Наша первая революция

БОЛЬШЕВИКИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СОВЕТА

Тов. Ленин горячо комментирует в "Новой Жизни" постановление Совета Рабочих Депутатов от 14 ноября*249

"Совет Рабочих Депутатов, следуя указаниям представителей социал-демократии, решил раскрыть перед рабочими заговор контр-революции и предостеречь петербургский пролетариат, чтобы он не дал заманить себя в ловушку. На вызов к борьбе в одиночку он ответил призывом к объединению борьбы по всей России, он ответил немедленными мерами к укреплению союза революционных рабочих с революционным крестьянством, с теми частями армии и флота, которые начинают восстание во всех концах России.

Вот в чем состоит громадное значение постановления Совета Рабочих Депутатов".

"Начало" N 3, 16 (29) ноября 1905 г.

ЭСЕРЫ НЕДОВОЛЬНЫ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТАМИ

"Сын Отечества" как будто сомневается, что в политике Совета Рабочих Депутатов воплощаются принципы международной социал-демократии. Если не наши принципы, то чьи же? Может быть, принципы российского "субъективизма", представленные редакцией "Сына Отечества"?

Г. Пешехонов, вошедший в подновленную редакцию "Сына Отечества", вероятно с чувством полного удовлетворения вспоминает ту оценку, какую он давал еще недавно политической роли пролетариата.

В N 8 "Русского Богатства" за 1898 год, г. Пешехонов*250 обвинял нас в том, что мы открыли революционный пролетариат путем фантастических "теоретических построений".

"Таким путем, - писал г. Пешехонов, - не только был найден и выделен в качестве чего-то обособленного (!) класс городских рабочих, но и придано ему несравненно большее значение, нежели он и по своей численности, и по своей активности (sic!) имеет в русской действительности... Жизнь очень часто, - поучал нас субъективист, - не оправдывает теоретических построений"...

Вот именно! - Так несколько лет тому назад гг. социалисты-революционеры стремились излечить русскую интеллигенцию от веры в революционную силу пролетариата. А теперь, когда пролетариат завладел всем революционным полем и призвал к порядку всех "субъективных" фантазеров, политически-проницательные социалисты-революционеры считают своим долгом взять под свою защиту Совет Рабочих Депутатов против наших дезорганизаторских намерений.

"Социал-демократы, - пишет "Сын Отечества" по поводу статьи т. Мартынова*251, - готовы в порыве ослепления партийностью подкопаться под источник этой силы, либо поглотив "Совет", либо "сделав его излишним". Но рабочие слишком хорошо понимают реальные интересы дела, слишком хорошо понимают, кому на пользу пойдут неизбежные расколы; и те, кто попытается принести интересы дела в жертву узко-понятому партийному интересу, только оттолкнут от себя рабочих. Не играйте с огнем, господа!"*252.

Чтоб читатель мог ориентироваться в вопросе, приведем следующие строки из затронутой статьи т. Мартынова:

"Настаивать на немедленном голосовании программы Советом значило бы сознательно или бессознательно стремиться к расколу и разрушению этой организации, которая в самое короткое время успела оказать огромные услуги революции. Но такая тактика была бы преступна, и, несмотря на свою видимую принципиальность, она меньше всего соответствует духу революционной социал-демократии и взглядам наших великих учителей. Вспомним, какой тактики придерживался Маркс в Интернационале.

Нет такой цели, которая могла бы оправдать с точки зрения марксизма хотя бы временную дезорганизацию революционных сил, а такой дезорганизацией была бы несомненно тактика, направленная к расколу Совета Рабочих Депутатов, когда мы не имеем возможности немедленно заменить его столь же сильной пролетарской организацией".

Надеемся, что из этого сопоставления всякий убедится в неуместности тех полемических приемов, от которых нас так любезно предостерегал на днях "Сын Отечества".

"УТОНЧЕННЫЕ МЕТОДЫ" МОНАРХИЧЕСКОЙ ГАЗЕТЫ

"Слово" в статье г. Рцы приветствует нашу газету. Славянофильская душа автора сочувственно откликается на нашу оценку роли мировой биржи. Г. Рцы не может, однако, примириться с нашим республиканизмом.

"Почтенная редакция новой газеты, - говорит он, - корень зла видит в монархии... Точка эта устарелая и до крайности ненаучная... Утонченные методы новейшего мышления успели уже выделить действующее начало зла от его случайных спутников".

В ожидании, пока "Слово" убедит нас "утонченными методами научного мышления" в благотворной роли монархии, мы рекомендовали бы г. Рцы позаботиться о том, чтобы "Слово" не занималось непристойными инсинуациями по адресу революционеров. Примеры такой крайней непристойности мы указали вчера.

"Начало" N 4, 17 (30) ноября 1905 г.

"НОВОЕ ВРЕМЯ" ЗА ЛИБЕРАЛЬНУЮ ЖАНДАРМЕРИЮ

"Плохо было революции, - пишет газета, - и пора было, чтобы Петр Николаевич Дурново пришел ей на помощь. Но он пришел и в критическую минуту вытащил опять на свет божий меры усиленной охраны, старые жандармские приемы".

Что же предлагает газета взамен старых жандармских приемов?

"Правительству легко, слишком даже легко привлечь общественное мнение, только бы иметь немного выдержки и не допускать таких правонарушений, которые слишком (!) бьют в глаза".

Это, может быть, и мудро, но мы держимся того мнения, что такого рода советы целесообразнее излагать не в газетных статьях, а в донесениях, вложенных в запечатанные конверты с надписью: "весьма доверительно".

"ИНТЕНДАНТЫ" РЕВОЛЮЦИИ

Либерально-консервативная реакция ищет смысла собственного существования. Увядающее "Слово" пишет:

"Заслуг крайних нельзя отрицать перед обновленной Россией. Они шли впереди. Они указывали слабые стороны, куда направлялся общественный напор масс. И в будущем им всегда будет принадлежать роль передовых застрельщиков и бойцов. Но всякая армия нуждается в обозе, в санитарной, интендантской части".

Мысль эту можно развить и далее. Так, известно, что при армии, особенно отечественной, полагаются: плуты-маркитанты, организаторы-казнокрады и публичные женщины.

"РУССКИЕ ВЕДОМОСТИ" ЗА ПАРЛАМЕНТСКИЙ ОБРАЗ ДЕЙСТВИЙ

Отмечая появление "Начала", "Русские Ведомости" впадают в некоторые недоразумения.

"Диктатуру пролетариата, - говорит московская газета, - имеющую своей целью сразу изменить весь нынешний экономический строй, "Начало" причисляет еще, очевидно, к утопиям. На этой почве мы считаем возможным честный спор мнений" и т. д.

Что касается диктатуры пролетариата, то мы еще не раз будем иметь повод высказаться, в каком смысле и в какой обстановке мы считаем ее реальностью (отнюдь не "утопией"). Сейчас же отметим другое "недоразумение". Газета выражает уверенность в том, что пути наши еще не раз сойдутся, - при том условии, если мы, вместе с ней, полагаем, что

"соразмерять свои силы можно не анархическим способом, а лишь на почве народного представительства, являющегося при всеобщем избирательном праве истинным выражением требований народа".

Мы находим необходимым разъяснить газете, что сейчас политическим партиям приходится соразмерять свои силы не в избирательной конкуренции на почве всеобщего избирательного права, а в революционной борьбе с абсолютизмом за Учредительное Собрание. Мы были бы очень рады, если бы "Русские Ведомости" сошлись с нами на этом пути. Но, так как газета вне соразмерения сил на почве выборов видит только "анархические способы", то мы вынуждены отказаться от каких бы то ни было оптимистических ожиданий в этом направлении.

"Начало" N 5, 18 ноября (1 декабря) 1905 г.

НУЖНО ДОДУМАТЬ ДО КОНЦА

"Старое государство рухнуло, - пишет "Русь", - теперь остается выяснить, может ли органически, способно ли нынешнее правительство перевести на новые основы рассыпающееся государство, или взамен г. Дурново им - во исполнение программы "доверия" - уже заготовлен заместитель - г. Рачковский?*253.

"Всякое терпение кончилось.

"Ряд государственных скандалов опостылел всем. И если правительство бессильно предотвратить их, то России нужно новое правительство".

Очень недурно. "Старое государство рухнуло". "Всякое терпение кончилось". "России нужно новое правительство".

Но старое правительство не хочет уходить. Что же в таком случае делать? Тема для передовой статьи для завтрашнего N "Руси".

Ждем.

ЛЕГИТИМИСТ ОБ УЧАСТИИ ЖИРОНДИСТОВ

Старая истина, что реакция, дающая себе труд размышления, не в пример лучше понимает революцию, чем обреченный на размышления либерализм. С объективным сарказмом г. Демчинский констатирует в своем интересном фельетоне, что в волнах революции утонул уже целый ряд

"еще недавних крупных общественных борцов, не исключая даже передового страдальца (!) за "Освобождение" - П. Струве, который за свой смелый протест против судилища над бойкотируемыми профессорами за их "убеждения" тоже отброшен всесокрушающей волной в лагерь отсталых людей и, видимо, с горя сопричислился к земцам (от какого земства?), этим чистым людям, искренним идеалистам, красивым болтунам нашей жиронды. - Еще так недавно их речи, хотя и далеко уступающие какому-нибудь Верньо, все же производили на многих потрясающее впечатление. Но теперь... эти бедняги не хотят заметить того, что жизнь уже перешагнула через них".

Она катит вперед свои волны - через головы проницательных легитимистов и болтливых жирондистов. La revolution est en marche, rien ne l'arretera. Революция шествует вперед, ничто не задержит ее торжественного движения!

РЕАКЦИЯ В СУДОРОГАХ СТРАХА

Есть литератор Меньшиков*254. Дрянная разнузданная фигура, взрощенная на холопских теориях непротивления, развращенная суворинским гонораром, потерявшая в постоянном канкане нововременских направлений не совесть, потому что ее не было! - но последние остатки простейшего из чувств: стыда, - Меньшиков как раз приспособлен к тому, чтобы служить сточной канавой для чувств панического ужаса, ядовитой ненависти, злобы, которые пробудила великая революция во всем, что отмечено каиновой печатью хищничества, паразитизма, насилия и продажности.

"В столице, где естественно должна решиться судьба анархии, она надвигается неумолимо, как ночь. Разве каждый день с утра до вечера не продаются - и нарасхват! - десятки и сотни тысяч экземпляров мятежных изданий? Разве в этих изданиях не раздаются оглушительные воззвания к гражданской войне? Разве подонки общества, чернь, как и трудящийся класс, не призываются к поголовному вооружению? Разве это вооружение не идет с лихорадочной быстротой?

"В последний страшный час обыватель окажется в положении цыпленка, которого ловит повар с ножом в руке. Безоружные граждане должны будут отдать себя в руки завоевателей и, если бы даже захотели оказать поддержку прежней власти, не будут иметь для этого никакой возможности.

"Признаки катастрофы слишком явственны, чтобы предаваться бездействию. После амнистии она усилилась целыми сотнями фанатиков, закаленных в революционном опыте. Эта партия ведет себя, как решающая сила, и с каждым днем все больше людей, которые верят в нее. Революционное правительство, как некогда конвент, уже рассылает открыто своих комиссаров в провинцию и не стесняясь говорит о способах вооруженной борьбы. Это уже не подпольная деятельность: наоборот, подпольною начинает казаться работа старой власти, оробевшей и растерявшейся. Мы ее не видим, этой работы, тогда как анархия уже считает излишним прятаться. Вы скажете - у правительства пушки. Да, пока, пока они не нужны. Но в нужный момент кто поручится, что наэлектризованная стотысячная толпа не завладеет пушками? Или сами пушкари не встретят толпу с объятиями? Будто ничего подобного в истории не случалось, и даже не далее, как вчера?".

Каналья извивается в судорогах страха, как бес перед крестом. Выхода, спасенья!

Главная сила анархии, конечно, в бездействии правительства. Правительство, к действию!

Революция говорит речи, которые зажигают сердца, - закрыть ей уста острожным замком!

Революция печатает газеты, в которых царит великая правда, - вырвать у нее станки, отрубить ей правую руку по локоть!

Революция защищает свою героическую грудь от штыков и ножей разбойничьей реакции, - обезоружить ее, связать ее по рукам и по ногам, опрокинуть ее навзничь и наступить на нее казацким сапогом!

Эй, палачи, за работу!

"Начало" N 7, 20 ноября (3 декабря) 1905 г.

ЛИБЕРАЛЫ БЬЮТ ОТБОЙ

"Право" подводит итоги земского съезда*255. Оказывается, что контр-революционная позиция, занятая помещичьим и индустриальным либерализмом под давлением аграрной революции и забастовочной "анархии", представляет собою чистейшее и притом временное "недоразумение". Правда, съезд высказался за необходимость отмежевания от крайних партий. Но

"...не говоря уже о том, - толкует "Право", - что в действительности сами крайние партии плетутся в хвосте движения и, стараясь перекричать друг друга, лишь делают вид, что идут во главе его - не говоря об этом, очевидно, что только наступившее смятение заставило забыть, что вся деятельность съездов является одним из составных элементов революционного движения, что в частности, напр., 9 января произошло увенчание здания, заложенного 6 ноября".

