поскольку супруги не имели за душой ни гроша. Мать Катарины умерла, когда та была совсем малышкой. Отец отдал ее в монастырь и женился вновь. Ничего для нее он не сделал и теперь. Все богатство Лютера составляли его книги и одежда. Он не имел права претендовать на финансовую помощь от монастыря, поскольку снял сутану. За свои сочинения Лютер не получал ничего, а университетского жалованья было недостаточно для содержания семьи. В 1526 году он обзавелся токарным станком и научился резьбе по дереву, чтобы в случае нужды иметь возможность прокормить свою семью. Можно, правда, усомниться в серьезности таких планов. Лютер был намерен всецело посвятить себя служению Слову, и он верил в то, что Отец Небесный позаботится о нем. Архангелу Гавриилу пришлось, должно быть, много похлопотать, уговаривая близких к Лютеру влиятельных особ. Ему удалось расположить августинский монастырь к Лютеру и его жене. Фридрих удвоил жалование Лютеру и часто посылал ему дичь, одежду и вино. А архиепископ Майнцский Альбрехт Бранденбургский прислал Кати двадцать золотых гульденов - подарок, который ее муж намеревался отклонить.

Если брак принес с собой новые обязанности для Лютера, то Для Кати тем более. Нелегкая это задача - вести хозяйство столь расточительного мужа. Вносимые им пожертвования отличались такой щедростью, что Лукас Кранах, художник и банкир, отказался оплатить его чек. Вот как на это отозвался Лютер: "Я не могу себе позволить прослыть скрягой". Он был раздражающе весел. "Долги меня не тревожат, - сказал он, - ведь как только Кати оплачивает один из них, тут же появляется другой". Она не спускала с него глаз, и не зря. В письме одному из своих друзей Лютер писал: "В качестве свадебного подарка посылаю вам вазу. P.S. Кати спрятала ее". Но кое в чем он был незаменимым помощником. Он ухаживал за огородом, где росли салат, капуста, горох, фасоль, дыни и огурцы. Кати же присматривала за садом. Он располагался за городом и снабжал их яблоками, виноградом, грушами, орехами и персиками. Она же взяла на себя заботу о пруде, в котором разводили форелей, карпов, щук и окуней. На плечи жены легла также обязанность смотреть за животными. Лютеры держали кур, уток, свиней и коров. Кати сама забивала скот. В письме, написанном в 1535 году, Лютер упоминает о ее трудах: "Госпожа моя, Кати, приветствует вас. Она засаживает наши поля, пасет скотину, продает коров, et cetera [можно только догадываться, сколько еще дел входило в это et cetera]. В промежутках она начала читать Библию. Я обещал ей 50 гульденов [где он надеялся их достать?], если Кати завершит ее к Пасхе. Она усердно читает и уже заканчивает пятую книгу Моисея". Несколько лет спустя Лютер приобрел хутор в Зюльсдорфе. Хозяйничала там Кати, которая проводила на хуторе несколько недель в году. Во время одного из таких визитов Лютер писал ей: "Богатой владелице Зюльсдорфа, госпоже Катарине Лютер, живущей во плоти в Виттенберге, но духом пребывающей в Зюльсдорфе." И далее: "Возлюбленной жене моей Катарине, госпоже Лютер, повелительнице свинарника, госпоже Зюльсдорфа и обладательнице всяческих иных титулов, которые соблаговолит избрать ваша милость".

Смотреть за Лютером было тем более сложно, что он очень часто болел. Его непрестанно мучали подагра или бессонница, катар или геморрой, запор или камни, головокружения или звон в ушах. Кати хорошо умела лечить травами, припарками и массажем. Сын Лютеров Пауль, ставший впоследствии врачом, говорил, что матушка наполовину доктор. Кати удерживала Лютера от употребления вина и давала ему пиво, которое служило успокоительным во время бессонницы и облегчало каменную болезнь. Пиво она варила сама. С какой благодарностью вспоминал Лютер заботу жены, пребывая вдали от дома! Прожив год в браке, он писал своему другу: "Моя Кати так любезна и так старается угодить мне, что я не променял бы свою нищету на все богатства Креза". Дань своего высочайшего уважения Кати Лютер отдал, посвятив свой комментарий к Посланию Павла Галатам "моей Катарине фон Бора". Его порой даже беспокоила столь сильная привязанность: "Я благодарен Кати более, чем Христу, сделавшему для меня куда больше".

Дети и застольные беседы

Вскоре Кати принесла Лютеру радости, о которых он и не помышлял. 21 октября 1525 года Лютер написал своему другу: "Моя Катарина исполняет напутствие, о котором повествует Бытие 1:28". 26 мая 1526 года он писал в другом письме: "Скоро родится дитя монаха и монахини. Крестным отцом у такого ребенка должно быть очень важное лицо. Посему я приглашаю вас. Пока не могу в точности назвать время рождения". 8 июня Лютер известил о долгожданном событии: "Вчера в два часа Божьей милостью драгоценная моя Кати подарила миру крохотного сына, Ганса Лютера. Прекращаю писать. Кати нездорова и зовет меня". Когда малыша запеленали, Лютер сказал: "Дерись, малыш. Вот так и меня спеленал папа, но я освободился". Вот следующая запись, касающаяся Ганса: "У Ганса режутся зубки. Он уже веселый проказник. Вот те радости женитьбы, которых недостоин папа". Когда родилась дочь, Лютер писал ее предполагаемой крестной: "Любезная госпожа! Нас с моей женой Кати Господь одарил маленькой язычницей. Выражаем надежду, что вы не откажетесь быть ее духовной матерью и поможете малышке стать христианкой". Всего у них родилось шестеро детей. Вот их имена и даты рождения: Ганс, 7 июня 1526; Елизавета, 10 декабря 1527; Магдалена, 17 декабря 1529; Мартин, 9 ноября .1531; Пауль, 28 января 1533; Маргарет, 17 декабря 1534.

