Наполеон Бонапарт: между историей и легендой

Глава 1. Реставрация (1814–1830): между «черной» и «золотой» легендами

После окончания Наполеоновских войн все французские режимы использовали память о Наполеоне для собственной идентификации. Точнее, они принимали то, что им импонировало в его наследии и отказывались от всего неподходящего.

Режим Реставрации (1814–1830) во главе сначала с королем Людовиком XVIII (1814–1824), а потом с Карлом X (1824–1830) наполеоновское наследие отрицал, он и возник как его антитеза, хотя культ начал формироваться именно тогда. Точнее, параллельно происходило формирование двух легенд, «черной»[13] и «золотой». Если «золотая легенда», о которой речь впереди, формировалась тайно, подпольно, то «черная» развивалась вполне легально, ведь Бурбонам нужно было укрепить свою власть, противопоставив себя Наполеону. В период Ста дней, начиная с высадки Наполеона в бухте Жуан, во французской прессе и публицистике распространялись такие эпитеты, как «роковой чужеземец», «узурпатор», «молох»[14].

У истоков «черной легенды», или «антимифа», стояли литераторы, властители дум, занимавшие два фланга либеральной мысли: с одной стороны, это Франсуа Рене де Шатобриан (его относят к «аристократическому либерализму»), с другой — Бенжамен Констан, принадлежавший к группе так называемых «независимых», то есть либералов более левого толка.

Весьма символично, что имя Шатобриана было связано с формированием как «черной», так и «золотой» легенд. Читатели «Замогильных записок», опубликованных в 1848 г., вероятно, были весьма удивлены эволюцией образа Наполеона у прославленного писателя. В «Замогильных записках» мы видим восхваление нового Александра; в работе «Бонапарт и Бурбоны» — жесткую критику «ошибок глупца» и «преступника».

Уже на следующий день после капитуляции Парижа, 31 марта 1814 г., парижане могли прочитать на афишах: «"Бонапарт, Бурбоны и необходимость присоединиться к нашим легитимным принцам для счастья Франции и Европы" Ф. Р. де Шатобриана, автора "Гения христианства". Эта работа появится завтра или послезавтра...»[15] Существует легенда, будто Людовик XVIII признавал, что эта брошюра была ему более полезна, чем стотысячная армия[16].

В предисловии к своей работе Шатобриан подчеркивал, что благодаря Провидению Франция не погибла: «Нет, я вовсе не считаю, что пишу на могиле Франции. На смену дням мести придет день милосердия. Античное отечество христианнейших королей не может быть уничтожено: оно отнюдь не погибло, римское королевство восстанет из руин...»[17]

По его словам, только Провидением можно объяснить тот факт, что не прошло и 15 месяцев, как Наполеон был в Москве, а теперь русские вступили в Париж. Он сравнивал империю Наполеона с морским потоком, который сначала захлестнул Европу, а потом резко отхлынул назад[18].

Работа Бенжамена Констана «Дух завоевания и узурпации в их взаимосвязи с европейской цивилизацией»[19], опубликованная в ноябре 1814 г., носит совсем иной характер. Имя Наполеона в этой книге, насчитывающей более двухсот страниц, не упоминается ни разу. Но сразу понятно, что книга, направленная против войны и деспотизма, которые несовместимы, по словам Констана, с современной цивилизацией[20], имеет антинаполеоновскую тональность. По его словам, если в прежние времена иногда войны были оправданными, то современные нации нуждаются в спокойствии и процветании, развитии промышленности, а война, по мнению Констана, этому не способствует. То есть война не выгодна в материальном аспекте: по словам Констана, даже победоносная война не покрывает все расходы, она убыточна, и, кроме того, ей больше не присущ благородный шарм[21].

Однако современная Франция наводит Констана на печальные мысли: «Без сомнения, зрелище, которое представляет сегодня Франция, лишает нас всякой надежды. Мы здесь видим торжествующую узурпацию, опирающуюся на самые страшные воспоминания, являющуюся наследницей всевозможных преступных теорий, обосновывавших справедливость всего, что происходит, освящающих презрение к людям и пренебрежение разумом»[22].

Только в конце текста мы видим прямые отсылки к Наполеону, но без упоминания его имени, просто «он». «Тот, который, двенадцать лет назад заявил, что его предназначение — завоевать мир, должен взять свои слова обратно. Его заявления, демарши и акты являются более весомыми аргументами против системы завоеваний, чем все те, которые я смог привести»[23].

