Научи меня ненавидеть

ОН

Она смотрела на меня сверху вниз. Потому что она встала, а я остался сидеть. Откинулся чуть назад, устроился поудобнее, словно на представлении. Так, словно получал удовольствие от происходящего. А хотя, может, я и правда его получал? Её грудь вздымалась просто в бешеном темпе, того и гляди пуговицы на блузке полетят в разные стороны. Я подумал и поставил бокал с коньяком на стол. Не хватало ещё расплескать на костюм, если эта истеричка…

Я не успел даже додумать мысль, как она это сделала. Звонко хлестнула меня своей маленькой ладонью по щеке. Обожгла. Нет, мне не было больно. Я бы даже засмеялся, но боюсь, в таком случае эта маленькая фурия совсем бы рассвирепела.

— Пиз*ец, — вдруг сказала Анька. — Знаете, как это называется? В тихом омуте черти водятся. Мы все мышка, мышка, а она трахалась с моим мужем.

— Один раз, — сказала мышка.

— Бывшим гражданским мужем, — уточнил я.

Голос мне подавать не стоило. Три пары женских глаз и пара недоумевающих Серегиных повернулись ко мне.

— Какой же ты урод, — сказала мышка и дёрнула свою сумку со спинки стула. — Все, я в этом не участвую.

Неужели уйдёт? Просто бросит все и уйдёт?

— Секундочку, — вдруг сказала Марина. Сказала тихо, но мы все замерли. Мышка даже плюхнулась на стул обратно. — Можно я скажу?

Разумеется, мы кивнули. С некоторым даже испугом.

— Так вот. Я обращаюсь к вам, Света и Руслан. Я с вами обоими знакома уже двадцать лет. Вы сами понимаете, какая эта хренова куча лет? У нас общие друзья, у нас общие родные, общие места, общие воспоминания. И все эти двадцать лет мне приходится лавировать, чтобы угодить каждому из вас, чтобы вы, не дай бог, не подумали, что вашу столь лелеемую друг к другу ненависть обошли вниманием. Сначала это было просто, я была целиком на твоей стороне, Света. Но мы же растем. Мы меняемся. И я выросла. И теперь собираюсь идти к алтарю с лучшим другом Руслана. Света, ты думаешь, я специально это делаю, чтобы тебе досадить? Ты моя лучшая подруга. Но знаешь, последние семь лет, когда ты уехала, вдруг стало…легче. Не обижайся. Я люблю тебя. Но я до смерти устала взвешивать каждое своё слово.

Она, не глядя, потянулась к столу, схватила мой бокал с коньяком, хлебнула, скривилась и выплюнула коньяк обратно. Коньяк придётся заказывать новый, подумал я.

— Я столько лет иду на уступки вам. И в кои-то веки прошу вас об обратной услуге. Я просто хочу, чтобы наши лучшие друзья, которые с таким упоением друг друга ненавидят, разделили с нами нашу радость. Это так тяжело, да?

Марина поднялась, Сергей отодвинул её стул, накинул на плечи пиджак.

— Можете не приходить на свадьбу. Кто я такая, чтобы требовать от вас такой жертвы? Я все сказала. Пошли, Сереж.

Сергей пожал плечами на мой вопрошающий взгляд, и они ушли. Анька залпом допила свой коктейль. Посмотрела на меня оценивающе, словно думала, прикидывала, что сказать.

— Ну вы и уроды. Оба. Она же беременная.

И тоже ушла. Даже не попытавшись напроситься на ужин. Видимо, дело совсем плохо. Мышка сидела напротив меня с невыносимо прямой спиной и смотрела на свои пальцы. Пальцы тарабанили дробью незатейливую мелодию. Это раздражало, хотелось просто хлопнуть сверху своей большой сильной ладонью и смять их. Глухо закипело внутри раздражение. Я схватил бокал с коньяком и допил его одним глотком.

— Им Маринка плевалась, — вдруг сказала мышка.

— Насрать.

Она резко, со скрипом, отодвинула свой стул и встала. Пошла прочь. Я бросил на стол несколько купюр — официант уже несколько минут ненавязчиво маячил где-то на грани восприятия. И пошёл следом за ней. Зачем, сам не знаю. Шёл и смотрел, блядь, на неё. Ноги у неё были что надо, несмотря на невысокий рост. Было на что посмотреть, спасибо короткой юбке. И попа тоже…хорошая. Все Руслан, не думай, не вспоминай, как сжимал её ягодицы своими руками. Это было давно и неправда.