Семья для Лютеров - это не только дети, но и те, кого они приняли под свой кров. В ночь их свадьбы, когда к одиннадцати часам все приглашенные разошлись, появился еще один гость, о котором не знали городские власти. Это был Карлштадт. Он бежал от Крестьянской войны и просил убежища. И Лютер, сделавший столь много для того, чтобы изгнать Карлштадта из Саксонии, принял его в собственном доме в ночь своей свадьбы. Конечно, Карлштадт не остался в доме Лютера навсегда, зато появились другие. А поскольку монастырь был велик и вполне подходил для больницы,

туда помещали также и больных. Впоследствии Лютеры, помимо шестерых собственных детей, вырастили и четырех осиротевших детей своих родственников. Чтобы как-то поправить материальное положение, Лютеры прибегли к хорошо известному в учительских семьях приему: они открыли пансион для студентов. Иногда в доме проживало до двадцати пяти человек.

Конечно, Кати не в состоянии была управляться с таким хозяйством одна. В доме были служанки и слуги, но следить за всем, конечно, приходилось ей. Наверное, основная трудность заключалась в том, что она всегда оставалась незамеченной в тени своего знаменитого мужа. Катарина к такой ситуации была готова и не противилась ей. Она всегда обращалась к Мартину на "вы", называя его "доктор". Но, наверное, временами ей бывало чуть-чуть обидно, поскольку он неизменно находился в центре любого разговора. И нельзя сказать, что в этом полностью был виноват сам Лютер. Столовавшиеся у Лютеров студенты воспринимали обеденное время как возможность пополнить свои знания. Они приходили на обед с тетрадями, в которые записывали все, что Лютер говорил. Кати подумывала о том, чтобы побудить Лютера брать с них за это плату.

Хотя иногда такое положение дел вызывало раздражение и у Лютера, он ничего не делал, чтобы изменить его. Однажды студенты даже указали Лютеру, что он заслоняет им свет. Он много рассказывал о своих встречах с сатаной, которые продолжались до тех пор, пока он, желая их прекратить, не стал относиться к сатане с некоторым пренебрежением. Кати же была просто великолепна. Однажды, почувствовав себя плохо, она встала из-за стола и удалилась в свою комнату. Там она потеряла сознание, а очнувшись, вернулась и сообщила - причем по-латыни, - что пережила multa pemiciosa [страшную опасность]. С тех пор ее компетенция не подвергалась сомнению.

Лютеровская книга "Застольные речи", заслуживает внимания хотя бы из-за своих размеров. В томе содержится 6596 записей. Эта книга - одна из наиболее известных его работ, поскольку после смерти Лютера его студенты тщательно собрали и рассортировали свои записи, составившие прекрасную книгу, украшенную гравюрой, которая изображала Лютера, сидящего за столом со своей семьей. Однако издание не дает полного представления о пышном богатстве и непредсказуемом разнообразии оригинала. Затрагиваемые Лютером темы простирались от неописуемого величия Бога Вседержителя до жизни лягушек на берегах Эльбы. Беседа перескакивала от свиней к папам, от беременности к политике и пословицам. Какое-то отдаленное представление могут дать наугад взятые примеры:

"Монахи - это вши на шубе Господа Бога".

Когда Лютера спросили, откуда в нем столько неистовства, он ответил: "Прутик можно перерезать хлебным ножом, но для дуба вам потребуется топор".

Бог использует похоть, чтобы побудить человека к браку, честолюбие - чтобы заставить его стремиться к высокому положению, алчность - для заработка, а страх - для веры.

Из всех частей тела человеческого папа оставил без внимания одну лишь заднюю.

Книгопечатание - это последнее и наилучшее из всего, что сделал Бог для распространения Евангелия по всему миру.

Меня можно назвать опорой для папы. Без меня ему будет куда хуже.

Птицам недостает веры. Они улетают всякий раз, когда я вхожу в сад, хотя я и не умышляю ничего дурного. Точно так же и нам недостает веры в Бога.

Носятся слухи, что конец света наступит в 1532 году. Надеюсь, что ждать осталось недолго. Последнее десятилетие тянется подобно веку.

Появилась карикатура, на которой меня изображают в виде чудовища с семью головами. Должно быть, я непобедим, поскольку меня невозможно одолеть, хотя у меня всего лишь одна голова.

Собаки - самые верные животные, и, не будь они столь многочисленны, их следовало бы ценить более высоко.

Умалишенный утверждал, будто он петух, и несколько дней расхаживал, кукарекая. Врач сказал, что он тоже петух, и несколько дней кукарекал вместе с ним. Потом он сказал: "Я больше не петух, и ты изменился тоже". Это помогло.

Германия - папская свинья. Вот почему мы должны давать ей столько окороков и колбас.

Сколько же лжи вокруг реликвий! Одну из них выдают за перо из крыла архангела Гавриила, а епископ Майнцский утверждает, будто у него есть уголек от неопалимой купины, из которой Господь говорил с Моисеем. А как случилось, что в Германии похоронены восемнадцать апостолов, когда у Христа было всего двенадцать учеников?

"Не представляю себе, что мы будем делать на небесах, - размышлял Лютер. - Ничего не происходит, ни работы, ни еды, ни питья, и делать нечего. Зато, я думаю, там есть на что посмотреть". "Да, - отвечал Меланхтон. - Господь, яви нам Отца, и этого будет достаточно". "Ну, конечно, - отвечал Лютер, - тогда нам не придется скучать".