Действительно, на следующий день после отречения Наполеона Францию охватило чувство облегчения и свободы. Мир, достигнутый ценой поражения, означал и конец военной службы. Граф д'Артуа, раньше своего брата, короля Людовика XVIII, вернувшийся во Францию, повсюду заявлял: «Нет больше военного призыва!» Наполеону приписывали ужасные слова: «Я могу пустить 300 тыс. человек в расход». О военном наборе говорили как о «пушечном мясе» и утверждали, что Наполеон расходовал «цвет нации». Действительно, статья 12 Конституционной хартии, октроированной 4 июня 1814 г., упразднила набор, который Наполеон во время Ста дней не рискнул восстановить[24].

Во Франции появляются антинаполеоновские памфлеты, на которые правительство смотрело явно не без удовольствия. Одни авторы видели в Наполеоне «корсиканский ячмень», другие его разоблачали как Антихриста, сравнивая с Апокалипсисом св. Иоанна. Ж.-Ж. Лакретель, прозванный младшим, брат бывшего депутата группы фейянов эпохи Революции, обратил в недостатки все достоинства Наполеона, будто вывернул наизнанку его одежды: он отказывался видеть в императоре талантливого военного деятеля, ему, по его словам, не хватало блеска, его деятельность была бесцельной, он был лишен проницательности[25].

В книгах распространялись самые абсурдные домыслы: якобы Бонапарт вел Итальянскую кампанию с войском, состоявшим из каторжан, набранных из банд Тулона; якобы он предложил Людовику XVIII сделку: он обеспечит ему трон, если тот устроит ему брак с дочерью Людовика XVI. Автором одного из самых удивительных памфлетов был аббат Доминик Дюфур де Прадт, которого Наполеон сделал последовательно епископом Пуатье, архиепископом Малинским, посланником в Великом герцогстве Варшавском. Он писал: «Его гений одновременно годился и для мировых подмостков, и для сцены балагана: он носил королевскую мантию, накинутую на костюм арлекина... Изощренный софист, способный кардинально менять позицию, он был сделан совсем из другого теста, нежели обычные люди. Добавьте к этому головокружение от успехов, привычку пить из кубка победы, приходить в состояние опьянения от ладана вселенной, и вы поймете его сущность...»[26]

По мнению Ж. Демужена, «наполеоновская легенда» приняла очертания и получила распространение благодаря двум категориям французов, имевшим на императорскую эпопею весьма разные точки зрения: это ветераны Великой армии и незанятая молодежь, которая, согласно формуле Альфреда де Виньи, «всегда имела перед глазами обнаженную шпагу и ждала момента, когда Франция вновь вложит ее в ножны Бурбонов»[27].

Именно солдаты и офицеры Великой армии стали главными творцами «золотой легенды». В конце Наполеоновских войн насчитывалось примерно 1,1 млн солдат, вернувшихся во Францию[28]. Приверженцами Наполеона были, прежде всего, сельские жители, ремесленники, рабочие, а также мелкие буржуа. С установлением режима Реставрации демобилизованные солдаты оказались в положении маргиналов; жертвы экономической стагнации, они были без работы и всяких жизненных перспектив, а их нынешняя безрадостная жизнь так контрастировала с той жизнью и тем миром, которые они узнали благодаря Наполеону[29]. Во время «белого террора» летом и осенью 1815 г. наполеоновские ветераны преследовались, были даже случаи убийств. По мере того, как роялистский режим укреплял свою власть, его враждебность по отношению к ветеранам только усиливалась. Причина была проста: как сообщал один местный чиновник в 1821 г., самая активная поддержка наполеоновскому делу провозглашалась жителями деревень и бывшими солдатами[30].

В маленьких провинциальных городках и деревнях легенда создавалась благодаря бесконечным рассказам солдат, следовавших за Наполеоном по дорогам и полям сражений Европы. Некоторые из них были связаны с Наполеоном на протяжении четверти века его кампаний. Воспоминания о 1793–1794 гг. перемешивались с воспоминаниями об Аустерлице, Йене, превращая скучную и тягостную солдатскую жизнь в невероятную авантюру. Крестьяне, никогда не покидавшие пределов своих деревень, увидели Европу от Лиссабона до Фридлянда и Москвы, воодушевленные энергией одного-единственного человека, требовавшего от них невозможного, и откликавшиеся на его призыв с открытым сердцем. Когда они вспоминали о своих невероятных страданиях и победах, благодаря которым они побывали во всех европейских столицах, они видели в этой эпопее и в их повелителе нечто сверхъестественное. От этих рассказов у очарованной аудитории просто захватывало дух, о чем прекрасно написал Бальзак в своем «Сельском враче».