"Крайние партии плетутся в хвосте движения". Что это значит? Это только значит, что стихийная работа революции, поднимающая массы из азиатского варварства, обгоняет нашу организующую и просветляющую деятельность. А это означает, что те политические идеи, которые мы несли в подполье революционеры из "Права" туда не спускались с "вершин" добровольного либерально-литературного рабства! - что эти идеи, разрозненные, разбитые, в осколках проникали гораздо дальше кругов нашего непосредственного воздействия и поднимали революционную стихию. Это неизбежно, - и свидетельствует не о слабости революционных партий, а лишь о могуществе самой революции.

"Земский съезд - элемент революционного движения", "9 января лишь увенчалось здание, заложенное 6 ноября".

Левое крыло демократии говорило в свое время, что 6 ноября было лишь увенчание здания, заложенного 15 июля. И в этом утверждении была такая же маленькая, относительная правда, как и в утверждении "Права".

Земский съезд дал толчок демократии; ее банкеты ускорили момент проявления годами накопленной революционной энергии пролетариата. Но как накоплялась эта энергия? Это страшная, суровая и еще далеко незаконченная повесть, которой революционерам из "Права" лучше не касаться. Это - не их дело.

Став на контр-революционную позицию, съезд выступил против требования Учредительного Собрания. Комментаторы из "Права" и в этом видят одно лишь недоразумение. "По существу", съезд признавал, что основной закон должен быть выработан Учредительным Собранием. Но, в противовес революционным партиям, он "выразил свое убеждение, что в настоящих условиях о республике не может быть и речи, конституция подлежит утверждению государя. Таким образом, если члены к.-д. партии вотировали по рассматриваемому вопросу против Учредительного Собрания, то в этом следует усматривать несогласие с названием, а не с сущностью его".

Члены к.-д. партии могут быть против республики. Монархию они могли бы отстаивать в Учредительном Собрании. Но только суверенное Учредительное Собрание, не нуждающееся ни в чьей санкции, могло бы решить этот вопрос. Что же сделал съезд? Он заранее подчинил (в своем воображении, конечно) первое собрание воле монарха и тем совершенно лишил народ его суверенных прав. Он совершенно последовательно отказался от революционного названия, потому что вся его позиция по существу направлена против революционной ликвидации самодержавного бесправия.

Революция прошла свой первый фазис. Земская оппозиция откололась и стала контр-революционной силой. Никакие казуисты "Права" не изменят и не затушуют этого факта жалкими софизмами.

"СЫН ОТЕЧЕСТВА" О СВОИХ ГРЕХАХ МОЛОДОСТИ

Подновленная редакция "Сына Отечества" порывает с некоторыми грехами молодости партии социалистов-революционеров. Так, газета решительно высказывается против так называемого аграрного террора. Это очень хорошо. Но совсем нехорошо, что газета, пользуясь тем, что сделала шаг в сторону большей политической зрелости, клевещет - конечно, с самыми лучшими намерениями - на нашу партию.

"Социал-демократы, - говорит "Сын Отечества", - не побрезговали как-то мимоходом бросить нам обвинение в "преклонении перед стихийностью" и даже возбуждении аграрного террора. Но ведь это было слишком очевидной... неосторожностью, что ли, ибо обвинение это - для всех заведомо неверное, и поддерживать его вряд ли кто решится".

Самую очевидную неосторожность, на наш взгляд, делает "Сын Отечества". Мы освобождаем себя пока от труда приводить цитаты из популярных брошюр издания аграрно-социалистической лиги и связанной с ней партии с.-р. Если бы, тем не менее, "Сын Отечества" "решился" упорствовать в своей неосторожности, мы охотно пополним сведения подновленной редакции относительно недавнего прошлого той партии, от имени которой газета выступает.

"Начало" N 8, 23 ноября (6 декабря) 1905 г.

ТОСКУЮТ ПО БОНАПАРТУ*256

Над русской буржуазией, запуганной собственным бессилием, безвластием правительства, властностью революционного пролетариата, крестьянскими восстаниями, военными "мятежами", хулиганскими погромами, судорогами биржи, уже носится, как дух божий над хаосом, идея бонапартизма. Старик-Суворин бродит рысьими глазами по толпе ресторанов и театров и высматривает - не стоит ли где-нибудь в тени "моложавый капитан, скрестивший на груди руки"? Прорицатель Демчинский тоже ищет на небе блестящей наполеоновской звезды, предвестницы кровавого и железного порядка. Вслед за этими двумя Бонапарта призывает третий, г. Перцов.

"Я думаю, - пишет он, - многим теперь хочется "отыскать в толпе моложавого капитана, скрестившего на груди руки"...

"Еще бы не хотелось! В эти дни возмутительного безволия и пошлой бездарности, как не мечтать о феномене воли и гения! Уже одна внешняя эстетичность этого образа чего стоит.

"Придет ли? Хотелось бы верить. Но, когда смотришь в темный, безобразный хаос нашей революции, с трудом верится, что он может принять определенные индивидуальные черты, найти свое "лицо".

Так проницательный государственный публицист, предсказатель погоды и эстет-мистик сошлись на бонапартистском вздохе.

А в это же время наш золотушный либерализм в лице "Русских Ведомостей", вооружившись идеей бонапартизма, восстает против идеи восстания. Вовлекать армию в революцию, вооружать народ - значит, видите ли, готовить почву для цезаризма.

Отчаявшаяся реакция призывает Бонапарта для борьбы с революцией, беспомощный либерализм ополчается против революции, пугая ее Бонапартом. Эти две тактики не противоречат друг другу, наоборот, они только дополняют друг друга. Точь в точь как тактика Витте, который организует стачку капитала, чтобы сломить пролетариат, и тактика Струве, который, опираясь на организованную Витте стачку, призывает пролетариат к порядку, примыкают друг к другу, как две половинки одного и того же контр-революционного яйца.

МЕЩАНИН ПОКА ЕЩЕ НЕ ТРЕБУЕТ "ПОРЯДКА"

В то время как буржуазные политики и публицисты "высшего стиля" требуют порядка, "Петербургская Газета", орган мещанской улицы, свидетельствует, что революционная анархия пока что все еще менее ненавистна среднему обывателю, чем каторжный "порядок" царизма.

"Нам только и говорят, что о порядке, - пишет "Газета". - Это маленький божок с огромным животом, который глотает жертву за жертвой, - и людей, и идеи, и средства народа, и его внутреннюю силу, и его будущее. Этот маленький божок порядка, внешнего порядка, полицейского благочиния - разве мало жертв было принесено ему? Еще нужны жертвы? А разве есть хоть какая-нибудь надежда на порядок?

"Без плана, без программы, с одной верой в себя и в свою необходимость, являются люди, берут в свои руки власть и, не умея ничего сделать, убеждают нас опомниться! Разве в этом гарантия возрождения России?

"Бесконечная цепь полумер, сплошная сеть крючков и крючечков - вот снасть, которой хотят поймать неизвестно куда вдруг исчезнувший порядок.

"Нас просят опомниться, но кто поручится, что, подавив в себе те чувства, которыми единственно мы сейчас живем, мы не увеличим только цену, какой купим нашу будущую жизнь?!" Очень, очень недурно!

ЖЕЛТАЯ ГАЗЕТА СПЕКУЛИРУЕТ

В "Новом Времени" напечатано такое объявление:

"Пока не возобновится правильное почтовое сообщение, контора газеты "Россия"*257 ежедневно посылает в Москву своих артельщиков и предлагает имеющим надобность отправить в Москву письма, доставить их в контору газеты "Россия" не позднее 7 час. вечера.

Контора просит деньги (денег?) и документы (документов?) не пересылать".

Ничтожная черносотенная газетка пытается из своей хулиганской дерзости создать себе рекламу. Нет никакого сомнения, что ее "патриотический" подвиг встретит деятельную поддержку власти, несмотря на то, что существующие законы категорически воспрещают организацию частной почты.

Последнее - не вполне грамотное, но вполне уместное - предупреждение относительно денег и документов показывает, что "Россия" сама не доверяет своим доблестным хулиганам.

"Начало" N 9,

24 ноября (7 декабря) 1905 г.

"НАША ЖИЗНЬ" И ПЛЕХАНОВ

"Политический клубок запутался окончательно, - пишет "Наша Жизнь". Распутывать его уже поздно. Можно только силою рвать нитку за ниткой, чтобы уничтожить старый механизм и заменить его новым".

В том же N газеты обозреватель обращает "внимание публицистов "Начала" на те страницы "Дневника" Плеханова*258, на которых автор подвергает резкой критике толки социал-демократов о вооруженном восстании, отмечая в них характер "легкомысленной болтовни"...

Тов. Плеханов, конечно, выступает против утопической постановки вопроса о вооруженном восстании. "Эволюционный марксист" буржуазной газеты пытается представить дело так, будто всякая постановка этого вопроса является "легкомысленной болтовней". Как же в таком случае отнестись к тем уже происходящим военным восстаниям, которые - совершенно независимо от чьей бы то ни было воли - предопределяют дальнейший ход и исход революции? И далее: если народное восстание - легкомысленная болтовня, то как же назвать речи "Нашей Жизни" о необходимости силою рвать все нитки самодержавного клубка. Что это за сила? Неужели резолюции, которые в таком изобилии производит Союз Союзов?

"Начало" N 11,

26 ноября (9 декабря) 1905 г.

КОНТР-РЕВОЛЮЦИЯ РАБОТАЕТ

Две силы развивают в настоящее время действительную энергию: революция и контр-революция.

Либеральная оппозиция остается не у дел. Она дробится, путается в собственных оттенках, отдает наиболее влиятельные свои элементы контр-революции, а в общем примиряется с тактикой пассивного выжидания.

Она дожидалась свободы слова. А когда дождалась, она не знает, что сказать, потому что не знает, что делать.

Она дождалась выборной кампании. Но все яснее становится, что это будет не только избирательная конкуренция партий, но столкновение революции с абсолютизмом, которое может передать революции государственную власть.

В то время как потерявший голову либерализм дробится на части, революция и контр-революция организуются. Пролетариат выдвигает обще-городские "советы", руководящие боевыми действиями городских масс, и ставит на очередь дня боевое объединение с армией и крестьянством. Контр-революция, с своей стороны, стягивает под знамя высочайше октроированных свобод 17 октября все группы и организации "порядка", от либерально-консервативных и до откровенно-черносотенных.

В то время как земская оппозиция, собираясь на съезды, в длинных дебатах обсуждает вопрос: предавать или подождать?, посылает депутации для политических "интервью" и снова готовится собраться для продолжения вчерашнего, реакционная партия правого порядка берет уроки у революции, пытается создавать боевые политические организации, устраивает клубы, идет в народ.

Еще вчера она спорила о законодательном или законосовещательном характере Думы, об ответственном или безответственном министерстве, сегодня победоносная борьба пролетариата, оставившая либерализм не у дел, заставила все фракции консервативного "порядка" стать выше тонкостей государственного права и сплотиться вокруг лозунга: остановить революцию во что бы то ни стало.

Либерализм ждет - не знает чего. И когда он, наконец, "дождется" и увидит себя близким к власти, окажется, что его кадры - это все те элементы, которые в период величайшего напряжения пролетарской борьбы, в период политической пассивности либерализма, были отобраны и сплочены воинствующей контр-революцией. Мало того. Старые либеральные вожди окажутся в роли заштатных идеологов, а своих истинных государственных людей - беспощадная ирония истории! - либерализм найдет среди тех людей порядка, которые против него всегда боролись.

"Начало" N 4,

17 (30) ноября 1905 г.

НЕ ПРИВЕТСТВУЙТЕ НАС!

"На днях мы приветствовали, - пишет "Наша Жизнь", - с полным сочувствием возникновение социал-демократической газеты "Начало". Сегодня, к сожалению, приветствовать мы его не можем". Только два дня длилось приветственное настроение либеральной газеты. Теперь она полна возмущения против нас, "бросивших клеветой в безукоризненно честного человека, неизгладимыми буквами вписавшего свое имя в историю освободительного движения России".

Это неизгладимое имя - Петр Струве.

Мы назвали г. Струве "агентом г. Витте", мы сказали, что он умел соединять нравственный идеализм с политическими предательствами. Где доказательства? - протестует "Наша Жизнь". Вы хотите нас заставить заглянуть в ваше прошлое и в прошлое ваших друзей? И вы думаете, что вы оказываете этим услугу неизгладимому имени г. Струве?

Вот вам доказательства!

Когда несколько лет тому назад социал-демократический публицист сказал г. Струве, пятившемуся от нас в лагерь буржуазной демократии: "Мавр выполнил свою работу, мавр может уходить", - будущий редактор "Освобождения" ответил: "Вы ошибаетесь, я покажу вам, что мы будем работать в одних рядах!"

И за рубежом он начал эту работу с того, что в первом же N своего "Освобождения" подписался под программой конституционалистов, отказавшихся от всеобщего избирательного права во имя сословно-плутократического представительства земств и дум.

С резкостью перехода, на которую способны только люди, не знающие никаких нравственно-политических обязательств, г. Струве не только порвал с делом рабочего класса, но и отказался от элементарных заветов буржуазной демократии. Мы не знаем, как называется это на вашем языке, - у нас это зовется предательством!

Когда началась русско-японская война, когда земский и думский либерализм, испуганный ничтожной волной шовинизма, старался купить свое право на существование "патриотическими" взятками самодержавию из народных средств, г. Струве испугался за свое мнимое влияние на земщину и выкрикнул: "Да здравствует армия!" - "Армия исполнит свой долг!" Мы не умеем и не хотим иначе назвать это, как политическим предательством!