Ноев ковчег имел 300 локтей в длину, 50 - в ширину и 30 - в высоту. Не будь так сказано в Писании, я бы не поверил. Окажись я в ковчеге, я бы умер. Он был в три раза больше моего дома, а внутри темно и полно животных.

Меня пытаются превратить в недвижимую звезду. Я - неправильная планета.

В турецкую войну один из начальников сказал своим воинам, что если они погибнут, то ужинать будут вместе со Христом в раю. Начальник этот бежал с поля боя. На вопрос, отчего он не пожелал ужинать с Христом, он ответствовал, что в этот день у него пост.

26 мая 1538 года шел сильный дождь. Лютер сказал: "Славьте Бога. То, что Он дарует нам, ценнее ста тысяч гульденов. С дождем к нам приходит урожай кукурузы, пшеницы, ячменя, винограда, капусты, лука, приходит обилие трав и молока. Все свое добро мы получаем бесплатно. А Бог посылает к нам Своего единородного Сына, и мы распинаем Его".

"Я крестьянский сын, - сказал Лютер, - и внук, и правнук. Батюшка хотел, чтобы я стал бургомистром. Он отправился в Мансфельд и работал рудокопом. Я выучился на бакалавра и магистра. Затем я стал монахом и снял свой коричневый берет. Батюшке это не понравилось, а я впоследствии позлил папу римского, женившись на бывшей монашке. Какие звезды предсказали эти события?"

Приведенные выше выдержки убедительно говорят сами за себя, но необходимо все же сказать несколько слов относительно вульгарности Лютера, поскольку зачастую его представляют необычайно грубым, цитируя в качестве подтверждения "Застольные речи". Его никак не назовешь человеком утонченным, как нельзя этого сказать обо всем его поколении. Дурно пахла сама жизнь. Невозможно было пройтись по улочкам Виттенберга, не ощутив запахов хлева, отбросов и бойни. И даже самые утонченные натуры не могли игнорировать реалии повседневной жизни. Однажды Лютер не смог присутствовать на богослужении в церкви и спросил Кати, как оно проходило. "В церкви было столько народу, что там воняло". "Да, - сказал Лютер, - у них навоз на башмаках". Эразм без всякого смущения пишет рассказ, в котором мясник и торговец рыбой спорят, чей товар более вонючий. Лютер прибегал к грубым выражениям реже, чем другие, образованные люди его времени. Если же он позволял себе такое удовольствие, то и это делал столь же мастерски, как и все остальное. В сравнении, однако, со всем, им сказанным, объем грубостей будет совсем невелик.

Клеветники из всего многоцветия девяноста томов его сочинений избрали лишь несколько страниц, наполненных вульгарностью. Но есть целые тома, в которых самое грубое - цитата из Павла, который "отказался от всего" и почитает это за навоз [в Синодальном переводе русской Библии здесь (Флп. 3:8) использовано слово "мусор". - Примечание переводчика], чтобы приобрести Христа.

Здесь же уместно сказать несколько слов и о пьянстве Лютера. Он мог много выпить и гордился этой своей способностью. Под рукой у Лютера всегда была мерная кружка с тремя кольцами. Первое, по его словам, олицетворяло Десять заповедей, второе - апостольский символ, а третье - молитву "Отче наш". Лютеру доставляло огромное удовольствие то, что он способен был осушить кружку вина вплоть до молитвы "Отче наш", в то время как Агрикола не мог преодолеть Десять заповедей. Однако нигде не упоминается, что его хотя бы раз видели пьяным.

Взгляды на брак

Но вернемся к браку. Женившись, чтобы засвидетельствовать свою веру, Лютер воистину обрел семейное счастье. Больше чем кто-либо другой он определил характер отношений в немецкой семье на последующие четыре века. И здесь уместно остановиться на его взглядах на брак. В этом, как и во многих других вопросах, он следовал путем Павла и Августина. Его взгляды на семью были сугубо патриархальными. По Лютеру, муж главенствует над женой, поскольку он был сотворен первым. Ей же следует не только любить мужа, но также чтить его и повиноваться. Супруг должен править ею с нежностью, но тем не менее править. У жены есть свои обязанности. В воспитании детей ее возможности несравненно больше, чем у мужа. Но жене следует заниматься тем, что ей положено. Хотя Лютер и не говорил, что жена должна ограничиваться детьми, церковью и кухней, он утверждал, что Бог сотворил женщину с широким задом для того, чтобы она сидела на нем, оставаясь дома. Дети обязаны повиноваться родителям, особенно отцу, который наделен в семье такой же властью, как правитель в государстве. Неуважение к родителям есть нарушение Десяти заповедей. Однажды Лютер, несмотря на заступничество Кати и других членов семьи, в течение трех дней отказывался простить своего сына, хотя тот умолял об этом. Провинность сына состояла в том, что он проявил непослушание отцу и оскорбил, таким образом, Всевышнего. Лютер был бы куда более добрым отцом, если бы мог хоть иногда забывать о Боге. Не следует, однако, упускать из виду, что, по его мнению, пряник всегда должен лежать рядом с кнутом.

Институт брака Лютер рассматривал исключительно через призму семейных отношений. Для проявлений неограниченного индивидуализма места не оставлялось. Выбор партнера по браку должна делать семья. И хотя родители не должны понуждать детей к браку с теми, кто им неприятен, детям, в свою очередь, не следует отвергать благоразумный выбор старших, исходя из своих сердечных влечений. Подобная структура отношений заимствована непосредственно из средних веков, когда католическая церковь и сугубо земледельческое устройство общества способствовали превращению брака в институт, цель которого заключается, в продолжении рода и сохранении имущества. Романтическая революция во Франции - изменение взглядов на любовь и ухаживание - первоначально не затронула семейных отношений. Любовь и брак соединились лишь в эпоху Ренессанса.