Мышка тем временем спустилась вниз по эскалатору, минуя злополучный лифт. На стоянке царил лишь искусственный свет, не везде справляющийся со своей работой. Самое место для маньяков. Мышка же не боялась ничего. Впереди стояла компания парней, и она направилась прямо к ним. Весьма опрометчивое решение, с такими-то ногами. Я ускорился, хватит шифроваться.

— Дайте сигарету, мальчики, — по-свойски обратилась она к гоп-компании.

Я напрягся, ожидая неприятностей. Но через секунду она уже повернулась ко мне, выдыхая сигаретный дым.

— Следишь? — спросила она, проходя мимо.

— Просто иду к своей машине.

Она подошла к одной из бетонных колонн и села на корточки, прислонившись к ней спиной. Я сел рядом, хотя больное колено буквально кричало не делать этого. Ещё раз затянулась. Глубоко-глубоко. Выдохнула, медленно выпуская из себя дым. И повернулась ко мне.

— Будешь? — вдруг спросила она и протянула мне сигарету.

Я не курил в принципе. Если только в девятом классе, когда это считалось крутым. Но даже тогда мне хватило мозгов понять, что мне это не нужно. А сейчас зачем-то кивнул и взял у неё сигарету. Поднес к губам, думая о том, что только что это же делала и она и это даже неприлично интимно. Почти как…поцелуй. От сознания этого защекотало где-то внутри, и вновь о себе напомнила эрекция. Эх, не стоило мне тогда сбегать в деревню от Аньки. Грела бы сейчас мою постель вместо того, чтоб кривить мордочку презрительно.

Я вернул ей сигарету и смотрел, ожидая, когда она коснётся фильтра в том же месте, что и я. И меня самого это бесило. Она поднесла сигарету к чуть открытым губам, помедлила мгновение, а затем отбросила её в сторону.

— В конце концов, Руслан, мы же занимались с тобой сексом. Правда?

Я кивнул.

— И нас даже не убило за это молнией.

— Не убило, факт.

— Разве мы не сможем станцевать один единственный танец?(ПРОДА 05.05) Один танец, — снова сказала она и встала. Я встал тоже, проклятое колено щелкнуло, вынуждая меня сморщиться. — Один долбанный день не выводим друг друга из себя. Всего один. Это же возможно.

— Чисто теоретически, — начал было я, но она перебила.

— Руслан! — крикнула она, а я подумал, что сегодня она произносила моё имя чаще, чем когда-либо. — Маринка права. Мы не дети уже. Баста. Выросли. Нас побросали наши половинки, у нас сломанные коленки и истерзанные матки, у нас нет работы, ну у меня, по крайней мере, нет жилья и нет перспектив. Нет иллюзий больше, понимаешь? Так не пора ли повзрослеть? Засунуть идиотскую ненависть куда подальше и идти дальше. Ну, в разные стороны, разумеется.

— Ты предлагаешь отказаться от единственного, что в нашей жизни было стабильно?

Она собралась было уходить, но теперь снова повернулась ко мне. Посмотрела внимательно, не таясь, прямо в глаза. Она смелела на глазах. Её хотелось…припугнуть немножко. Чтобы, как в детстве, соленая дорожка слез. Чтобы сами глаза стали влажными, блестящими. Чтобы боялась. Но ещё хотелось посмотреть, куда её приведёт эта…смелость. Непонятно, откуда взявшаяся.

— Нет. Я предлагаю просто сделать Маринку счастливой. И один день улыбаться друг другу. А потом можешь ненавидеть меня хоть до конца своих дней.

— Договорились, — кивнул я.

Она помедлила мгновение, потом кивнула тоже. И пошла прочь широким шагом, и все парни из той компании провожали её взглядом, и боже, как это бесило. Я достал ключи от машины, плевать на коньяк, всего один бокал, доеду, когда увидел, к какому автомобилю подошла Мышка. Удержать смех было невозможно, через мгновение я просто хохотал, опершись о капот своего железного коня.

