Neлюбoff

Neлюбoff

Инга Максимовская

ГЛАВА 1

Neлюбоf

Опять метель, и мается былое в темноте.

Константин Меладзе

Январь 2009

Что? Что, ты забыла здесь, в этом маленьком баре на окраине? Райская птица, с глазами цвета расплавленного янтаря. Зима. Метель. Старожилы говорят, что такой погоды не было уже лет пятнадцать в этом чудесном, приморском городе. Как занесло тебя в это Богом забытое место? Ты сидишь, склонившись над потрепанной книгой, запивая переживания героев крепким кофе, сильно разбавленным ромом. В тонких пальцах с идеальными ногтями тлеет сигарета.

-Можно с Вами познакомиться?- решаюсь я, натолкнувшись на взгляд желто - карих, кошачьих глаз.

-Садитесь. Вы ведь не отстанете.

Я приземляюсь на стул напротив, не веря в свою удачу. Мы сидим и вместе наблюдаем безумный танец снежинок за окном.

-Чего, ты хочешь? - спрашивает она, переходя на “Ты”, хватая меня своим колдовским взглядом.

-Тебя - отвечаю я - Всю.

Она дергает своим костлявым плечом, от чего у меня замирает сердце. Легкий кивок головы в знак согласия и она поднимается со стула с грацией царствующей особы. Я беру ее за руку. Мы выходим из теплого нутра бара и молча бредем по заснеженной улице.

Она

Странный. Зачем я ему? Он не похож на человека, снимающего девиц по барам. Красивый, самоуверенный самец. Видимо просто решил развлечься, поиграть. Он приводит меня в свой дом и помогает снять куртку. Я тут же, прямо в прихожей, тянусь к дорогому ремню на его брюках.

-Ты, чего?- удивленно вздергивает он породистые брови.

-Ну, ты ведь за этим меня сюда позвал?

Он явно смущен. Не знает, куда деть глаза, растерянно смотрит на меня.

-Сколько тебе лет? - Спрашивает он

- Это, так важно?

-Для меня, да - отвечает он.

-Странный ты. Есть уже восемнадцать. Хочешь, паспорт покажу?

-Нет, не нужно, пойдем - он ведет меня в комнату, в которой ярко горит камин и сажает в огромное, очень удобное кресло, а сам исчезает. Неужели извращенец - только этого мне не хватало. Хотя. Какая уж теперь разница. Коготок увяз - всей птичке пропасть.

Он возвращается, неся в руках бутылку хорошего виски и до скрипа чистые пузатые бокалы. Если б он знал, как я голодна. Со вчерашнего дня ни маковой росинки во рту, кроме того мерзкого кофе из бара. Может сказать? Стыдно. Почему он так смотрит, что увидел во мне такого? Почему ты здесь? - Спрашивает. Как ему объяснить, что именно в этом районе меня выгнал из машины очередной случайный знакомый.

-Потому что мне некуда идти - просто отвечаю я. Он смотрит на меня сквозь янтарную муть наполненного виски стакана.

-Оставайся

Так просто. Я отставляю, свой стакан и тянусь к нему, расстегивая пуговицы на своей блузке. Он останавливает движение моих пальцев и молча выходит из комнаты, затворив за собой дверь.

Он

Жалко. Как жалко эту красивую девочку-женщину готовую платить за состраданье собственным телом. Кто сотворил с ней такое? Я готов растерзать это чудовище, прячущее свое отвратительное мурло под маской человека. Гляжу на нее и вижу маленького ребенка с измученной, изуродованной душой. А ведь при удачном стечении обстоятельств она могла быть бы моей дочерью. Уж я бы не позволил случиться с ней такому. Я бы холил и лелеял это прекрасное дитя. Жаль. Очень жаль, что неизвестное мне чудовище так бездарно растренькало, разбазарило данное ему сокровище. В комнате, где я оставил ее тихо. Заглядываю, стараясь не шуметь. Дверь тихо скрипит, но мне кажется, что слышно даже на Северном полюсе. Она спит, скрючившись в кресле, маленькая и жалкая, как бездомный щенок, принесенный с трескучего мороза в тепло. Беру ее легкое, почти невесомое тело и перекладываю в кровать одетую, иначе боюсь не удержать себя в руках. Только сейчас замечаю, как бедно и безвкусно она одета. Эта блузка ее непонятного цвета, с тонкой полоской грязи идущей по всему воротнику. Зачем она мне нужна с этими ее колдовскими, медового цвета, глазами, длинными аристократичными пальцами и идеальным носом? Она сразу же сворачивается в клубочек, укрывшись накинутым мной одеялом до подбородка. Я сажусь в кресло напротив и смотрю на короткий ежик льняных волос на ее затылке. Кто ее так подстриг? Руки бы поотрывать. Совсем не замечаю бега времени, наблюдая за ней. Она дышит тихо, размеренно. Чувствую, как сон накатывает на меня тяжелыми, приторными волнами унося меня из действительности в царство грез. Похоже, моим ложем на сегодня станет неудобное кресло.

Она

Не сплю. Притворяюсь. Он странный. Другой бы уже давно воспользовался моментом, а этот сидит, смотрит на меня своими глубокими, как озера глазами и думает о чем то. Интересно, о чем? Давно мне не было так легко и спокойно. Точно с тех самых пор, как мать выгнала меня из дома. Мама. Она меня почему-то считает злом. Всегда считала, с самого моего рождения. Я разве виновата, что любящий папочка сбежал от нее, от ее несносного характера даже не увидев младенца. Он зло. Я зло. Недолюбленная - это про меня. Недолюбленная - это про нее. Мать всю жизнь искала любовь, не понимая, что эта любовь из себя представляет. Мужиков меняла, как перчатки. Нет, конечно, не все были плохими. Но, порядочные и любящие, ее почему - то не прельщали. Ей хотелось бури, фейерверка. А я вспоминаю одного, по-настоящему любящего ее мужчину. Его звали Ангел. Красавец Болгарин, с маслиновыми глазами и копной смоляно - черных, вьющихся, словно проволока волос. Он умирал от любви к ней, отдавая часть и мне, как к неотделимой части моей матери. Я с замиранием сердца слушала истории о прекрасной стране, в которой море лижет пенными волнами, покрытые золотым песком пляжи, о стране роз и волшебных нестинаре, танцующих на раскаленных углях. Мать расцветала при нем, становилась мягче даже ко мне. На какое - то время, он исчезал, видимо по каким-то своим Ангельским делам, и все возвращалось на круги своя. Но каждое его возвращение наполняло нашу маленькую квартирку запахом роз, волшебных заморских сладостей и спокойного счастья. “Счастливая”- шептались соседки, умирая от зависти, видя, как Ангел несет меня на плечах, даря белозубую улыбку идущей рядом любимой женщине “ Хочешь я стану твой татко?”- Спросил он меня, однажды смешно коверкая слова. “ Да, конечно! “- Кричало мое детское сердечко. “ А ты умеешь хранить секреты? “- Ангел подмигнул и достал из кармана маленькую бархатную коробочку. ”Это твоей маме. Как думаешь - понравится?” Колечко в коробочке, по моим детским понятиям, было необыкновенным - тонкое, оплетенное искусной вязью переплетенных веточек с россыпью мелких листочков из белого золота. ” Это виноградная лоза”- пояснил Ангел. - “ Знаешь, сколько в моей стране винограда? Он вызревает на солнце, наполняясь его силой и цветом. Сладкий, как мед. Мы делаем из него вино, которое ценится во всем мире. ” В ту ночь мне снились виноградники, в которых тяжелыми медовыми гроздьями зрел под ярким южным солнцем виноград. Он тянул свои лозы к солнцу, как молящийся протягивает руки в небо в обращении к своему Богу. А я срывала крупные золотистые виноградины и набивала ими рот. Сладкий липкий сок стекал по моему подбородку, и я вытирала его тыльной стороной своей, маленькой грязной, ладошки. Утром я ощущала во рту сладость виноградного сока, напрочь, отбивающего аппетит. Мать пела в кухне, готовя завтрак. Я стояла в дверях и в восхищении наблюдала, как она танцует по кухне стройная и красивая, как волшебная фея в облаке золотых волос. Как летают ее хрупкие руки над столом, раскатывая тонкий, почти прозрачный слой теста для пирога с чудным названием баница. Рецепт этого чудесного ястия привез Ангел со своей волшебной родины. А потом Ангел уехал обустраивать к нашему приезду наш будущий быт. Мать оформляла документы для выезда, и я почти не видела ее. И вот, когда все было готово, пожитки собраны в два огромных пузатых чемодана, а мебель распродана по соседям, очень быстро, кстати, в виду огромного дефицита оной, мать встретила новую любовь. Это был физрук из нашей школы - пьющий, пошлый мужик, готовый удавиться за копейку. Она познакомилась с ним, когда ходила забирать мои документы из школы и сразу же, едва увидев его, по ее словам, пропала, забыв об Ангеле, о дочери ждущей ее возле собранных чемоданов, сидящей на матрасике, кинутом на голый пол, как маленькая дворовая собачонка. О да, это был ее тип. Огонь, фейерверк, вихрь эмоций. Мама, моя красавица мама, каждый день реставрировала синяки на своем прекрасном лице, в которое с такой любовью смотрел преданный ею Ангел, кремом из красивого тюбика цвета персика с нарисованным на нем силуэтом стройной балерины. Крем помогал плохо, и завистливые соседки теперь вертели пальцем у виска, провожая ее взглядом. Ангела я больше не видела, хотя и ждала его каждый день, сидя у окна. Где он теперь? Наверное, все же нашел свое счастье и сейчас делает счастливой, какую - ни будь женщину, наполняя своей Ангельской любовью ее дни. А мне до сих пор снятся прекрасные нестинарки, выбивающие своими тонкими ступнями миллиарды искр под звездным заморским небом, и тоскливым напевом, звучащая, волшебная гайда. Как же хочется есть. Проскальзываю мимо спящего Него и отправляюсь в путешествие по незнакомой мне квартире в поисках кухонного блока. Кухня находится быстро, не такие уж большие его владения. Странно, но холодильник, обязательное украшение каждой кухни почему - то отсутствует. Хотя, сама кухня, просто набита дорогостоящей техникой и мебелью в стиле хай - тек. Хорошо замаскированный холодильный агрегат обнаруживаю в недрах огромного шкафа. Рот мгновенно наполняется слюной при виде изобилия, которым напичкан этот трехкамерный монстр. Большинство продуктов мне просто не знакомо, поэтому, хватаю известные мне сосиски и набиваю рот. Только сейчас замечаю его, стоящего в дверях и наблюдающего за мной с плохо скрываемым интересом.

-Почему ты не сказала мне, что голодна?- спрашивает он и приближается ко мне, подталкивая меня к неудобному металлическому стулу, а сам ныряет в недра холодильника и начинает метать на стол все, что попадается под руку. Я уже сбила первый голод и сейчас с любопытством наблюдаю за его действиями.

- На ночь нельзя есть всякую гадость - говорит он, намазывая на хлеб тонкий слой золотисто - желтого, моментально оплывающего масла. Я зачарованно наблюдаю, как скользит мужская рука с зажатым в нее ножом, заполняя хлебные поры. Он дергает банку с красной икрой за кольцо на крышке, как будто выдергивая из гранаты чеку, и наваливает оранжево - красные рыбьи яйца сверху на бутерброд. Стыдно признаться, но я никогда не пробовала икры. В нашем доме изыски не признавались. Икра взрывается на языке горько - соленым салютом, поначалу не очень приятным, но все более притягательным с каждым куском поглощаемого лакомства.

- Вкусно - мычу я и ем не чувствуя сытости, периодически поглядывая на ополовиненную банку.

-Ешь спокойно - она вся твоя. Завтра еще купим, если захочешь. А теперь - спать! - Командует он и скрывается в темноте спящей уже квартиры.

Я засыпаю. С набитым животом это получается легче. Даже в доме, где я провела всю свою жизнь, я не могла так расслабиться. Никогда. Мать выгнала меня месяц назад. Ее очередной ухажёр решил, что имеет право не только на нее и в первый же день полез мне под юбку. Угадайте, кому поверила любящая мамочка?

-За что ты так со мной - буднично, без эмоций спросила я?

-Просто, не люблю - спокойно ответила она и плотно закрыла дверь за своей, не нужной, не любимой ею дочерью. Милая моя мама, я тоже больше не могу любить тебя. Отболело. Но почему же тогда так свербит в груди, когда я вспоминаю твои редкие неумелые поцелуи в мою макушку, твой нежный сливочный запах? Возможно это моя вина, что ты так и не смогла полюбить меня.