Все эти течения были абсолютно чужды Лютеру. Его идеалом оставалась Ревекка, принявшая того мужа, которого назначила ей семья. Что же до Иакова, то в глазах Лютера он подлежал осуждению, поскольку, приняв Лию, которая родила ему детей, Иаков тем не менее служил Лавану еще семь лет, побуждаемый любовью к ее сестре, Рахили. Такая судьба Иакова, однако, радовала Лютера, поскольку доказывала, что он был спасен по вере, а не по делам. Но если в этом Лютер сохранял средневековые представления, то в другом он отошел от них. Примечательно, что он отрицал обязательность сохранения девственности до замужества. Такая его позиция открывала путь для романтической любви и более полноценного семейного счастья. Но непосредственные ее последствия были прямо противоположными. В своей ранней полемике Лютер низводил брак до самого примитивного физиологического уровня. Противодействуя церковному вмешательству в институт брака, он утверждал, что интимная близость столь же необходима человеку и неизбежна, как еда или питье. Не имеющие дара целомудрия должны получать удовольствие. Отказывать им в этом праве все равно, что предпочесть семейным узам блуд. К истолкованию этих слов следует, однако, подходить с осторожностью. Лютер вовсе не подразумевал невозможность сохранения физиологической непорочности. Он лишь желал сказать, что не имеющих сексуального удовлетворения будет терзать желание, и по этой причине брак является состоянием более чистым, чем монашество. Написанные Лютером до 1525 года противоречивые трактаты, однако, способны создать впечатление, будто единственное назначение брака состоит в том, чтобы служить лекарством от греха.

После того как Лютер женился, акценты в его трудах сместились, и теперь уже он изображает брак как школу формирования характера. В этом смысле он заменяет монастырь, который Церковь воспринимала в качестве инструмента формирования добродетели и надежнейшего пути на небеса. Отвергая всякую возможность делами заслужить спасение, Лютер в то же время вовсе не отрицал возможность воспитать в себе крепость характера, терпение, любовь и смирение. Семейная жизнь многого требует от человека. Главу семьи всю жизнь не оставляет тревога о хлебе насущном. Жена рожает детей. Во время беременности ее мучают головокружения, головные боли, тошнота, зубная боль и отеки ног. Муж способен облегчить ее родовые муки, сказав: "Милая Грета, подумай о том, что ты женщина и труд твой угоден Богу. Радуйся, ибо ты исполняешь Его волю. Рожай дитя. Если тебе суждено умереть, то это будет смерть в благородном труде и послушании Богу. Не будь ты женщиной, ты пожелала бы стать ею, чтобы иметь возможность страдать и умереть, выполняя столь драгоценную и благородную работу Божью". Воспитание детей - испытание для обоих родителей. Одному из своих малышей Лютер сказал: "Дитя! Что ты сделал для того, чтобы я тебя так любил? Своим ревом ты уже поднял на ноги весь дом". Младенец орал уже целый час, и силы родителей были на исходе. Лютер вздохнул: "Именно это и побуждало Отцов Церкви всячески поносить брак. Но перед последним днем Бог восстановил истинную ценность брака и магистратуры". Основные заботы ложились на плечи матери. Но и отцу приходилось развешивать пеленки, что доставляло немало веселых минут соседям. "Пусть смеются. Бог и ангелы тоже улыбаются на небесах".

Между супругами случались и ссоры. "Боже мой, - восклицал тогда Лютер, - эта семейная жизнь - одни лишь неприятности! Адам испортил нашу природу.. Подумайте только, сколько ссор довелось пережить Адаму с Евой за девятьсот лет семейной жизни! Ева, наверное, попрекала Адама: "Ты ведь яблоко-то съел". - А тот отвечал: "А дала его мне - ты"".

Однажды за столом Лютер без умолку говорил, отвечая на вопросы студентов. Когда он на секунду остановился, вмешалась Кати: "Доктор, отчего бы вам не помолчать и не поесть?"

"Я мечтаю лишь о том, - взорвался Лютер, - чтобы женщины, прежде чем открыть рот, повторяли про себя "Отче наш". Студенты попытались вернуть его в прежнее состояние духа, но Лютер, насупившись, так и промолчал до конца обеда.

Временами у Кати были все основания ответить Лютеру его же словами. Однажды, когда она громко молилась о том, чтобы пошел дождь, Лютер вмешался: "Воистину, отчего бы и нет. Господи? Мы преследовали Слово Твое и убивали святых. Мы заслужили Твое благоволение".

Жизнь семьи осложняло еще и то, что время работы и отдыха у Лютера и его жены не совпадало. Занимаясь весь день детьми, скотиной и слугами. Кати хотелось вечером поговорить с мужем на равных. Он же, после четырех проповедей, лекций и бесед со студентами во время обеда, больше всего хотел сесть в кресло и погрузиться в чтение. И тут вмешивалась Кати: "Господин доктор, а что, глава Пруссии действительно брат герцога?"

"Вся жизнь моя требует терпения, - говаривал Лютер. - Терпения требуют мои отношения с папой, с еретиками, с семьей и с Кати". При этом Лютер сознавал, что ему повезло.