Эти ветераны, или «старые ворчуны», как их не без симпатии называли, стали весьма уважаемыми людьми в своих местностях. Учителя, ремесленники, владельцы харчевен или мелкие земельные собственники, постепенно, с большим или меньшим успехом, они смогли интегрироваться в мирное общество[31].

Если выделять этапы развития «наполеоновской легенды», то в годы Реставрации она формировалась в виде «народного бонапартизма». По словам французского историка Б. Менаже, автора книги «Наполеон народов», «народный бонапартизм» появился на следующий день после Ватерлоо. Забыв войны империи и усталость от них, французы в большинстве своем не симпатизировали королю, прибывшему в «иностранном фургоне» с целью реставрации, по их мнению, Старого порядка. Наполеон казался тогда спасителем и наследником Французской революции. «Народный бонапартизм» при Реставрации был идейно близок к левому политическому флангу. Как полагает Менаже, бонапартизм — иррационален; отказ допустить смерть Наполеона — это тоже пример иррациональности[32]. По словам французской исследовательницы Анни Журдан, многие солдаты не желали верить в его смерть, полагая, что он скрывался в Испании, Соединенных Штатах или Италии. Префект Верхней Марны доносил, что жители деревень и маленьких городков говорили, что они не поверили бы в смерть Наполеона, если бы газеты об этом не сообщили, а когда новость об этом появилась, они утверждали, что ее сфабриковали враги Бонапарта и что, если это все-таки правда, то его убили англичане или французское правительство[33]. У Бальзака старый солдат был уверен, что Наполеон не умер на Святой Елене: «...он живет этим воспоминанием и надеждой на возвращение Наполеона, никто не убедит его в том, что император умер; он уверен, что Наполеон томится в плену по милости англичан»[34].

Само известие о смерти Наполеона в целом не произвело большого эффекта во французском обществе[35]. В Париж новость пришла 7 июля 1821 г. и была анонсирована в проправительственной газете «Le Journal des Débats». Тон задал Шарль-Морис Талейран, заявивший, что это больше не событие, а просто новость. Парижская газета «La Foudre» («Молния»), специализирующаяся на литературе, спектаклях и искусстве, 20 июля сообщала: «Его естественная смерть была такой же обычной новостью, как и любая другая. Об этом поговорили дня два-три, как о дожде или хорошей погоде. Сегодня об этом уже не думают»[36].

По словам мадам Адель де Буань, хозяйки влиятельного литературно-политического салона в годы Реставрации и Июльской монархии, известие о смерти Наполеона на острове Святой Елены не произвело сенсации и потрясения во французском обществе. Она писала: «5 мая 1821 г. Наполеон Бонапарт испустил свой последний вздох в скалах посреди Атлантики. Судьба приготовила ему самую поэтическую из могил. Размещенная в удаленности от Старого и Нового Света, принадлежащая только имени Бонапарта, Святая Елена стала гигантским мавзолеем этой колоссальной славы; но эра его посмертной популярности еще не началась во Франции. Я слышала, как разносчики газет кричали на улицах: "Смерть Наполеона Бонапарта за два су! Его слова генералу Бертрану за два су! Разочарования мадам де Бертран за два су!", и это производило на улицах эффект не больший, чем сообщение о потерявшейся собаке»[37].