— Это… — с трудом отдышавшись, выговорил я. — Это папина Волга?

Маленькая Мышка стояла у огромной серой папиной Волги. Странно, я даже не вспоминал об этой машине, словно и не было её, не задумывался даже, что с ней стало. А она вот теперь где… Мышка снова вздернула нос, честное слово, можно подумать, это делает её больше или солиднее.

— Считай, что он оставил её мне. Так же, как и половину твоего дома.

Распахнула дверь машины — готов поклясться, она чуть скрипнула — и села. С таким видом, словно её на коронацию везут в карете, запряженной шестёркой чистокровных арабских скакунов. Завела машину, точнее попыталась это сделать, мотор лишь чихнул. Впрочем, с третьей попытки старушка всё-таки завелась. Я, не теряя времени, сел в автомобиль и следом за ней тронулся со стоянки, нагнал и поехал вровень. На выезде мы остановились, пропуская никак не могущую выехать со своего места машину. Уже темнело, я чётко видел её профиль. Она тарабанила пальцами о руль. Ещё одна идиотская, невыносимая привычка. Я открыл окно.

— Вы просто созданы друг для друга — ты и этот автомобиль, — крикнул я.

Она пыталась сделать вид, что не слышит меня. Но крепче сжала руками руль, прекратив наконец барабанить, губу нижнюю прикусила. Сердится. Наверняка уже миллион раз различными способами убила хозяйку хэтчбека, которая не давала нам покинуть парковку. Наконец не выдержала и повернулась ко мне.

— Ненавижу тебя, — сказала она негромко, но я понял.

— Приятно это слышать, — ответил я.

И удивился. Это и правда было приятно. Мы выехали с парковки и поехали в разные стороны. Я посматривал в окно заднего вида ещё несколько минут, все надеясь увидеть мощный серый бок Волги, но не тут то было. Наверное, едет сейчас к маме. В ту самую квартиру, в которой прошло моё детство. Будет спать на той самой постели, на которой я её трахал. В штанах снова стало тесно, я выругался. Надо было мириться с Аней, однозначно. Хотя все ещё не поздно… Но я вспомнил её плоть, которую она так активно поставляла под благодарные взгляды и поморщился. Чем старше становишься, тем, твою мать, избирательнее.

А дома…дома было все, как всегда. Бублик с поводом в зубах, ждущий в прихожей. Запах пыли, ворох бумаг на кухонном столе, пустой холодильник. В моей жизни стабильна не только ненависть к ней, к Мышке. Моя жизнь вообще замерла и стоит на месте.

На улице начинает моросить лёгкий дождик. Я уныло плетусь вслед за Бубликом. Тот, наоборот, бодр и полон сил, мой персональный мучитель. Ходко трусил вперёд, перебирая толстыми короткими лапками, останавливался порой, терпеливо меня ожидая, словно не я его выгуливал, а он меня.

Ноги по старой памяти повели меня к ледовому дворцу. Я и квартиру когда-то купил здесь только за то, что было близко место постоянных тренировок. Теперь этот долбанный дворец было видно из моих окон, а видеть мне его совсем не хотелось. Можно было бы продать квартиру, но когда я шёл на поводу у своих желаний? Нет, я буду ковырять рану, не давая ей зажить столько, сколько у меня будет сил.

Дворец горел редкими огнями. Он был относительно нов и свеж, его построили лишь за несколько лет до моего…краха. Он работал круглосуточно. В нём было все, что было нужно спортсмену. Да я бы жил там, будь моя на то воля. Здесь велись секции для детей, проводились тренировки серьёзных команд, здесь был каток для молодёжи. Здесь был кафетерий и столовая, сауны, здесь…да все было. Меня только не было.