В то же время ни в коем случае нельзя полагать, будто он исключал из брака любовь. Конечно же, христианин непременно должен любить свою жену, говорил Лютер. Он обязан любить ближнего как самого себя. А жена - самый близкий его ближний. Следовательно, она должна быть его самым дорогим другом. Свои письма к Кати Лютер завершал так: "Dir Lieb und treu". Если любовь сохранилась за годы семейной жизни, это свидетельство величайшей милости Божьей. "Первая любовь есть опьянение. Когда же оно проходит, наступает время для истинной любви в браке". Супруги должны научиться доставлять радость друг другу. В старые времена невесте давали такой совет: "Дорогая, пусть для мужа будет радостью переступать вечером порог своего дома". А жениху говорили: "Пусть жена скорбит всякий раз, когда тебе нужно уходить". "Самое большее, что можно пожелать человеку, - это прожить свою жизнь в покое и союзе с благочестивой, любезной и послушной женой". "Союз плоти - ничто. Должен быть также и союз разума и привычек". "Кати, у тебя есть любящий супруг. Императрицей же пусть будет другая".

Когда Кати болела, Лютер восклицал: "О, Кати, только не умирай и не оставляй меня!"

Когда же Лютер болел и помышлял о смерти, он обращался к своей жене: "Любезнейшая моя Кати, прими свою участь, если на то Божья воля. Ты моя. Уверенность в том пусть дарует тебе покой. Держись Слова Божьего. Я желал написать книгу о крещении, но пусть все будет по воле Божьей. Да не оставит Он тебя и Ганса Своей заботой".

Кати отвечала: "Любезный мой доктор, если на то Божья воля, лучше вам пребывать с нашим Господом, нежели здесь. Но я размышляю не только о нас с Гансом. Так много людей нуждаются в вас. О нас же не печальтесь. Бог о нас позаботится".

Домашние радости

Лютер глубоко любил свою семью. Когда его коллега Йонас упомянул, что в плодах видит благословение Божье и поэтому повесил над своим столом вишневую ветвь, Лютер сказал: "А отчего вы не думаете о своих детях? Они перед вами непрестанно, и от них вы научитесь куда большему, чем от вишневой ветки". И в этих словах Лютера не было ничего сентиментального. "Боже благий, как, должно быть, Адам любил Каина, а тот, однако же, оказался убийцей брата своего". В 1538 году Лютер, окинув взглядом свою семью, заметил:

"Христос сказал, что, дабы войти в Царство Небесное, мы должны уподобиться малым детям. Боже благий. Он слишком многого требует от нас. Ужели мы должны стать такими недоумками?" Остается открытым вопрос, не приходилось ли и детям задумываться о том, кто же все-таки недоумок, - ведь однажды Лютер разрезал штаны Ганса, чтобы залатать свои собственные. Какой ребенок, однако, не простит с готовностью отца, который пишет ему такие письма? 22 августа 1530 года Лютер писал Гансу, которому тогда было четыре года:

"Любезный мой сын!

Радуюсь я известию о том, что ты многому научился и усерден в молитве. Так и продолжай, сынок, а когда я вернусь, то привезу тебе всю ярмарку.

Я знаю чудесный сад, где множество детей в золоченых платьях собирают под деревьями румяные яблоки, а также груши, вишни и сливы. Они весело играют и поют. У них есть чудесные пони с золочеными уздечками и серебряными седлами. Спросил я садовника, кто эти дети, и он отвечал мне: "Это дети, которые в послушании и с усердием молятся и учатся". И я сказал: "Добрый человек, у меня тоже есть сын, зовут его Ганс Лютер. Можно, и он придет в сад, и будет есть румяные яблоки и груши, и будет ездить на чудесном пони, и играть с этими детишками?" И человек тот отвечал мне:

"Если он любит молиться и учиться, и послушен, он тоже может прийти в сад, а с ним Липпус и Йост [сыновья Меланхтона и Йонаса]. Когда они все придут, то получат золоченые свистульки и барабаны, и чудесные серебряные арбалеты". Но было рано, и детишки еще не завтракали, а я не мог ждать, пока они начнут танцевать. И я сказал этому человеку: "Я сейчас же пойду и напишу все это своему дорогому сыну Гансу, чтобы он усердно трудился, хорошо молился и был послушен, чтобы и он мог прийти в этот садик. Но у него есть тетушка Лена, которую ему тоже нужно взять с собой". "Хорошо, - отвечал он мне, - пойди и напиши ему".

Посему, любезный мой сын, усердно учись и молись. Скажи Липпусу и Йосту, чтобы и они так делали, чтобы всем вам пойти в сей садик. Да охранит тебя Господь. Передай от меня привет тетушке Лене и поцелуй ее за меня.

Твой любящий отец

Мартин Лютер".

Лютер всегда руководил семейными праздниками. Вполне возможно, что именно он написал для Ганса и Магдалены радостную, исполненную детского обаяния рождественскую сценку Vom Himmel Hoch. Столь же прелестна эта песенка:

Наш маленький Господь, возносим мы тебе хвалу

За то, что Ты соблаговолил спуститься к нам.

Рожденный от девы, чтоб стать человеком,

И все ангелы поют Тебе.

Сын вечного Отца, лежит Он .

В яслях на охапке сена.

Вечный Бог является в мир

В нашей хрупкой плоти, в крови и слезах.

Кого мир весь не мог объять,

Лежит, спеленатый, на коленях у Марии.

Просто младенец, совсем крохотный,

И все же Он Господь всего мира.

Четырнадцатилетняя Магдалена была при смерти. Лютер молился: "Боже мой! Я так ее люблю, но да будет воля Твоя!" И, повернувшись к ней: "Magdalenchen, девочка моя. Ты хотела бы остаться здесь со своим батюшкой или тебе больше хочется быть с Отцом твоим на небесах?"

Она отвечала: "Как Бог пожелает, батюшка".