И наконец - теперь. Черная реакция кует ковы, собирает силы и готовит революции решительный удар. Витте, поднятый стачечной волной на пост временщика, ищет контр-революционных опор для своего правительства - в мировой бирже, в отечественном капитале и в русской земщине. Демократическая оппозиция бессильна, и из своего бессилия она создает опору правительству безумия и трусости.

Пролетариат, один пролетариат делает сверхчеловеческие усилия, чтобы двинуть дело революции вперед и доставить свободе полное неоспоримое торжество.

Правительство 17 октября знает одну цель, одну заботу: раздавить рабочих. Витте посылает тайные телеграммы земскому съезду, - и Витте стоит за контр-революционной стачкой капитала. Революция и реакция надвигаются друг на друга, - и оба они топчут бумагу 17 октября ногами.

Каков долг честного демократа в этот трагический момент? Открыто сказать: Отечество в опасности! Оно в опасности - не от революционного пролетариата, стачки которого временно "дезорганизуют" капиталистическое хищничество оно в опасности от замыслов придворной камарильи, опирающейся на развращенную часть армии, и от земских либералов, которые хотят порядка, но готовят диктатуру кровавой руки!

Задача демократии - беспощадно изолировать это правительство потаенной контр-революции и предоставить его собственной его участи, т.-е. позорной гибели. Долг честного демократа - призвать все силы страны к поддержке революции, т.-е. пролетариата.

Что же делает г. Струве?

Он поддерживает конституционные фикции 17 октября. Он выступает лидером правого земского крыла. Он выступает не против реакционного комплота капитала и власти; наоборот, он опирается на этот комплот и угрожает им пролетариату. Он ведет переговоры с временщиком, о которых все знают, но в которых он никому не отдает отчета.

Мы спрашиваем: как назвать такую работу? И мы отвечаем: предательством!

"Начало" N 5,

18 ноября 1905 г.

ИЛИ - ИЛИ

Революция в самой категорической форме ставит сегодня перед русскими демократами вопрос: с нею или против нее?

Правда, этот вопрос впервые поставлен не сегодня. В сущности вся история демократии за истекший период революции есть ряд растерянных и неясных для нее самой колебаний между противоположными ответами на вопрос: с революцией или независимо от нее и значит против нее.

В момент прошлогоднего ноябрьского земского съезда либеральная демократия решила, что "спокойное" и вместе "отважное" выступление представителей земли и капитала уже само по себе решает вопрос освобождения, и она рванулась за земцами, решив, что единственное употребление, которое она может из себя сделать - это превратиться в стоголосое эхо требований земской программы. С добровольным упорством она закрывала при этом глаза на то, что ноябрьские тезисы не только принципиально рвали с азиатским деспотизмом, но и хоронили идею демократии.

9 января выдвинуло пред левым флангом либерализма, уставшим от ожидания правительственного ответа на земскую программу, другую, революционную сторону политической проблемы. Под гром ружейных залпов, отражавших первый наивный натиск масс на монархию, революционной молнией сверкнула идея, что проблема свободы есть проблема силы. Царские гвардейцы не только отбросили петербургских рабочих от Зимнего Дворца, они отбросили влево русский либерализм и еще левее либерализма русскую демократию. Она переняла от петербургского пролетариата требование всенародного Учредительного Собрания, как лозунг, который мог связать ее с массой.

Документ 18 февраля, этот дополнительный ответ царизма на январский крестный ход революции, снова выдвинул в глазах демократии земцев, как предопределенных и отныне призванных представителей народа. Революционная перспектива снова затмевается. Путь к свободе снова становится простым и канцелярски-ясным - через комиссию гофмейстера Булыгина. Либеральное "общество" расходует себя на то, чтобы связать демократический лозунг, навязанный либерализму пролетариатом, с земской тактикой канцелярских соглашений.

Но реализация туманных обещаний февральского рескрипта откладывается на неопределенный срок. Демократия оглядывается на собственные ряды и делает попытку их политического сплочения. Она еще в сущности сама не знает - для чего? И именно ее колебания в вопросе: навстречу революции или навстречу реформированному абсолютизму? - подсказывают ей форму профессиональных организаций, которая объединяет все оттенки, нейтрализуя их.

Майская катастрофа у Цусимы и дополняющее ее провозглашение треповской диктатуры, аудиенция земских паломников в Петергофе, как дополнение треповской диктатуры, июньское восстание на Черном море, как ответ революции на Цусиму, и, наконец, 6 августа, как ответ царизма на июньское восстание - вот вехи, определяющие ломаную линию надежд, планов, ожиданий и разочарований либеральной демократии. Надежд и планов - но не действий, потому что ее промежуточное положение между путями правительственной реформы и народной революции осуждало ее на политическую пассивность. Ее политики, ее публицисты, ее официальные вожди, которые возводили ее политическую растерянность в руководящий принцип, искали выхода из затруднительного положения ничем не руководящих вождей в том, что после каждого реформаторского правительственного возвещения провозглашали: главная работа нами совершена, главная позиция нами завоевана. 12 декабря, 18 февраля, 6 августа и, наконец, 17 октября либеральные политики прокламировали совершившийся "государственный переворот" и, вместо того, чтобы видеть революцию впереди, заявляли, что оставили ее позади себя.

Гг. Струве, Милюковы, Родичевы, Петрункевичи и все другие сперва отстраняли вопрос о революционной тактике под тем предлогом, что он преждевременно может прервать процесс организации демократических сил, а затем, когда возможная мобилизация демократии была завершена, они отстраняли этот вопрос, как запоздалый - ввиду того, что переворот - уже совершившийся факт.

Такой тактикой они, разумеется, меньше всего служили делу свободы. Но они несомненно и притом сознательно служили делу цензовой оппозиции, ибо демократия, практически не определившая своего отношения к революции, обезличенная внутренней разнородностью, представляет собою не что иное, как безмолвствующий "народ" при контр-революционных диалогах земцев с властью.

Пока оппозиция помещичьего землевладения и промышленного капитала, подталкиваемая, с одной стороны, напором масс, с другой - сопротивлением абсолютизма, шла по восходящей кривой, демократия могла, скрывая от самой себя двойственность своей политики, отрицать самую наличность альтернативы: с земской оппозицией или с народной революцией.

Далее такое состояние уже абсолютно невозможно!

Стачка труда, показавшая себя могучим орудием революции, но внесшая "анархию" в промышленность, заставила оппозиционный капитал выше всех лозунгов либерализма поставить лозунг государственного порядка и непрерывности капиталистической эксплоатации. Аграрная революция, сделавшая своим лозунгом и введшая в практику захват помещичьих земель, заставила помещичий либерализм выше всякой идеи парламентаризма поставить потребность в крепкой государственной власти, умеющей встать на защиту собственности.

Либеральная земщина - более робко, либеральный капитал - более уверенно поставили своей задачей соглашение с правительством quand-meme, во что бы то ни стало. Формально - это соглашение должно состояться на почве манифеста 17 октября; по существу - на почве борьбы с революцией во имя буржуазно-монархического правопорядка с императорской армией в основе. Альтернатива, стоявшая пред демократией во все время ее политического существования, раскрывается теперь с невиданной остротой, - и даже те либеральные вожди, репутация которых спасалась до вчерашнего дня неопределенностью политических отношений, не видят сегодня возможности уйти от поставленного революцией вопроса.

"Перед русским обществом, - пишет в "Русских Ведомостях" князь Евгений Трубецкой, - в настоящее время становится такая альтернатива: или итти тем насильственным путем, коего неизбежный логический конец - анархия, т.-е. всеобщее уничтожение, или же пытаться мирным путем пересоздать, улучшить и тем самым укрепить нынешнее слабое, непоследовательное и постольку, разумеется, плохое правительство.

"Среднего пути быть не может. Сесть между двумя стульями в настоящее время всего опаснее: ибо как раз между двумя стульями находится тот провал, который грозит поглотить сначала русский либерализм, а затем всю русскую интеллигенцию и культуру.

"Занимая такое положение по отношению к правительству, мы тем самым, разумеется, проводим резкую демаркационную линию между нами и крайними партиями. Но пора, наконец, признать, что, поскольку мы не жертвуем нашими принципами, эта демаркационная линия неизбежна. Пора перестать назойливо протягивать руку тем, кто ее отвергает с презрением, и называть "нашими союзниками слева" тех, кто не хочет слышать о каком бы то ни было союзе с нами".

К этим словам нам почти нечего прибавить.

Князь Евгений Трубецкой аплодировал недавно мужеству г. Гучкова*259, требовавшего на либеральном съезде военного положения для Польши. Мы готовы аплодировать князю Трубецкому, который с превосходной ясностью высказывает то, что есть:

Революция или контр-революция; пролетариат или "союз 17 октября"; палата соглашений или Учредительное Собрание; монархия или республика; дрессированная армия или народная милиция; министерская передняя или баррикада.

"Начало" N 6,

19 ноября (2 декабря) 1905 г.

ГОСПОДИН ПЕТР СТРУВЕ В ПОЛИТИКЕ*260

Вступление

Этот памфлет направлен против лица; но это ни в коем случае не личный памфлет.

Мы взяли г. Петра Струве, как олицетворенную беспринципность в политике. Если б мы стали искать для нашей цели другой фигуры, мы бы нашли их много, - но более законченной, более стильной, более принципиально-выдержанной беспринципности мы бы не нашли.

Политическая психология г. Струве - как она вырисовывается из его литературной деятельности - как бы персонифицирует беспринципность той политической идеи, которой он служит, и таким образом возводит эту последнюю в перл создания.

Теоретическое миросозерцание г. Струве всегда находится в процессе непрерывного линяния, так что нередко начало статьи и конец ее относятся уже к двум философским формациям.

Г. Струве совершенно лишен физической силы мысли, которая, даже при недостатке нравственной силы, гонит политического деятеля по определенному пути.

С другой стороны, г. Струве не обладает и той нравственной упругостью, которая придает устойчивость общественной деятельности лица, наперекор шатаниям его мысли, гибкой, но неуверенной.

При таких данных г. Струве избрал своей сферой политику.

Сперва он вошел в социал-демократию. Но здесь все: верховенство одного и того же принципа классовой борьбы над теорией и практикой, резкая постановка политических вопросов, контроль международной социалистической мысли, - решительно все было для него невозможным и делало его невозможным. Отсюда он ходом вещей оказался извергнут.

Он ушел в либерализм. Исторически-выморочный характер русского либерализма, его беспредметная тоска по теоретическому обоснованию, его беспредметная тоска по поступкам, его неспособность на инициативу, его отчужденность от рабочих масс, его трусливое стремление овладеть ими и его стремительная трусость перед ними, - все это создавало настоящую атмосферу для расцвета политической личности г. Струве.

Но он бы не был самим собою, если б в его политических передвижениях можно было указать момент мужественной ликвидации прошлого. Г. Струве всегда примиряет что-нибудь с чем-нибудь: марксизм - с мальтузианством*261 и критической философией*262, социализм - с либерализмом, либерализм - с самодержавием, либерализм - с социализмом, либерализм - с революцией и, наконец, революцию - с монархией. Аргументация его при этом всегда такова, что он сам забывает ее через два дня.

Житейская мудрость говорит, что лжец должен обладать хорошей памятью, чтобы не попадаться в противоречиях. В еще большей мере это относится к беспринципному политику. Если прочитать под ряд то, что г. Струве говорит в течение нескольких месяцев, даже нескольких недель, можно подумать, что он издевается над читателями. А между тем это только его беспринципность издевается над ним самим.

Момент, когда пишутся эти строки - отлив революции и торжество реакции создает благоприятную политическую акустику для либеральных Кассандр*263. Мы не сомневаемся, что события беспощадно раздавят эти голоса, как это уж было не раз, - и те группы демократической интеллигенции, которые как будто прислушиваются к ним сегодня, завтра просто забудут их, не утруждая себя над их опровержением. Это - основное психологическое свойство широких кругов интеллигенции, лишенной объективной социальной связанности, общего теоретического критерия и... хорошей политической памяти: ее надежды качаются на волнах событий. Во время прилива "крайние" партии являются органом ее помыслов, во время отлива либеральные скептики формулируют ее разочарование. Сейчас она переживает период увядания.

Верные нашему общему миросозерцанию, мы гораздо больше надеемся на дальнейшую критическую логику событий, чем на логическую критику нашего памфлета. Мы хотим лишь оказать этой надвигающейся объективной критике посильное содействие в деле закрепления ее уроков.

Условия, при которых мы писали нашу работу, не позволяли нам располагать необходимым материалом: реставрацию недавнего прошлого приходилось воспроизводить по памяти. Это могло иметь только одно последствие: мы упустили целый ряд эпизодов, которые помогли бы нам несравненно ярче и детальнее охарактеризовать несравненную фигуру бывшего редактора "Освобождения", ныне редактора "Полярной Звезды"*264, одного из лидеров конституционно-демократической партии, советника министров, друга монархии, - господина Петра Струве в политике.

I. На раз избранном пути

"Твердо держаться раз избранного пути невозможно без незыблемых

начал нравственного и политического миросозерцания. В борьбе за

нашу духовную самобытность и в борьбе за политическое

освобождение родины мы выработали себе такие начала". ("Полярная

Звезда", N 1, от редакции).