Мы с Бубликом дошли до кованых ворот. Они были закрыты, лишь калитка нараспашку. Ещё слышался людской гомон, время детское, одиннадцати нет, все катки ещё работают. Мой пес посидел, посмотрел на горящий огнями фасад здания, склонив голову, затем со вздохом оторвал свою задницу от асфальта и потрусил обратно в сторону дома. Я улыбнулся. ‍​

‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы отошли от дворца уже на пару десятков метров, когда я увидел его. Мальчишку. Я не знал, как определяется детский возраст, поэтому точно мог сказать, только то, что этот мальчик размерами слишком мал для того, чтобы сидеть на лавочке ночью одному. Я чертыхнулся и пошёл к нему. Мальчик же встал и медленно побрел прочь. На спине массивный рюкзак, в руках клюшка. Хоккеист значит, подрастающий. Но все равно одиннадцать — уже, считай, ночь, какие детские тренировки? Мальчик шёл медленно, словно на его плечах вся тяжесть мира. Клюшка волочилась следом и подпрыгивала на асфальте, тонко, жалобно дребезжа. Я не выдержал.

— Ты клюшку несешь или труп врага тащишь?

— А вам какая разница? — огрызнулся мальчик.

Я удивился — и правда, какая? Вроде никакой. Мальчик же всё-таки приподнял клюшку и понёс её на весу. Я посмотрел на часы, хоть и так знал время — начало двенадцатого.

— Ты далеко живёшь?

— Будете ко мне приставать, я вызову полицию.

Я усмехнулся. Но мальчика решил проводить до дома, мало ли.

ОНА.

Носик утюга с лёгким шелестом скользил по ткани, оставляя за собой обжигающе горячий след. Иногда утюг фыркал, обдавая меня волной влажного пара. Я гладила второй час. И ненавидела все. Эту квартиру, этот утюг, эти бесконечные шторы и маленького Толика тоже. Толика ненавидеть и вовсе было незачем — все, что он делал, так это смотрел на меня. Смотрел, смотрел и снова смотрел. Я не выдержала и обернулась к нему.

— Может, конфету?

Толик икнул. И улыбнулся счастливо. Конфеты ему запрещали. Ничего, тётя Света добрая, хорошая и самая милая. Ребёнок спрыгнул с дивана, вложил свою маленькую, чуть влажную ладошку в мою руку и засопел. Этот ребёнок отказывался со мной разговаривать, зато провожал взглядом, куда бы я не пошла. Я люблю детей, честно. Но этот конкретный маленький мальчик казался мне будущим маньяком.

Когда вернулась мама, Толик сидел с шоколадным, немного пьяным от счастья лицом и внимательно следил за моими руками, которые кромсали на кубики недоразмороженное куриное филе. К сожалению, вернулась мама не одна.

— Света! — возмутилась Вера и бросилась к ребёнку.

Так, словно я стою и за пяточку небрежно держу над пропастью её сына. А он всего-то съел конфету. Две. Ладно, если быть честной, то три. Но Вера-то не знает, сколько их было.

— Ничего страшного не случилось, — сказала я, а Верка истеричными резкими движениями оттирала лицо ребёнка. — Он всего-то съел конфету. Ну ладно, две.

— Света, — покачала головой мама.

— Все в порядке, — снова повторила я. — Ничего страшного…

— Мой ребёнок не будет есть сладкое до шести лет! Я так решила! И не тебе оспаривать мои решения!

Я посмотрела на Толика. Он выглядывал из-за маминой спины виноватым взглядом. Мне вдруг стало его жалко. И чего я к нему прицепилась? Хороший мальчик. А мальчики все немножко того, маньяки.

— Тогда сама шоколад не жри, — спокойно сказала я Верке. — Ты знаешь, какими он глазами на конфеты смотрит?

— Теть Тань! — возмутилась моя кузина и повернулась к маме, ища поддержки. — Ну это ни в какие ворота! Пусть сама детей рожает и потом воспитывает.

С меня хватит. Я сдернула с себя фартук. Хотела одним резким движением смести со стола это мясо, чтобы кубики, которые должны были стать начинкой для пирога, заляпали светлое Веркино платье, покатились по полу, чтобы разбилась стоящая на краю кружка. Потом посмотрела в широко распахнутые Толькины глаза и поняла — испугается. Он же не виноват, что у него мама истеричная дура.

Уже в коридоре, обувая кеды, подняла голову и поймала мамин взгляд. Сочувствующий. Настолько, что слезу выбивает. А плакать при Верке совсем никуда не годится.

— Не могу больше, — честно сказала я. — И сидеть с её ребёнком больше не буду, пусть няню нанимает.