Лютер корил себя. Бог благословил его, как не был облагодетельствован ни один епископ за тысячу лет, и все же он не может найти в своем сердце слов, чтобы вознести Богу хвалу. Поодаль стояла охваченная скорбью Кати, Лютер же держал на руках умирающего ребенка. А когда девочка умерла, он промолвил: "Du liebes Lenchen! Ты восстанешь и воссияешь, подобно звездам и солнцу. Как странно - я знаю, что она пребывает в покое и ей хорошо, и все же - какая скорбь!"

Глава восемнадцатая

ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ЦЕРКОВЬ

Сколько бы ни препятствовало работе Лютера отступничество его друзей, он тем не менее основал Церковь. В результате активной миссионерской работы большая часть северной Германии за десять лет обратилась в лютеранство. Успех этот в значительной степени был обусловлен дотоле невиданного масштаба пропагандистской кампанией, которая в такой форме не повторялась более никогда. Основными ее орудиями были трактат и карикатура. Количество брошюр, напечатанных в Германии за четыре года - с 1521-го по 1524-й, превосходит объем литературы, изданной в течение любых других четырех лет германской истории вплоть до настоящего времени. Безусловно, это вовсе не означает, что в то время люди имели больше материалов для чтения, чем после появления газет и журналов. Речь идет лишь о количестве издаваемых трактатов. Среди авторов на первом месте был Лютер. Количество написанных им на родном языке трудов исчисляется сотнями. Но в этом ему содействовало множество людей, а печатники, издававшие эти в высшей степени полемические материалы, были воистину мужественными людьми, которые рисковали как своим благополучием, так и своей жизнью. Наглядным примером сплоченности и искусности этого подполья служит пример типографии, напечатавшей, ничем себя не выдав, брошюру, которая была направлена против епископа Констанцского за проявляемую им терпимость к незаконнорожденным детям священников и обложение их налогом. По бумаге и типу используемого шрифта можно выявить двести других работ, отпечатанных в этой типографии, однако она так и не была раскрыта. Католики, конечно, отвечали тем же, но в несравненно меньшем объеме.

Распространение реформы

Краткий обзор содержания этих брошюр позволяет многое сказать как о методах, так и о выборе тем для пропаганды реформы в народе. Легко было писать работы, содержащие прямые оскорбления Римской церкви. Часто использовался известный мотив противопоставления Христа и папы. В одной из пародий Христос говорит: "Не знаю, куда бы Мне приклонить голову". Папа отвечает: "Сицилия моя. Корсика моя. Ассизи мой". Христос: "Кто верует и примет крещение, тот спасется". Папа: "Кто вносит пожертвования и приобретает индульгенции, получит отпущение грехов". Христос: "Пасите овец Моих". Папа: "Своих я стригу". Христос: "Вложи меч твой в ножны". Папа: "Папа Юлий за один день убил тысячу шестьсот человек". На карикатуре сопровождаемый дьяволом папа, в доспехах и на боевом коне, роняет свое копье, увидев Христа на осле и с большим крестом в руках.

Особенно много колкостей вызывали монашество, иконы и чудеса. "Трое зябликов в клетке радостнее славят Бога, чем сто монахов в монастыре". Автор памфлета пишет об иконе с изображением девы Марии, в глазах которой были проделаны крошечные отверстия. Через них можно было разбрызгивать воду, создавая впечатление, будто икона плачет. Одна католичка из Швабии послала своему сыну-студенту в Виттенберг маленькую восковую фигурку ягненка, на которой было написано: Agnus Dei. Предполагалось, что фигурка защитит его от несчастий. Его ответ матери был напечатан в 1523 году.

"Дорогая матушка!

Не беспокойтесь по поводу учения доктора Мартина Лютера и не тревожьтесь обо мне. Здесь безопаснее, чем в Швабии. Спасибо за то, что вы прислали мне фигурку Agnus Dei, которая должна защитить меня от пули, ножа и от падения, но, честно говоря, никакой пользы она мне не принесет. Я не могу верить в нее, поскольку Слово Божье учит меня полагаться лишь на Иисуса Христа. Посылаю ее вам обратно. Давайте испытаем ее и посмотрим, способна ли она защитить себя от кражи. Благодарность моя вам ничуть не иссякла, но молю Бога, чтобы Он наставил вас не верить более в святую соль и святую воду, и во все остальное, чем дьявол дурачит вас. Надеюсь, что вы не отдадите эту фигурку моему брату. Любезная моя матушка, я надеюсь также, что батюшка позволит мне еще остаться в Виттенберге. Прочтите Новый Завет доктора Мартина Лютера. Он продается в Лейпциге. Я собираюсь купить себе в Виттенберге коричневую шапку. Горячий привет моему дорогому батюшке, моему брату и сестрам".

Не забывали трактаты и превозносить Лютера. В одном из памфлетов рассказывается о том, как крестьянину довелось повстречать сияющего великолепием незнакомца. Крестьянин спрашивает, не Бог ли он. "Нет, - отвечает тот. - Я ловец человеков. Зовут меня Петром, и я только что пришел из Виттенберга, где по великому благоволению Божьему собрат мой, апостол Мартин Лютер, восстал, чтобы поведать людям истину о том, что никогда я не был епископом Рима, никогда не пил крови бедняков и не имел ни серебра, ни золота".

Обе стороны широко использовали имя дьявола. На одной из католических карикатур изображен дьявол, нашептывающий что-то на ухо своему ближайшему сподвижнику, Мартину Лютеру. С другой стороны, на гравюре реформатов изображен сидящий за своим рабочим столом Лютер, к которому врывается дьявол с посланием следующего содержания:

"Мы, Люцифер, господин вечной тьмы и правитель царств мира сего, извещаем тебя, Мартин Лютер, о нашем гневе и неудовольствии. От легатов наших, кардиналов Кампеджио и Ланга, проведали мы о том ущербе, который нанес ты, возродив Библию, которой, благодаря трудам нашим, мало кто пользовался в последние четыреста лет. Ты побуждаешь монахов и монахинь оставлять монастыри, в которых они ранее служили нам верою и правдою, да и сам ты отступился от служения нам. Посему мы будем преследовать тебя сожжением, утоплением и обезглавливанием. Сие есть формальное объявление войны, и никакого иного уведомления ты не получишь. Скреплено нашей адскою печатью в граде Проклятия сентября последнего дня 1524 года".