...И кожа та сидит на нем так славно, как башмаки Алкида на

осле...

(Шекспир, "Король Джон")*265.

Слава тому, кто в вихре политических событий мужественно держится раз избранного пути!..

Г. Струве получил литературное имя, как писатель, один из первых вступивший с марксистским багажем на лед русской цензуры. Это была несомненная заслуга. Теоретическая ценность его книжки ("Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России")*266 нас здесь не занимает. Отметим только, что это - эклектическое соединение "критической" философии, вульгаризованного марксизма и подправленного марксизмом мальтузианства. Общественное значение книжки определилось исключительно идеями марксизма, которые г. Струве отчасти перевел с немецкого языка, отчасти перенес из "нелегальных" произведений группы "Освобождение Труда"*267 в легальную литературу. В "Новом Слове"*268, журнале 1897 г., г. Струве делает решительный шаг влево и пишет публицистические статьи в марксистском тоне, насколько это допускали условия тогдашней цензуры. В подполье в это время идет деятельная кружковая пропаганда среди рабочих. Открывается эпопея экономических стачек. В марте 1898 г. происходит первый съезд социал-демократических организаций*269, который провозглашает единство партии и издает революционный манифест. В этом документе социал-демократия устанавливает свое духовное родство и политическую преемственность с революционными движением 70-х годов, констатирует политическое ничтожество русской буржуазии и русского либерализма, как выражения ее исторически-запоздалых интересов, выдвигает на этом фоне освободительную миссию пролетариата и провозглашает его конечной целью завоевание государственной власти в целях экспроприации экспроприаторов и организации социалистического хозяйства.

Этот решительно-революционный ("ортодоксальный") манифест социал-демократической партии был написан не кем другим, как г. Петром Струве. Октябрьская стачка 1905 г. смыла с него это преступление, и нашим сообщением мы ему не повредим в глазах властей. Что же касается его либеральной карьеры, то этот факт может только придать ей блеску...

Таким образом от "Критических заметок" через "Новое Слово" к "Манифесту" г. Струве непрерывно шел по "раз избранному пути". Увы, этот первый период осложнен, однако, одним поразительным обстоятельством почти провиденциального характера. В 1894 году, готовясь выпустить "Критические заметки", в которых он решительно высказывался вместе с Энгельсом за социалистический "прыжок из царства необходимости в царство свободы", в это самое время г. Струве выступил в политике, как автор "Открытого письма Николаю II".

Солидаризируясь с теми земскими ходатайствами 1894 г., которые перешли в историю под названием "бессмысленных мечтаний"*270, г. Струве заявлял: "мы просили немногого, вы отказали; вы хотите войны - будет война". Таким образом, это был своего рода манифест земцев, становящихся на путь политической оппозиции.

Г. Струве был тогда еще совсем молодым писателем. Но он подавал уже большие надежды. В 1894 г. он вступал в диалог с монархом от имени разочаровавшихся земцев, в 1898 г. он от имени социалистического пролетариата клеймил ничтожество русского либерализма.

Этот крутой подъем на "раз избранном пути" утомил г. Струве. Для него начинается (?) эпоха сомнений, колебаний, критики. В сфере критики марксизма, как раньше в сфере его популяризации, как позже в сфере идеалистической философии, г. Струве не дал ни одной широкой самостоятельной мысли. Вряд ли есть сейчас в России десяток образованных людей, которые могли бы изложить критические идеи г. Струве в области социологии и политической экономии. Все это бесследно забыто. Но мы занимаемся здесь не оценкой научных опытов г. Струве, - нас интересует физиономия политика. Поэтому достаточно будет сказать, что посредством критики марксизма г. Струве во всяком случае благополучно ликвидировал свою связь с рабочим движением, которому он - худо ли, хорошо ли - начал было служить, и помог ликвидировать эту связь значительной группе интеллигенции.

Социал-демократия так и поняла критическую эволюцию Струве. В 1900 г. один из писателей-марксистов, остановившись на последней фазе развития Струве, сказал ему словами шиллеровского Флеско: "Der Mohr hat seine Arbeit gethan, der Mohr kann gehen" ("Мавр выполнил свою работу, - мавр может уходить"). "Не торопитесь давать мне увольнительный билет! Подождите, - и вы увидите, что, несмотря на мои теоретические отклонения от вас, я буду делать с вами одно и то же дело!" - таков был смысл ответа г. Струве.

И, действительно, после этого обещания г. Струве сотрудничал во вновь открытой тогда (в декабре 1900 г.) зарубежной социал-демократической газете "Искра", кажется, только в двух номерах*271: но это, конечно, ничего не меняет. В одной из своих статей г. Струве призывал земцев к активности, прибавляя: "а уж за нами (т.-е. социал-демократией) дело не станет"... (цитируем на память*272).

Однако, уже через несколько месяцев после этого г. Струве, эмигрировавший в Германию, приступил к изданию "Освобождения" и, по собственному определению, сделался "регистратором" земской мысли. В первом выпуске своего журнала - у нас нет его, к сожалению, под руками - этот земский регистратор-рецидивист (вспомните 1894 год!) подписался под программой "русских конституционалистов", которая откровенно отклоняет вопрос о всеобщем избирательном праве, как "скачок в неизвестное", и высказывается за созыв представителей от нынешних сословно-владельческих земств и дум. С этого славного дела начался новый фазис в шествовании г. Петра Струве по "раз избранному пути". Кстати, спросим мы, кто они, эти "русские конституционалисты", авторы программы? Теперь ничто, кроме стыда за свой вчерашний день, не мешает им выступить открыто, чтобы по праву разделить с г. Струве честь или бесчестие этого программного выступления освобожденцев. Ваши имена, господа! Вы так решительно отрицаете, что передовой пролетариат навязал вам своим давлением "скачок" в область всеобщего избирательного права, вы так гордо заявляете себя суровыми и непреклонными Аннибалами демократии от ваших молодых ногтей... Ваши имена, господа!

Но г. Струве не считает для себя обязательной в качестве minimum'a даже и ту программу, под которой он подписался в первом N "Освобождения". Это все же была конституционная программа, хотя бы и на сословно-плутократической основе, и в силу этой своей конституционности она скоро оказывается стеснительной для вчерашнего социалиста.

Г. Струве в первых же номерах "Освобождения" с особенной настойчивостью выдвигает лозунг Земского Собора и подчеркивает, что этот "ценный своей неопределенностью" лозунг может объединить славянофилов, сторонников неприкосновенности абсолютизма с цензовыми конституционалистами.

Таким образом, г. Струве как бы вернулся к станции отправления. В 1894 г. он писал земское "письмо" и марксисткую книгу. В 1898 г. он писал социал-демократический манифест. В 1901 - 1902 г.г. он в "Искре" взывал к земцам от "нашего", т.-е. социал-демократического имени, а в "Освобождении" обращался к "нации" от имени либеральных и славянофильских земцев...

Мы бы затруднились хронологически изобразить на память ту линию капризных зигзагов, которую г. Струве начертал, как регистратор либеральных мечтаний, шатаний и надежд. Восстановим лишь некоторые выдающиеся моменты.

Г. Струве пытался было сыграть роль земского Гапона (до Гапона). Он начал повторять, что нужно "довести правду до царя". "Еще никогда, - говорил он вдохновенно, - этого в сущности не делали... Если правда будет доведена, тогда... тогда... "даже Павел I ужаснулся бы", - уверял г. Струве. А несколько позже он отзывался о намерении "доводить правду", как о чьем-то постороннем и "наивном" плане. Проехал ли через Штуттгарт влиятельный конституционалист после славянофила, или что другое было причиной, решать не беремся. 6 июня 1905 г. этот план был в сущности выполнен... Г-ну Струве он тогда, конечно, уж не показался наивным.

Струве спекулировал одно время на ведомственную борьбу Плеве с Витте и тонко давал понять Витте, какую роль он мог бы сыграть, если бы... если бы он захотел проникнуться "государственным разумом". А через несколько недель, как будто сам он никогда и не питал этих мечтаний, г. Струве заявил: "Кто же может надеяться на распри Сергей Юльевича с Вячеслав Константиновичем*? Свои люди - сочтутся"... Заметим тут же, что эту удивительную способность презрительно пожимать плечами по поводу собственных вчерашних суждений, эту удивительную безмятежность памяти или эту способность рассчитывать на безмятежную память читателя, г. Струве сохранил в неприкосновенности до настоящего дня. После скверной истории с сельскохозяйственными комитетами г. Струве объявил председателя Особого Совещания, г. Витте, провокатором. А когда либеральная звезда г. Витте высоко поднялась, г. Струве вступил с ним в закулисные переговоры. Он "открыто" заявил об этом, когда "Начало" прижало его к стене, но он забыл сказать, от чьего имени и на каких началах вел он конспиративные переговоры с лицом, затевавшим новую, более колоссальную провокацию... /* Т.-е. Витте и Плеве. Ред./

Подталкиваемый первыми волнами великого прибоя, отражавшимися на нем через его сотрудников из России, г. Струве начал от "ценного своей неопределенностью" лозунга Земского Собора все больше и больше передвигаться к Учредительному Собранию и всеобщему избирательному праву. Но он делал это с таким расчетом и осторожностью, чтобы отнюдь не бить земской посуды.

К началу 1904 года г. Струве уже готов был блистать непреклонностью демократизма. Как вдруг ударила война! Ничтожный подъем шовинизма испугал либералов, и они со страху начали опустошать земские и думские кассы в целях своего патриотического самоопределения; г. Струве сделал решительный поворот: не должно забывать, что он был только земским титулярным регистратором. Он сурово заявил: "Армия исполнит свой долг". Студентам он предложил кричать не только "да здравствует свобода!", но также: "да здравствует Россия!" (какая?) и "да здравствует армия!" (какая?) Обычный боевой клич он предложил заменить возгласом "долой Плеве!". Этого будет достаточно, - уверял он. Напомним кстати: тогда же другой воитель демократии, И. И. Петрункевич, писал в "Праве", что до восстановления нашей национальной чести о прекращении войны не может быть и речи... Мы ничего не забываем, господа! И этому искусству: не забывать прошлого, чтобы не обманываться в будущем, мы учим народные массы.

Ибо поистине,

"Тот, кто верит вам

И дружбе вашей - плавает в воде

С свинцом на шее!"

Но студенты не переняли триединого лозунга, война тянулась без конца, от "патриотизма" не осталось и следа, поражение шло за поражением, национальная честь не восстановлялась, земщина безмолвствовала, как утопленник, - и вот г. Струве, этот проницательный и умеренный политик, который собирался "доводить правду", который правую руку протягивал гг. Шипову и М. Стаховичу*273 (N. B. - для нас так и неясно, что сделал с рукой Струве г. Шипов; что касается Стаховича, то он обвинил кн. Мещерского*274 в клевете за выраженное им соображение, будто Стахович сотрудничает в "Освобождении"), этот, говорим, проницательный политик стал искать употребления для своей левой руки. Осенью 1904 г. Струве отправился из Штуттгарта в Париж и протянул эту свободную руку финляндской партии "активного сопротивления"*275, польской социалистической партии*276, на знамени которой значится независимость Польши, и партии социалистов-революционеров, которая как раз в это время отказывалась от буржуазной революции и требовала революции почти-социалистической. Г. Струве вступил с ними в коалицию. Вы понимаете это? Это был героизм отчаяния. Казалось, г. Струве сжег за собой все земские мосты. На это парижское лобызание оппозиции и революции была приглашена и социал-демократия. Но она осталась дома. Надеемся, теперь все лобызавшиеся стороны признают, что она поступила разумно.

Казалось, повторяем, г. Струве уничтожил за собой все земские мосты. Но это ошибка. Вспомним, что "незыблемые основы политического миросозерцания" всегда охраняли для него мосты отступления на "раз избранном пути".

6 - 9 ноября 1904 г. состоялся исторический московский съезд, от которого все Кузьмины-Караваевы ведут летосчисление, - и г. Струве решительно отдал обе руки земцам, бесцеремонно выдернув левую у новых союзников и даже не извинившись перед ними. О коалиционном лобызании забыли, как будто его и не было.

Отныне г. Струве как бы снова укрепился в том убеждении, что "революционного народа в России нет", и что решающее слово принадлежит поэтому земцам. Правда, в 1898 г. Струве отказывал русскому либерализму в будущности. Правда, в 1901 г. он гордо говорил земцам, что за "нами" дело не станет. Правда, в мае 1904 г., т.-е. всего за несколько месяцев перед тем, г. Струве заключал для чего-то соглашение с революционными организациями, - но в ноябре уже все было забыто, а 7 января 1905 г. Струве писал: "Революционного народа в России нет", особенно же его нет... в Петербурге и в Москве.

7 января 1905 г.! Момент был выбран необыкновенно удачно. Редактору "Освобождения" пришлось в N от 7 января вкладывать воззвание о пожертвованиях в пользу жертв 9 января. У г. Струве все-таки хватило мужества или... безмятежности распространять этот номер.