Англичане, находившиеся в Париже, были удивлены, что сообщение о смерти Наполеона было воспринято столь холодно: «Новость о смерти императора Мадагаскара была бы встречена с тем же безразличием». При дворе Людовика XVIII только генерал Рапп, адъютант императора Наполеона, выразил некоторое волнение. Императрица Мария-Луиза, жившая в Парме, узнала о смерти своего мужа из «Пьемонтского журнала». Она объявила о трехмесячном трауре в своем принципате и заказала мессу в память о Наполеоне. «Хотя у меня никогда не было подлинного чувства по отношению к нему, — писала она одной из своих подруг, — я не могу забыть, что он отец моего сына, и что, далекий от того, чтобы плохо со мной обращаться, как об этом думали, он всегда меня уважал, а это единственное, на что можно рассчитывать в политическом браке»[38]. Сыну Наполеона, Римскому королю, герцогу Рейхштадтскому, проживавшему в Вене, вдали от своей матери, о смерти Наполеона сообщил его гувернер капитан Форести, и мальчик оплакивал отца в одиночестве. Парадоксально, но у англичан, заклятых врагов Наполеона, эмоции были более живыми. Французский поверенный в делах в Лондоне, граф Луи Шарль Виктор де Караман, доносил министру иностранных дел Этьенну Дени Паскье, что лондонцы, увидев афиши, извещавшие о смерти Наполеона, решили носить траур, отдавая дань таланту и смелости их врага[39].

В Париже лишь маленькая бонапартистская газета ограничилась осторожной ремаркой: «Не всегда жизнь великих людей заканчивается их естественной смертью. Судьба Наполеона была предопределена задолго до 5 мая 1821 г., на равнинах Ватерлоо. В любом случае, его посмертная слава еще не настала, и мы даже сомневаемся, что сейчас это время пришло»[40]. Самые наблюдательные парижане, такие, как Шарль де Ремюза, сын одного из приближенных Наполеона, тоже пребывали в некоторой растерянности: «Кроме моей бедной матери, проплакавшей весь день... это событие почти не произвело впечатления на мое окружение... ни мои друзья, ни я сам не думали, что произошло важное событие, и, может быть, нам казалось, что завершение этой эпопеи наконец избавит нас от ее героя. Из этого ничего не вышло. Эта смерть в скалах острова, затерянного в океане, была поэтической»[41]. Но эта поэтика тоже будет служить его легенде. Спустя почти двадцать лет Александр Дюма напишет о Наполеоне на Святой Елене: «Наполеон ступил на скалу, которую ему предстояло превратить в пьедестал»[42].

«Золотая легенда» получила мощный импульс после публикации в 1823 г. «Мемориала Святой Елены»[43]. Как отмечает Жорж Пуасон, «Мемориал Святой Елены» — это ключевой момент в истории «наполеоновской легенды». Напомним, что «Мемориал Святой Елены» — это журнал, в котором записывалось, день за днем, все, что говорил Наполеон на протяжении 18 месяцев, с 20 июня 1815 по 25 ноября 1816 г. Записи вел Эммануэль Огюстен де Лас Каз. Работа имела большой успех у издателей на протяжении всего XIX в. и была в сердце «наполеоновской легенды». Лас Каз был идеальным секретарем, очень точным и внимательным[44].

При Реставрации «золотая легенда» формируется тайно, ведь за приверженность идеям Наполеона можно было угодить в тюрьму. Ветераны регулярно собирались для празднования важных дат Империи (2 декабря — день провозглашения Империи; 15 августа — день рождения Наполеона; 5 мая — день его смерти)[45]. В Париже излюбленным местом встреч офицеров, отправленных в отставку после второй Реставрации, было кафе «Ламблен» в Пале-Ройаль. Широкая красная лента в бутоньерке, длинный истертый редингот, трость, сапоги, высокая шляпа с широкими полями, армейские усы — таков типаж офицеров, именуемых «военной богемой». Забывшие о ранах и голоде, об усталости от беспрерывной войны, они предавались воспоминаниям, очаровывая своих собеседников[46]. Этим бывшим военным была присуща ненависть к аристократам и клерикалам, ассоциировавшимся с роялистами, и «коммеморативная жестокость», а именно сохранение памяти о наиболее воинственных аспектах наполеоновской эры. Для них «наполеоновская легенда» была почти исключительно связана с военной славой[47].

Эти офицеры были политически неблагонадежны, являлись активными участниками многочисленных заговоров, как, например, заговора «Базар Франсе», устроенного в августе 1819 г. лейтенант-полковником Мазио, поэтому находились под наблюдением полиции. По словам Ж. Демужена, именно эти ветераны стали подлинными «священниками» императорского культа и пророками возвращения Орла или Орленка, как называли сына Наполеона[48].