Он

-Пойдем - говорю я ей утром.

- Куда? - Спрашивает она голосом лишенным всякого интереса.

- Купим тебе, чего - нибудь.

- Зачем?

Впервые в жизни вижу такую отрешенность у женщины, которой предложили шоппинг. Она идет рядом со мной по улице, настолько близко, что я чувствую ее дыхание, вырывающееся паром изо рта. Куртка на ней, явно не по погоде - тонкая, со свалявшимися от стирки комьями синтепона внутри. Она ежится от холода и явственно дрожит. Я стараюсь не отставать от нее, а она, почти, бежит, желая поскорее попасть в тепло. В магазине она теряется, бегает взглядом по полкам, пугаясь ценников. В конце - концов, ее глаза останавливаются на бесформенном, словно уже ношеном свитере и дешевых Китайских джинсах. Я тону в омутах ее глаз, которые словно ищут моего одобрения. Можно? Тебе можно все кроме этих мерзких, недостойных тебя тряпок, которые ты судорожно прижимаешь к груди. Я разжимаю ее пальцы, в попытке забрать у нее это убожество но, в конце концов, сдаюсь и оставляю выбранные ею вещи. Она словно хвостик ходит за мной по магазину и следит, как я выбираю для нее одежду - белый пушистый пуловер, качественные дорогие джинсы и бежевое теплое пальто, к нему шапочка и перчатки. Она, словно не веря, берет все это богатство и исчезает в примерочной. Я, нетерпеливо, скребусь в дверцу кабинки, желая поскорее увидеть ее в обновках и не дождавшись ответа заглядываю. Она стоит в одних джинсах, сидящих на ней, как влитые, и замызганном бюстгальтере. Боже, как ты допустил, что б один из твоих ангелов надел на себя такое убожество. Взгляд упирается в лямку, проходящую по центру острого плеча, заботливо зашитую уже много - много раз, судя по многоцветью ниток. Я вижу как ей неудобно, как она прикрывает рукой позорную полоску ткани. Бегу в зал с бельем, слава Богу, он есть в этом магазине, хватаю вешалки с лифчиками, трусиками самого маленького размера, игнорируя огромные кружевные парашюты. Но даже белье маленького размера ей велико. Она, не стесняясь, меряет его прямо при мне, вертясь перед огромным зеркалом и, наконец, выбирает простой хлопчатобумажный комплект, более и менее подходящий ей по размеру. Прошу продавщицу завернуть еще несколько таких же, и, под улыбки продавцов, мы покидаем торговый зал, нагруженные пакетами, как караванные мулы.

-Хочешь, есть? - Спрашиваю я, видя с какой тоскливой завистью, смотрит она на людей, жующих гамбургеры. Легкий кивок головы. Кто придумывает стулья для этих харчевен? Жесткие и неудобные - они больше похожи на пыточные орудия, придуманные шутником инквизитором в пароксизме веселого безумия. Она не замечает неудобств, с удовольствием вгрызаясь в ватную, искусственную булку.

- Зачем все это?- Спрашивает она - Я не рассчитаюсь с тобой.

- Я от тебя ничего и не хочу.

-Ты настолько богат, что бы делать подарки первой встреченной тобой на улице дворняжке?

-Я не настолько беден. - Ухожу я от ответа. Слово дворняжка больно режет слух. Нет, она не дворняжка - чувствуется в ней аристократизм. Во взмахе руки, повороте головы - что - то неуловимо - притягательное. Необъяснимое.

-Тебе плохо не будет?- Спрашиваю я, с интересом и удовлетворением наблюдая, как она впихивает в себя уже четвертый гамбургер, запивая его огромной дозой коричнево - пенящейся, но очень вкусной химии. ”Куда там помещается то все?’’- Мелькает мысль в моей голове. Она прекрасна - сидит и сыто щурится, раскраснелась и явно засыпает.

- Когда тебе исполнилось тебе восемнадцать? - Спрашиваю.Вчера - Односложно отвечает она - Пошли домой. Мы медленно идем с ней по улице, держась за руки. Она идет неспешно, степенно подставляя лицо холодному зимнему солнцу. Теперь ей не холодно.

Она

Странный. Столько денег выкинул, я того не стою, хоть на изнанку вывернись. Интересно, чем он занимается? Из какого источника черпает свое благосостояние? Вернулись - заперся в комнате и вот уже три часа стучит по клавиатуре. Скучно. Слоняюсь по квартире, стараясь не шуметь. Библиотека у него, что надо - высокие, набитые книгами деревянные полки, пахнущие пылью и старой бумагой, на которых соседствуют совсем старые и новые изданья, любовно расставленные по алфавиту. Беру первую попавшуюся книгу. Она новая, но зачитанная. Это видно по залапанной пальцами цветной обложке и завивающимся страницам, которые часто переворачивали пальцы - такие книги самые лучшие, хранящие в себе переживания людей прочитавших их. Любовь к чтению привила мне бабушка. Именно она научила меня выбирать среди книг вкусные, пахнущие человеческими эмоциями истории. Мама часто отдавала меня ей. Сразу, как только находила очередную любовь. Она бросала меня возле двери в маленькую бабушкину квартирку с пакетом в руках, в котором лежали плюшевый мишка, со свернутым на бок носом и смена трусиков со смешным принтом, моими любимыми. Бабушка смотрела вслед своей дочери, гладила меня по голове мягкой, теплой рукой. ” Непутевая”- вздыхала она, качая головой, а потом вела меня на кухню и кормила пирогами с капустой. ”Несчастная”- шептала она, глядя на меня, за обе щеки уплетающую пирог. Бабушка работала в школе, учителем Русского языка и литературы и что - бы я, не мешала ей проверять тетрадки, она просто совала мне в руки книгу, справедливо полагая, что от книги мне будет только польза. Я любила эти тихие вечера, наполненные тиканьем часов и скрипом бабулиного карандаша в тетрадях учеников. ” Двоечники”- беззлобно ворчала бабушка, до безумия любившая своих учеников. Они платили ей тем же, пронзительно любя и помогая ей до самой ее смерти. Они и похоронили ее, в один день, собрав сумму для царских проводов моей любимой бабушки в последний ее путь. Я стояла у края могилы, в которую вот-вот должны были опустить, единственного, родного мне человека. Единственного человека, которому я была нужна. Мать на похороны не явилась. Бабушка говорила, что книги это маленькие жизни, которые мы проживаем, читая их. Бабушка прожила большую жизнь, оставшись в воспоминаниях многих людей светлым пятнышком чистой любви, которую она беззаветно раздаривала.

Из раздумий меня выводит его голос, доносящийся из соседней комнаты. Он говорит по телефону, яростно споря с кем то и снова печатает. Спустя еще два часа дверь открывается, выпуская его из наполненного сигаретным дымом плена комнаты. Под его глазами залегли усталые тени. Он садится передо мной на пол и упирается горячим лбом в мои колени, но этот его жест не выглядит пошло. Скорее у него это получается целомудренно, как у ребенка, прижавшегося к матери и ищущего поддержки после тяжелого школьного дня.

-Как, хоть зовут то тебя? - Спрашивает он. Надо же, вспомнил. Два дня его мое имя не интересовало, а тут нате.- Софья.

- Соня, значит, как у Достоевского. Сонечка - тянет он, как бы пробуя мое имя на вкус.Софья. Не Соня и не Сонечка - отрубаю я. Он - Нет, Софья, Не Соня и не Сонечка - отрывисто говорит она и упрямо выпячивает вперед острый подбородок. Надо же, гордая какая. Удивительная девушка. Восемнадцать лет, а в глазах вся мудрость мира. А может не мудрость? Усталость. И то и другое, видимо сильно помотала ее жизнь.

-Почему ты не прикасаешься ко мне?- Спрашивает она, уперевшись в мои глаза, своим гипнотическим взглядом.- Тебе противно?

Я не могу дотрагиваться до нее, не вожделея при этом. Реакция моего организма на нее пугает. А еще останавливает космическая пропасть в двадцать лет между нами. Двадцать, длинных, лет между нашими рожденьями. Где я был, когда рождалась она, оглашая приветственным криком, принявший ее в свои чертоги свет. Возможно, трахался в пьяном угаре с одной из своих сокурсниц, или мыкался по стройотрядам, горланя под гитару пошлые песни и работая в перерывах между студенческими попойками, до ломоты в молодых, жаждущих труда костях. Или, может, мне надо было, как схимнику принявшему целибат ждать ее взросления не растрачивая себя на связи со случайными женщинами, что - бы не осквернить, не унизить ее. Оставляю ее вопрос без ответа. Думаю, она сама поймет, что я не желаю заставлять ее отдаться мне в знак благодарности за крышу и тряпки, которые я ей дал. Я буду ждать, когда она сама попросит меня о близости, но не по принуждению, а по воле чувств.

-А тебя, как зовут?- Спрашивает она спохватившись. Лицо ее заливает краска.

“Анатолий”, - нехотя, отвечаю я.

Анатолий - дурацкое имя. Всю свою жизнь не люблю его. Как я мечтал в детстве, о простом и звучном имени, типа Алеша или Володя. А у меня, что? Анатолий - слишком громоздко, а при слове Толик сразу представляется, сопливый мальчишка с изодранными, замазанными зеленкой коленками. Папа назвал меня в честь своего отца, сгинувшего во время страшной войны, унесшей миллионы жизней. Он не знал его совсем, да и отец, так и не увидел рожденного после его побывки дома сына. Я видел своего деда на выцветших, пожелтевших снимках, бережно и трепетно хранимых моей бабушкой. Она постоянно перечитывала присланные с фронта треугольнички писем, украдкой смахивая набежавшие слезы. Мы так и не узнали, что было в них. Бабушка сожгла адресованные только ей послания, предчувствуя скорый свой уход. Свою любовь она пронесла сквозь всю свою жизнь, так и не найдя замены своему Анатолию.

-Ты мое восходящее солнце - говорила мне мама, где - то прочитавшая перевод моего имени с греческого. Она гладила меня по белобрысой, пятнами голове и рассказывала, что когда я родился весь роддом бегал смотреть на удивительного пятнистого младенца, с волосами цвета воронова крыла и белыми зебрячьими пятнами, на взъерошенной челке. ” От Толечки подарок”- вздыхала бабушка, гладя меня по непослушному белому вихру. ” Это тебя ангел поцеловал”- причитала мама. Дед был натуральным блондином - красивым и высоким, хотя рост невозможно было определить по фотографии. Но, раз бабушка сказала, значит, так оно и было. Этот вихор и определил мое имя.

“ Толька, Толька, Толька этого мало”- дразнила меня моя бывшая жена. Ей всего было мало - денег, тряпок, любви. Ей всегда и всего было мало. Я не смог рассмотреть сразу за сиятельно - ошеломительной внешностью моей благоверной, мелкой и нищей мещанской душонки. Мне льстила зависть окружающих, смотревших открыв рот на мою самку. Это была гордость альфа - самца, выигравшего главный приз в неравной конкурентной борьбе, за право обладания элитной сукой. Я не был ей нужен, как представитель сильного пола. Мне кажется, что во мне она видела лишь огромный бумажник, у которого по недоразумению выросли ноги.

-Давай родим ребенка - предложил я ей однажды, когда мы лежали в кровати после бурного секса.

- Ты дурак?- Искренне удивилась она, оскалив хищные, жемчужно - белые зубы в гримасе отвращения - Давай, лучше туфли мне купим. Ну - те, с красными подошвами.

Это был последний наш с ней секс. Я своим умишком не понимал, как можно сравнить какие-то туфли с живым, порожденным тобой существом. Дура. Жадная, алчная идиотка с красивой внешностью и абсолютно гнилым нутром. Развод выжал из меня последние соки. Она позорно скандалила в суде, пытаясь отнять у меня то, что я и сам отдал бы ей, без боя и вырванных с корнем нервов. Но, она хотела театра. За всем этим вертепом я даже не понял, как потерял обоих, до боли любимых, моих родителей. Как, я не заметил их угасания? Может быть, потому что они не жаловались, жалея меня, не желая напрягать в сложное для моих нервов время. Они все время держались за руки, старясь не расставаться ни на минуту, в мудрости своей, понимая, как коротка жизнь. Они и ушли почти вместе, с интервалом в месяц. Просто не смогли жить друг без друга. Мне повезло - я видел любовь. Я жил в любви, купался в ней, но не смог окружить ею самых дорогих мне людей.