После Кровавого Воскресенья земцы были отброшены, с рабочими интеллигенция восторженно носилась ("какая прелесть - эти рабочие!", - писали г. Струве из столицы), требования рабочей петиции оттерли на задний план ноябрьские "пункты" земцев. Г. Струве нимало, повидимому, не поразился, что между 7 и 9 января народился в России революционный народ, и в своей оценке петербургских событий дал косвенным образом понять, что в его душе воскрес республиканец. "С этим царем мы больше не разговариваем!" - писал он тогда. Ах, зачем он это писал... Через 11 месяцев, 6 декабря, он обвинял Витте в том, что граф стал между общественными деятелями и Царским Селом: все рушилось оттого, что им приходилось разговаривать с министром, а не с самим монархом. ("Полярная Звезда" N 1, стр. 9.)

С 9 января началась очевидно для всех русская революция. Отношение г. Струве к революции должно быть рассмотрено более обстоятельно.

Еще до январских событий, с начала банкетной полосы, рабочие появлялись из своего социального подполья на собраниях различных либеральных "обществ", в думах, на земских заседаниях и пытались вступать в диалог с земскими либералами и освобожденцами. Рабочие нарушали этим уставы обществ и собраний, беспомощные и боязливые либеральные председатели обыкновенно закрывали собрания, которые иногда превращались в митинги, иногда расходились. Г. Струве решительно выступил против этой "дезорганизаторской" тактики. "Если б это была революция, - писал он, - другое дело, перед революцией мы бы преклонились. Но это не революция. Это простое срывание собраний".

Беспорядочные появления на либеральной территории передовых отрядов пролетариата вносили, конечно, дезорганизацию в распорядок либеральных разговоров. Но из этой "дезорганизации" в значительной мере выростало то настроение, которое создало 9 января. Г. Струве "принял" 9 января, и, разумеется, не вспомнил, как старательно он подрывал, по мере сил, политические корни этого события.

Когда началась полоса хаотических стачек, охватывавших профессии, города, порты, железные дороги, области, г. Струве, как проницательный политик, восстал против этой дезорганизации национального хозяйства: в бесплодности этих стачек для него не было сомнения.

Разразилась всеобщая стачка в октябре, которая заставила реакцию взять под козырек пред революцией. Когда г. Струве увидел бумагу (манифест 17 октября), он немедленно признал октябрьскую стачку "славной", а в "Полярной Звезде" даже - "достославной". Только те бесчисленные частные, местные, районные, областные стачки, которые подняли на ноги весь наемный люд, пропитали его чувством солидарности, заставили каждую часть его сознавать свою связь с целым, научили его перекликаться из конца в конец - только эти необходимые подготовительные стачки г. Струве объявил бесплодной дезорганизацией национального хозяйства! - Мы не знаем, к сожалению, считал ли г. Струве октябрьскую стачку достославной, когда она начиналась? И мы не знаем также, считал ли бы он ее достославной, если б она непосредственно не привела к манифесту 17 октября?

Когда рабочие вторгались в сферу банкетной компетенции освобожденцев, г. Струве говорил: будь это революция, другое дело; но это простая дезорганизация. Он не видел одного: то, что он отвергал якобы во имя революции, было не чем иным, как прорезыванием самой революции. То же самое со стачками. Возбужденная рабочая масса и раз, и другой, и третий, и десятый, напирала на ограниченные рамки городов, районов, профессий, отступала, снова напирала, билась локтями о стены, падала, снова и снова наступала, - пока не рванулась, наконец, вперед, как одно революционное целое в октябрьские дни. Социал-демократия по мере сил облегчала этот мучительный процесс. Когда разрозненные, "безрезультатные" стачки сотрясали тело пролетариата, г. Струве видел в них только дезорганизацию хозяйства, но он одобрил октябрьскую стачку задним числом за ее полупобеду. А между тем эта "славная" стачка относится к предшествовавшим ей "бесплодным" стачкам, как к неизбежным и объективно-целесообразным схваткам родового процесса...

В последнем номере "Освобождения", чтобы закончить этот журнал так же достойно, как он его начал, г. Струве обрушился на социал-демократию за университетские митинги и за ее стачечную тактику, преследующую не благо рабочих, но лишь выгоды политической пропаганды. Станет ли теперь сам г. Струве отрицать, что если частные стачки подготовили славную общую стачку, то университетские митинги дали ей объединяющий политический лозунг?

Октябрьская стачка амнистировала г. Струве. Он вернулся в Россию, и на земском съезде в Москве наш непреклонный демократ оказался не на левом крыле, с Петрункевичем, даже не в центре, с Милюковым, а на правом крыле, с Шиповым, - и это не по нашей придирчивой оценке, но по определению освобожденцев из "Нашей Жизни". Выждав падения революционной волны, г. Струве принялся за издание конституционного органа на почве, созданной манифестом 17 октября. Для того, чтобы его прошлое не питало ничьих опасений за его будущее, г. Струве в публикациях об издании "Полярной Звезды" объявил о своей искренности. Каемся, мы никогда не питали доверия к тому целомудрию, которое боится, что его не оценят, и потому демонстрирует себя на площади, - при чтении объявления мы покачали головой. И мы не ошиблись.

"Часто приходилось слышать, - писал г. Струве в N 4, - что всю правду нельзя говорить в пылу борьбы; но нам кажется, - правильно возражает он, что в этом отводе, предъявляемом правде, звучит не увлечение борьбой, а совсем другие чувства: неуверенность в себе, сознание своего собственного бессилия и - как естественное завершение всего этого - политическая трусость, трусость за себя и за любимое дело освобождения". ("Полярная Звезда" N 4, стр. 278). А через три недели он же пишет: "Кому не чужда политическая ответственность, тот не станет выкладывать все, что он считает правильным (т.-е. "всю правду", как он ее понимает. Л. Т.), независимо от того, какой эффект в умах слушателей или читателей будет иметь такая проповедь и какие реальные плоды она может дать" ("Полярная Звезда" N 7, стр. 444).

Вы видите, что тут два прямо противоположных принципа: говорить всю правду, aussprechen was ist, по слову Лассаля, есть принцип мужественной революционной политики, которая живет уверенностью, что в конечном счете "эффект" правды и ее "плод" всегда благотворны; говорить пол-правды, т.-е. неправду, из страха за эффект полной правды и за ее плоды, это - политика либеральной трусости, "трусости за себя и за свое дело". Но г. Струве, искренность которого удостоверена объявлениями, действует одновременно на основании этих обоих принципов. В каких же обстоятельствах?

В первом случае, именно, когда г. Струве нападает на "безумство" московского восстания, на стачки, на аграрное движение, он отстаивает свое право говорить всю правду, хотя бы она сейчас и не находила доступа к "умам и сердцам масс". Во втором случае, нападая на "опасную" проповедь классовой борьбы и на республиканскую агитацию крайних партий, "стоящую в режущем противоречии с наивным монархизмом масс" ("Полярная Звезда" N 7, стр. 444), г. Струве требует, чтоб говорили только пол-правды, т.-е. неправду.

Он требует мужества лишь в борьбе с тем, что он считает революционными предрассудками "безумствующих" масс. Но он считает доблестью политическую трусость по отношению к реакционным предрассудкам этих масс. Таков этот мужественный правдолюбец, Петр Львиное Сердце!..

Ткач Основа, собираясь играть перед герцогом льва, сперва обещал рычать по всей правде, как льву подобает. Но...

"Пигва (столяр): Если вы будете рычать слишком страшно, то испугаете герцогиню и дам (неприятный "эффект"); вы рычать, а они - кричать, а этого достаточно, чтобы нас повесили (неприятные "плоды" львиной правды).

Основа: Я согласен с вами, друзья... Но я только до такой степени возвышу мой голос, что буду рычать, как милая горлица... Я просто буду рычать, как соловей"*277.

Славный шекспировский ткач Основа! Ему бесспорно не чужда была ответственность. Но при всем том необходимо признать, что львиная кожа сидит на нем, как башмаки Алкида на осле!

II. Революция пред судом "Полярной Звезды"

"Бунты" или революция?

- Но ведь это бунт!

- Нет, это - революция!

(Известный диалог)

Революция не остановилась ни на 9 января, ни на 17 октября. В форме стачек и частичных восстаний, военных, окраинных, городских, она начала дальше пробивать себе дорогу. Г. Струве, повидимому, так же мало ожидал этого, как и г. Витте. "Полярной Звезде" пришлось устанавливать свое отношение к революции.

Г. Струве заявил, что он за революцию, но против революций, т.-е. против "бунтов". Свободе не нужны революции (уличные манифестации, стачки, восстания, аграрные волнения), они нужны реакции, как поводы (!) для ее выступлений, как будто у реакции недостаточно причин для борьбы с революцией, чтобы она могла затрудняться отсутствием поводов! Как будто военное положение в Польше не было объявлено сейчас же вслед за манифестом 17 октября - не только без всякого повода, но и без всякой попытки найти повод!

Итак лозунг: революция без революций!

Г. Струве боролся против тех рабочих выступлений, без которых невозможно было бы 9 января. Но он "принял" 9 января. Струве боролся против тех стачек и митингов, которые подготовили октябрьское выступление. Но он "принял" достославную октябрьскую стачку. Теперь он обобщает эту глубокомысленную тактику: он против революций, но он за революцию. Эта точка зрения должна показаться удивительно счастливой "революционерам" земских съездов и либеральных салонов. Она позволяет бороться против действительной, в массах и через массы совершающейся, но еще не объединившейся в государственной власти революции - во имя ее объединяющего имени. Она позволяет быть контр-революционером во имя революции.

"Полярная Звезда" против революций, поэтому она против крайних партий, которые одобряют и вызывают эти революции, и она требует, чтобы конституционалисты-демократы решительно отмежевались от крайних партий. Но разве центр тяжести в крайних партиях самих по себе? Жизнь народных масс за этот последний год состоит из стачек, безоружных, но кровавых демонстраций, митингов с кровавым финалом, партизанских схваток с полицией и войсками, военных восстаний, сперва морских, затем сухопутных, новых, более активных, стачек и, наконец, грандиозных восстаний в Прибалтийском крае, на Кавказе и в Москве; наряду со всем этим идут аграрные волнения: захват земель, изгнание помещиков и администрации, наконец, податная забастовка... И все это прибывает, поднимаются все новые и новые слои народа, каждая волна превосходит предыдущую либо широтой захвата, либо высотой гребня, либо тем и другим. Таков действительный процесс революции. Кроме "бесплодных" революций (если употреблять это глупое слово), составлявших содержание жизни громадных народных масс, была на сцене только реакция. Те моменты, которые либералы выделяют (9 января, 17 октября), были лишь комбинациями все тех же "революций" с реакцией. А сверх революции и реакции имелось налицо еще либеральное недовольство и той и другой.

Мы спросим: считаете ли вы, вместе с г. Дурново, что "революции" совершаются крайними партиями? Думаете ли вы, что все дело в зачинщиках и агитаторах? Вы, конечно, ответите, что вы этого не думаете. Но тогда спросите себя: чем вы в сущности недовольны? - содержанием социал-демократической публицистики? или действиями рабочих, крестьян, студенчества, революционной интеллигенции? Допустим, что русская социал-демократия - действительно "помесь анархизма с якобинизмом", - разве это меняет дело? Допустим на минуту, что социал-демократическая и вообще революционная интеллигенция, которую вы в сущности только и имеете в виду в ваших нападках, сделается такою именно, чтобы отвечать вашему вкусу. Вы согласитесь, что она тем более приблизится к цели, чем ближе станет к партии конституционалистов-демократов. Наконец, она совершенно слилась с ними. Что же, стачки прекратились бы от этого? Прекратились бы кровавые восстания солдат и матросов? Захват земель? Нет, все это происходило бы, но только гораздо более стихийно и хаотично, чем теперь.

У революции есть свои органические запросы и неотвратимые потребности, своя внутренняя логика. Тактика крайних партий учитывается объективным ходом революции лишь постольку, поскольку она вносит возможно большее единство, планомерность, сознательность в стихийно развивающуюся борьбу народных масс, в эти непрерывные "революции", вне которых нет и не может быть революции. И именно исходя из этих соображений, социал-демократия сознательно строит свою тактику в направлении объективного развития революционного процесса.

Конечно, можно упрекать ее за то, что она приспособляет свою тактику к революционной стихии. Но тогда уж заодно нужно обвинять ученого агронома, который приспособляется к свойствам климата и почвы. Одно из двух: либо отступиться от массы, предоставив ее собственной судьбе и педагогике пулеметов, либо приспособлять свою тактику к стихийному развитию массы. К.-д. сами очень хорошо сознают свое полное бессилие руководить жизнью революционного народа посредством своих общих нравственных и юридических теорем, но считают себя в праве набрасываться на социал-демократию за то, что она этого не делает. А она, если б и хотела, так же мало имела бы успеха в этом, как и они сами.

Если б социал-демократическая интеллигенция устранилась, если б устранились многие тысячи сознательных социал-демократов-рабочих, поле заняли бы социалисты-революционеры. Если б не было с.-р. (например, если бы они вместе с с.-д. перешли в лагерь к.-д.), тогда из рядов интеллигенции выделились бы другие революционные группы, которые, во взаимодействии с верхним слоем пролетариата и в противодействии с либеральной буржуазией, формулировали бы объективные запросы борьбы рабочих масс. Если русская социал-демократия, несмотря на гарантии интернационального опыта, выполняет эту работу, на взгляд "Полярной Звезды", плохо, то другие сделали бы ее еще хуже. "Революции" все равно происходили бы, только с большей смутой в умах масс и их "вождей". Реакция все равно развивала бы тактику наступлений и отступлений. И либеральные мудрецы все равно были бы недовольны революциями. Революции и реакциями Реакции. Мы имели бы 48 год!