Императорский культ проявлялся и в повседневной жизни. Он начинался буквально с колыбели. Значительное число родителей по всей Франции, прежде всего бывшие солдаты Великой армии, крестили своих детей Наполеонами или по крайней мере пытались это сделать, ведь дело было рискованным, особенно в первые годы Реставрации. В 1816 г. два ремесленника из Бове были арестованы за то, что хотели назвать своих сыновей именами Поль-Жозеф-Бонапарт и Луи-Анри-Наполеон. В Нанте в 1819 г. некий печатник Манжен оказался в непростой ситуации, желая назвать своего новорожденного сына Виктором-Эме-Эженом-Наполеоном. Один медик крестил свою дочь Марией-Луизой-Наполеонидой, а один крестьянин заявил в таверне, что назвал своего сына Наполеоном, поскольку император царствовал и еще будет царствовать. Ему было невдомек, что тот умер три года назад[49].

Имя Наполеона было повсюду. Среди детей была популярна игра-маскарад, когда «солдаты» в римских одеждах короновали маленького мальчика королем — это была аллегория с сыном Наполеона, Римским королем. Для детей изготавливали статуэтки Наполеона, в том числе сладкие. В 1817 г. один кондитер был арестован за то, что продавал такие сладости. Другой кондитер, из Руана, в честь нового, 1825-го года, изготовил маленькие шоколадные и леденцовые фигурки Наполеона. Но множество сладостей поменьше и подешевле продавались целый год[50].

Для взрослых аксессуары были самыми разнообразными. Дома буржуа наполнялись чашками и супницами, хрустальными вазами с изображением Наполеона. Самые убежденные фетишисты могли обедать в кафе, где посуда была украшена наполеоновской символикой. Символы присутствовали и в одежде: изображения Наполеона на платках, брюках, шелковых галстуках; буква «N», иногда и с орлом, изображалась на шарфах, и так, чтобы ее было видно. Когда о смерти императора стало известно во Франции, некоторые из молодых лионцев надели траур — очень дорогие черные шелковые жилеты. Такие жилеты продавались в бутиках вплоть до лета 1823 г.

Буржуазный культ был связан с прославлением маскулинности, мужских удовольствий и добродетелей. Для кожи использовались духи «Вода герцога Рейхштадтского», для волос — гель «Либеральное масло». Эти два продукта были в каждом французском департаменте в первые десять лет Реставрации[51].

Некоторые цветы символизировали связь с Наполеоном — фиалки и ромашки, вставлявшиеся в бутоньерки. В Париже все подпольные влиятельные бонапартисты носили фиалки или красную гвоздику на своих головных уборах. Летом 1815 г. происходили даже многочисленные столкновения в различных кварталах Парижа между носителями гвоздик и их противниками-роялистами. Порой этих «цветочных бонапартистов» арестовывали[52].

Бонапартистские вещицы, используемые простым народом, были менее изящными. В ходу были черные броши и кольца с изображением Наполеона. Префект Жиронды отмечал, что такие кольца носили только представители народа. Изготавливалось большое количество пуговиц, предназначенных для ношения в рубашках и жилетах. В Лионе был обычай дарить такие вещи как подарок по случаю дня рождения Наполеона. Была выпущена серия ножей с императорской символикой. Наибольшей популярностью пользовались «именные» табак и алкоголь. Например, продавался ликер «Ватерлоо»; в Лионе можно было приобрести ликер «Эликсир Святой Елены», запрещенный местной полицией в 1820 г. После смерти Наполеона некоторые марки стали называть именем его сына. В конце 1820-х во многих регионах Франции продавался «Эликсир герцога Рейхштадтского». Полиция изымала такие бутылки[53]. При этом существовала большая разница между буржуазной эстетикой, чувственной и гедонистской, и народной, которая могла перейти в физическую жестокость, что порой случалось в питейных заведениях, особенно после употребления изрядной дозы вышеупомянутых напитков.

Если буржуа носили по случаю траура жилеты, то народ — табакерки с изображением Наполеона. Порой эти табакерки имели тему тайны или были с секретом. Портрет изображали внутри, или табакерка имела двойное дно. Это символизировало еще и такую идею: император был в основе всего. Такие вещицы, особенно в первые годы Реставрации, были еще и знаком протеста против Бурбонов. Поскольку, как уже отмечалось, почитатели Наполеона часто вовлекались в различные антиправительственные акции, это было одной из причин, по которой власть враждебно относилась к предметам наполеоновского культа, используемым народом[54].