За своими размышлениями я совсем забыл о Ней. Она сидит, уткнувшись в книгу. Интересно, что она там читает? В ее руках одно из моих любимых произведений. А у девочки есть вкус. Сидит, нахохлившись, как воробей и грызет губу, сопереживая душевным метаниям героя. Ко мне она совсем потеряла интерес. Красивая, даже в этом уродливом, выбранным ею линялом свитере.

ОнаЧитаю книгу, найденную в его библиотеке. Чудесная. Хоть и очень грустная. Я вот все думаю, сколько страданий и боли может преодолеть человек, что - бы не потерять человеческий облик, не превратиться в зверя. Человек способен выжить даже в аду, если в его сердце живет хоть искра любви. Бабушка рассказывала, о своей приятельнице выжившей в Сталинских лагерях, но знавшей, что дома ее ждут и любят. Она вернулась больная, оглохшая с перебитыми пальцами на обеих руках, в свои тридцать лет похожая на высохшую, дряхлую старуху. Но вернулась, проведя в той адской мясорубке бесконечные десять лет. Десять лет каторжного труда, постоянного чувства голода и ужасных издевательств над своей плотью. Она нашла своих детей, им повезло. Ее дети не были отправлены в детский дом особого режима. Когда она увидела их тощих, остриженных почти под ноль, искусанных клопами, ноги ее подкосились, и она упала прямо у забора этой детской, беспросветной тюрьмы. Дети не узнали мать, безжалостно отнятую у них маховиком репрессий. Да она и сама себя не узнавала, видя в зеркале уродливую старуху. Но, как бережно и искренне ухаживали они за ней, до самой ее смерти. Я ужасно боялась этой измученной, изуродованной, зверьми в человеческом обличье, женщины, пронесшей через ад лагерей чистую и светлую любящую душу. И вместе с тем я ужасно ее жалела. “За что ее так, бабуль?”- однажды спросила я. “За все, детка. За происхождение, пытливый ум и тонкий врожденный аристократизм. Дураками, ведь, и быдлом легче управлять, вот и гноили неугодных, уничтожая лучших, по - настоящему любящих свою родину людей”. “ От метелей морозных и вьюг, мы как птицы вернемся на Юг”- пела бабушкина подруга хриплым, надтреснутым голосом выпив водки из тоненькой, хрупкой рюмки, так неестественно смотревшейся в ее огрубевших, крючковатых пальцах. Несмотря на разницу в возрасте в долгих, тринадцать лет, бабушка обожала свою подругу, чисто и трепетно, постоянно стараясь ее накормить, чем -нибудь вкусным. Она ела неспешно, благородно, соблюдая все правила застольного этикета, съедала все, бережно собирая крошки. Эта измученная женщина никогда не вспоминала пройденный ею путь. Вырастив прекрасных детей, бабушкина подруга оставила в их душах только светлые, воздушные воспоминания о силе духа и всеобъемлющей материнской любви. Ее взрослые сыновья плакали у могилы матери, не стесняясь своих слез. Они, все детство, не помнящие ее, не знавшие материнской ласки, все же научились любить и ценить свою маму, которая всю свою жизнь переживала, что не смогла отвести их за руку в первый класс, радоваться вместе с ними их успехам, и лечить их от детских болезней. Но, вопреки всему, она умерла любимой и, я думаю, счастливой, что вырастила таких прекрасных сыновей. Моя бабушка, тоже безумно любила свою единственную дочь, балуя и оберегая ее от всех жизненных передряг. Рано потеряв мужа, она всю свою любовь отдала ей. Может поэтому мама выросла такой эгоистичной, не признающей чувств пустышкой, забыв все хорошее и светлое, полученное ею в детстве. “ Витание в облаках, удел слабаков. ” - Говорила мне моя мать. - “Нужно идти к своей цели, сметая все на своем пути, лбом пробивая себе дорогу”. Вот и бьется она, набив кровавые, незаживающие шишки. Сметая и уничтожая на своем пути все чистое и светлое, зовущееся любовью. И бабушка моя умерла недолюбленной. Знать это проклятье нашего рода такое - нелюбовь.

Он сидит в кресле напротив, уткнувшись в каждодневную свою газету. Очки съехали на самый кончик тонкого с небольшой горбинкой носа, но он этого, как будто не замечает, полностью погрузившись в чтение. Громко тикают стоящие в углу старинные часы, отсчитывая часы и минуты, прожитые мною в доме этого удивительно - бескорыстного, красивого мужчины. Ловлю себя на том, что слишком долго разглядываю его. Он тоже чувствует мой взгляд и поднимает на меня удивительно голубые глаза.

-О чем ты мечтаешь? - Вдруг, спрашивает он.

- В смысле? - Я удивлена и ошарашена его вопросом, потому что у меня нет на него ответа.

-Ну, мечтаешь же ты о чем то? Люди, например, о деньгах мечтают, о власти. Кто-то о ребенке грезит. А ты о чем?

-Уж точно не о ребенке - пытаюсь я быстрее закончить этот странный разговор - Зачем давать жизнь человеку, заранее зная, какими страданиями и несчастьями наполнена она, - все - таки, решаюсь я задать вопрос, вспоминая свое детство?

-Кривое, какое - то, у тебя мировосприятие - пожимает он плечами - А ты на что? Укрывай его от бед, заботься, веди за руку. Тогда и ты получишь в ответ любовь и спокойствие. Почему ты не видишь чистое и светлое, что есть в нашей жизни? Любовь, например, или занятие любимым делом. А дети, наполняют наши жизни светом, который не способен дать никто кроме них.Нет, не хочу. Покоя хочу. И ничего больше - отвечаю я, а про себя думаю - Тебя, наверное, очень любили, если ты так рассуждаешь. - Это твоя мечта? пожимает он плечами - глупая, какая - то. Тебе, что беспокойно сейчас?

- Нет. Как раз, может быть, впервые за всю мою жизнь мне сейчас легко и спокойно. И я боюсь, что это не будет длиться вечно.

-От тебя зависит. Ты знаешь, человек без мечты ущербен. Неполноценный, как пробитый барабан. Вот он есть, вроде, а звук не идет. И с людьми так же.

-А у тебя есть мечта?

- Да - Ты.Знаешь, я ведь мечтала в детстве - говорю я, не обращая внимания на его признание. - Я думала - вот вырасту, закончу институт и стану, как бабушка учительницей.

- И что помешало тебе?

- Жизнь.

-Расскажи мне.

И я рассказываю. Все. Злость, горечь, обида льются из меня, смешиваясь со слезами опустошая, выскребая из меня страшные обиды. Он слушает внимательно, не перебивая. А я рассказываю и рассказываю, чувствуя, как уходят из меня мои кошмары, как освобождается, сжатая ледяными руками, моя изуродованная душа. Я рассказываю ему о моей матери, которой я с самого рождения оказалась не нужна. О том, как один из ее приятелей изнасиловал меня прямо в моей комнате, наполненной, так бережно хранимыми мной, детскими воспоминаньями и нехитрыми мечтами, нелюбимой ни кем девочки. Он издевался надо мной вновь и вновь, изо дня в день, пока моя мать, вернувшись не вовремя, не застала его верхом на мне со спущенными штанами. И даже тогда, выгнав его, она не пожалела меня, обвинив во всех смертных грехах. Так я лишилась невинности. Так я разуверилась в любви и справедливости. Что значит физическая боль в сравнении с разрывающей душу ледяной беспросветностью? Что значит лишиться детства в четырнадцать лет? Я знаю. Я пережила. Может, поэтому, я не могу мечтать. Может, по этой причине не витаю в облаках.

Он молчит остаток дня, спрятавшись в своем кабинете. Может, мать была права, и я настолько грязная и порочная, что никакой нормальный человек не может воспринимать меня. Мне страшно и в тоже время очень легко. Настолько легко, что я моментально проваливаюсь в сон. А завтра будь, что будет.

Он

Бедная, несчастная девочка. Что за моральная уродка воспитывала тебя? Как, вообще, у этого демона в костюме женщины родилось такое чудесное дитя? Не могу говорить, выслушав исповедь этой запуганной девочки - женщины. Разве может нормальная мать, так терзать душу своего ребенка? Не женщина - нежить. Удавил бы собственными руками. Остается только надеяться, что там, на верху, все-таки кто-то есть и справедливое возмездие настигнет этих недолюдей. Теперь мне еще больше хочется укрыть ее, сберечь от захлестывающей ее сердце темноты. Мы сами не замечаем, как мучаем, терзаем наши души, отрывая от них по кусочку предательствами, разочарованиями или болезненными чувствами, превращая красивые, цветущие субстанции в жалкие и сморщенные, бесцветные тряпки. Наши души не нужно продавать, мы сами их транжирим на мелочные, ни кому не нужные глупости. А демоны, со своими договорами на покупку наших бессмертных душ нервно курят в углу, оставшись без работы.

-Привет, Анатоль - слышу я искаженный динамиком мобильного телефона, голос моего школьного приятеля. Голос моего лучшего и единственного друга. Только ему я и мог позвонить в данном случае.- Давненько...

Он всегда так разговаривает, не произнося предложений до конца, как бы спотыкаясь, уставая на середине фразы. В детстве мы не особо дружили. Тогда еще Пашка был заучкой и зубрилой. Я же принадлежал к компании сильных и наглых хулиганов, подражая им во всем. Те, мои, ранее, самые близкие приятели исчезли, оставив в моей жизни лишь слабый след детских воспоминаний, похожий на утренний туман. Кто-то из них сгинул в девяностые, унесенный вихрем бандитских разборок или наркоманским передозом. Другие, спившись, потеряли человеческий облик, так и стоят в той подворотне, где стояли мы маленькие и изображали из себя крутых. Тогда это было почетно, стоять и плевать себе под ноги. Сейчас смешно и грустно смотреть на этих выросших, но так и не понявших своего взросления старых, опустившихся детей своего времени. Остался рядом лишь мелкий, лопоухий Пашка, выросший в пузатого и очень добродушного Павла Александровича, доросшего до должности ректора местного университета.

-Да уж - отвечаю я, мысленно пытаясь вспомнить, когда в последний раз видел друга. По всему выходит, что очень давно.- Вечером, в нашем баре.

-Сильно видать тебя приперло, раз ты обо мне вспомнил - обиженно бубнит он - Давай только недолго, а то у Мишки с Тишкой опять температура. Ленка на нервах вся, фурия просто - ругает он свою вторую половинку, с такой любовью в голосе, что хочется тут же отпустить его домой, а не забивать своими глупостями идеального семьянина Пашку.-Ладно, в шесть. Жду.Леночка - моя бывшая любовница. Это я устроил ее в Пашин университет, составив ей протекцию перед моим лучшим другом. Павел знает, конечно. Не может не знать, но ему все равно. Он просто любит ее. Сразу полюбил, как только увидел ее конопатый нос и трогательно - косолапые, маленькие ступни. И она любит. Это видно по взглядам, которые она бросает на своего мужа, как постоянно старается обнять его, прикоснуться. Без любви невозможно родить таких прекрасных близнецов, пролежав в больнице всю беременность, только для того, что бы сохранить плоды своей любви к мужу, отважно сражаясь за каждый день их внутриутробного развития.

Ровно в шесть я в баре, зная болезненную пунктуальность моего друга. Вижу издалека его массивную фигуру, окутанную легкой дымкой сигаретного смога. Заметив меня, он машет рукой.

-Привет - говорю я, садясь на стул напротив.

-Здорово - басит мой друг и тянется ко мне, что бы заключить в свои медвежьи объятья. А потом мы сидим и пьем ледяную, тягучую водку из запотевших стаканов. Павел Александрович раскраснелся, лоснится лицом и громко прихлебывает. Мелкой посуды он не признает, собственно поэтому, именно этот бар так любим им. По его мнению, только в этом баре водку подают в правильной посуде. Прихлебывает Павел все, будь то чай или виски, которые, кстати сказать, он не любит, обзывая их буржуйским пойлом. Он делает это, с каким - то особым, только ему понятным смаком, втягивая напитки в свитые в трубочку губы и громко крякая при этом. Паша внимательно слушает мой рассказ о поселившейся в моем доме и сердце девушке.

-Очень уж ты сердобольный, Анатоль. До глупости. Ты вот тут ее жалеешь, сидишь, а она может уж из дома у тебя все потырила и сбежала.

-Добрее надо быть, Паша.- Раздраженно отвечаю я. Мне, почему- то, обидно, что мой лучший друг говорит про Софью такие гадости. Замираю, поняв, что в первый раз зову ее по имени, пусть даже мысленно. - У нее была куча возможностей, как ты изящно выразился, все у меня потырить.