Сдернула свою сумку с вешалки и вышла. На улице — конец апреля. И солнце светит вроде, старается. Но зябкий ветер сводит на нет все его усилия. Я пожалела, что надела лишь свитер. Кожа под ним сразу покрылась мурашками, волоски на руках встали дыбом. В запале я пересекла наш двор и следующий, стояла сейчас на проспекте. Куда идти, не знаю. Волга папина осталась в гараже, но возвращаться не хочется нисколько.

Некуда идти от слова совсем. И от этого так тошно, хоть волком вой. Можно было к Маринке, но во-первых, она все ещё на меня обижена, а во-вторых, как я могу отнимать у неё и её будущего мужа воскресное утро? Какое имею право воровать их счастье? Пусть хоть кому-то будет хорошо. Ноги шли сами по себе, даже не спотыкаясь без хозяйского контроля. Я ежилась и куталась в свитер.

В парке толпы ничего не делающих и никуда не спешащих людей. Правда, в отличие от меня они наслаждаются своим состоянием. Я хочу быть такой же, как они. Чтобы ничего меня не мучило. Хочу наслаждаться выходными, ясным небом и весенним солнцем. Там же, в парке, в первом уже открытом уличном лотке я купила мороженое. Зачем, хоть убей не пойму — холодно. Но сидя на лавочке с пустыми руками, я чувствовала себя самозванкой, не пиво же мне пить. Мороженое было холодным, как ему и полагается, сладким и чуть солёным от слез, которые я не смогла сдержать.

Это было жутко паршиво — сидеть на этой идиотской лавочке в родном городе, есть это мороженое и понимать, что некуда идти, что никому не нужна и никто не ждёт. Мороженое никак не хотело заканчиваться, капало и марало мои пальцы липкой сладостью. В кусочек голой кожи между кроссовкой и джинсами ткнулось что-то холодное. Я вздрогнула и подняла взгляд. Бублик. Странно, но я даже не удивилась. Словно так и должно было быть. Паршивый день, а они у меня все такие, ставим знак равно — Руслан. Вот только встречаться с ним, нет уж, спасибо.

— Хочешь мороженку? — спросила я у мопса. Тот вывалил язык, стало быть, согласен.

Я осторожно уложила мороженое на обертку перед носом собаки.

— Кушай, мой хороший.

Вытерла липкие пальцы о свитер и приподнялась, озираясь. Встреча в мои планы не входила. Искать долго хозяина песика не пришлось. Он шагал широким шагом, разговаривал по телефону и улыбался. Я даже опешила на мгновение от этой его улыбки. Без сарказма, без издевки. Такой его улыбки я ещё не видела. Из-за неё я потеряла несколько секунд и катастрофически не успевала убежать. Заметит.

— Молчи, — велела я Бублику, перешагнула через лавочку и села на корточки за мусорной урной, за ненадежным укрытием полуголого куста и фонарного столба.

У моих ног лежала пустая пивная бутылка и море шелухи от семечек. Я выругалась, мысленно, разумеется, и зажмурила глаза.

— Жрешь? — раздался голос Руслана, казалось, прямо над моей головой. — Жри-жри, вымогатель. Я тебя кормить сегодня не буду, ты же еле задницу волочишь.

Бублик тявкнул. Идите мимо, взмолилась я. Идите дальше. В урну за моей спиной что-то упало, с таким грохотом, что я едва не подпрыгнула. Я тихонько выглянула из-за своего укрытия — Руслан сидел на лавочке за моей спиной, а его пес сидел на асфальте и смотрел на меня круглыми глазами.

— Уводи прочь своего хозяина, — сказала я одними губами.

Пес снова тявкнул. Приподнял свою задницу и потрусил прямо ко мне. Господи, взмолилась я, ну за что мне это. Это недопустимо, это невозможно. Мысли бешено заметались. Что я могу предложить судьбе взамен за её благосклонность?

— Я буду идеально себя вести на Маринкиной свадьбе, — прошептала я.

Бублик дотопал до моего укрытия и сел напротив меня. Я возвела очи к небу, этой жертвы от меня судьбе мало. На столбе передо мной красовалось объявление. Не реклама. Скорее, социальное. Я пригляделась. В нем говорилось о посещении волонтёрами многодетных и малоимущих семей в следующие выходные, прилагался и телефонный номер для всех желающих.

