Наполеон Бонапарт: между историей и легендой

Наполеон в исторической памяти: между Второй и Пятой республиками

Как уже отмечалось, в очередной раз «наполеоновская легенда» сработала уже после революции 1848 г. Луи-Наполеон вновь воспользовался ситуацией, и на этот раз ему сопутствовала удача. Революция освободила из тюрем политических заключенных, в том числе и сторонников Бонапарта, сразу же развернувших широкую кампанию в пользу своего лидера, обеспечив ему на майских выборах 1848 г. избрание в Учредительное собрание сразу от четырех департаментов. Уже через два месяца его кандидатура была выдвинута на пост президента республики, и на выборах 10 декабря 1848 г. он получил более 74 % голосов, оставив далеко позади всех других претендентов.

Бонапартисты умело использовали ностальгические настроения крестьянства в предвыборной кампании своего вождя. Дельфина де Жирарден писала в 1836 г., еще после первой попытки Луи-Наполеона захватить власть: «Сын героя (под героем имеет в виду Наполеона. — H. Т.) может ему наследовать, ибо на него переходит часть отцовской славы, однако до племянников лучи этой славы не досягают. Герцога Рейхштадтского законным наследником престола делало не право, а власть воспоминаний. Увы, власть эта умерла вместе с ним, и родственникам ее не воскресить»[241]. Оказалось, эта власть воспоминаний вовсе не умерла. 2 декабря 1852 г. принц-президент Луи-Наполеон был провозглашен императором французов под именем Наполеона III.

Культ Наполеона в годы Второй империи приобретает вычурные формы. Самый яркий пример — это картина «Апофеоз Наполеона I», написанная Жаном Огюстом Домиником Энгром в 1853 г. для потолка императорского салона в парижской Ратуше. Картина погибла в мае 1871 г. во время пожара в здании. В 1854 г. Наполеон инициировал публикацию переписки своего дяди, исключив документы, которые могли спровоцировать полемику.

В конце 1840-х — начале 1850-х ветераны еще были среди самых активных сторонников «наполеоновской легенды». Их культура не ограничивалась частной сферой: во время выборов 1848 г., многие кандидаты вписывали в свои программы заслуги своих отцов в наполеоновских кампаниях[242]. Хотя далеко не все ветераны были бонапартистами, большинство из них не являлись противниками Второй империи. В 1857 г. Наполеон III их отблагодарил, выпустив медаль Святой Елены. Она полагалась всем ветеранам войн Революции и Империи, сражавшимся под французскими знаменами между 1792 и 1815 гг., не важно, были ли они французами или иностранцами. Эта бронзовая медаль должна была носиться в бутоньерке с зеленой и красной лентами. В 1857 г. за медалью пришло 390 тыс. человек — весьма большая цифра, объясняемая юностью солдат в конце Империи[243].

Как и при Июльской монархии, память о Наполеоне соотносилась с запросами дня. В 1869 г. Наполеон III, опасаясь, как бы слишком грандиозное празднование столетнего юбилея со дня рождения его дяди не затмило его собственную звезду, устроил весьма скромные торжества. Еще одной причиной того, что празднование прошло без ожидаемой помпы, была либерализация политики Наполеона III. В целом, по словам К. Модюи, политический опыт Второй империи, «цезаризм под прикрытием бонапартизма», ограничивал Наполеона легендой[244].

С установлением Третьей республики в 1875 г. память о Наполеоне приобретает иной характер. Республика апеллировала к «народному императору» для подъема национального духа и возрождения воспоминаний о национальной славе после поражения во франко-германской войне 1870–1871 гг.[245] Молодые французы должны стать солдатами реванша. Реваншистский дух 1870-х гг. дал новый импульс культу Наполеона, даже если бонапартистской пропаганде не удалось смыть пятно поражения Наполеона III при Седане, как это было сделано в случае с Ватерлоо.

Как и предыдущие режимы, Республика приспосабливала к своим задачам легендарные страницы императорской эпопеи и использовала образ Наполеона в качестве «архетипа спасителя», говоря словами Жана Тюлара[246]. Наполеон — национальный герой. Он восстановил порядок после революционного хаоса; администратор и сторонник сильной власти, он создал учреждения, используемые на протяжении всего XIX века. Он воплощает величие Франции и поэтому универсален. В 1900 г. Эдмон Ростан (18681918) своей драмой «Орленок», императорской сагой в шести действиях, получившей широкое признание критики, придал новый импульс легенде.

Что касается ветеранов, то в 1901 г. один французский журналист отправился в Варшаву, где в возрасте 106 лет жил последний участник Наполеоновских войн, Венсан Маркевич. Он действовал в наполеоновских кампаниях с 1811 г., был в России, участвовал в Бородинском сражении, Лейпцигской битве, был награжден Орденом Почетного легиона, состоял в свите Наполеона на Святой Елене, а после его смерти вернулся в Европу, служил в русской армии в Царстве Польском в 1820-е, потом десять лет обитал во Франции, где участвовал в бонапартистских заговорах. Затем была Венгрия, Османская империя и армия Джузеппе Гарибальди. По словам С. Хазарисингха, было весьма символично то, что последний живой свидетель и участник императорской военной эпопеи был поляком. Это, по мнению историка, является доказательством не только универсализма «наполеоновской легенды», но и свидетельством идеологической трансформации Европы после 1815 г., а именно распространения идей свободы и национального освобождения на весь континент[247].

Легенда затихла к концу века вместе со смертью последних ветеранов. Но с этого момента память о Наполеоне была инкорпорирована в политическую культуру Франции, и республиканцы не могли ее не использовать[248]. Начиная с Адольфа Тьера свидетельства современников уступают место работам историков, хотя императорская мифология затрудняет объективное изучение Наполеона. Университет очень осторожно приобщается к этой проблематике посредством работы Альфонса Олара «Наполеон I и университетская монополия: происхождение и функционирование императорского Университета»[249]. В целом, в историографии Империи еще доминирует жанр биографии.

Как и прежде, Третья республика организовывала официальные памятные мероприятия, адаптируя наследие Наполеона к потребностям дня. Однако, по словам С. Хазарисингха, в 1904 г., в год столетнего юбилея Империи, республика, возглавляемая радикал-социалистами, предпочла прославлению памяти Наполеона «сердечное согласие» с Великобританией. Однако она изменила свой взгляд на него после окончания Первой мировой войны, в ходе празднования столетнего юбилея со дня смерти Бонапарта, черпая в наполеоновской эре воспоминания для освящения героических жертв французов во время войны[250]. В 1921 г. была выпущена медаль по поводу столетия смерти императора, однако в последующие годы медали не выпускались; мода на них возродилась только в 1950-е гг.[251]

Столетие смерти Наполеона было отмечено не только многочисленными публикациями. Режиссер Абель Ганс (настоящее имя — Эжен Александр Перетон), один из родоначальников французского кино, решил создать фильм о Наполеоне[252]. При этом генералом Бонапартом он интересовался больше, чем императором Наполеоном. Генерал — это продолжатель Революции, отвергавший ее крайности; это харизматичный супергерой, восстановивший порядок и установивший сильную власть. Немой фильм «Наполеон» вышел на экраны в 1927 г., а в 1935 г. Ганс сделал звуковой вариант фильма.