Нападки "Полярной Звезды", как и либералов вообще, на тактику социал-демократии, если их развить и углубить, представляют собою не что иное, как замаскированные нападки на нецелесообразную структуру современного общества: на нищету народных масс, на остроту их социальных интересов, на хищнический эгоизм господствующих классов, на неопреодолимость классовых страстей - словом, на суровую логику истории.

Не крайние партии создали классовые противоречия, но классовые противоречия создали крайние партии.

Лассаль когда-то сказал прусским либеральным идеалистам, что, если б он создавал мир, он поставил бы право выше силы, - но, к сожалению, ему не пришлось создавать этот мир.

Там, где виновата объективная жестокость истории, либерализм видит только субъективные ошибки мысли. "Главнейшая ошибка, повторенная нами вслед за деятелями всех почти революций, - пишет г. Штильман в "Полярной Звезде", заключается в том, что, едва успев нанести общему врагу первый сильный удар, мы сейчас же о нем позабыли и подняли жестокую междоусобную ссору" (N 7, 501).

"Мы сделали ту же ошибку, в какой повинны деятели всех почти (почему почти? именно всех. Л. Т.) революций". Кто эти "мы"? Очевидно, автор представляет себе при этом литераторов "Начала" и "Полярной Звезды", или, в лучшем случае, сотню - другую деятелей земского съезда и Совета Рабочих Депутатов. И в их междоусобной ссоре (!) - "главнейшая ошибка" революции! Г. Штильман своим детским языком дает выражение тем обычным представлениям о ходе и исходе революции, какие свойственны людям его лагеря. Не классовые противоречия, которые обостряются с каждым шагом революции, не объективные отношения, которым деятели дают лишь более или менее несовершенную формулировку, а субъективные ошибки этих деятелей, т.-е. собственно господ литераторов и господ депутатов, решают судьбы революций. И тот факт, что "главнейшая ошибка" повторялась в каждой революции, имевшей место в классовом обществе, - а иных революций не бывает! - нисколько не мешает идеалистам исправлять, посредством нравоучений, эту ошибку исторической природы общества.

Но пусть виноваты деятели. Какого же именно лагеря? Автор, открывший "главнейшую ошибку", дает ответ и на этот вопрос. Наша "буржуазия", - пишет он (почему буржуазия в кавычках - неизвестно. Л. Т.) - уже политически дифференцировалась. "И пролетариату следует, конечно, примкнуть к наиболее левым ее элементам", он "не имеет никаких оснований расходиться даже с "буржуазными" элементами конституционно-демократической и других "несоциалистических"* партий" (N 7, стр. 502). /* Что означают эти кавычки, совсем уж нельзя понять. То ли, что в сущности все "мы" - социалисты, но что автор лишь условно, в угоду предрассудкам социал-демократии, готов назвать несоциалистической партию гг. Петрункевичей, Родичевых, Струве и пр. и пр.? Так что ли, господин хороший? За всеми этими кавычками сквозит какое-то циничное кокетничанье: вот, мол, хоть я и буржуазный либерал и отлично сознаю это, а все же говорю о себе в третьем лице, кому-то подмигиваю и шучу над этим: что, взяли?/

Пролетариат не должен расходиться с конституционно-демократической буржуазией, он должен к ней примкнуть. Вот средство против главнейшей ошибки.

Но почему же не наоборот? Не лучше ли буржуазной демократии примкнуть к пролетариату, раз что она открыла секрет главнейшей ошибки? Г. Штильман может быть уверен: от тех элементов буржуазии, которые "не расходятся" с пролетариатом, он никогда не отделяется; да и невозможно от них отделиться. Но г. Штильману кажется, что "расходится" с ним пролетариат, что "ссору" затевают публицисты покойного "Начала", что "главнейшую ошибку" совершает социал-демократия. Откуда такая односторонность?

Дело в том, что политическую ограниченность своего класса буржуазные политики всегда и везде считают таким же естественным законом, как тяготение, тогда как общественная природа антагонистического класса кажется им случайностью, предрассудком, ошибкой вождей. Поэтому свою ограниченную политическую программу они считают нормальной человеческой программой, делают ее мерилом и требуют, чтобы деятели противного лагеря подчиняли интересы своего класса этому "естественному" мерилу.

Вниманию пролетариата предъявляются многие тактики: и зубатовская, и треповская, и либеральная, и социал-демократическая... Но рабочий класс одни приемы и методы отбрасывает, другими пользуется временно, третьи переделывает, приспособляя их к своей природе, четвертых ассимилирует целиком. Рабочий класс это не глина, из которой можно лепить, что угодно.

Когда в петербургских массах, в результате длительного периода накопления политических страстей и мыслей, назрела потребность выступление, они заставили служить себе зубатовскую организацию и подчинили своим целям невежественного священника, ставленника полиции, вдохнув в него на день революционный энтузиазм. Девятого января петербургский пролетариат впервые выносит на улицу свою массовую силу. В нем пробуждается с этого времени страстное стремление политически реализовать свою силу, а для этого - дать ей не случайную, а постоянную целесообразную организацию. Отсюда - вовсе не из чьих-то анархических заблуждений - громадная масса стачек. Социал-демократия лишь вносит в них организационное единство и пользуется ими, как ареной агитации. Революционные эпохи тем и замечательны, что даже крайние партии едва поспевают приспособлять свою тактику к стихийным движениям народных масс. Развитие своих сил и организационных связей приводит пролетариат, с одной стороны, ко всеобщей октябрьской стачке, с другой - к колоссальной самоорганизации пролетариата в форме Рабочих Советов. Тот этап, когда случайный священник мог оказаться вождем, оставлен далеко позади. Если б социал-демократия попыталась заняться прекращением рабочих "революций", она немедленно была бы отброшена от массы и обречена на ничтожество. Ведь пробовали же гапоновцы во главе с Гапоном противопоставить себя Совету Рабочих Депутатов...

Конституционалисты "Полярной Звезды", когда они последовательны, говорят в сущности следующее: в пределах тех интересов, которые мы отстаиваем и дальше которых не можем и не хотим итти, мы не способны руководить "революциями". Но, к несчастью, вне этих революций сейчас нет ни политической жизни, ни путей к массам. Остановить революцию мы не можем, как не может и реакция, в распоряжении которой имеются Малюты-Дубасовы и флигель-Мины. Но мы надеемся, что в конце концов революция искалечит реакцию, а реакция искалечит революцию; тогда уставший и ослабевший народ разочаруется в революции, а в конец истощившаяся реакция захочет нашей поддержки. И вот тогда придет наше время.

Какая-то газета сообщала, отнюдь не в осуждение, что г. Набоков*278 во время ноябрьской стачки уехал за границу, заявив своим друзьям: "Революция вступает в свои права, и к.-демократу теперь нечего делать". Это поистине превосходно! Конечно, может быть, это газетная выдумка, но это все равно. Если г. Набоков этого не говорил, он должен был это сказать. На съезде конституционалистов-демократов г. Милюков сказал: "Мы - партия по-преимуществу конституционная" (т.-е. парламентская). А это значит, что пока парламента нет, а есть революционная борьба за парламент, к.-демократы обречены на бездействие. То же самое говорит и Кауфман*279. Он очень зорко рекомендует своей партии "познать себя" и не только отмежеваться от крайних партий, но и отказаться от конкуренции с ними в массах, пока "революции" не потерпят окончательного краха, т.-е., другими словами, пока массы не будут раздавлены. Только пройдя через эту школу, народ придет к к.-демократам. А пока - будем заниматься самоопределением, в форме нападок на крайние партии, и этим способом подготовлять себя к господству на поле их деятельности, когда революция покроет это поле своими костями. Таким образом, как бы себя не убаюкивали к.-д. надеждами на прекрасное будущее (судьбы германского и австрийского либерализма должны сильно укреплять эти надежды!), фактически их отмежевыванье от крайних партий, по крайней мере, на весь революционный период, есть отмежевывание от народных масс. Партия, которая так начинает, не может иметь будущего.

Отвлекаясь от объективной политической ценности этой тактики, мы скажем: каково должно быть нравственное самочувствие той идейной интеллигенции, которая обречена на роль брюзжащего зрителя при историческом крещении нации, при суровых столкновениях народа с его врагами, при его первых шагах, исполненных анонимного героизма, великого упорства и великих жертв! Трижды лучше не родиться, чем принадлежать к партии, которая готовится к своему влиянию посредством отречения от собственного народа, переживающего революционную страду.

Такое настоящее постыдно! У них не может быть будущего!

Совет Рабочих Депутатов

Декабрьская работа реакции смела с поля зрения "общества" крайние партии и таким путем превратила конституционную демократию в корифея оппозиции. Либеральная печать вообще, а "Полярная Звезда" в особенности, использовала свое положение лидера не столько для атаки на абсолютизм, сколько для сурового осуждения тактики революционных организаций. Центром обвинений явился Совет Рабочих Депутатов. Но чем энергичнее и решительнее эти обвинения, тем чаще они противоречат друг другу.

Г. Струве обвиняет Совет в том, что тот командовал рабочими и считал себя "хозяином петербургского рабочего народа" и писал "приказы по пролетариату". И в то же время он обвиняет его в том, что "содержание своих приказов он черпал не в своем собственном понимании (!?) того, что нужно и возможно для "подданных"*, а в меняющихся настроениях этих подданных, возвращая эти настроения в виде кратких электризующих лозунгов". (N 1, стр. 11). Мы не знаем, каким путем мог командовать СРД, - организация, созданная самими рабочими выборным путем и не располагающая никакими механизмом репрессии. Революционная организация, имея против себя весь полицейский аппарат и военную силу, могла развить столь широкую деятельность (лишь ничтожная доля ее была видна либеральному обществу!), только опираясь на добровольную и сознательную дисциплину самих масс. - Что касается второго, прямо-противоположного обвинения, будто Совет, вместо того, чтобы "командовать" массами, сообразно "собственному пониманию", только возвращал рабочим их "меняющиеся" настроения в виде электризующих формул, то это обвинение г. регистратора земской мысли верно в том общем смысле, что Совет формулировал и обобщал логически вытекавшие друг из друга запросы борьбы рабочих на фабриках и на улице. В чем же другом и может состоять руководство? /* Приказы по пролетариату... подданные... Мы не останавливаемся в тексте над этими приемами, которые не приобретают, конечно, лучшего запаха только оттого, что перенесены в либеральную газету с заборной литературы г. Дедюлина*280 о терроризировании рабочих "кучкой так называемых депутатов". - Г. Струве говорит о кратких электризующих формулах. Это показывает, что г. Струве не только не читал, но даже не видал их. Все резолюции Совета, кроме двух или трех, были очень длинны, так как снабжались подробной мотивировкой в целях направления и объединения агитации./

Когда буржуазные политики, которые, разумеется, не посещали ни заводских митингов, ни районных собраний, чтобы там разоблачать ошибки социал-демократии, читают "электризующие" формулы Совета, по которым они пытаются установить его шатания и отступления, то они совершенно не отдают себе отчета в совершающемся за этими формулами живом и непрерывном процессе роста массы, который во многих случаях столько же питался отступлениями, сколько и наступлениями, и в цепи которого те и другие составляли необходимые звенья.

Сколько, например, глубоких критических соображений высказано в либеральной литературе по поводу попытки введения восьмичасового рабочего дня революционным путем. Сколько проницательных замечаний относительно наивности, проявленной Советом Рабочих Депутатов. Но каков на самом деле был смысл кампании за восьмичасовой рабочий день?

Рабочая масса, страшно выросшая и возмужавшая, естественно, стремилась увеличить свои завоевания. Вовлеченная в водоворот новых громадных вопросов и интересов, захваченная газетами, листками, ораторами, она хотела во что бы то ни стало создать для себя физическую возможность пользоваться всеми завоеванными ею свободами. Отсюда это могучее стремление ограничить фабричную каторгу восемью часами. Если б Совет даже думал, что русская промышленность не выдержит восьмичасового дня, и начал бы на этом основании просто кричать рабочим: назад! - они бы не подчинились ему, стачки вспыхнули бы разрозненно, завод вовлекался бы в борьбу за заводом, и неуспех привел бы к временной деморализации. СРД поступил иначе. Руководящие элементы его вовсе не рассчитывали на непосредственный и полный практический успех кампании, но они считались с могучим революционно-культурным стремлением, как с фактом, и решились претворить его во внушительную демонстрацию в пользу восьмичасового рабочего дня. Практический успех "самовольного" прекращения работы после 8 часов труда состоял в том, что на некоторых заводах было достигнуто путем соглашения сокращение рабочего дня. Моральный результат, гораздо более серьезный, был двойной. Во-первых, идея восьмичасового рабочего дня получила такую колоссальную и незыблемую популярность в самых отсталых рабочих слоях, какой не дали бы десять лет трудолюбивой пропаганды. Во-вторых, упершись в организованное сопротивление капитала, за которым стояла "братская" рука графа, грозившая локаутом, рабочая масса впервые стала лицом к лицу с восьмичасовым рабочим днем, как с вопросом государственным. На всех собраниях и митингах - на многих против стихийного настроения рабочих была проведена резолюция "отступления", в которой выяснялась невозможность проведения восьмичасового рабочего дня в одном Петербурге, - и из этого делалось два вывода: 1) о необходимости общегосударственной профессиональной организации рабочих для борьбы за восьмичасовой рабочий день в государственном масштабе, 2) о необходимости всероссийской политической организации рабочих - для проведения восьмичасового рабочего дня через Учредительное Собрание законодательным путем. Таким образом Совет не "командовал" рабочими, но и не являлся простым регистратором их требований и иллюзий: он действительно осуществлял руководство. Очерченная тактика позволила Совету удержать большинство заводов от изнурительной и заранее обреченной на неудачу стачки за восьмичасовой рабочий день и не только не вызвать при этом нравственного упадка, но, наоборот, дать новый толчок их энергии и завязать новый тактический узел: всероссийский рабочий съезд.