Печатные сочинения дополняло искусство. В одной из пьес рассказывалось о заговоре с целью низвергнуть царство Христово и утвердить папство. Заговор этот имел такой успех, что сатана пригласил папу с его приближенными на званый обед. Когда подали зажаренных князей и колбасы из крови бедняков, ворвался посланец с известием о том, что в Виттенберге проповедуется оправдание по вере. Ад был посрамлен, а Христос восторжествовал.

Эти примеры наглядно показывают, какие методы использовали реформаты в своих нападках на злоупотребления Римской церкви.

Лютеровское же учение как таковое было не столь наглядным, и популяризировать его было сложнее. Но Ганс Сакс, поэт-сапожник из Нюрнберга, сочинил совсем неплохие куплеты о Лютере, назвав его "нюрнбергским соловьем":

Лютер учит, что все мы

Соучастники Адамова грехопадения.

Если человек пребывает в нем,

Он ощущает шипы и проклятие греха.

Когда жуть, отчаяние и ужас охватывают его,

В раскаянии он падает на колени.

Тогда открывается ему свет дня.

Тогда Евангелие может открыться ему.

Тогда увидит он Христа, Сына Божьего,

Который позаботился о нас.

Закон исполнен, долг оплачен,

Смерть побеждена, проклятие ослабело,

Ад сокрушен, дьявол связан,

Открыта для нас благодать Божья.

Христос, Агнец, искупает всякий грех.

Одной лишь верою Христовой мы побеждаем".

Основы лютеровского учения, изложенные столь просто и кратко, оказывались доступны простым людям самых разных занятий. Когда Лютеру поставили в упрек то, что он апеллирует к мирянам, один из авторов памфлетов ответил так:

"Глупцы вы изощренные, извещаю вас о том, что ныне в Нюрнберге, Аугсбурге, Ульме, в Швейцарии и Саксонии есть жены, девы, студенты, ремесленники, портные, сапожники, булочники, рыцари, дворяне и такие князья, как курфюрст Саксонский, сведущие в Библии больше, чем все университеты Парижа и Кельна и все паписты мира".

Практические церковные проблемы

Но уже само распространение Евангелия рождало множество практических проблем, связанных с организацией Церкви. Лютер никогда особенно не выступал по этому вопросу с разъяснением своей позиции. Для него истинная Церковь всегда была Церковью искупленных, ведомой одному лишь Богу. Она проявляет себя в разных местах земли, немногочисленна, подвергается гонениям, зачастую пребывает в подполье, и в любом случае она рассеяна и

объединена лишь узами Духа. Подобные воззрения могли привести лишь к созданию мистического братства, не имеющего никаких конкретных форм. Вот что подразумевал Лютер под Царством Христовым. Он никогда не заявлял, что оно может быть реализовано. В то же время Лютер не готов был и лишить Церковь всякой организации. Оставалась лишь возможность собрать вместе верные души, которые можно объединить в данной местности. К формированию такой организации Лютер подошел вплотную в 1522 году, когда он наставлял тех, кто желает причащаться под обоими видами, получать причастие отдельно от других. И даже после того, как такая форма принятия причастия стала обычной, он все же стремился объединить истинно верующих в духовное братство. Но при этом Лютер вовсе не желал упразднения церковной общины. Скорее он стремился сформировать своего рода ячейки внутри общецерковной структуры. Лютер, однако, пришел к заключению, что практические сложности непреодолимы, и к 1526 году объявил, что осуществить его мечту невозможно. На этот счет он заблуждался, поскольку анабаптистам удалось решить данную проблему, но добились они этого путем полного отказа от территориальной церкви. Дилемма Лютера заключалась в том, что он желал иметь как конфессиональную церковь, основанную на опыте личной веры, так и церковь территориальную, которая объединяла бы всех жителей данной местности. Если бы его побудили сделать выбор, решение Лютера было бы в пользу массовой церкви. Именно в таком направлении он и двигался.

Реализация этой задачи требовала определенной организационной работы. К 1527 году можно было сказать, что все княжество Саксонское находится во власти реформатов. Отход от старого во многом приводил к неразберихе. Особенно это касалось вопросов, связанных с церковным имуществом и финансовыми выплатами. Монастыри были покинуты. Что в таком случае должно произойти с хранящимися в них пожертвованиями и монастырскими доходами? В некоторых случаях жертвователи умерли много лет назад, а установить наследников было невозможно. Землям угрожала опасность захвата со стороны могущественных соседей, на монастырские же доходы рассчитывать в любом случае не приходилось, поскольку после того, как ситуация изменилась, крестьяне вовсе не намеревались и далее платить монастырям оброк. Во-вторых, церковная реформа угрожала хаосом из-за неприязни Лютера к единообразию. Каждая деревня и даже каждая церковь имела какие-то свои отличия. Скоро даже в одном городе можно было заметить отличие между церквами. Мало того - даже в одной и той же церкви обряды могли совершаться по-разному. Людей, чье ощущение религиозной безопасности в значительной мере зависело от стабильности и неизменности ритуалов, такое разнообразие и непредсказуемость всерьез выбивали из колеи. Лютер стал сознавать необходимость добиваться единообразия хотя бы в пределах одного города.