Сердоболие - слово, то какое подобрал, наверное, у какого-нибудь знакомого попа подслушал. У меня и в самом деле болит сердце, за эту заблудшую, истрепанную душу.

-Ты, Толян, не обижайся. Я, ведь, по - дружески, за тебя волнуюсь. Помнишь, как в детстве ты меня от дружков своих защищал. Бабка моя, царствие ей небесное, сказала мне как то, что таким милосердным, как ты, может быть только выросший в любви человек. И знаешь, я завидовал тебе тогда, что родители у тебя есть, что милосердный ты. У меня то, не было родителей, бабка воспитывала. А мне ее любви не хватало. И я решил тогда, что вырасту, и тоже стану милосердным, помогать всем буду. Только, видишь ли, я как начинаю ощущать на себе человеческую неблагодарность, так у меня все желание отбивает людям радость доставлять. Я ведь, просто оградить тебя хочу, что бы тебе больно не было. Бывшая твоя, камня на камне в тебе не оставила, а ты вновь к граблям примеряешься, Думаешь, с какой стороны бы на них половчее наступить, что бы больнее прилетело. Помогу я, конечно, протеже твоей. Осенью уже мечту ее исполним, учиться будет. Я только хочу, что - бы ты не обжегся, опять.

-Не помню я, как защищал тебя - огрызнулся я, соврав.

-Помнишь ты все. Ты знаешь, я часто бабкины слова о милосердии вспоминаю и на родителей твоих равняюсь. Я их помню очень хорошо, как они, всегда, шли рядом, держа твои руки в своих, готовые всякий момент закрыть тебя собою. И мы с Ленком стараемся близнецов в любви воспитывать. Они ведь все замечают, как Ленка меня целует, провожая на работу, или я несу ей завтрак в постель. Как она меня по намечающейся лысине гладит. Один коллега - идиот, сказал - “Жена, чего то у тебя раздобрела”. Стану ли я такому объяснять, что она, родив моих детей немного поправилась. И хоть рога у нее вырасти, я не перестану ее любить. Любят ведь не только за внешность. Да, ты сам лучше меня знаешь. Просто, мне хорошо с ней, душевно, спокойно. И домой я иду с радостью, потому что знаю, что там меня любят и ждут. И я думаю, Мишка с Тишкой вырастут хорошими людьми, милосердными, потому что видят дома любовь и уважение

-Я их уже не помню, родителей своих. Стираются образы. Голос, иногда, мамин слышу да папин смех. Они ведь даже ушли одновременно, лишив меня своей защиты. А я, ведь, даже не заметил их угасания, занятый своей глупой женитьбой. Прав ты, Павлик. Во всем прав. Да вот только я надеюсь, что обогрев эту девочку, хоть часть грехов своих с себя сниму и ей помогу. Не могу не помочь. И знаешь, сейчас я ощущаю себя счастливым, видя ее каждый день у себя дома.прав - уверенно кивает Павел - И уж если эта дама так легко делает тебя счастливой, держи ее крепче тогда. Не отпускай. Нет, ты представляешь, что близнецы устроили - резко переводит он тему на своих детей - Сперли у Ленки помаду, какую то дорогущую и Баксу морду всю разукрасили. Ох, как она орала. Пса чуть отмыли от этого произведения французской химической промышленности.

Я молча слушаю Пашкин рассказ, периодически кивая головой. Странно, в детстве он мне завидовал, как оказалось, а теперь я ему. У меня нет того, что он сейчас имеет - детей, любящей жены, но эта зависть светлая, не имеющая ничего общего с черным чувством, сжирающим изнутри. О своем семействе он может говорить часами. Особенно о своих проказливых близнецах и их вечном спутнике, шкодливом, таком же, как они, курносом, мордатом боксере по кличке Бакс, которого Паша нашел на улице больного и голодного, взяв домой выходил и вылечил своей милосердной любовью. Дети у него чудесные. Взявшие лучшее от своих родителей, лопоухие и конопатые четырехлетки. Я помню, как был безгранично счастлив, когда Пашка позвал меня быть крестным отцом своих сыновей. Мальчишки родились сильно недоношенными, и в течение, почти трех месяцев, мужественно цеплялись за жизнь, лежа в кувезе детского перинатального центра. Пашка с Ленкой все это время, плечом к плечу выхаживали их, сражаясь с постоянным страхом потерять своих детей. Видимо, кто - то на верху, увидел их мужество и оставил на земле Мишку и Тишку на радость всему свету и любящим родителям. И вот сейчас дети радуют их постоянными шалостями и произнесенными беззубыми ртами перлами, от которых Пашка приходит в дикий, почти неистовый восторг.

-А вчера, ты прикинь, фильм по телику показывали, ‘Всадник без головы’, так Тишка подходит ко мне и спрашивает - “ Пап, а как это-в садик без головы?” - Пашка беззвучно колышется от смеха, и мне вдруг тоже становится очень весело и спокойно. Я все для себя решил.

Она

Он не выгнал меня. Наоборот, окружил какой - то трогательной, ненавязчивой заботой. Вернулся поздно, опутанный запахами водки и табачного дыма, притащил пакет с книгами. Подборка книг странная, в основном учебники. Сунул мне их в руки и не слова не говоря скрылся в своей спальне, из которой мгновения спустя раздался негромкий, пьяный храп. Пока его не было обследовала квартиру. Очень уютная, но женской руки не чувствуется. Интересно - почему? Мебель вся старая, как не из нашего времени, только кухня современная и по этой причине резко контрастирует с остальной обстановкой. Я приняла душ, наелась и смотрела телевизор, завернувшись во впитавший его запах старый пушистый плед. Интересно, показывают один лишь негатив - кто-то убил кого-то, взрывы, убийства. Ужас. Неужели в мире не осталось ничего светлого. Что стало с нами? Не хочу смотреть, нету сил. Его все нет и нет, хотя на улице уже стемнело и стрелки на старинных часах неумолимо приближаются к полуночи. И почему я так нервничаю из-за совсем незнакомого мне странного мужчины. Сижу в кресле, поджав под себя босые ноги, и разглядываю фото на журнальном столике. На нем ослепительная красавица обнимает моего нового знакомого, показывая в счастливой улыбке белоснежные зубы. “Именно такая его достойна”- мелькает мысль, от которой почему-то становится очень неприятно. Минуты, секунды бегут по кругу, как лошадка в юле у знатоков. В детстве я очень любила эту передачу, именно из-за этой несчастной лошадки, гоняемой взрослыми дядьками ради собственной забавы. Мне было ее ужасно жалко, и я представляла, как она отдыхает после своей тяжелой работы, грустно жуя овес в своем стойле. Двенадцать пятнадцать. В замке поворачивается ключ и в дверях появляется он, целует меня в нос и сует в руки пакет с учебниками. Я засыпаю. Как спокойно, когда он дома, храпит за стенкой, изгоняя все мои страхи и тревожные мысли, отпуская своим близким присутствием меня в царство морфея.

Утром он разбудил меня рано и, сунув мне в руки поднос, с ароматным крепким кофе и оладьями, политыми золотым, пахнущим разнотравьем и солнцем медом, приказал собираться. Куда интересно? Когда я одетая выхожу из своей комнаты, он уже готов и в нетерпении притопывает ногой стоя у входной двери.

- Куда мы? - спрашиваю я.

-Просто погуляем - отвечает он и ведет меня к огромной черной машине сверкающей боками под морозным январским солнцем.

Он

Она близко - руку протяни. Сидит на соседнем сиденье, с интересом глядя на проплывающий за окном городской пейзаж.

-Хочешь, музыку включу? - Спрашиваю я и тем самым разбиваю молчаливую стену в салоне автомобиля

-Нет, не нужно - отвечает она, смешно дергая плечом и морща идеальный нос.- Может, все-таки, скажешь, куда мы едем?

-Ты не хочешь сюрприз? - Смеюсь я

- Не люблю сюрпризов.

-Ты удивительная женщина. Все любят сюрпризы.

- Я не все - отрезает она

Это точно, она не все. Она волшебная, спустившаяся с небес птица одарившая своим вниманием этот серый, бесцветный мир.

-Мы едем к морю. Лебеди прилетели. Ты видела лебедей?- Волнуясь, что ей не понравится моя затея, говорю я.

- Нет, никогда не ходила их смотреть. Хотя знаю, что они каждый год прилетают. Слушай, нельзя к ним с пустыми руками - вдруг пугается она. Сзади лежит пакет с хлебом, видя который она успокаивается и дальше едет молча, глядя в окно.

На набережной нет ни единой души. Люди попрятались от мороза в теплых благоустроенных квартирах, спасаясь от мокрого ледяного ветра и инфекций, вызванных эпидемией гриппа. Лебеди плавают у самого берега, переругиваясь с наглыми чайками, снующими между ними и крадущими хлеб, которым мы угощаем прекрасных белоснежных лебедей.

-Какие красивые птицы - вздыхает она, кормя вылезших на сушу лебедей. Они, переваливаясь, бредут по берегу и аккуратно берут у нее из руки хлебные корки.- Жалко, такие гордые, а за кусок хлеба готовы идти за мной, хоть им и неудобно на суше. И у людей так же, за пропитание, за деньги на все готовы.

- Напрасно ты сравниваешь лебедей с людьми - говорю ей я - они лишены многих пороков присущих людям - жадности, глупости, зависти, в конце концов. Животные не умеют предавать и пакостить. Лебеди, например, однолюбы. Он умрет за нее - показываю я на держащуюся рядом пару прекрасных птиц.

- Ты считаешь, что среди людей нет таких? Да, наверное, ты прав. Я, по крайней мере, таких не встречала - задумчиво произносит она.

-Ну почему же, всякие встречаются. Очень редко, правда - спешу я успокоить ее, вспомнив своего друга Пашку - верного и милосердного.

Лебеди окружили ее и требуют каждый свою порцию. Она смеется, смахивая с порозовевшей от мороза щеки хлебные крошки. Одна из птиц, сама того не желая, прихватывает своим желтым клювом ее длинный палец. Софья резко отдергивает руку, пугая лебедей, и они с громким гоготаньем устремляются к ледяной воде, испуганно и неуклюже.

-Я не хотела их пугать - чуть не плачет она, глядя как быстро, они улепетывают от берега, оказавшись в своей стихии.

- Софья,- наконец решаюсь я - ты помнишь, мы о мечтах говорили? Ты извини меня, но я взял на себя смелость и договорился в университете. Тебя возьмут на педагогический, если ты, конечно, сама этого захочешь.

-Конечно, захочу - радостно улыбается она. Улыбка абсолютно меняет ее лицо.- Мне только не понятно тебе это зачем.

-Это делает меня счастливым. Близость к тебе делает меня счастливым.

Мы молча идем к машине, держась за руки, от чего сердце мое готово выскочить из груди, как у мальчишки. Она проводит рукой по блестящему боку автомобиля, в восхищении глядя на меня своими прекрасными глазами. Я не люблю эту машину. Она единственное, что осталось у меня после развода. Моя бывшая отобрала у меня все, что смогла, а про этого механического монстра видимо забыла, а может просто он не был ей нужен. Удовлетворившись квартирой в центре и огромной кучей отступных, она сразу забыла обо мне, переселившемся в родительскую квартиру. Именно, моя бывшая жена настояла на покупке этого похожего на танк, черного монстра, по ее словам, подходящего моему статусу. Какому статусу? Какой статус может быть у программиста, пусть даже и очень неплохого? С тех пор монстр обитает в гараже. Я выгуливаю его, иногда. Сейчас, как раз тот случай, но чаще я хожу пешком. Я с детства люблю ходить, подставлять лицо солнечным лучам, люблю вдыхать не очень чистый городской воздух наполненный запахом снега или первой распустившейся листвы, в зависимости от времени года. А еще я очень люблю дождь - летний и звонкий. В детстве отец говорил мне, что от дождя я вырасту, как гриб, и я ему верил всем своим детским сердцем. Мы снимали обувь и босые шлепали по лужам, а звонкие теплые капли прыгали с неба на мою пятнистую макушку. Заметив это безобразие, мама хмурилась и бранила отца, но я видел в ее глазах веселые, озорные искорки, она бы с удовольствием присоединилась к нашей веселой шалости, если бы не обязанность воспитывать меня. Мы с папой обувались и, понурив головы, шли домой под беззлобное ее ворчанье. А потом, дома, мы пили ситро и его пузырьки весело ударяли мне в нос. Сейчас нет такого лимонада, к моему глубокому сожалению. Исчезли аппараты с газировкой и бессменным граненым стаканом, который почему то не воровали никогда. Самым большим удовольствием было вымыть стакан и наполнить его вкуснейшей газированной водой с двойным сиропом. Папа поднимал меня на руки, что бы я сам мог бросить трюльник в прорезь для монетки и нажать кнопку. Мы смотрели с папой мультики, добрые и смешные, сидя обнявшись на диване, а мама приносила нам пломбир в креманках, от чего смотреть телевизор становилось еще интереснее и вкуснее. И меня любили. Я купался в этом сладком и светлом чувстве и мечтал, что у меня всегда будет так же. Я помню, как родители приходили пожелать мне спокойной ночи. Они, обнявшись, стояли в дверях моей спальни, и отец рассказывал мне короткие смешные сказки собственного сочинения о глупых зверятах, обманутых хитрой Бабой Ягой. Каждый раз истории были разные, и я каждый вечер с нетерпением ждал продолжения. Как я мечтал, что когда то он расскажет их моим детям. Не срослось.