С возникновением тоталитарных режимов в XX веке появился новый взгляд на Наполеона. Джордж Оруэлл в «Скотном дворе» вывел образ Наполеона-борова, устанавливающего тоталитарный порядок. То есть Оруэлл вписывает Наполеона в семью диктаторов XX века.

В 1927 г., когда на экраны вышел фильм Абеля Ганса, немецкий публицист Вернер Хегеман констатировал, что немцы очарованы Наполеоном. Неудивительно, что Наполеон как образец сильной личности был взят на вооружение идеологами фашизма и национализма. При этом у немцев Наполеон вызывал двойственные чувства: не только притяжение и очарование, но и ненависть. Наполеон — великий человек, объединивший свой народ, но нанесший поражения немцам и итальянцам. Но немцы его победили, и эта победа способствовала их национальному единению. В период между двумя мировыми войнами победа над Наполеоном в 1815 г. напоминала, что реванш над Францией за поражение в Первой мировой войне был возможен[253].

С конца 1920-х гг. начинают выходить сравнительные биографии Наполеона и Гитлера[254]. В 1941 г. Филипп Бюлер, шеф партийной канцелярии, написал биографию Наполеона «Гениальный Наполеон — светящийся след кометы», в которой Гитлер рассматривался как продолжатель Наполеона. Однако вскоре книгу пришлось изъять из продажи по причине напрашивавшихся нежелательных параллелей: бесславное отступление Наполеона из России и роковое поражение[255]. В целом же, справедливо замечание Тьерри Ленца о том, что такие сравнения просто безумны[256]. Как пишет Анни Журдан, порой авторы таких работ доходят до абсурда в своих сравнениях: оба были иностранцами в своих странах; оба были небольшого роста (К. Модюи в заключении своей книги специально посвятил этому вопросу отдельный пассаж, отметив, что рост Наполеона, 168 см, был средним для того времени[257]); у обоих был холерический темперамент; как и Гитлер, Бонапарт не выносил противоречий и подчинил мир железом и кровью[258]. А Тьерри Ленц иронично добавляет, что авторы таких сравнительных биографий забыли указать, что Наполеон и Гитлер не любили холод и ненавидели показываться обнаженными![259]

Поражение Франции в 1940 г. совпало со столетием перемещения останков Наполеона со Святой Елены. Нацисты использовали этот юбилей, чтобы организовать возвращение в Париж останков Орленка, погребенного в Вене[260]. Как в свое время Луи-Филипп, Гитлер тоже хотел совершить этот символический акт, дабы польстить самолюбию французов. Однако, как и Луи-Филиппу, ему это не особенно помогло. В условиях оккупации и поражения память о наполеонидах больше не прельщала французов. В народе говорили: «Вместо угля нам привезли пепел» (имеется в виду уголь для отопления, что было особенно актуально в условиях зимы); «Нам вернули мертвого узника вместо узников живых»[261].

В целом, в период между 1940 и 1958 гг. французские власти регулярно использовали образ Наполеона-спасителя, дабы помочь французам пережить тяжелые моменты их истории. Режим Виши и маршал Петен проводили аналогии с 1799 годом: тогда Бонапарт положил конец Первой республике, чтобы спасти Францию. Маршал Петен упразднил Третью республику, чтобы облегчить положение Франции, оккупированной немцами[262].

После окончания Второй мировой войны генерал де Голль не замедлил использовать в своих целях образ Наполеона. В своих работах довоенного периода, посвященных военным проблемам, генерал неоднократно цитировал Наполеона, даже восхищался Наполеоном-военным, сохраняя дистанцию по отношению к Наполеону-императору[263].

По мнению Э. Керна, в 1960-е гг. Наполеон постоянно страдал от конкуренции со стороны генерала де Голля, ставшего тогда национальным героем Франции. Опросы, проведенные в 2005 г. французским телевидением, показали, что французы оценивали де Голля как «человека века» и «самого великого француза всех времен». Однако, по словам Керна, популярность де Голля распространялась и на Наполеона, пусть временно и потесненного с пьедестала[264]. Между ними есть много общего, как есть много общего между голлистской сагой и императорской легендой. Это несомненная важность внешней политики для обоих глав государств; это внутренние реформы, проводимые Первым консулом, а потом и генералом де Голлем (между 1958 и 1969 гг.). Идея национального величия, столь дорогая сердцу генерала де Голля, в начале XIX века была воплощена Наполеоном в жизнь так, как никогда ни до, ни после в истории Франции. Опять-таки, оба являются «спасителями» Франции, есть и дата «спасения нации»: 1799 г. у Наполеона и 1940 г. у де Голля. Сближает их и историческая память. Несмотря на неоднозначное отношение властей к Наполеону, «наполеоновская легенда» жива до сих пор. Голлизм, по сути, сошел со сцены, но политические элиты продолжают его мифологизировать и идеализировать[265].

С. Хазарисингх, сравнивая Наполеона и де Голля, отмечает, что, несмотря на несомненную общность их идей, между ними было и много различного. Один любил, даже слишком, войну; другой ее ненавидел; один — циник с очень пессимистичным взглядом на природу человека, другой — глубоко религиозный человек. Очень по-разному их воспринимают французы. Если генерал вызывает восхищение и уважение, то император — самые противоречивые чувства. Из воспоминаний сына де Голля, Филиппа, известно, что генерал часто думал о Наполеоне, говорил о нем со своими близкими. Особенно он видел в Наполеоне «отца современного французского государства»[266]. Неслучайно в историографии появился ряд сравнительных биографий Наполеона и Шарля де Голля. Последняя — Патриса Генифе, опубликованная в 2017 г.

Известный французский политик и интеллектуал, единомышленник де Голля, Андре Мальро в своей книге «Сброшенные цепи» рассказывает, что в 1970 г., уже после отставки, генерал де Голль, рассматривая номер ежемесячника «Le Journal de la France» с портретом Наполеона на обложке, задал ему ставший знаменитым вопрос: «Что для вас значит император?» «Очень великий ум и очень маленькая душа», — ответил Мальро. Генерал на это возразил: «Для души у него не было времени...»[267] По словам Э. Керна, уже в этих словах прослеживается уважение де Голля к человеку, обеспечившему Франции «вечную славу», даже если в итоге он, скорее, ослабил ее. Наполеон не был любимым историческим деятелем де Голля, это так, но первый президент Пятой республики — это, прежде всего, военный, который не мог оставаться равнодушным к многочисленным военным победам Наполеона и к непреходящей славе, которой он покрыл Францию.