— Я желаю, — горячо зашептала я.

— Бублик, приличные собаки не лазят по мусоркам, — раздался голос за моей спиной.

— Господи, — добавила я убедительности в свой шепот. — Я позвоню сразу. Я стану волонтером. Я буду кормить уличных котят. Я с Толиком посижу ещё раз. Я не буду ругаться матом. Нет, нет, я просто реже буду ругаться матом. И станцую этот танец. Только умоляю, пусть он уйдёт!

Бублик, олицетворяющий для меня сейчас господню волю, устало вздохнул и засеменил к хозяину. Я задержала дыхание, я не дышала целую минуту. Потом осторожно выглянула и увидела широкую спину ненавистного мне мужчины. Он уходил. Аллилуйя. Я выждала ещё немножко и стала выбираться.

— Как второй раз родилась, — пробормотала я.

— Там ещё жестянки есть? — пробасил голос над головой. Я взвизгнула и шарахнулась в сторону.

— Господи, — в который раз за несколько минут произнесла я.

— Просто Коля, — щербато улыбнулся мой собеседник и полез в урну.

— Больше никогда в жизни, — пробормотала я, запахнула сильнее свитер, мало защищающий от холодного ветра, и ходко пошла прочь.

— Барышня, а вы ничего не забыли?

Я недоуменно обернулась. Коля, обладатель обвисших на коленях штанов, потертой жилетки неопределенного цвета и улыбки, не сходящей с бородатого лица, пытливо смотрел мне вслед. А над его головой, словно знак, символ — объявление на столбе. О боже, просто так мне с крючка не сорваться. За сомнительное везение приходится расплачиваться.

— Да, конечно, — негромко, потупив взор, ответила я, словно школьник, пойманный с сигаретой за углом. — Сейчас.

Достала телефон и сразу, не теряя времени, набрала номер, и, уже уходя и договариваясь о своей будущей волонтерской деятельности, махнула рукой Коле на прощание. Зачем, не знаю. Он же пожал плечами и наклонился к пакету с жестянками, кем-то оставленными у самой урны. О том, что им двигала жажда наживы, а вовсе не карма, я так и не узнала.

Я посмотрела на часы — меня не было дома всего полчаса. Без продолжительного чаепития от мамы еще никто не уходил, так что был шанс застать Верку у нас дома. Я вернулась, лёгким шагом взлетела по лестнице, открыла дверь. Так и есть, сидит. Чай пьёт. С конфетами. Терпение, помни, ты сегодня баловень фортуны. А за любое везение надо платить.

— Вер? — улыбнулась я. — Ты прости меня, пожалуйста. За конфеты и вообще. Я в субботу свободна, можешь Толика приводить, посижу.

Толик улыбнулся мне робкой улыбкой, сведя глаза к переносице, покосился на вазочку с конфетами. Вздохнул.

— Ничего страшного, — проявила царскую милость Вера. — Я же понимаю, у тебя ещё просто нет детей. И спасибо за предложение, мне как раз нужно было в парикмахерскую.

Я обещала судьбе всего раз, напомнила я себе. Подмигнула Толику и скрылась в своей комнате. Переписала список необходимых покупок к следующему воскресенью — там было много всего, от памперсов до раскрасок, и, решившись, набрала Марину. После того вечера мы ещё не разговаривали.

— Привет, Марин.

— Привет.

Взяла трубку и молчит. Спросила бы хоть, как дела. Сказала бы хоть что-нибудь, чтобы помочь преодолеть мне мою неловкость.

— Насчёт того вечера. Прости, пожалуйста. Я…я так больше не буду. И танец станцую. И улыбаться буду весь вечер.

Мы снова помолчали. Я вздохнула. Не знаю, как быть. Я привыкла, что Маринка всегда рядом, всегда со мной, даже если по сути нас разделяют сотни километров.

— Я люблю тебя, — вдруг сказала она, и я по голосу почувствовала — улыбается.

И сразу так легко стало на душе, словно камень с неё свалился. И слёзы закипели на глазах, дурацкие, глупые, боже, я становлюсь такой плаксой. И подумалось — да что мне Руслан. Я за Маринку убью, если нужно будет, не то что танец станцую.