С тех пор я не ощущал на себе такого светлого всепоглощающего чувства, как любовь. Только горький суррогат, получаемый мною от женщин желающих составить мое счастье.

Софье автомобиль понравился. Она ходит вокруг него, восторженно рассматривая агрессивный дизайн и огромные литые диски. А мне нравятся другие машины, неповоротливые и мордатые американцы и чем старее модель, тем лучше. Новые - зализанные, лишенные своего агрессивного шарма мне не понятны.

Я часто вспоминаю купленный отцом первый и единственный его “Москвич”. Я водил пальцем по шершавой, пахнущей новизной пластмассе и представлял себя бывалым шофером, виденным мною в каком то старом фильме. С каким трепетом я держался своими детскими ручонками за огромный, по моим понятиям, блестящий круглый руль и давил на клаксон, вызывая злость и ворчание соседских бабулек. В тот первый день родители так и не смогли вытащить меня из этого чуда Советской автомобильной промышленности, непонятного, грязно- зеленого цвета. Так и носили мне обед и ужин до темноты, пока сон не сморил меня, и я не уснул прямо на автомобильном сиденье. Помню, как папины заботливые руки несут меня домой, и укрывают теплым одеялом.

-Автолюбитель растет - весело вздыхала мама.

Нет, мама ты ошиблась. Я не люблю бездушные вещи и автомобили из их числа, хотя некоторые считают, что машины все же имеют душу. Я не понимаю слова - мода. В моем понимании мода - это то, что нравится тебе то, что греет твою душу, а не то, что есть у всех и сливается серой, пусть даже и очень дорогой массой.

-Ты ретроград - говорила мне моя супруга.

Нет, я не ретроград, я не чужд прогресса, просто не люблю навязываемых мне стереотипов.

-Анатолий, мы можем поехать домой, я замерзла? - Говорит Софья, поглубже натягивая шапочку. Я вижу, как дрожат ее тонкие пальцы.

- Конечно, поехали - говорю я. Мне приятно, что она считает квартиру моих родителей своим домом. Я счастлив от ее близости. В машине тепло и она заметно расслабилась, сидит, напевает, что - то себе под нос.

-Спасибо - говорит Софья - ты знаешь, мне так хорошо сегодня. Как будто воздухом наполненной себя чувствую, так легко и приятно. Ты удивительный мужчина.

Дома она пытается приготовить ужин. Видно, что она никогда не занималась готовкой и, в конце концов, когда из кухни начинает валить дым и запах горелой пищи, я решаюсь заказать пиццу. Мы едим пиццу, пьем вино. Софья смеется, закинув голову, и мое сердце наполняется счастьем и надеждой, что она оттает и забудет свое страшное прошлое. Ее прекрасные глаза сверкают изумрудным светом в отблесках пламени горящего в камине.

-Ты же хочешь меня. Что тебя останавливает? - Спрашивает она.

- Я буду ждать, когда ты захочешь.

- И как ты узнаешь о моем желании?- Удивленно вздергивает она изящную бровь.

-Ты сама мне скажешь.

Остаток вечера мы молча пьем вино погруженные каждый в свои мысли.

Апрель 2009

Она

Солнце заливает комнату веселым весенним светом. Я сижу на подоконнике и гляжу на весело пляшущие солнечные зайчики. Вот уже почти четыре месяца я живу в этом доме. Четыре месяца спокойствия, неги и бесконечного счастья. Анатолий прекрасный и очень чуткий человек. В руках у меня учебник, но сегодня мне, почему то, совсем не учится. Сердце просит долгой прогулки по лужам, появившимся от таянья последнего грязного снега. За окном, захлебываясь поют птицы, радуясь первому теплу. Он тоже поет в ванной, периодически бегая к большому зеркалу в спальне с бритвенным станком в руке, чтобы не пропустить ни единой щетинки на мужественном подбородке. Куда интересно он собрался? Анатолий появляется в дверях одетый в белоснежную сорочку с сапфировыми запонками в рукавах. Интересно, где он берет эти старомодные рубашки?

-Ты когда вернешься?- Спрашиваю я.

- Слушай, я не знаю. Позвоню.Едва за ним закрывается дверь, я соскакиваю с подоконника и устремляюсь к шкафу набитому одеждой. Моей одеждой. Ему доставляет, какое- то болезненное удовольствие, одевать и баловать меня, ничего не прося взамен. Я выбираю красивую белую курточку отороченную белым пушистым мехом и джинсы очень дорогой фирмы, о которых и мечтать раньше не могла. Сегодня меня ждет салон красоты. Он давно отправляет меня туда, но сегодня я сама решила сделать ему сюрприз. Я иду по веселой от солнца улице, дыша полной грудью и улыбаюсь. Мне хорошо. В салоне тоже интересно. Смешливая болтушка маникюрщица рисует мне на каждом ногте замысловатые завитушки, поминутно восторгаясь формой моей ногтевой пластины. Да- да, она так и говорит - “Вау, какая у вас классная ногтевая пластина” и поминутно закатывает глаза. К концу процедуры, у меня ужасно болит голова от ее трескотни. Но все равно мне приятно, и я сама себе нравлюсь. Вот уж редкий случай. Захожу в продуктовый по пути домой. Недавно решила научиться готовить и, поэтому провожу дни в кухонных экспериментах. Ему нравится, и я счастлива этим. Анатолий не ограничивает меня в средствах. Деньги, в каких-то космических количествах, лежат в ящике его стола, совсем не убывая. А еще, он купил мне телефон, серебристо белый с обгрызенным яблоком на перламутровой крышке. Вернувшись, я приготовила его любимый плов и уселась в кресло с томиком Шекспира. Его все нет. Сумерки спускаются на дом, в котором я сейчас обитаю. Ближе к восьми я слышу нежную трель моего нового телефона. - Я не приду сегодня ночевать - слышу в трубке его веселый голос и чуть слышный женский смех на заднем плане - Ложись, не жди меня - говорит он и отключается.

Дура я, Боже какая идиотка. Плов этот дурацкий полдня варила. Сижу и сдираю зубами лак с ногтей. Кромсаю зубами затейливые завитушки и отдираю их с частью моего ногтя, будто бы они виноваты в моем несчастье. Хотя, в каком несчастье. Кто я ему, обычная приживалка, которых вокруг миллионы, только позови. Нет никто и звать никак. Странно, что он вообще позвонил. Скорее всего - это просто врожденная интеллигентность, впитанная им с молоком любящей его матери. Ночь накрывает квартиру тяжелым и жарким одеялом безысходности. Сон не идет. Действительность разрывает мою голову миллионом спутанных мыслей, от которых нет спасения. Ничего нет страшнее, чем остаться наедине со своими мыслями. Что это? Почему в груди словно растет огненный шар, а душу раздирают на части воткнутые в нее, чьей то злобной рукой ржавые крюки. Старинные часы отсчитывают минуты и секунды, ни на миг не прекращая жестокий бег стрелок по кругу. Двенадцать, час, два, три. В пять утра, когда я уже начинаю проваливаться в бредовую дрему, слышу скрежет ключа в дверном замке. К тому времени, как открывается дверь, я уже стою в прихожей. Он заходит тихо, думая, что я сплю.

-Где, ты был? Зачем ты так?- Спрашиваю я

-Как? - Спрашивает он, вглядываясь в мое заплаканное лицо. От него за версту несет вонючим женским парфюмом, от чего мой желудок моментально подскакивает к горлу и я боюсь, что меня вырвет прямо тут. Интересно, кто она - особа, любящая настолько гадкие духи.- Ты же не малышка. Понимаешь, что у меня есть естественные потребности.

Он говорит об этом так просто, как об оправлении нужды или походе в туалет от чего мне становится еще гаже.

-Ты ходил к проституткам? - Срывается у меня с языка мучающий вопрос

-Ну, до такого я еще не дошел - смеется он, от чего в уголках глаз появляются лучики морщин, убегающие к вискам.- Глупая ты еще - ребенок.Анатолий целует меня в нос губами, все еще хранящими следы чужих ласк, и скрывается в ванной. Я сижу в кресле, и жду его. Он появляется в комнате, принося с собой запах геля для душа смешанный с теплым мускусным запахом мужского тела. Я не могу отвести глаз от его мужественной, слепленной долгими тренировками в спортзале, широкой груди. Желание поднимается снизу и спустя секунды захлестывает все мое тело, напрочь, лишая разума. - Трахни меня - слышу я свой хрипящий умоляющий голос. Мне не стыдно.- Возьми меня - умоляю я его, заглядывая в глаза, словно дворовая собачонка, умоляющая о кусочке насущной пищи для продолжения своей никчемной, никому не нужной жизни. не удивлен. Абсолютно. Ждал этой минуты долгие месяцы.

Он Сплетенье тел, рук. Нет не сплетенье - срастанье. Мир исчез в вихре несказанного экстаза. Чувствую ее, как себя, даже острее. Реальность распадается мириадами осколков, когда мы одновременно подходим к пику разрывающего тело, мозг и душу оргазма. Ее голова на моем плече, маленькая округлая грудь вздымается от частого дыхания. Умираю от счастья и ненасытного желания. “Теперь - то уж точно - моя “ - бьется в моей голове сумасшедшая мысль. Она так и заснула на моем плече, дышит тихо и размеренно. А мне не спится. Я почему-то вспоминаю день, когда впервые увидел ее. День, когда начал служение ее культу. С самого первого дня она вцепилась в мое сердце своими тонкими пальцами, сама того не желая. Люблю ли я ее? Не знаю. Возможно, это просто желание укрыть ее. Это щемящее грудь чувство жалости, когда я смотрю на ее костлявую фигурку, ласкаю взглядом стриженный ежиком затылок. Любовь ли это? “Зачем я тебе?” - Как то спросила она - “ Ты хорош собой, не беден. Пальцем помани, сотня баб набежит” Да, прибегут, но проблема в том, что я вожделею только ее. У других не будет ее запаха, ее шелковистой кожи. Им никогда не стать ею. Впервые за много лет я счастлив. Она пахнет летом, теплым дождем и полевыми цветами. Именно этот запах, запах моего счастья. Я помню аромат моего детства. Оно тоже пахло летом и цветами. Помню бабушку, выгоняющую рано утром корову и сдающую свою Зорьку на руки сельскому пастуху. Вечером Зорька возвращалась, гордо таща тяжелое, полное молока вымя. “Кормилица”- говорила бабушка и гладила корову по теплой рыжей спине, пока вела ее в коровник. Бабушка садилась на невысокую табуретку возле коровы и ласково приговаривая, доила Зорьку. Теплые белые струи звонко ударяли в дно оцинкованного ведра, и по коровнику плыл запах парного молока. Молоко было вкуснющим - жирным, с желтой маслянистой пенкой. А я пил это молоко на веранде каждый вечер, вдыхая аромат лета и разнотравья - аромат счастья. И мне казалось, что так счастливо и беззаботно будет всю мою жизнь. Бабушка умерла, едва мне исполнилось восемнадцать. С тех пор я больше не чувствовал аромата счастья, до тех пор пока не встретил Софью. Она пошевелилась во сне, трогательно причмокнув губами. “ Никогда не смогу насытиться тобой”- шепчу я в ее розовое ухо. Она открывает свои прекрасные бездонные глаза и тянется ко мне, я опять теряю чувство реальности, распадаясь на молекулы в безумном удовольствии. Если я не привыкну, то я очень скоро окажусь в сумасшедшем доме, не в силах соображать. До вечера мы не вылезаем из постели, прерываемся лишь, когда на город опять падают сумерки, ужинаем и снова окунаемся в безумство.