Что касается ошибок Наполеона, то де Голль полагал, что все великие люди их допускают. По его мнению, большая ошибка Наполеона заключалась в том, что «он не смог выбрать между генералиссимусом и императором»[268]. В любом случае, де Голль полагал, что Наполеон продолжал оставаться символом славы Франции во всем мире, а его ошибки и поражения не вредили его посмертному величию[269].

Наполеон оставался героем для французов все годы нахождения де Голля у власти. На его легенду работали учебники истории и историки, писатели и телевидение[270]. Однако празднование столетнего юбилея со дня рождения Наполеона в 1969 г. пришлось уже на президентство Жоржа Помпиду. Ирония судьбы заключалась в том, что де Голль, этот новый национальный герой Франции, покинул Олимп власти в тот самый год, когда должны были вспоминать рождение другого героя, Наполеона!

«Год Наполеона» официально начался 28 апреля: это был одновременно день отставки де Голля и день, когда Наполеон на пакетботе «Франция» прибыл в порт Аяччо. Закончился юбилейный год церемонией перемещения останков Орленка в крипту Инвалидов 19 декабря. В соответствии с пожеланиями де Голля правительство использовало все средства для прославления памяти победителя Аустерлица. В рамках «года Наполеона» было организовано 14 мероприятий в Париже, 26 — в Аяччо и, помимо этого, множество мероприятий по всей Франции[271]. В Париже и провинции проходили различные акции. Самым значительным из этих событий стало выступление президента Помпиду в Аяччо 15 августа, в день рождения Наполеона. Это было первое официальное путешествие Помпиду в должности Президента республики, и он выбрал Корсику. Он произнес две речи; одну — в мэрии, вторую — на площади Шарля де Голля, перед статуей Наполеона и его братьев.

Выступая на площади, Помпиду сосредоточился на идее о том, что Наполеон восстановил национальное достоинство Франции и сыграл важную роль в создании европейского единства — это, как известно, два важнейших постулата голлизма. Как заявил президент, «за несколько лет, почти за несколько месяцев, Первый консул создал современное французское государство»[272]. Наполеон для него — это не только человек Революции, но и человек порядка и государственной власти. Он сохранил принципы революции: гражданскую свободу и равенство перед законом. Что касается отсутствия политической свободы, то Помпиду ответил словами Наполеона, записанными на Святой Елене: «Люди, упрекающие меня в том, что я не дал французам достаточно свободы, забывают, что в 1804 г., когда я надел на голову корону, девяносто семь французов из ста не умели читать и знали только свободу безумия»[273].

Гений Наполеона, заявил Помпиду, «определяет нашу историю и предвосхищает будущее Европы. Это ему мы обязаны учреждениями, которые и сегодня, претерпев неизбежные изменения, составляют основу нашего государства. Это ему французы обязаны национальным единством... Наша слава принадлежит только Франции, и нет более славного имени, чем имя Наполеона. Выйдя из ниоткуда, преодолев все, он стал всем»[274]. И закончил словами Наполеона из акта об отречении 22 июня 1815 г.: «Объединитесь во имя общественного блага и во имя того, чтобы оставаться независимой нацией»[275].

В то же время наполеоновское наследие не во всем соотносилось с голлизмом. В частности, это касалось европейской политики Франции, активными сторонниками которой были Ж. Помпиду и в еще большей степени Валери Жискар д' Эстен. Апеллировать к памяти национального героя, завоевавшего Европу силой оружия, было затруднительно[276].

Непростая ситуация была и в научной среде. Жан Тюлар в интервью газете «Le Monde» от 9 января 2019 г. вспоминал, что к этому времени «золотой век наполеоновских исследователей, таких как Альбер Сорель, Альбер Вандаль, Анри Уссе, Луи Мадлен и Ж. Ленотр прошел», а в Университете в 1969 г. не было ни одной кафедры, специализировавшейся на этом периоде. Сам он только в 1967 г. был избран в Сорбонну и посвятил себя, по его собственным словам, «возрождению наполеоновских исследований»[277].

Французские историки с сожалением констатируют, что Первой империи уделяется все меньше внимания в школьных программах. По словам К. Модюи, несмотря на десятки тысяч томов, посвященных Первой империи, история Наполеона может быть резюмирована в нескольких строках. Например, в учебнике начальной школы 1950-х гг. история Наполеона была построена на двух тезисах: «Генерал Бонапарт выиграл все битвы. Он этим воспользовался, чтобы стать императором». И далее: «История императора Наполеона окончилась плохо. Это происходит со всеми, кто подавляет свободу». В другом учебнике содержится такое резюме: «Наполеон I, став императором в 1804 г., победил австрийцев, пруссаков, русских, но никогда не смог победить Англию. Но в итоге именно англичанам он и достался»[278].

Неоднозначная ситуация наблюдается и в университетской среде. Как отмечает Натали Питето, Университет не любит Наполеона. По ее словам, за исключением Жана Тюлара, а до него Марселя Дюнана, ни один титулованный университетский историк не сделал карьеру по наполеоновской проблематике, а диссертации, защищаемые по этому периоду, сегодня весьма немногочисленны[279].

200 лет Первой империи: официальное отторжение и народная страсть

Следующая важная дата в цепи коммемораций — это растянувшиеся на десять лет юбилейные мероприятия, связанные с Первой империей. Если в 1969 г. Помпиду четко показал, что есть ценного в наследии Наполеона, то на этот раз не было официального истолкования этого события. По словам С. Хазарисингха, именно в официальных коммеморациях нагляднее всего проявляется неоднозначность наполеоновского наследия. Наполеон, создавая новую династию, реставрировал монархический принцип, упраздненный республикой. 2 декабря, дата священная для Императора, стала печально известной благодаря Луи-Наполеону в 1851 г. Следовательно, республиканцы были не особо воодушевлены празднованием годовщины, напоминавшей им их собственные поражения[280]. По словам Ксавье Модюи, республиканцы лишь скрепя сердце могли праздновать юбилей сильного политика, восстановившего монархию[281]. Если известный французский политик Жан-Пьер Шевенман[282] приветствовал в Наполеоне создателя современного государства и одного из пылких проводников идеи нации, то французский историк Морис Агюлон, специалист по республиканским учреждениям и символике, сохранял дистанцию, принимая императора как человека 1789 года только условно и представляя его как ставленника контрреволюции[283].

Однако именно тогда была начата публикация полной 15-томной переписки Наполеона (последний том вышел в 2018 г.); появились многочисленные биографии, был опубликован «Неизданный журнал о возвращении праха» мамелюка Али. Появились книги Анни Журдан, Натали Петито и Реми Далисон[284] о трансформации памяти и «наполеоновской легенде» в XIX в.