На все это Совет Рабочих Депутатов тратил много труда и внимания, депутаты в обсуждении вопроса проявляли много прозорливости и предусмотрительности. А буржуазные тупицы и верхогляды, просмотревши под ряд две резолюции Совета и узнав из газетной хроники, что рабочие хотят "явочным путем" ввести нормальный рабочий день, пожимали плечами по поводу темноты массе и сумасбродства вожаков. Достойно при этом всяческого внимания следующее сопоставление: не так давно у нас в либеральной печати было очень в моде доказывать, что восьмичасовой рабочий день не только не уменьшает, но, напротив, увеличивает доходность предприятий; когда же рабочие сами взялись за проведение восьмичасового рабочего дня, либеральные публицисты отшатнулись в священном страхе за судьбы русской промышленности и национальной культуры.

О, книжники и фарисеи!

Буржуазная критика незаметно переходит в буржуазную клевету. Либеральная пресса не раз говорила о цензуре Совета и о насилиях наборщиков над свободой печати. Г. Струве, не обинуясь, говорит о правительственном насилии, которое торжествует, и о революционном насилии, которое "еще только замышляет торжествовать".

Если в вопросе о свободе печати были насилия, то они состояли: 1) в том, что союз наборщиков, в согласии с Советом, постановил не печатать произведений, которые будут представляться в цензуру - и тем вынудил всех издателей стать в этой области на почву "захватного права", 2) в том, что наборщики отказывались неоднократно набирать черносотенные издания, призывающие к избиению передовых общественных групп, обвиняющие Совет Рабочих Депутатов и революционеров вообще в краже общественных денег (разумеется, без подписи обвинителей) и пр. Рабочие в таких случаях обращались к Совету и, если последний не находил прямого натравливания и призыва к бойне, он советовал наборщикам не препятствовать печатанию. Реакционная пресса выходила вообще беспрепятственно. Но если б даже наборщики, стоящие на революционной точке зрения, не соглашались печатать известные статьи за их общее направление, не только за призыв к насилию, разве это, спросим, юридически или нравственно недопустимо? Наборщик, разумеется не ответственен за то, что он набирает. Но если политическая борьба обострилась до такой степени, что наборщик и в сфере своей профессии не перестает чувствовать себя ответственным гражданином, он, разумеется, нимало не нарушит свободы печати (какой вздор!), если откажется набирать, напр., "Полярную Звезду". Его могут при этом активно поддержать и все наборщики данной типографии и весь союз работников печатного дела, - и, тем не менее, здесь будет так же мало нарушена "свобода печати", как мало нарушается неприкосновенность жилища или свобода торговли отказом сдать квартиру или продать товар заведомому предателю, провокатору или просто врагу свободы.

Капитал до такой степени привык пользоваться экономическим насильем, в форме "свободного найма", вынуждающего рабочего выполнять всякую работу, независимо от ее общественного значения (строить тюрьмы, ковать кандалы, печатать реакционные и либеральные клеветы на пролетариат), что он искренно возмущается отказом профессиональной корпорации от выполнения противных ей работ и считает этот отказ "насилием" - в одном случае, над свободой труда, в другом - над свободой печати.

Гораздо правильнее было бы сделать другой вывод. Для того, чтобы все шло гладко, буржуазным писателям необходимо иметь обширный и стойкий штаб преданных буржуазии наборщиков. К сожалению, это не легко: прививать рабочим буржуазные идеи не так просто, как клеветать на пролетариат.

Очень поучительно сделать следующее сопоставление. Опубликованный г. Струве проект конституции*, за которым стоят видные освобожденцы, предусматривает для счастья новой России военное положение - с упразднением всех публичных свобод. Таково необходимое орудие их будущего "демократического" государства. Люди, которые заявляют это так откровенно, еще не вылезши из военных положений абсолютизма, забывают, заметим мимоходом, очень разумное правило, которое римская матрона преподала своему сыну: "Ты прежде облекись во власть, а там уже изнашивай ее!". Но замечательно, что эти же люди с пафосом Тартюфа клеймят, как насилие над свободой, борьбу рабочих с хулиганской литературой при помощи средств профессиональной стачки и бойкота - и когда? в период ожесточенной гражданской войны, когда рабочих травят организованные шайки реакции под покровительством полиции, и когда существующая "конституция" распространяет на эту "гонимую" хулиганскую литературу уголовного характера не только полную и безусловную свободу, но и материальное покровительство. /* О нем см. Н. Троцкий, "Конституция освобожденцев", в этой же книге*281./

Таковы обвинения.

Буржуазной прессе, которая чувствовала в рабочем Совете присутствие внутренней уверенности и силы, видела в его действиях - прямые выводы из его суждений, в его суждениях - смелое отражение того, что есть, этой бедной буржуазной прессе было не по себе. Она со своими планами и надеждами оставалась совершенно в стороне, политическая жизнь концентрировалась вокруг рабочего Совета. Отношение обывательской массы к Совету было ярко сочувственное, хотя и мало сознательное. У него искали защиты все угнетенные и обиженные. Популярность Совета росла далеко за пределами города. Он получал "прошения" от обиженных крестьян, через Совет проходили крестьянские резолюции, в Совет являлись депутации сельских обществ. Здесь, именно здесь, концентрировалось внимание и сочувствие нации, подлинной, нефальсифицированной, демократической нации. Либерализм сидел, как на угольях. Вздох облегчения вырвался из груди буржуазной прессы, когда в этом процессе сплочения демократических сил вокруг Совета наступил интервал, который ей кажется финалом. С лицемерными словами протеста против правительственного насилия она хитро переплетает сокрушенные вздохи по поводу "ошибок" и "промахов" Совета, чтобы сделать по возможности ясной для обывателя неизбежность* репрессивных мер.

Эта тактика не нова. Буржуазная литература о деятельности рабочего правительства в Париже в 1871 г.*282 представляет собою нагромождение инсинуаций, лжи и клевет. Задачи такой тактики: восстановить общественное мнение промежуточных слоев против "неистовств" пролетариата. Наша либеральная пресса не выдумала в этом отношении ничего нового. Бесспорно сочувственное отношение к Совету массы населения, в том числе демократической интеллигенции, не позволяет официальным вождям либерального общества травить Совет Рабочих Депутатов, как врага нации, но они делают, что могут, чтобы подорвать его популярность. Ресурсы их критики так же ничтожны, как их цель. /* Г. Струве и тут впереди других. Он пишет: "СРД заготовил (на словах) вооруженное восстание и тем приготовил свой собственный арест" ("Полярная Звезда" N 1, стр. 11)./

Восстание в Москве

Девятое января в Петербурге, октябрьская стачка во всей России и декабрьское восстание в Москве*283 - вот три вехи, отмечающие поступательное движение русской революции. Мы уже знаем, как г. Струве задним числом "одобрил" 9 января и стачку в октябре. К последнему событию, к восстанию в Москве, он отнесся совсем иначе.

В первую минуту он признался, что для него "смысл этого явления загадочный". Для г. Струве было загадочно, что тот самый народ, который 9 января выдвинул свои требования, который в октябре добился уступок безоружным, но не бескровным восстанием, народ, у которого уступки были тотчас же отняты, как только убыла волна, что этот народ сделал то, что он делал во всех местах в такие моменты своей истории: вышел на улицы и начал строить баррикады. Поистине, загадочно!..

Г-ну Струве надоело быть непроницательным. Он не предвидел восстания, и оно не входило в его планы. Если, тем не менее, восстание случилось, тем хуже для него. И, подумав, Струве решил, что в Москве не было восстания. "Quasi-восстание в Москве" - вот какое определение дает он московским событиям.

"В Москве не было вооруженного восстания населения, - пишет он, - были столкновения отдельных, относительно весьма немногочисленных, групп населения с полицией и войсками, были бутафорские (!) баррикады, воздвигнутые "революционной" интеллигенцией в союзе с терроризированными дворниками и увлеченными уличными мальчишками; была отчаянно храбрая, геройская борьба нафанатизированных, обрекших себя гибели рабочих" ("Полярная Звезда" N 3, стр. 225).

Итак, обстановка восстания: бутафорские баррикады; персонал его: 1) "революционная" (не революционная) интеллигенция, 2) терроризированные (ею?) дворники, 3) увлеченные (ею?) мальчишки, 4) нафанатизированные (ею?) рабочие. И вот эта поистине "весьма немногочисленная группа населения" держалась на бутафорских баррикадах чуть не две недели. Смысл этого явления действительно "загадочный"!

В следующей статье г. Струве еще энергичнее подчеркивает главную черту этой картины: московское население, вместе с "широкой или большой интеллигенцией" испугалось восстания и было совершенно пассивно. Итак, "малая" или "узкая" интеллигенция и фанатики-рабочие, обрекшие себя смерти (сколько таких могло быть? - горсть!), не только успевали, при испуганной пассивности всего населения, терроризировать дворников и при их помощи строить баррикады, но и умудрялись держаться на этих бутафорских баррикадах - без поддержки, при полной пассивности перепуганного населения! - две недели против кавалерии, артиллерии и пехоты!

Если на первый взгляд живописание г. Струве являло вид "загадочный", то при дальнейшем расследовании оно становится невероятным, а при окончательном рассмотрении оказывается, как увидим, заведомо-ложным.

Г. Струве приводит в своей статье письмо москвича, "вся жизнь которого прошла и проходит в служении русскому освобождению". Что же пишет этот почтенный москвич? Он жалуется на то, что со стороны влиятельных учреждений не было ничего предпринято для прекращения кровопролития. "Дума, - пишет он, - в течение трех первых дней восстания даже не собиралась". Другая корпорация граждан - "с значением и весом", - московский университет тоже не сделал "ничего утешительного". Интеллигенция опять-таки ничего не предприняла, "чтобы прекратить бойню в самом начале". "В этот исторический момент, - жалуется московский корреспондент, - она показала себя бессильной". И в заключение он спрашивает: "Кто же действовал?" и отвечает: "Народные массы. Эти действовали, действовали стихийно, без плана, ощупью. Вот почему события приняли такие размеры и были так полны ужаса и дикости" ("Полярная Звезда" N 4, стр. 281).

Что же сказать после этого? Как назвать незыблемость г. Струве, который привел письмо и глазом не моргнул? Мы не станем цитировать десятки свидетельств, которые все показывают, как полицейски-вздорна выдумка г. Струве. Ограничимся ссылкой на реакционного расследователя московских событий, корреспондента "Слова", который тоже останавливается перед "загадочным смыслом" двухнедельного восстания в таком "истинно-русском" городе, как Москва. И он также искушается мыслью выдвинуть на передовые посты дворников, которых револьверами склоняли к революции, но, вспомнив, что существует на свете стыд, он прибавляет: "все эти частности, конечно, не меняют общего положения: революция все же нашла много верных слуг в Москве среди местного населения". Размышляя над этой загадкой, остроумный корреспондент приходит к такому объяснению: "Население было, несомненно, терроризировано (не одни дворники, но все население! Л. Т.) и главное, прибавляет он, - население поддавалось этому террору довольно охотно".

Реакционный корреспондент, как видим, не без блеска вышел из затруднения, тогда как г. Струве, не пытаясь свести концы с концами, просто и явно оболгал московскую трагедию*. /* Струве говорит: "Quasi-восстание в Москве и подлинное восстание в Прибалтийском крае". А "Новое Время" сообщает, что прибалтийское восстание производится молодежью, терроризирующей взрослых крестьян. Таким образом, если "Полярная Звезда" оставила далеко позади себя "Слово", то, с другой стороны, "Новое Время" решительно обошло "Полярную Звезду"./

Можно, правда, сослаться на то, что стреляла на баррикадах незначительная часть населения. И это будет верно... Но ведь это уже армия в узком смысле слова. Вопрос же заключается в том, была ли Москва территорией революционной армии, нейтральной территорией или территорией правительственной армии? Во всех восстаниях боевую роль играет сравнительно незначительная часть населения. Роль всей массы определяется ее отношением к этой части. При взятии Парижа военную роль играло несколько тысяч человек; но это была армия Парижа. Корреспондент "Слова" вместе с московским корреспондентом г-на Струве говорят нам, что в восстании участвовала народная толпа, масса населения. И это несомненно: без активной поддержки со стороны этой массы длительное восстание было и психологически и физически невозможно.

"Население" г-на Струве, испуганное и пассивное, это, как мы видели из московского письма: 1) московская дума, 2) московское земство, 3) московская профессура и 4) московская "большая" интеллигенция, т.-е. то самое "общество", политическим регистратором которого г. Струве состоит; это квалифицированное "население" есть московская доля той "нации", именем которой г. Петр Струве клянется.