ГЛАВА 2

Она

Я не понимаю, не вижу будущего у наших с ним отношений. Что это было? Зачем он мне, этот красивый, взрослый мужчина? Мне хорошо сейчас, но я не уверена в правильности того, что делаю. Люблю ли я его? Не знаю. Просто не знаю, как это - любить кого - то. Раньше, я думала, что любовь похожа на струны - крепкие и нерушимые, связывающие души и звучащие в унисон. Мы не звучим так, очень разные, словно два полюса. Но, мне уже невозможно представить, что я проснусь, и его не будет рядом. Я знаю, что рано или поздно, кто - ни будь из нас, разорвет эти нити, опутывающие нас, словно липкая паутина. Это не любовь, собственнический инстинкт. По крайней мере, я стараюсь убедить себя в этом, что - бы еще больше не привязаться к нему, такому желанному и, уже родному мне мужчине. А вдруг, он уйдет первым. Просто оставит меня. Не могу представить. Мне мучительно, безысходно страшно от этих мыслей. А, он лежит и, беззастенчиво, разглядывает меня.

- Ты прекрасна - говорит Анатолий, и проводит рукой по моей груди, спускаясь все ниже и ниже, отчего я начинаю дрожать. Впервые со мной такое. Удовольствие, которое я получаю от близости с ним, несравнимо с тем, что я испытывала ранее, с другими мужчинами.

- Только, не останавливайся - умоляю я, когда рука его замирает на моем бедре.

- Если бы и хотел, то не смог бы - хрипло говорит он, и рука его отправляется в путешествие, по укромным уголкам моего, жаждущего тела.

- Ну, давай же, войди в меня - не в силах сдерживаться кричу я, и он исполняет мою просьбу, разбивая реальность на миллион сверкающих осколков.

Когда я стала настолько бесстыдной? Или это он, разбудил во мне ненасытную жажду обладать им? Мы, почти, не спали этой ночью, проведя ее в сумасшедшем угаре страсти. Словно, ненасытные, прерываясь только на оправление естественных нужд.

- Софья, обедать пора - говорит Анатолий.- А, пойдем в ресторан.

- Пойдем. Страшно хочется шампанского - торопливо соглашаюсь я, боясь, что если мы не поторопимся, я, просто, не выпущу его из своего плена. Он это понимает, и весело смеется, видя, как я пулей выскакиваю из постели.

- Софья, ты прелесть. Я не против шампанского, даже за. Так что, можешь не опасаться, что я насильно оставлю тебя в кровати.

Зря смеется, я не его боюсь. Себя. Своих чувств и желаний.

- Анатолий, скажи, что такое любовь? Что чувствует человек, который любит - вдруг, срывается у меня вопрос, и повисает в воздухе, заставив задуматься мужчину, прислонившегося спиной к смятой подушке?Я не знаю. Любовь - это просто любовь - задумчиво говорит он.- У нее нет определений. Она не укладывается в рамки. У нее, конечно, есть свои симптомы, но они разные у всех. Она болезнь, наверное, но она же и лекарство. Лекарство от лютой тоски одиночества и непонимания. Я, вот, уверен, в своих чувствах к тебе. И знаю, что это не просто влюбленность. Ты целиком заполнила своим светом мою, никому не нужную, жизнь. И теперь мне совсем непонятно, как мог я дышать без тебя. У меня, вот такие симптомы. Ты хочешь сказать, что влюбленность и любовь - это не одно и то же? Абсолютно. Даже рядом не стояли друг с другом - улыбается Анатолий.

- Но, ты же не знаешь меня, совсем.

- А мне и не надо. Для меня ты идеальна.

- Странный ты. Ладно, поехали пить шампанское - говорю я. Мне хочется убежать от этой щекотливой темы, которую я сама же и подняла.

- Ты научишься любить - шепчет он мне на ухо горячими губами, вновь захватывая меня в оковы сладострастия, которые я скинуть не в силах.

- Шампанское - осипшим от желания голосом, напоминаю я.После - отвечает он и, рыча, как дикий зверь входит в меня, заставляя забыть обо всем.

Он

- Что такое любовь - спрашивает у меня Софья? Как объяснить этой несчастной девочке - женщине, не познавшей в своей жизни этого светлого чувства, что любовь - это целая жизнь. Она безбрежно разная, бесконечно: материнская, сыновья, любовь мужчины к женщине. Невозможно объяснить того, чего и сам до конца не понимаешь. Никто не понимает и, наверное, никогда не поймет. Это, как со счастьем. Оно тоже у каждого свое, персональное. Самый плохой вариант счастья и любви - деньги. Самый бездушный и бестолковый. За них можно купить кусочки чувств и удовольствий. Можно купить любимую женщину, сделав ее несчастной, до конца жизни. Но это будет суррогатным счастьем, искуственным. Идеальный, непогрешимый вариант любви - материнская, которая сметет на своем пути все горести и несчастья, едва они нависнут над ее ненаглядным чадом. Но, самый прекрасный, самый чувственный - любовь между двумя, соединенными, неутомимым амуром, ошалевшими от счастья людьми - мужчиной и женщиной. Мое счастье спит, уткнувшись в подушку своим идеальным носом, совсем забыв о вожделенном шампанском, а я смотрю на нее, умирая от счастья обладания ею. Кажется, в холодильнике был пенный напиток.

- Куда ты - спрашивает Софья, почувствовав мои движения?За шампанским, ты же хотела. Спи, я быстро. - Хотела, соглашается она, потягиваясь словно кошка. - Только, мне совсем не хочется отпускать тебя о т себя, даже на минуту. - Ну, тогда мы умрем от голода и физического истощения - улыбаюсь я - и, это будет самая сладкая на свете смерть.

- Нет, я не хочу спать. Лучше ванную приму, пока ты ходишь.

Мне не хочется уходить. Расставание с ней, даже такое краткосрочное, доставляет мне, почти, физическую боль, которая затмевает мой разум, лишая возможности думать, о чем либо, кроме моей Софьи. Я понимаю, что заболел ею. Болен, с тех самых пор, как впервые увидел ее. Значит, любовь - это, все - таки, болезнь, лекарства от которой еще не придумали. Погруженный в свои мысли, я брожу между полками супермаркета, скользя глазами по батарее ярких, словно елочные игрушки, бутылок с пенным напитком. Она любит “Советское шампанское”, не имеющее ничего общего с благородным напитком, который, к счастью, не смог лишить волшебных пузырьков, упорный монах Дом Периньон, подаривший нам шампанское. По пути домой, покупаю огромную охапку белых, с розовой каемкой по краю лепестков, роз. Никогда бы не подумал, что эти хрупкие, оранжерейные созданья, могут быть настолько тяжелыми. От роз исходит тонкий, волнующий аромат соленой нежности, южного ветра и солнца. Продавщица завистливо смотрит на меня, по всей вероятности, гадая, какой же счастливице предназначены эти чудесные цветы.

- Я дома - кричу я с порога, но ответа не получаю. Софья сидит в кресле, абсолютно нагая. Тело ее, порозовевшее от горячей ванны, переливаясь, блестит каплями воды, словно подсвеченное изнутри. Ее нагота выглядит не пошло, скорее целомудренно, как на полотнах Модильяни. Она прекрасна. Розы падают, рассыпаясь, не удержанные маленькой, хрупкой рукой Софи.

- Тебе не нравятся цветы - удивляюсь я?

- Ну, почему же? Просто, я не очень люблю розы. Они прекрасны, но не настоящие какие - то. Слишком, идеальны. Я люблю ирисы, ну знаешь, лохматые такие цветы, похожие на растрепанные женские головки. У них и цвет красивый - лиловый, с желтыми точками. Словно, какой - то, растяпа художник, обрызгал лепестки желтой краской. Однажды бабушка взяла меня с собой в гости к своей подруге. У нее в палисаднике росли ирисы, но бабушка называла их - касатики. Касатики - слово, какое славное, правда? Я сидела в этом палисаднике, на корточках возле цветов, и разговаривала с ними, а они отвечали мне, кивая, обдуваемые легким, майским ветерком. По крайней мере, я так представляла. Вот, такая я была фантазерка - улыбается Софья и, тут же, вскакивает в кресло, что бы собрать обиженные цветы.

- Да, славное слово - отвечаю я, любуясь Софьей. - Пошли уже, фантазерка.

- Куда - удивленно спрашивает она?

- В ресторан, конечно. А цветы я выкину, раз тебе они не по душе пришлись.

- Нет, что ты. Так нельзя - испуганно говорит Софья и спешно собирает розы, исколов при этом свои хрупкие пальцы, - это расточительство, выбрасывать такую изысканную красоту. Только, куда же их поставить, они не поместятся ни в одну вазу. Слишком большой букет - сетует она, наискось, обрезая длинные, шипастые стебли.

- Ведро тебя устроит? Я помню, моя учительница, первого сентября ставила собранные у нас букеты в ведра, и они прекрасно стояли неделю, радуя нас своим ароматом. С тех пор я терпеть не могу, запах лилий - смеюсь я.

- Да, ведро в самый раз - тоже смеется Софья.- Только, давай в ресторан вечером пойдем. Зря, что - ли ты за шампанским ходил? О, и ягоду с шоколадом купил. Я и не думала, что клубника уже поспела.

- Да, поспела, только не у нас, в Испании, или может быть Греции - отвечаю я, удивляясь ее наивности.

- Ааа. Мы клубнику покупали, только когда сезон был. Ходили с бабушкой на рынок, с огромной плетеной корзиной, и выбирали клубнику, покрупнее. Бабушка всегда брала спелые, до черноты ягоды, и я ела их, пока на языке не выскакивал типун. Из оставшихся, она варила варенье, пенки с которого, самое вкусное, что я пробовала в жизни.

Мы пьем холодное шампанское, заедая его ягодой. На мой взгляд, она больше похожа на пластмассу, но Софья жмурится от удовольствия. Так ничего и не надев на себя, она сидит по - турецки в кресле, пробуждая во мне невероятное, животное желание обладать ею.

- Что, почему ты, так смотришь - спрашивает она, заметив мой взгляд?

- Потому что, умираю от желания.

- И, что тебя сдерживает?меня не сдерживает ничего. Я хватаю ее в охапку, разбив при этом оба бокала для шампанского, и понимая, что, просто не смогу дойти до спальни, овладеваю ее телом, прямо на ковре гостиной. - Что ты делаешь со мной - шепчу я? - Я дарю тебе себя - отвечает она.

Она

- Ну, теперь можно и в ресторан - говорю я Анатолию, чувствуя, что еще чуть - чуть, и мы снова останемся в постели, рискуя умереть голодной смертью.

- Только, ты оденься. А то, я за себя не отвечаю - устало смеется он.- Одень платье, я ни разу не видел тебя в платье.

- Потому что, у меня их нет.

- Как это?

- Ну, нет и все. Я не умею их носить.

- Значит, сначала мы купим тебе платье, а потом - в ресторан.

- Ну, хорошо - соглашаюсь я, понимая, что тоже хочу платье. Ужасно хочу, просто до дрожи. Странно, у меня их в жизни не было. Все, какие - то брюки, шорты, футболки, которые я донашивала за выросшими детьми материнских подруг.

- Одень девочку нормально - говорила бабушка матери. - Как беспризорник, ведь, ходит.

- Вот еще. Выкидывание денег. Она растет, как на дрожжах, не накупишься - отвечала мать, наряжая меня, как мальчишку, потому что дочерей ее подругам бог не дал. Однажды бабушка купила мне платье - шелковое, с веселыми, нарисованными пчелками. Я налюбоваться не могла на него, мечтая, как выйду во двор, в этом чудесном наряде. Но мечтам не суждено было сбыться. Мать платье продала, и гуляла в нем по двору соседская девочка. Мне же достался кулек леденцов, и оплеуха, за слезы, которыми я оплакивала, убитые мамой, мечты.

- Эй, Софья, что с тобой спрашивает Анатолий. Он уже одет, при полном параде. Даже галстук надел. Красивый, уверенный в себе мужчина. Господи, зачем я ему? Этот вопрос постоянно мучает меня.

- Я думаю, что ты достоин большего, лучшего - отвечаю я.- Любящей жены, детей, семейных прогулок. А, что могу дать тебе я, кроме своего тела.

- Софья, давай я буду решать, что мне лучше - мягко говорит он, но глаза его мечут молнии.

- Ты спросил, я ответила - пожимаю я плечами.

- А, может, мне нужна только ты, которая для меня и женщина и ребенок. Целый мир для меня. Ты не думала об этом?