Двухсотлетний юбилей Империи стал поводом для организации нескольких выставок, в том числе выставки в Лувре, посвященной картине Давида «Коронация Наполеона», а также экспозиции о пропаганде и «наполеоновской легенде», организованной в Историческом центре Национальных архивов. С. Хазарисингх, посетивший выставку и полиставший книгу отзывов, был поражен тем, что Наполеон продолжал разделять французов. Одни сожалели о том, что глянцевая часть его легенды продолжала жить во Франции. Другие, напротив, полагали, что выставка об императоре могла вызвать критику его политического и военного наследия[285]. То есть «черная» и «золотая» легенды продолжают иметь своих адептов во Франции.

В последующих коммеморациях вновь проявилось неоднозначное восприятие наполеоновского наследия. Власти во главе с президентом Жаком Шираком практически свернули все официальные мероприятия. В 2005 г. французское правительство не пожелало участвовать в праздновании 200-летия Аустерлица, ответило отказом на приглашение российского правительства во время празднования Бородинской битвы в сентябре 2012 г.

Празднованием юбилея битвы при Ватерлоо, организованного с большим размахом в июне 2015 г., окончились коммеморации 200-летия Консульства и Империи. Мероприятия, прошедшие в Бельгии, в 15 километрах от столицы Европы, продемонстрировали европейский, точнее, мировой, характер события, имевшего всемирные последствия. Однако французы отказались участвовать в церемониях, связанных с 200-летием Ватерлоо, под тем предлогом, что не празднуют поражение. С чем связана такая позиция властей? По мнению Эмиля Керна, Пятая республика с трудом принимает наполеоновское наследие: французским властям весьма тяжело вынести бремя наполеоновских завоеваний.

Какой итог можно подвести торжествам, посвященным юбилею Первой империи? Парадоксально, но Наполеон, этот сын Французской революции, не может найти себе место в современной Франции! Мероприятия продемонстрировали не только интерес и даже страсть французов к Наполеону, но и его отрицание. Э. Керн задается вопросом: почему Франция, страна, ставшая родиной «наполеоновской легенды», сегодня пытается так кардинально с ней порвать? Как французские элиты смогли распродать наполеоновскую память, в то время как французский народ сделал из Наполеона одного из своих самых популярных героев?[286] Такой же итог коммеморациям подвел и известный французский историк Жак-Оливье Будон, профессор университета Париж-Сорбонна, президент Института Наполеона: празднования выявили расхождение между официальной позицией властей и общественным мнением[287].

Э. Керн задается вопросом: была ли цепь коммемораций похоронным звоном для Наполеона и нужно ли ждать 2021 года, двухсотлетнего юбилея со дня его смерти, чтобы вновь разгорелось пламя интереса к его имени и его мифу? Или с императором покончили?[288]

Вовсе нет! Спровоцированная торжествами полемика вокруг имени Наполеона только усилила его позиции в современном культурном и медийном пространстве. Споры о нем не утихают. Сегодня, как и вчера, Наполеон продолжает разделять французов. У него есть почитатели и противники, но он никого не оставляет равнодушным. Как отмечает Ж.-О. Будон в предисловии к книге Э. Керна, император, без сомнения, является одной из самых популярных исторических фигур как во Франции, так и во всем мире[289].

С. Хазарисингх рассказывает в своей книге о том, что как-то его пригласил в гости один французский историк, поведавший, что, благодаря одному из бывших слуг императрицы Евгении, жившему в их деревне, его семья всегда коллекцией солдатиков из свинца, принадлежавших Римскому королю. Эти солдатики были специально заказаны Наполеоном для своего сына. По словам историка, даже для тех его друзей, которые никак не связаны с наполеоновской традицией, император остается предметом обожания. Когда он пригласил одного из своих давних парижских друзей, бывшего сенатора-коммуниста, на свою лекцию о наполеоновской легенде, тот ответил: «Я охотно приду. Но будь внимателен к тому, что ты будешь говорить! Я очень люблю Наполеона»[290]. В предисловии к своей книге он рассказывает, как в декабре 2004 г. в Париже он искал рождественский подарок для своих английских друзей и увидел двух дам, разглядывавших коллекцию наполеоновских сувениров. Одна сказала другой: «Что-то я у тебя такого Наполеона не видела». А та ответила: «Мой гораздо лучше, у меня из бронзы, он принадлежал еще моему прадедушке, офицеру Великой армии»[291].

Власти Франции вполне готовы использовать этот незатихающий интерес к имени Наполеона, ставшему общепризнанным и весьма прибыльным брендом. Об этом свидетельствует развитие наполеоновского туризма, которому благоприятствует создание наполеоновских маршрутов в Европе под эгидой Европейской федерации наполеоновских мест. Статуэтки, многочисленные сувениры в магазинах Аяччо, в сувенирных лавках Музея Армии и дворца Фонтенбло обоснованы скорее логикой бизнеса, чем подлинным духом празднований[292]. По словам С. Хазарисингха, во Франции историческая память как таковая стала индустрией, и это касается любой значимой даты. В 2004 г. праздновали столетие Империи; в 2005 г. — сто лет партии социалистов. По словам историка, пока он любовался статуэтками Наполеона, предприниматели уже изготавливали бюстики Жореса...[293]

250 лет Наполеону Бонапарту: по следам юбилея

Не успели отпраздновать (или манкировать) двести лет Первой империи, как подошла еще одна дата — 5 мая 2019 г., 250-летний юбилей Наполеона Бонапарта. Как отметили этот юбилей во Франции? Какова была позиция властей и мнение известных французских историков, отреагировавших на это событие по горячим следам в ряде интервью или выразивших свое мнение в личных беседах?

Все познается в сравнении. Для того, чтобы понять позицию властей, необходимо сравнить ее с той, каковой она являлась в 2004–2015 гг., когда праздновался двухсотлетний юбилей Первой империи. Как мы видели, мероприятия тех лет продемонстрировали не только интерес и даже страсть французов к Наполеону, но и его отрицание, а также расхождение между официальной позицией властей и общественным мнением. Что же произошло на этот раз?

Начнем с того, что 250 лет — это не совсем юбилей по французским меркам. По словам известного французского специалиста по истории Консульства и Первой империи, сотрудника Фонда Наполеона Пьера Бранда, дело в том, что французы празднуют «столетия», отсюда и все юбилейные мероприятия: двести лет Французской революции, двести лет Первой империи, двести лет со дня смерти Наполеона. То есть французы ждут 2021 года, двухсотлетия со дня смерти Наполеона. Отсюда и весьма скромные торжества, посвященные 250-летнему юбилею, что продиктовано, по словам П. Бранда, вовсе не позицией властей, а именно тем, что это «не круглая» дата. Как отметил в своем интервью еженедельнику правоцентристской ориентации «Le Point» директор Фонда Наполеона Тьерри Ленц, власти оказывают поддержку в подготовке мероприятий 2021 г. По словам историка, в государственной администрации фонд «встретил людей мотивированных и готовых поддержать проекты, которые обычным бюджетам были не под силу». Так было, например, когда Фонд работал с министерством иностранных дел на Святой Елене; так было в том случае, когда Фонд помогал Национальным архивам реставрировать наполеоновские фонды; так было в ходе организации подписки в пользу реставрации могилы императора и наполеоновских монументов в Отеле Инвалидов[294].