К чести г. Струве нужно отметить, что он не одобряет испуга своего "населения". "Испуг перед московской "революцией" есть одно из тех проявлений общественной глупости (отлично сказано!), за которые страна платится невознаградимыми нравственными и материальными потерями" (N 4, стр. 284). Отлично сказано! И тем более уместно, что многие публицисты искусственно культивируют эту общественную глупость и усердно питают ее склонность к испугам. Один из таких литературных поденщиков общественной глупости за несколько дней до московского восстания, предостерегая от последствий проповеди классовой борьбы, "пужал" российскую глупость: "народные массы, - писал он, - могут, увлекаемые темным, унаследованным от прошлого инстинктом, ринуться на интеллигенцию, как на господ".

- Да будет стыдно, - воскликнем мы на этот раз вместе с г. Струве, - да будет же стыдно литературным прихвостням гучковской думы, которую "испуг" вогнал в переднюю г. Дубасова,*284, да будет стыдно публицистам, играющим на дрянных струнах обывательских предрассудков и щекочущих пятки общественной глупости!

Позорная выписка сделана нами из статьи "Революция", напечатанной в журнале "Полярная Звезда". Под статьей подписано: 6 декабря 1905 г. - Петр Струве.

...Будучи "противником" вооруженного восстания, г. Струве, когда оно вспыхнуло, ссылаясь и опираясь на него, выдвинул свои требования: "России, - писал он, - необходимо правительство, облеченное доверием "хотя бы части общества". "Почему, например, такие умеренные и даже консервативные люди, как деятели Союза 17 октября, в числе которых есть люди умные, энергичные и безусловно честные, не заслуживают того доверия Монарха, которым до сих пор продолжают пользоваться гг. Витте, Дурново и прочие чиновники?"... (N 1, стр. 86). В самом деле, если г. Витте получил власть милостью октябрьской стачки, почему г. Шипову не взойти наверх по трупам московского восстания? Негодуя на "революции", в которых они не участвуют, эти господа, тем не менее, стремятся использовать для себя каждый успех этих "революций", за который они ничем не заплатили.

В самый разгар восстания г. Струве даже не ставит вопроса ни пред собой, ни пред своей партией, что можно и должно сделать по отношению к этому еще происходящему, еще живому, еще не убитому восстанию. Для него это - только благоприятный внешний момент, чтобы вплотную поставить вопрос о министерских кандидатурах консерваторов из Союза 17 октября - программа, позорная сама по себе и вдвойне позорная, как прямое издевательство над требованиями восставших. Сурово прав г. М. Чеченин, который в своей статье о "Стихии смерти" (и как только эта действительно искренняя статья попала в официальный орган искренности!) говорит: "убивают не только те, что стреляют из пушек, ружей и револьверов, колют штыками... убивают и те, кто, будучи противниками вооруженного восстания, с легким сердцем построили бы на нем свое благополучие, если бы оно оказалось удачным" ("Полярная Звезда" N 4, стр. 306).

Но и это еще не все. Проходит несколько дней, и в статье, посвященной тому же восстанию, г. Струве противопоставляет народной России - "всех Витте, Дурново, Дубасовых, а кстати (!) и их прислужников, т.-е. весь Союз 17 октября" (N 6, стр. 381). Вы обратите, пожалуйста, внимание на это словечко кстати!

Мы не знаем, что за эти четырнадцать дней произошло за теми кулисами, где шушукаются о министерских портфелях и об ризах распятого народа мечут жребий. И мы не хотим этого знать! - Мы знаем одно: либеральный писатель, который думает вести за собой идейную интеллигенцию, играет кровью народа, как последний из последних политических торгашей. Кровью московского восстания, говорит Струве, страна должна купить себе смену правительства Витте, Дурново и Дубасова правительством Союза 17 октября, - того Союза 17 октября, который весь, заметьте, весь является, по словам самого же Струве, простым прислужником правительства Витте, Дурново и Дубасова!

Когда г. Струве развивал в "Русских Ведомостях" комментарии к известному обращению графа Витте к "братцам-рабочим", мы заявили, что г. Струве политический агент Витте. Сантиментальные души*285 восстали против нас. Теперь мы готовы внести в нашу формулу поправку. Если в ноябре г. Струве выступал как агент Витте, то в декабре он выступил как прислужник его прислужников...

... Чтоб закончить эту картину, которую можно бы назвать "пляска либеральных папуасов вокруг поверженных врагов", прибавим еще один выразительный штрих.

В N 2 "Полярной Звезды" напечатана корреспонденция князя Гр. Трубецкого о "московских декабрьских днях". Вспоминая о митингах и собраниях, происходивших после 17 октября, автор находит, разумеется, что "свободы" были использованы не так, как надлежало. "Правда, - говорит он, - в критике и осуждении правительственных действий никто не стеснялся. Заслуга ораторов и публицистов в этом отношении была, однако, невелика, потому что против поверженного льва отваживаются, как известно, даже и не очень храбрые животные" (N 2, стр. 158). Г. корреспондент забывает, что митинги начались до 17 октября, так что не требовалось вовсе манифеста, чтоб ораторы и публицисты "отваживались". Дело, однако, не в этом. Кн. Гр. Трубецкой писал свою корреспонденцию после московского восстания, а г. Струве напечатал ее 22 декабря. Сопоставьте теперь эти даты с теми соображениями, которые позволяют г. корреспонденту сравнивать революционеров с "не очень храбрыми животными". Ораторы и публицисты, выступавшие после 17 октября, ясно видели и твердо знали, что "лев" еще не повержен. К пропаганде этого именно их убеждения сводилось содержание значительной части их статей и их речей. Они знали, ни минуты не сомневались, что в известный момент чаша "конституционного" терпения неповерженного льва переполнится, что они первые падут жертвой его мстительной ярости, и что месть будет тем жесточе, чем энергичнее были и их нападения. Они знали это. И такой момент действительно наступил. И вот, когда вся революционная пресса была задушена, ораторы и публицисты перебиты или заточены, когда в Москве еще не закончилась неделя о семеновцах, либеральный публицист на страницах либерального органа издевается - не над планами, тактикой или взглядами, но над мужеством революционеров, сравнивая их с нехрабрыми животными, лягающими льва.

Если в ту минуту, когда писались цитированные строки, какой-нибудь лев был повержен, так это лев революции. И - простите, господа! - если какой-нибудь осел лягал поверженного льва, так это осел либерализма.

--------------

Мы говорим в этой главе о суде либерализма и, в особенности, "Полярной Звезды" над революцией. Но, в сущности, газета Струве не судит революцию, а обвиняет ее. Это не голос судьи, который взвешивает доводы за и против - да таких беспристрастных судей в политике и не бывает; еще менее - это голос защитника, который отстаивает свое дело, несмотря на все его изъяны. Это голос прокурора по политическим преступлениям революционного народа. И чем далее, тем пристрастнее и ожесточеннее становится обвинительный акт.

"Освобождение" ставило в высшую себе заслугу свою терпимость по отношению к революционерам. "Полярная Звезда" каждой статьей, если не каждой буквой открыто борется со всем, что связано с революцией. В "Освобождении" г. Струве защищал революционеров от нападений покойного Евреинова и кн. Е. Трубецкого; он выступал против либеральных жалоб на анархию справа и анархию слева; - в "Полярной Звезде" он с самого начала заявляет себя заклятым врагом насилия, исходит ли оно "от власти или от анархии" (N I, "От редакции").

За этим поворотом фронта скрывается изменение политических отношений.

В первую эпоху революции и либералы терпели ее. Они ясно видели, что революционное движение, несмотря на свою молодую хаотичность и стихийность, расшатывает абсолютизм и толкает его на путь конституционного соглашения с господствующими классами. Они держали руки на-готове, относились к революционерам дружелюбно, критиковали их мягко и осторожно. Теперь, когда условия конституционного соглашения уже написаны, и, казалось бы, остается лишь выполнить их, дальнейшая работа революции явно подкапывается под самую возможность сделки земского большинства и меньшинства с властью. Революция сознательно ставит себе гораздо большие цели и тем восстановляет против себя либерализм.

Вопреки софистическому противопоставлению революции - "революциям", г. Струве гораздо "терпимее" относился к революции в первый ее период, когда она представляла наиболее анархическую картину разрозненных, неоформленных, стихийных "революций" (ростовская стачка 1902 г.*286, июльские дни 1903 г. на юге, 9 января, террористические акты), ибо такие вспышки не могли претендовать на самостоятельную творческую роль; они лишь обессиливали и компрометировали абсолютизм, подталкивая его в объятия земцев.

Именно потому, что разрозненные движения с каждым разом все более превращаются в организованную революцию, руководимую извнутри; именно потому, что эта сознавшая себя революция уже не хочет быть простым тараном на службе конституционно-буржуазных планов, а грозит этим планам гибелью, именно поэтому г. Струве проявляет столько озлобления, так рвет и мечет против революции. Чем яснее он видит себя висящим в воздухе, тем более виновата революция.

III. "Полярная Звезда" пред судом революции

So klein du bist, so gross bist du Fantast - фантазер-то ты

большой, да фантазия твоя маленькая.

(Из старой статьи г. Струве)

Мы видели революцию пред судом идеалистического либерализма. Теперь посмотрим, какие же ответы дает либерализм на вопросы революции.

Что делать? Где выход?

Правда, г. Нечаев, "известный юрист", уже доказал в "Полярной Звезде" "чисто деловым образом и весьма тонко", по аттестации Струве, что манифест 17 октября есть акт конституционный. После этого, несомненно, всем должно стать ясно, что арест 100.000 человек, несколько тысяч убийств, свыше ста городов и местностей, брошенных в пекло всевозможных видов охраны, - что все это не правомерные проявления еще существующего самодержавного строя, но противозаконные нарушения уже существующей конституции. Но это почему-то мало успокаивает. "Новости" прямо кричат: "Прочь от такой свободы!". "Не надо нам такой "конституции"! Крепкая задним умом "Русь" убедилась на "истории наших дней", что если средства, выбранные революционными партиями, были неверны, то "оценка положения и правительственных наших деятелей была верная" (N от 28 января). Но каковы же эти настоящие верные средства? Где выход из конституционной дубасовщины?

У либеральных политиков ответа нет. "Новости" откровенно выражают бессильную растерянность либерализма. "Какая работа, какая Дума, - пишет эта газета, - может быть при таких условиях... Как можно итти с таким правительством!".

Венецианец Манин*287 хорошо сказал в 48 г. что "нация никогда не имеет права мириться со своим несчастием". Выход должен быть найден. У либеральной мысли его нет. Она растеряна, уклоняется от ответа или откровенно сознается в своей политической прострации.

Что же говорит г. Струве? Г. Струве делает гримасу мудрости и притворяется, что знает спасение.

"Страна должна, - пишет он, - своими избирательными бюллетенями стереть главу (бюрократического) змия" (N 4, стр. 287). "Государственная Дума, по законам 6 авг. - 17 окт. "снимет" бюрократию с легкостью, которая всех поразит" (N 6, стр. 381).

Всех, кроме г. Струве, который это знает наперед.

Вся задача в том, чтобы революция не нарушала "порядка" и дожидалась созыва Государственной Думы. Мы уже старались раньше выяснить, что тактика успокоения есть верх утопизма: ибо кто и как удержит массы, если их надолго не способен сдержать и абсолютизм? Мы не станем говорить сейчас и о том, что такая тактика враждебна интересам народных масс: для них гораздо выгоднее поставить буржуазную Думу лицом к лицу с совершившимися изменениями, чем, сложа руки, ждать ее пришествия. Пройдем мимо всех этих соображений и допустим, что программа "Полярной Звезды" выполнена. Рабочие и крестьяне молчат и заучивают неведомые им имена либеральных кандидатов. Допустим даже, что при таком полном успокоении выборы будут произведены. Хотя, должны признаться, мы не можем понять, зачем тогда правительству выборы? История последнего года показала, что именно революционные "беспорядки", "дезорганизация", "анархия" толкают абсолютизм на путь конституционного соглашения с буржуазией. Но допустим, что под влиянием чего угодно: уроков прошлого, увещеваний новых земских депутаций, наконец, неотразимой пропаганды "Полярной Звезды", самодержавие (оно все-таки существует!) созовет Государственную Думу.

Крайние партии не мешают; "революции" прекратились. Дума уже в Таврическом дворце, уже выслушана тронная речь, уже выбран председатель. С чего начнет свою деятельность Дума? Что, если созванная без "революций", но под прессом дубасовщины, Государственная Дума начнет с того, что ассигнует необходимые средства, даст свою подпись под новыми займами, словом, составит национальный хор при г. Витте? В самой "Полярной Звезде" слышатся опасения со стороны некоторых сотрудников насчет политического состава будущей Думы. Как быть с теми порядками, какие насадит гучковский парламент? Что делать против союза бюрократии с набранными ею в Думу молодцами-правопорядцами? Какие средства предложит тогда г. Струве?

Г. Струве скажет, что такая Дума невозможна, что "национальная совесть" или "дух нации" подчинит себе состав и настроение Думы. Мы нашли, кажется, довольно счастливую формулу в стиле той приподнятой фразеологии, которая составляет помесь из Герцена и "Русских Ведомостей". Мы могли бы ответить, что это - непозволительный оптимизм, что у серьезного политика должен быть ответ на худший случай. Но мы снова пойдем навстречу г. Струве и допустим, что в парламенте составится конституционно-демократическое большинство. Ничего лучшего г. Струве не может требовать.