- Рано или поздно, тебе надоест до чертиков, такое положение вещей, - смеюсь я - и, ты захочешь иметь дом, ребенка. Своего ребенка - свое продолжение.И, ты думаешь, что живя с женой, пусть даже самой любимой, я буду вечно счастлив? - вступает он в полемику.- Софья, быт съедает чувства. - Да, но ты не перестаешь любить. Просто, любовь становится более спокойной, размеренной и нежной. Мне так кажется. И, уж точно, никогда ты не разлюбишь своих детей. Твои чувства к ним с каждым годом будут становиться, только, острее. Потому что, ты нормальный, не такой, как моя мать.

- Почему ты думаешь, что с какой - то фантомной семьей, я буду более счастлив, чем с тобой?

- Потому что, я знаю, какие чувства испытываю к тебе. Это не любовь. А ты, не сможешь любить за двоих. Рано или поздно наши отношения изживут себя.

- И, что же ты чувствуешь ко мне, если это не любовь - удивленно интересуется Анатолий?

- Не знаю - честно отвечаю я.- По - этому и спрашивала у тебя, что такое любовь. Что я чувствую к тебе? Я бы сказала - чувство собственности, благодарность, нежность, ревность.

- Но, ведь, именно из этого складывается любовь.

- Вот только я не могу оформить это все, во что - то целое. Все по - отдельности, понимаешь?

Он

Да, понимаю. Откуда же ей знать, что такое любовь, если он не видела ее. Это, как вывести человека из кромешной темноты на яркое солнце. Сразу нельзя, а то ослепнет.

- Ты знаешь, у моей матери был Ангел, почти настоящий - любящий и нежный. Он наполнял нашу жизнь светом, пока был рядом - потеплевшим голосом рассказывает Софья. - Но, проблема в том, что я такая же, как моя мать. Мама не умеет любить, не знает, что это такое. Она не эталон, конечно, но, у меня ее, кривые гены. Странно, бабушка любила ее. Обожала, а любви не научила. Я запомнила, только Ангела, потому что он, очень выделялся из хоровода маминых мужчин. Он дал мне понять, что счастье возможно. Только с ним я поняла, что такое настоящая семья. К сожалению, хорошее долгим не бывает.

- Расскажи мне про Ангела и твою мать - прошу я, и Софья пускается в воспоминания. Она делится мечтами о стране, из которой родом ее Ангел, отнесшийся со вниманием, к чужому ребенку, дочери женщины, вероломно разрушившей его мечты.

- Ты знаешь фамилию Ангела, какие - то его координаты - спрашиваю я?

- Знаю только фамилию. Да, и зачем. Он уже думать забыл о нас, как о страшном сне. Ему повезло, что он не связал жизнь с моей матерью. Надеюсь, что все у него хорошо.

-Это ничего - думаю я, и мысли мои оформляются в план, найти этого удивительного человека, который сделал столько хорошего для моей девочки. Человека, не давшего ей, совсем зачерстветь душой.

- Анатолий, ты обиделся на меня?

- Нет. Совсем не обиделся. Я все понимаю. Пойдем в ресторан, а то скоро, протянем ноги от голода. Клубника с шампанским, умереть нам не дадут, но хочется, чего - ни будь, более существенного - торопливо говорю я, стараясь закончить этот разговор. Я лукавлю. Обида поднимается во мне, откуда то снизу, заполняя своим черным ядом, каждую клетку организма.- Только, сначала за платьем. Хочу увидеть тебя в платье, до дрожи.

Платье мы выбираем долго. Ей все идет. Софье нравится черное, маленькое платье, но оно очень простое. В конце - концов, она находит, где - то на дальних полках магазина, шелковое, изумрудно - зеленое платье, оттеняющее ее прекрасные, кошачьи глаза. Платье обтягивает ее стройное тело, словно вторая кожа, делая ее похожей на лесную фею. Такую, как их рисуют в мультфильмах.

- Тебе нравится - спрашивает она? - Одобряешь?

- Одобряю. Идем скорее в ресторан, пока я не решил вернуться домой. Ты прекрасна, и вновь будишь во мне инстинкты - шепчу я, заставляя ее смеяться.

- Мы все успеем, Анатолий. У нас впереди еще много времени. Не буду снимать платье, пойду прямо в нем - решает Софья, и горячо целует меня, в знак благодарности, лишая возможности мыслить, обижаться и дышать. Я вжимаю ее стену примерочной кабинки, судорожно, задирая подол нового ее наряда.

- Платье порвешь - хрипло смеется она - услышат же.

- Пусть слышат, видят, думают, что хотят - сиплю я, резко входя в нее. - Ты сводишь меня с ума, пробуждая самые темные желания.

Она отвечает, двигается в такт со мною. Я вижу, как она закусывает губу, что - бы приглушить стон, полный удовольствия и страсти и чувствую, что больше не могу сдерживаться, извергаюсь в нее. По тому, как напряглось ее тело, я понимаю, что и она подошла к оргазму, почти одновременно со мной, и от этого мой экстаз становится еще ярче. Сердце танцует страстное танго, не в силах заглушить захлестывающую его чувственную музыку любви и желания.

- Не надевай трусики - прошу я Софью. Она согласно кивает, и засовывает маленькие, кружевные стринги в карман моих брюк.

- Ты сумасшедший, - тяжело дыша, говорит она - ненормальный, просто

- А, ты играешь с огнем, могла бы и в сумку убрать.

- Ты не считаешь, что так интереснее - говорит моя Софи, разглаживая руками безнадежно измятое платье?

- Я буду звать тебя Софи. Ты не против?

- Мне хорошо с тобой - говорит она задумчиво, игнорируя мой вопрос.- Ты заслуживаешь любви, Анатолий. Я постараюсь не разочаровать тебя.

ОнаПодожди меня здесь. Я быстро - просит меня Анатолий, оставляя меня на крыльце магазина. Спустя минуту я уже жалею, о своем опрометчивом согласии. Ветер, вздымающий тучи пыли, играет с легким шелком платья, образуя на нем, похожие на морские волны, складки. Странное лето, холодное и дождливое, больше похожее на плаксивую осень.Замерзла - спрашивает он, вернувшись, и накидывает на мои плечи пиджак, хранящий жар его тела? - Прости. - Пойдем. Ужасно хочется есть.

- Да, идем скорее. Я знаю неплохой ресторан, тут рядом.

- Ну, веди меня - говорю я, делая шаг на тротуар, и чувствую толчок, едва не сбивший меня с ног. Меня всегда удивляет, насколько тесен наш огромный мир. Анатолий подхватывает меня, не давая упасть, и с неприязнью смотрит на женщину, толкнувшую меня.

- Аккуратнее нужно - цедит он сквозь зубы, ощупывая меня взглядом, в поисках повреждений.

- Простите меня, пожалуйста - слышу я, до ужаса, знакомый голос, заставляющий меня передернуться от отвращения. Подняв глаза, я вижу свою мать. Она не узнает меня. Да, и не смотрит в мою сторону. Ее извинения формальны. Фальшивые, как вся ее жизнь. Мысли матери сейчас заняты очередным своим счастьем - плюгавым мужичком, мнущимся чуть в стороне от инцидента. Он перебирает в руках кепку, явно не зная, что предпринять.

- Софи, ты в порядке? Можешь идти? - берет меня за руку Анатолий, теряя интерес к моей матери, явно удовлетворенный ее извинениями. Я молча киваю, в надежде, остаться неузнанной, но мать уже смотрит на меня, вцепившись взглядом в мое лицо. И я чувствую, как меня захлестывает ее нелюбовь. Затягивает, словно в глубокий омут, ее презрения.

- Пойдем, скорее - говорю я, желая лишь одного - оказаться, как можно дальше от женщины, произведшей меня на свет.

-Да уж, дочь, я в тебе не ошиблась - смеется мать, закинув голову, и я вижу, все тридцать два, не знающих врача, идеально белых, зуба. - Нашла, таки, себе трахальщика богатого.

Я чувствую, как краска заливает мое лицо. Мне стыдно и гадко. Сейчас я вижу ее настоящую. Боже, как нелепо она одета. Постарела, обрюзгла. Под глазами залегли глубокие морщины. Анатолий глядит на мою мать и ее ухажера с некоторой долей брезгливости.

- Идем, Идем - торопит ее мужик, чувствуя себя неудобно, под ледяным взглядом моего мужчины, которому проигрывает по всем параметрам. И я, вдруг вижу Анатолия. Гляжу на него совсем другим взглядом: гордо вздернутый подбородок, широко раздувающиеся ноздри, идеально ровного, аристократического носа, красивые, мечущие молнии, аметистовые глаза. Красивый и мужественный, он похож на хищника, готовящегося защищать свою самку, даже ценой собственной жизни.

- Анатолий, не обращай внимания. Мы опоздаем - тяну я его за руку, в стремлении увести, оградить от разрушительного воздействия моей матери.

- Хоть бы спросила, как я живу - несется нам в спину, ее визгливый голос.- Тварь неблагодарная. Всю жизнь мне изломала, а теперь, гляди, нос воротит. Гадина. Дура я, мать свою послушала. Нужно было аборт делать. Вытравить в зародыше. - Ее слова хлещут меня в спину, словно терновые розги, оставляя глубокие, незаживающие раны. Анатолий идет, стиснув зубы, большими шагами. Я, едва, поспеваю за ним.

- Прости меня - прошу я. Мне стыдно за концерт, устроенный матерью. За то, что человек, с такой чистой душой, как у него, пусть на мгновение, окунулся в мир моего детства. Мой мир.

- Это ты прости меня Софи, за то, что не нашел тебя раньше.

Он

- Красиво как - говорит Софья, оглядываясь по сторонам. Ресторан и вправду поражает своим интерьером.

- Этот стиль называется Барокко - говорю я, разглядывая золоченые стены, и люстры имитирующие канделябры. Я не был в этом ресторане, но Пашке понравилось. Очень рекомендовал. Они с Леночкой отмечали здесь годовщину и остались довольны. Софья разглядывает белые, с золотом, стены, расписанные причудливыми фресками. На мой взгляд, очень вычурно, но видя ее восторженные глаза, я готов простить эту “жемчужину с пороком”, за кричащую вычурность.

- Я знаю. Бабушка рассказывала мне о нем. Оказывается, я и родилась то, благодаря бабуле.

- Не думай о ее словах, Софья. Твоя мать, просто не осознает, чего лишилась. Предлагаю, выкинуть из головы эту маленькую неприятность, и напиться, до поросячьего визга. В конце - концов, как я понимаю, нового ты ничего не услышала. Ты - штучный товар, единственная в своем роде - нарочито бодро говорю я, стараясь увести мою Софи от разговора о женщине, воспитавшей ее.

-Странно, моя мать мне всегда казалась небожительницей - жесткой, умной и прекрасной - Софья задумчиво вертит в руках золоченую ложку, украшенную расписной эмалью. В ее тонких пальцах, ложка выглядит кустарной поделкой, созданной на коленке, неумехой ложечником. - Она и была такой - сильной и несгибаемой. Сегодня, увидев ее пожухлую, обесцветившуюся красоту, опущенные плечи и злобный взгляд, ненавидящего всех и вся, человека, я перестала восторгаться ею. Словно, пелена спала с глаз. Слушай, я ужасно проголодалась, зверски просто - вдруг, перескакивает она на другую тему - давай уже сделаем заказ и забудем о моей родительнице, а то у меня портится аппетит, от одной мысли о ней.

- Нет уж, аппетит дело святое - говорю я и кивком головы подзываю к себе, стоящего на низком старте, фальшиво скучающего, шустрого официанта, Он появляется пред нашим столиком мгновенно, и меня посещает мысль о фантастическом телепорте, построенном гениальным ученым прямо в этом, блестящем золотом и белизной, ресторане.

- Что пожелаете - спрашивает он, подобострастно, уставившись на Софью цепкими глазками - маслинами? - Все равно - дергает она плечом, - и шампанского. Ты же хотел напиться? Спрашивает она меня, мгновенно теряя интерес к чистому, словно, только что умытому официанту.

Пока мы ждем заказ, она молчит, мерно раскачиваясь на своем стуле, словно маятник Фуко, доказывающий вращение земли. Оживляется, только когда перед ней появляется тарелка, истекающей томатным соусом, лазаньи.С лазаньей нужно пить красное вино - говорю я, глядя, как Софья подцепляет вилкой, прозрачно тягучий пармезан.

- Угу - мычит она, щурясь, словно кошка от солнца - Давай и вино, все хочу. Я такая голодная, словно год не ела. И вообще, я словно проснулась, сбросила с себя многолетний гнет маминого присутствия. Спасибо тебе. Наконец - то я свободна.

- Не думаю, что я приложил к этому руку. Да, кстати, я же не просто так оставил тебя возле магазина - говорю я, протягивая ей бархатную коробочку.