Власти — это, прежде всего, президент. Если в 2005 г., как уже отмечалось, Жак Ширак практически свернул официальные праздничные мероприятия (по словам Тьерри Ленца, может, это было и к лучшему, с учетом того, как официальные мероприятия проводились), то какова позиция президента Эммануэля Макрона, которого нередко сравнивают с Наполеоном? (По мнению французского историка Артура Шевалье, с которым мы еще познакомимся, точки соприкосновения между Макроном и Наполеоном были, когда Макрон был кандидатом в президенты и непосредственно после его победы на выборах. Теперь же историк «ждет Аустерлица» и задается вопросом, где же «маршалы» Макрона?[295])

Президент Макрон, очевидно, отдает должное Наполеону. Не случайно во время официального визита во Францию президента России В. В. Путина вместе они посетили Галерею Сражений в Версале. Вместе с президентом США Дональдом Трампом Э. Макрон посетил Собор Инвалидов и, по сути, был гидом американского президента, что, по мнению Тьерри Ленца, подтверждает его хорошее знание наполеоновской проблематики. Такая позиция Макрона сразу привлекла к нему внимание общественности, тем более что президент стал первым главой государства, посетившим в этом качестве могилу Наполеона, начиная с конца XIX века, а именно со времени визита императора Николая II в Париж в 1896 г. По словам Тьерри Ленца, Макрон тем самым как бы говорит: да, мы знаем нашу историю, мы являемся ее наследниками, мы гордимся ею, ничего не утаивая и не занимаясь постоянным самобичеванием. Как отмечает историк, Эммануэль Макрон знает и, вероятно, любит историю страны, которой руководит. Но в то же время его позиция по отношению к Наполеону не всегда четко определена и подвержена конъюнктурным влияниям[296].

Если президент Жорж Помпиду в 1969 г., в год столетия со дня рождения Наполеона, посетил его родной город Аяччо и произнес там две речи, в которых сделал упор на том, что Наполеон является создателем современной Франции, то президент Макрон юбилейные торжества на Корсике не посетил. В этот день он был на юге Франции, где присутствовал на церемонии по случаю 75-й годовщины высадки союзников в Провансе. В присутствии глав Гвинеи и Кот д'Ивуара президент поблагодарил африканских солдат, участвовавших в освобождении Франции во время Второй мировой войны, и призвал мэров переименовать площади и улицы в их честь. «Без них мы не были бы сегодня свободными гражданами», — заявил он. Главные французские телеканалы вели прямые включения именно из Прованса, а не из Аяччо[297].

В то же время нельзя сказать, что официальные власти проигнорировали праздничные мероприятия на Корсике, происходившие с 13 по 15 августа. На торжествах присутствовал глава Сената Жерар Ларше, то есть второе лицо в государстве после президента. В своей краткой речи политик напомнил, что Республика, да и сам Сенат, многим обязаны Бонапарту. Именно при императоре была создана верхняя палата французского парламента.

Присутствие главы Сената было высоко оценено городскими властями. В частности, мэр Аяччо Лоран Марканжели подчеркнул, что он рассматривает это как великую честь и признак исторического примирения. «Республика сильна тогда, когда она признает всю свою историю. Наша страна не должна стыдиться своих поражений в войнах и не должна сожалеть о тех, в которых она победила», — заявил мэр Аяччо[298].

О мероприятии, на котором присутствовали и потомки Наполеона, а именно Шарль Наполеон с сыном Жаном-Кристофом, главой Дома Бонапартов и его невестой (19 октября 2019 г. состоялось бракосочетание принца Жана-Кристофа и австрийской принцессы графини Олимпии Арко-Ценнеберг), рассказали в основном местные СМИ, а агентство France-Presse ограничилось коротким сообщением, что потомки Бонапарта приняли участие в «наполеоновских днях» на Корсике, в частности в реконструкции битвы под Аустерлицем. В этом событии участвовали 700 реконструкторов, приехавших со всей Европы. Les Journées Napoléoniennes, три дня, которые потрясли Аяччо, были незабываемыми! Конечно, это было вавилонское столпотворение, но столпотворение великолепное! Кони и люди не смешались: коней как раз не было, но население Аяччо, наверное, удвоилось: войсковые соединения из разных стран, особенно многочисленные — из Чехии, Италии и самой Франции, России, толпы туристов (в отелях Аяччо не было свободных мест!). Три дня праздничных мероприятий в режиме нон-стоп: дефиле войск, реконструкция сражений, балы, лекции, круглосуточная жизнь бивуака, грохочущий Аустерлиц, торжественная месса 15 августа, официальные церемонии с не менее официальными, но симпатичными лицами, праздничный фейерверк и концерт на площади Шарля де Голля! При этом город был абсолютно открыт, никаких заграждений и кучи полиции. Не знаю, каким образом, но мне удавалось оказываться в самой гуще событий: шествие по городу в непосредственной близости, или в тени, двух императоров, дяди и племянника; на торжественной церемонии открытия каким-то образом очутилась у самой трибуны, на реконструкции Аустерлица (историк и журналист Давид Шантеранн, главный редактор журнала «Revue du souvenir napoléonien» в качестве ведущего был великолепен!) — вообще в зоне боевых действий, а на церемонии возложения цветов на площади Фоша — прямо у монумента императору! На узких средневековых улочках Аяччо встреча в веках выглядела потрясающе: толпы туристов, дамы в чепчиках и пышных юбках, наполеоновские маршалы, гвардейцы, плюмажи, волынки, барабаны и, конечно, Наполеон — partout-partout, вот император прогуливается по Аяччо, заходит в кафе и фотографируется с туристами, вот и сами кафе и отели, названные его именем, многочисленные сувениры — partout, его имя слышно partout... Vive l'Empereur во время дефиле кричали, но не сказать, чтобы часто[299], а вот нынешний глава дома, 33-летний красавец Жан-Кристоф пользовался необыкновенной популярностью[300]! Жил в живописном, но вполне обычном отеле Сан-Карло Цитадель, никому не отказывал в фотосессии (ему, правда, всегда приходилось приседать — редкий турист дотянет до его почти двухметрового роста), всегда был очень приветлив и улыбчив! На торжественной мессе в кафедральном соборе епископ в своей проповеди упомянул и Аустерлиц, и Наполеона, и даже пошутил, чем вызывал одобрительный смех паствы. Потом вся эта огромная толпа направилась по узенькой улочке к дому, где родился Бонапарт (а накануне Филипп Перфеттини из Palais Fesch-musée прочел очень живую и яркую лекцию о детстве Наполеона и рассказал, как становятся императорами), где были возложены цветы, а потом и на площадь Фоша к памятнику Наполеона, после чего вип-персоны уединились на краткий фуршет в мэрии, но и для публики после зрелища был хлеб, причем угощение было тем же, что для избранных: вино, прохладительные напитки и пончики с фирменным корсиканским сыром броччио.