Но хуже всего было то, что доктринальные различия угрожали общественному спокойствию. В княжестве католицизм сохранил кое-где свои позиции. Кроме того, в Саксонию проникали цвинглианство и анабаптизм. В бурлящем обществе развернулась настоящая война идей. Единственное решение этой проблемы Лютер видел в том, чтобы лишь одна конфессия наделялась правом публичного служения в определенной местности. Возможности для практической реализации этого положения он представлял себе смутно, поскольку его одолевали противоречивые идеи. Он рассматривал мессу как идолопоклонство и богохульство, но при этом не желал никого принуждать к вере. Лютер постепенно приходил к мысли о необходимости признания прав соперничающих конфессий. Напрашивалось решение об утверждении территориальной церкви, направленность которой определялась бы преобладающими в данной местности убеждениями. Меньшинству же предоставлялась возможность переселиться в места, более благоприятные для исповедания их веры. Другой вопрос - следует ли применять этот принцип к одним лишь католикам или также и к сектантам.

Но кто должен взять на себя ответственность и прекратить разброд? До сих пор Лютер склонялся к конгрегационализму и решительно возражал против изгнания Цвиллинга из Альтенбурга, невзирая на волю народа. Но независимые поместные общины не обладали никакими возможностями решать такие проблемы, которые затрагивают сразу несколько районов. Решать их могли епископы, но епископы враждебно относились к реформе. Но будь даже ситуация иной, Лютер никогда не наделил бы их прежними функциями, поскольку пришел к убеждению, что в Новом Завете всякий пастор был епископом. Поэтому, когда он обращался к своим коллегам, называя их "епископ Лохаусский" или "епископ Торгаусский", это не было просто жестом. В таком случае должность епископа следовало чем-то заменить. Необходимо создать должность регионального руководителя, но как и кем должен он избираться? Если церквами, то кто соберет их вместе?

Благочестивый князь

Пока единственный ответ на все эти вопросы Лютер видел в том, чтобы обратиться к князю. Он должен выступать не в роли правителя, но как христианский брат, положение которого благоприятствует тому, чтобы в такой чрезвычайной ситуации взять на себя задачу епископа. Все церковное имущество - по крайней мере временно - переходило под управление курфюрста, чтобы он имел возможность распределять церковные доходы, направляя их на содержание служителей, преподавателей и бедных. Что же касается единообразия в обрядах и вере, то необходимо провести опрос, если воспринимать волю большинства как решающий фактор. Следует изучить мнение саксонцев. В старые времена подобные инспекции проводили епископы. Теперь же пусть курфюрст созовет для этой цели комиссию. Так и сделали. Были назначены инспекторы, в число которых вошли и богословы во главе с Лютером. Кроме того, в комиссию были включены юристы для распоряжения финансовыми вопросами. Меланхтон составил вопросы, на которые предстояло ответить инспекции. Вопросы эти необходимо было выдавать на руки в печатном виде каждому из опрашиваемых служителей. В предисловии Лютер подчеркивал временный характер всего этого мероприятия, однако курфюрст именовал членов комиссии "моими инспекторами", а инструкции Меланхтона представляли собой не столько вопросник, сколько программу, выдвинутую на утверждение. Сам того не подозревая, Лютер вступил на путь, который приведет его к созданию территориальной церкви под управлением курфюрста.

За два месяца инспекторы обследовали тридцать восемь приходов. Их интересовали финансы, поведение людей и служителей, формы богослужения и вероисповедные вопросы. В финансовых делах, как обнаружила инспекция, царила полная неразбериха и развал. Пастораты пребывали в плачевном состоянии. Один из служителей жаловался, что из-за протекающей крыши пропали книги стоимостью четыре гульдена. Инспекторы приняли решение возложить ответственность за ремонт на прихожан. Нравственное состояние особых опасений не вызывало. Церковная служба требовала определенного единообразия. Что же касается веры, то решающим фактором оказалось сочувствие Реформации, проявляемое всей Саксонией. Поэтому претворение в жизнь реформы нельзя было воспринимать как насильственное распространение вероучения среди большинства граждан. Но имелись и несогласные, а в интересах общественного спокойствия нельзя было позволить двум вероисповеданиям существовать бок о бок. По этой причине все остатки католицизма должны исчезнуть. Священников, отказывавшихся принять реформу, увольняли. Те, кто помоложе, должны были обеспечивать себя сами. Пожилым назначалась пенсия. Один из служителей женился на своей поварихе как раз в то время, когда приехали инспекторы. Священника спросили, отчего он не сделал этого раньше. Тот ответил, что, по его мнению, повариха должна скоро умереть, и тогда он мог бы найти себе жену помоложе. Он был уличен в пособничестве папистам и отстранен от служения. Однажды комиссия выявила священника, который служил в двух приходах сразу. Один из них находился на территории католиков, другой же - на территории реформатов. В каждом из этих приходов священник служил в соответствии с положенным для данной конфессии обрядом. Подобную практику сочли неприемлемой.

"За сектантами - как за цвинглианцами, так и анабаптистами - внимательно следили. Лютер пока еще не склонен был относиться к анабаптистам так, как это сделали цвинглианцы, вынеся им смертный приговор. В июне 1528 года Лютер следующим образом ответил на сделанный ему запрос:

"Вы спрашиваете, могут ли городские власти убивать лжепророков. Я не склонен к поспешному вынесению смертных приговоров, даже если они и заслуженны. Меня страшит в этом вопросе пример папистов, а также евреев дохристианских времен, ибо, когда действовал закон о казни лжепророков и еретиков, выходило так, что убивали-то как раз святых и невинных.... Не могу согласиться с тем, что лжеучителей должно умерщвлять. Вполне достаточно отлучить их от Церкви".