Но в целом в эти дни о Наполеоне газеты писали немного, а интервью с историками опубликовали издания, как правило, правой ориентации. Президент Макрон в тот день о Бонапарте не сказал ни слова. И, беседуя с друзьями и коллегами вечером 15 августа в Аяччо, я поняла, что их это сильно задело. О том, что о Наполеоне мало говорят, с сожалением написал на страницах правой «Le Figaro» бывший вице-председатель Национального собрания и бывший госсекретарь по заморским территориям Франции при президенте Николя Саркози Ив Жего. Именуя Наполеона самым известным деятелем, «написавшим славные страницы национальной истории», среди наполеоновского наследия он особо отметил Гражданский кодекс, Банк Франции, разделение страны на префектуры. «Несмотря на темные и, естественно, спорные страницы в истории его правления, Наполеон и в начале XXI века остается легендой. После двух столетий бурной полемики его личность, наконец, становится полноправной частью истории», — подчеркнул Жего. В своей колонке политик также отметил, что «отрицание исторической памяти создает образ страны без корней, которая стыдится своего прошлого, отказывается прославлять героев из страха полемики и под давлением сторонников покаяния»[301].

Это заявление правого политика весьма симптоматично. В том, что касается восприятия и оценок Наполеона, очень ярко проявляется политическая ангажированность французов. Как в целом Французская революция, Наполеон Бонапарт разделяет правых и левых, и отношение к нему зависит от политической ориентации. Если Доминик де Вильпен восторгается Наполеоном[302], то Лионель Жоспен, политик левого направления, в своей книге «Наполеоновское зло», опубликованной в 2014 г.[303], обвинял Наполеона, среди прочего, в изобретении авторитарной формы правления. Французский писатель А. Шевалье назвал эту работу «симптоматичной книгой смущения левых по отношению к Наполеону»[304].

Впрочем, как отметил Тьерри Ленц, каждый политик «имеет у себя в голове своего маленького Наполеона, не говоря уже о том, что некоторые мечтают быть им. Стыдясь его, они прячут его в недрах своих библиотек. Он, без сомнения, присутствует во всех исторических размышлениях политиков, если они видят дальше кончика своего носа и думают о чем-то еще, кроме своих избирательных кампаний»[305].

Итак, вплоть до недавнего времени в целом для политических элит Франции Наполеон был персоной «неполиткорректной», диктатором и завоевателем. Сейчас ситуация в восприятии Наполеона и его оценка элитами меняется. Об этом говорили в своих недавних интервью по поводу юбилея известные французские историки, такие, как Тьерри Ленц, Пьер Бранда, Давид Шантеранн и ряд других. Пьер Бранда в интервью региональной ежедневной газете «La Nouvelle republique» заявил, что «сегодня меньше фанатиков и хулителей, даже по сравнению с 10 или 15 годами назад». По словам исследователя, «Наполеон возвращается в Историю»[306]. А упоминавшийся выше Ив Жего выразил надежду, что двухсотлетие кончины императора в 2021 г. станет поводом почтить в лице Наполеона Бонапарта героя и вернуть должное внимание к истории Франции[307].

Историк и журналист Давид Шантеранн в предисловии к номеру журнала «La Revue du souvenir napoléonien», посвященному юбилею Наполеона, ставит риторический вопрос: чем была бы Франция, Европа, да и весь мир без Наполеона, человека, который изменил ход истории? «Какова была бы судьба Революции, если бы на момент взятия Бастилии ему не исполнилось бы 20 лет? А эти сорок сражений, среди которых самые замечательные образцы военного искусства, эти славные страницы и прославленные герои? Как мы можем представить современное общество без Гражданского кодекса, без всех его знаменитых творений, список которых является очень длинным и среди которых фигурируют на почетном месте Банк Франции, Почетный легион, лицеи, государственный совет, префектуры. Чем бы был XIX век без романтиков — Стендаля, Шатобриана, Гюго, Байрона, Ламартина, Бальзака, Толстого, которые столько писали о нем? Он доминирует надо всем. Он повсюду. Он родился в Аяччо, ровно 250 лет назад»[308].

По словам Тьерри Ленца, Наполеон является частью французской истории, и память жива как обо всем хорошем, так и обо всем плохом, что он сделал. В своей книге «Наполеон и Франция» историк подчеркивает, что «настало время для беспристрастного изучения наполеоновской истории. Надо отказаться от стереотипов и клише, от черной и белой легенд, надо, наконец, спокойно подумать о Первой империи и ее создателе»[309].

При этом, по его словам, Наполеон — это не только прошлое, но и настоящее: он «порой говорит нам о нас, о французах и европейцах XXI века»[310]. Наполеон, утверждает Тьерри Ленц, хотят этого или нет, является отправной точкой национальной памяти, и это связано не только с воспоминаниями о военных победах и славе, которой он покрыл французов. Наполеон для Тьерри Ленца — это, прежде всего, человек. Человек, совершавший ошибки и закончивший свою карьеру головокружительным падением. Но он является «редким в истории примером руководителя с очень хорошо устроенной головой». Наполеон — это человек синтеза и инноваций, это политик, знавший, чего он хочет, и претворявший свои планы в жизнь, причем не в одиночку, но предоставляя всему поколению возможность участвовать в этом процессе. Наполеон — это «гений и государственный менеджер в одном лице». При этом, отмечает Т. Ленц, необходимо учитывать обстоятельства прихода Наполеона к власти: война внутри страны и за ее пределами, пустая казна, полная дезорганизация государственного аппарата, более 100 тыс. французов, находившихся в эмиграции. И всего за два года Бонапарт направил Францию к разрешению этих проблем. Главное в Наполеоне для Т. Ленца — это его понимание необходимости синтеза между старым и новым, а также решительные действия и безукоризненное управление людьми и процессами.

В результате, как и многие другие историки, Т. Ленц утверждает, что Наполеон создал современную Францию, и не только Францию. При Наполеоне «произошла консолидация того, что и сегодня является основой институтов нашей страны и институтов некоторых из наших соседей». Наполеон, по словам ученого, проводил «социальный проект, охвативший всю Европу», пусть он и окончился поражением. Как политик он — человек равенства, сторонник государства, свободного от религиозных споров, поборник жесткой административной и финансовой политики, сильной власти как таковой (которая, по мнению Т. Ленца, вовсе не была диктаторской). Наполеон — это сторонник правительства — которое в реальности делало то, что декларировало; наполеоновское правительство, это правительство, которое имело разумный и сбалансированный проект, располагало средствами для достижения общего блага; это правительство, воспринимавшее государство в качестве высшего арбитра, понимавшего социальные запросы и умевшего на них реагировать». Все эти критерии власти, по справедливому замечанию Тьерри Ленца, не потеряли своей актуальности и сейчас[311].

Если Пьер Бранда и Тьерри Ленц — уже весьма опытные историки, то что думают о Наполеоне исследователи молодые? О том, что Наполеон является связующим звеном между Францией Старого порядка и Францией революционной говорит 34-летний историк и муниципальный советник Ниццы, автор книги «История революций во Франции» Гаёль Нофри[312]. По словам историка, современная Франция чествует в Наполеоне своего создателя, а Франция вечная празднует юбилей одного из своих самых аутентичных героев. Бонапарт произвел настоящий переворот в мире и для мира. Переворот политический, военный и институциональный, но также нравственный, философский и гуманитарный. Его имя и память о нем синонимичны действию, взлету и быстроте[313].

По словам Г. Нофри, все усилия Наполеона были направлены на восстановление государства, то есть на то, чтобы позволить стране возобновить нормальный ход своего развития. Наполеон, по его мнению, был не только символом беспорядка и потрясения, но и человеком стабильности и порядка. Для Франции он остается автором ее кардинальной трансформации, совершенной в сложнейший исторический момент. Наполеон, утверждает историк, «олицетворяет собой возвращение к национальной гармонии»[314].

В 2018 г. вышла книга Артура Шевалье под названием «Наполеон без Бонапарта»[315]. Это уже вторая книга о Наполеоне автора, родившегося в 1990 г. В интервью «Le Figaro» от 12 октября 2018 г. издатель и писатель поделился своим мнением о Наполеоне.

Наполеон Бонапарт — это не только реальный человек, это миф, который начал конструировать он сам. Или, как верно заметил Пьер Бранда, миф начинает конструироваться еще с колыбели его матерью Летицией[316]. А. Шевалье же не видит в Наполеоне ничего мистического. По его словам, «интерес к жизни Наполеона заключается как раз в том, что в ней не было ничего легендарного, чудесного и мистического. Она объяснима. Наполеон не является героем притчи, он человек, который максимально раздвинул пределы истории, написанной для него. Он стучал ногами в двери, и они открывались. Он доказал, что ни один человек никогда не был столь прекрасен, как в момент, когда он бросал вызов своей собственной судьбе, когда отказывался играть роль, написанную для него учителями и отцами»[317]. То есть, хоть это и американизм, но Наполеон — это типичный пример self made mаn. Так Наполеона воспринимают современные французы (и значки с такой надписью можно приобрести в сувенирных магазинах Аяччо), так его воспринимали солдаты Великой армии, хотя для них, конечно, он был не только отцом, но и Богом. То есть это человек, который сам себя сделал и который, как справедливо заметил Пьер Бранда, даже свои неудачи умел скрывать и превращать в успех[318].

Наполеон для А. Шевалье — это не миф, а модель. При этом он считает наполеоновское правление не завершением революции, а ее кульминацией. «Революция обязана сохранением своей модели, авторитетом своей политики и воплощением своих амбиций Наполеону I». Что касается войн Империи, то автор склонен их воспринимать в качестве продолжения войн Французской революции и, как и его старшие коллеги, не считает нужным их стыдиться[319].

Эти изменения весьма показательны: Наполеон вновь начинает восприниматься целостно. Ведь, как правило, долгие годы его личность фрагментировалась: и политиками, и историками он не воспринимается как единый человек: Бонапарт и Наполеон — это две разные планеты. Если с генералом Бонапартом связывались позитивные завоевания Революции, то император Наполеон являлся ее обратной стороной, эксцессом. Теперь же, на мой взгляд, происходит определенное возвращение к оценкам, свойственным временам Шарля де Голля и Жоржа Помпиду. Если мы сравним выступление Помпиду 15 августа 1969 г. и высказывания современных французских историков и ряда политиков, то они очень похожи, а слова президента Помпиду о Наполеоне как о создателе современного французского государства весьма созвучны сегодняшним настроениям.

Меняется ситуация и в образовании, в начальной, средней и высшей школе. Как уже отмечалось, вплоть до недавнего времени Наполеону не было места ни в школе, ни в университете. Наполеоновская проблематика, как и в целом проблематика Французской революции, политически ангажирована, и Университет в полной мере отражает эту ситуацию. Левые политики не принимают наследие Наполеона, и левые историки тоже. Например, университет Гренобля, который считается левым в плане политической ориентации, «изгоняет» Наполеона из учебной программы, студенты почти не изучают наполеоновскую эпоху, да и специалистов по этому периоду нет, а для университетской профессуры Наполеон никогда не являлся приоритетной темой.

Сейчас ситуация начала меняться. По словам Тьерри Ленца, Наполеон возвращается на первый план в школьные программы, прежде всего в начальные классы (там теперь отводится от 11 до 13 часов на тему «Французская революция и Империя: новая концепция нации»). Тьерри Ленц возлагает надежды на министра образования Жана-Мишеля Бланке, который выступает за меньшую политизированность школьных программ. По словам историка, школьники не только откроют для себя Наполеона, но и в целом весь XIX век французской истории, который «выпадал» из учебных программ. Как отмечает Тьерри Ленц, ученики весьма удивятся, узнав, что во Франции между 1800 и 1870 гг. произошло еще кое-что, кроме завоевания Алжира. Не случайно статья в «Le Point» называется так: «С 1 сентября ученики узнают немного больше о Наполеоне». Важно еще научить и преподавателей, которые во время своей учебы также получили совсем немного знаний о Консульстве и Империи, Реставрации и Июльской монархии (поэтому на сайте Фонда Наполеона (https://www.napoleon.org/) есть много информации, полезной для преподавателей).

Да и самим историкам есть что изучать, ведь наполеоновская проблематика не была долгие годы приоритетной: изучали прежде всего Французскую революцию, но без Наполеона. Благодаря Жану Тюлару и его ученикам, а также Франсуа Фюре и его ученикам, Наполеон обретает свое место в научном пространстве. По словам Тьерри Ленца, сейчас обращаются к сюжетам, которые прежде считались банальными: политическая, административная, дипломатическая, юридическая и социальная история Наполеона, не говоря уже о военной истории. Вот уже на протяжении десяти лет Фонд Наполеона выделяет семь ежегодных стипендий. По мнению историка, досадно, что только сейчас пришли к осознанию того, что изучение наполеоновской эпохи как переходной между Старым порядком и новой, революционной и постреволюционной Францией, необходимо для понимания истории страны как таковой[320].

По словам Жана Тюлара, современная Франция, несмотря на отторжение Наполеона политическими элитами, остается «глубоко наполеоновской». «Территориальное, политическое, законодательное, институциональное наследие Наполеона для французского общества и мира в целом объективно беспрецедентно», — отмечает историк[321].

«Несмотря на все за и против, современная Франция — это он», — утверждает Пьер Бранда. Непосредственные достижения правления Наполеона являются неразрывной частью его магнетизма и его ауры. А «маленький капрал» является создателем современного государства. По окончании бакалавриата лицеисты могут благодарить (или упрекать) императора, который был создателем и лицея, и бакалавриата. Префекты — Наполеон. Банк Франции? Тоже Наполеон, и таких примеров можно привести множество, — продолжает Пьер Бранда[322].

Не столь однозначно негативны и оценки европейской политики Наполеона. Если еще пять лет назад вспоминать о Наполеоне, покорившем Европу силой оружия, было неполиткорректно, то теперь такие заголовки, пусть и с вопросительным знаком, как «Наполеон — отец Европы?», воспринимаются не так скептично, как и размышления Наполеона о «федералистской европейской системе». Теперь историки говорят, что европейские планы Наполеона были созвучны идее Римского договора. «Он начинает воображать судьбу Европы по Римскому договору, с общей армией, экономикой и монетным союзом, с франком, который сейчас еще используется в Швейцарии»[323].

2019 год был отмечен целым рядом научных мероприятий: выставки, конференции, лекции, мероприятия реконструкторов. «Фонд Наполеона» совместно с музеем Армии организовал подписку по сбору средств (по словам президента Фонда Наполеона Виктора-Андре Массена, требуется 800 тыс. евро[324]) для реставрации могилы Наполеона в Соборе Инвалидов к двухсотлетнему юбилею со дня смерти Наполеона. Это важно, ведь каждый год, как подчеркнул президент Фонда Наполеона, могилу Наполеона посещает 1 млн туристов[325]. 1 июня 2019 г. в Париже состоялась церемония в честь сына Наполеона, герцога Рейхштадтского, ушедшего из жизни 22 июня 1832 г., а 22 июля общество «le Souvenir napoléonien» организовало торжественную процессию к его могиле в Соборе Инвалидов. 5 июля в Виттеле состоялся коллоквиум «Наполеон и образ», посвященный образу Наполеона в массовом сознании и пропаганде. В Аяччо, на родине Наполеона, с 13 по 15 августа, как уже отмечалось, была организована целая серия мероприятий. 15 августа торжественная церемония состоялась в Соборе Инвалидов. Ассоциация имперских городов, созданная в 2011 г. в замке Жозефины Богарне Мальмезон и объединяющая 18 городов, среди которых Ницца, Ля-Рош-сюр-Йон, Рамбуйе, Сен-Клу, Шатору, Биарриц, Аяччо, учредила литературную премию за лучший роман о Наполеоне и Первой империи. Уже состоялся целый ряд научных конференций, в том числе международных. В частности, 8–13 июля в Гренобле проходил 17-й конгресс Международного наполеоновского общества. И это далеко не полный список. Появился целый ряд новых книг известных историков: Ж. Тюлара, Т. Ленца, П. Бранда. Драма Эдмона Ростана «Орленок» со времен ее создания в 1900 г., с Сарой Бернар в роли сына Наполеона, является одной из самых известных пьес французского репертуара, хотя, парадоксально, ставится очень редко. Однако в августе 2019 г. на разных сценах она шла семь раз[326]. Весьма популярна новая версия компьютерной игры о Наполеоне «Napoleonic Total War III»[327].

Власти Франции вполне готовы использовать незатихающий интерес к имени Наполеона, ставшего общепризнанным и весьма прибыльным брендом. Об этом свидетельствует развитие наполеоновского туризма; многочисленные наполеоновские сувениры, продающиеся в магазинах Аяччо, в сувенирных лавках Музея Армии и дворца Фонтенбло, обоснованы скорее логикой бизнеса, чем духом празднований. В Монтерё, департаменте Луаре, в 2021 г. планируют открыть историческую деревню, посвященную императору. Работы оценены в 200 млн евро, для парка уже выделено 200 га вдоль линии TGV Париж-Марсель, а работы курируют Шарль Наполеон и Ж.-О. Будон (правда, как полагают Т. Ленц и П. Бранда, вряд ли парк будет открыт к 2021 г.). Кроме того, на Святой Елене с 2017 г. функционирует аэропорт — «самый бесполезный аэропорт в мире», как его окрестили журналисты, — все это французские власти вполне готовы использовать.

При том что Наполеон — это национальный бренд, нельзя сказать, что общество когерентно в своей оценке Наполеона; как политические элиты и историческое сообщество, оно тоже разделено и отношение политизированных французов к Наполеону неоднозначно. Этот раскол имеет как политический ракурс: левые не принимают наполеоновское наследие, так и возрастной: поколение старше сорока относится к Наполеону терпимее, нежели молодежь. В целом, из бесед с французскими коллегами и друзьями у меня сложилось мнение, что у каждого есть свой Наполеон... Вот, например, мнение парижанина Тьерри Коллежья, приехавшего в Аяччо специально на юбилей. Тьерри — большой поклонник императора и организатор туристических маршрутов по Парижу времен Революции и Империи. По словам Тьерри, многочисленные туристы, приехавшие в Аяччо за своей порцией моря и солнца, получили гораздо больше, а «торжества должны напомнить французам и иностранным туристам о заслугах Наполеона: он вывел Францию из десятилетнего революционного хаоса, осуществил реформы с целью модернизации общества и государства, создал институты, эффективно функционирующие по сей день; способствовал развитию меритократии вместо традиционных привилегий Старого порядка, связанных с происхождением». Конечно, продолжает Тьерри, «Наполеон вверг Францию в невероятную и незабываемую авантюру, но без этого не было бы целого поколения писателей-романтиков, таких как Гюго, Бальзак, Стендаль и т. д.». И, подводя итог, Тьерри Коллежья привел высказывание Шарля де Голля: «Невозможно измерить все то, что Наполеон сделал для престижа Франции». Как видим, Тьерри почти дословно повторяет то, о чем писали упоминавшиеся выше историки и политики.

А вот мнение жителя Аяччо, бывшего учителя, а ныне пенсионера Жака Шарлона, активно участвующего в общественной и культурной жизни города. «Наполеон I! Кому не знакомо имя этого крупного политического и военного деятеля! О нем опубликованы сотни тысяч работ, и историки пишут как хорошее, так и плохое о Наполеоне, не прекращая его то восхвалять, то хулить. Его история настолько увлекательна, что не оставляет нас. Что касается меня лично, то «наполеоновская душа» сопровождает меня, можно сказать, с колыбели. И я горжусь тем, что 250-летний юбилей императора был торжественно отпразднован в его родном городе Аяччо. Это был незабываемый праздник для всех!» Отмечу, и Тьерри Коллежья, и Жак Шарлон закончили свои размышления одной и той же фразой: «Vive l'Empereur!»