- Мне страшно. Это же не кольцо? - испуганно говорит Софья

- Нет не кольцо, открой - говорю я. В коробке лежит кулон в форме крыльев, на тонкой цепочке, необыкновенной вязи. Едва увидев воздушно - ажурные золотые крылья в витрине, я сразу понял, кому должно принадлежать это великолепие.

- Они прекрасны - восторженно говорит Софья, тут же надев на себя обновку. - Никогда их не сниму. Ты удивительный, Анатоль. Странный, но понятный.

- Как ты меня назвала?- смеюсь я.

- Ну, раз я Софи, то ты Анатоль. По - моему, справедливо - отвечает она. - Ты обиделся?

- Нет, разве можно на тебя обижаться? Просто, единственный мой друг, Пашка, только так меня и зовет. Я познакомлю вас. Он тебе понравится. Пашка еще более странный, чем я.

- Да уж, везет мне на чудиков.

Она

- Пойдем домой - говорю я, расправившись с лазаньей. В голове шумит от выпитого вина, а может, от пьянящей свободы, легкости крыльев, подаренных мне Анатолием.

- А десерт - спрашивает он?

- Обойдусь. Идем, я устала, как бурлак.

- Ну, идем, бурлак мой - со смехом говорит он. Судя по тому, как кланяется официант, чаевые Анатолий оставил катастрофически щедрые.такси я сразу проваливаюсь в сон, так и не дослушав, с кем же изменила жена брата таксиста, и чем кончился сей адюльтер, для нее и ее любовника. Бедный Анатолий, ему пришлось выслушать полную версию этой захватывающей дух истории от, не в меру, говорливого водителя. - Спи - говорит Анатоль, когда такси останавливается, и легко подхватив меня на руки, несет домой, баюкая словно младенца. Он напевает, какую - то смешную, песенку и тихо дует мне в ухо. Приятно и тепло. Так делала моя бабушка, в те счастливые дни, когда я ночевала в ее маленькой, уютной квартирке, наполненной запахами выпечки и духов “Красная Москва’, ее любимых. С того времени, я не помню такого спокойствия и защищенности, какие ощущаю сейчас, лежа в его теплых, мужских руках.

- Не уходи,- прошу я, когда он, стянув с меня платье и, заботливо, подоткнув одеяло, направляется к двери - не уходи, полежи со мной.

- Отдохни Софи, тебе это нужно. А у меня полно неоконченных дел. Я немного поработаю и приду, обещаю - увещевает он меня словно маленькую девочку, боящуюся чудовищ живущих в темноте. Я лежу в темной пустоте комнаты, оставшись совершенно одна, и прислушиваюсь к звукам, доносящимся из - за закрытой двери: глухому голосу Анатолия, обсуждающего сроки сдачи проекта, звуку льющейся в туалете воды, и шорохам, которые живут в каждом доме. Они хранят воспоминания о каждом, кто хоть как - то соприкасался с жилищем. О строителях, заложивших первый кирпич в его фундамент, о каждом, жившем в его стенах, человеке. И конечно о чудовищах, которые живут не в темноте. Нет. Они живут в душах каждого из нас, будя воспоминания и разрушая изнутри. Мифические монстры, ничто, по сравнению с болью потери, расставанием и пережитым насилием. Они не сделают больно, не унизят, не оставят умирать на улице. Главное не бояться, и они исчезнут, унесенные легкой дымкой детских воспоминаний. У Анатолия тоже есть персональные чудовища, о которых он не рассказывает, но это не означает, что их нет. Они живут в фотографиях, на которых его обнимает белозубая красавица, в кухне, явно обустроенной ее холеной рукой. В его сломанной, все той же рукой, душе, которая жаждет пробуждения. И он ждет помощи, выбрав для этой цели самого бесполезного человека - меня. Меня, у которой целая армия своих демонов, дерущихся за право обладания моей никчемной жизнью. Сон совсем не идет, больно, с мясом, выдергивая из памяти воспоминания бродяжничества, постоянно меняющихся мужчин, ставших моим источником пропитания. Нельзя сказать, что ко мне плохо относились. Не плохо - равнодушно, как к автоматической игрушке, раздвигающей ноги за тарелку плова в забегаловке при авто - салоне, и бутылку кислого вина. Особенно запомнился один старый еврей, в силу возраста, не имеющий возможности полноценно заняться сексом. Он тыкался в мою шею слюнявыми губами, и терся об меня, словно дворовый кобель в период гона, вызывая у меня горькое отвращение к себе и жалость к его неполноценности, смешанную с состраданием. Потом, он плакал на моей оголенной груди, слизывая с сосков свои благодарные слезы, а я смотрела, как поднимается кудрявый сигаретный дым к желтому, потрескавшемуся потолку его квартиры. Мне повезло, я не нарвалась на извращенца, которых пруд - пруди, не была найдена растерзанной, где - ни будь в лесопосадке, и не подцепила гнусной болезни, которая медленно убивает физическое тело. И не знаешь, что страшнее, мгновенная смерть от рук подонка, или медленная, от съедающей изнутри, срамной болячки. Вместо этого я лежу сейчас в теплой постели, сытая и чистая, заранее зная, что разрушу жизнь моего благодетеля, поселив в его душу, еще одно мерзкое чудовище.

- Ты, почему не спишь - спрашивает Анатолий, тихо войдя в комнату?

- Думаю.И, о чем, интересно? Обо всем. О том, что живу, чью то, чужую жизнь, сейчас. И ты это понимаешь, просто тебе застилает глаза, выдуманная тобой, любовь ко мне.

- Ты считаешь, что тебя нельзя любить? Почему? - удивляется он.

- Потому что, даже, я сама себя не люблю. Скорее, презираю. Поверь, есть за что. Начни я рассказывать сейчас, что было, после того, как мать выгнала меня, ты тоже пересмотришь свое отношение ко мне.

- Так не рассказывай, в чем проблема. Видишь ли, мне, совсем не интересно, что было. Многие знания, никогда не приносят в человеческую жизнь ничего кроме проблем. Не нужно жить воспоминаньями, Софья. Это путь тупиковый. Живи сейчас.

- Хорошо. Сейчас, так сейчас - соглашаюсь я и откидываю одеяло - иди ко мне. Я хочу тебя.

Он

Софья впивается в мои губы, жадным поцелуем. Ее язык рисует замысловатые узоры в моем рту.

- Ты сводишь меня с ума - шепчу я, лаская маленькую округлую грудь, затвердевшие от желания, вишневые соски. Мои губы блуждают по ее теплому, алебастровому телу, покрывая поцелуями его каждый сантиметр.

- Не могу больше, меня сейчас разорвет - говорит она и садится на меня верхом, перехватывая инициативу. Она обхватывает мои бедра своими, молочно - белыми ногами, от чего мое сердце, тут же начинает выбивать дьявольскую чечетку. С каждым ее движением, с каждым моим толчком внутри нее, я чувствую, как растворяюсь в ней. Потому и сжимаю ее округлые ягодицы своими руками, оставляя на них отпечатки винного цвета. Мне страшно, что если я разожму их, то ничто больше не удержит меня на этом свете. Я просто исчезну. Растворюсь в рваном угаре, наполняющего мое тело, экстаза.

- Только, не останавливайся - умоляю я, чувствуя, как дрожат ее бедра, предвосхищая скорый оргазм, как участилось ее дыхание. Оно вырывается, разбавленное стоном наслаждения, из распухших от поцелуев, губ моей Софи. Она облизывает их языком и замедляет свой чувственный танец, содрогаясь в сладко - пряных судорогах.Время словно сжалось до размеров микрона, фантастически распяв мое тело, разделив его на, не сообщающиеся между собой, части, сделав, выгнувшуюся в экстазе, Софью центром моей вселенной. Оргазм, похожий на разряды тока, пронзает и мое тело, лишая воли и разума, раздирая горло экстатическим криком. Софья, в изнеможении откидывается спиной ко мне на колени, так и не выпустив меня из своего, влажного плена. Мы, так и лежим, молча, думая каждый о своем, соприкасаясь горячей кожей, на острых плечах Софи блестят бисеринки пота.

- Ты, ужасно колючий - говорит она улыбаясь.

- Я побреюсь - обещаю я.

- Не нужно, мне нравится “ Что такое любовь?” - однажды спросила меня Софья. Сейчас, я бы ей ответил. Любовь - это пахнущая амброй и мускусом комната, скомканные страстью простыни. Влажное, оседающее солью на губах, чувство, отдающее горечью миндаля и сладкое, словно тягучая патока.

- Я млею от тебя - мурлычет мне на ухо Софи. Слово то, какое подобрала “Млею”. Как много зависит от одного маленького слова, способного перевернуть в тебе все, наполнить непередаваемой негой каждую клеточку существа.

- Я люблю тебя, Софья - говорю я, но она уже не слышит меня, погрузившись в беспокойный сон.

ГЛАВА 4

Она

Нет, я не сплю. Просто, мне нечего ответить Анатолию, на его признание. Мне хорошо с ним - тепло и спокойно. Он удобный и родной, прекрасный человек и любовник, но не мой, не может быть моим. Анатоль сказал, что его не интересует мое прошлое, но я то помню. Не могу забыть липких прикосновений чужих ладоней к моему телу, душного чувства опустошенности, ощущения ненужности. Это моя жизнь, а не красивый заботливый мужчина, раскинувшийся на чистой, измятой в любовных утехах, постели. Горько осознавать, но ему не повезло, в очередной раз. И в том баре, где он нашел меня, я оказалась только потому, что отдалась пошлому бармену, в грязной подсобке, за чашку мерзкого кофе и возможность согреться в его занюханной забегаловке. Гораздо интереснее, как Анатолий оказался в заведении, ласково называемом местными алкоголиками " Реанимацией". Может, действительно, это психически - ненормальное провидение привело его туда, предварительно вылакав пол литра, какого - ни будь своего сверхъестественного алкоголя. Другого объяснения у меня, просто нет. Он лежит рядом и смотрит на меня. Ласкает, трогает взглядом, и эти прикосновения более интимны, чем физическое осязание. Они горячие, жгучие, словно халапеньо, и от того еще более вкусные и страстные. Я чувствую его взгляд. Обнаженной кожей, каждым ее оголенным рецептором. Всем своим существом, борясь с разливающимся внизу живота, опаляющим желанием, которое подает изможденное страстью тело. Уже засыпая, слышу далекий телефонный звонок, заставляющий Анатолия выпустить мое тело из аметистового плена его глаз.

Он спит, крепко, безмятежно. Теперь моя очередь рассматривать Анатолия. Разбудившее меня утро, дарит мне такую возможность. Он спит, раскинувшись на кровати, во всей своей животной, мужской красоте. Широкая грудь, мерно вздымается в такт дыханию. Мне очень хочется прижаться к нему, почувствовать на своем теле прикосновения сильных рук, длинных, аристократичных пальцев. Хочется содрать простыню, прикрывающую его узкие бедра, и просто, восторженно смотреть на великолепно слепленное, мужское тело.

- Что - то случилось? - спрашивает Анатолий, видя мой пристальный взгляд. Увлекшись, я не заметила, когда он проснулся.Нет, ничего. Просто, ты прекрасен - откровенно говорю я.- Не могу насытиться тобою. Это странно, волнующе и страшно. Страшно, что не переживу и дня, разлучившись с тобой. Но это не любовь, не обольщайся. Дикое желание, сравнимое с голодом. Все это очень трудно объяснить. И еще труднее понять. Софья, пойми ты уже. Я ничего от тебя не требую. Просто будь рядом, а там разберемся - говорит мне Анатолий.

“Будь рядом” - это я могу ему обещать. Это единственное, что я могу дать ему взамен.

- Хорошо - говорю я, и резко сдергиваю с него простыню.

Он

- Мне нужно уехать. На три дня, не больше - говорю я, весело жующей оладьи, Софье. Одеваться она отказывается наотрез, дефилируя по квартире в костюме Евы, чем абсолютно выбивает меня, из седла.

- Куда? - спрашивает она, поперхнувшись, и я вижу плещущуюся в янтарных глазах панику.

- Компаньоны пригласили меня на охоту, я не могу отказаться. От этого зависит наше с тобой благополучие.

- Мне всего хватает. Это они звонили вчера?

- Да, я скоро вернусь - обещаю я Софье.

- Не оставляй меня. Прошу - умоляюще говорит она, - или возьми с собой.

- Софья, это же смешно. Я никуда от тебя не денусь, и ты это прекрасно знаешь. Там, куда я еду не место женщинам. Мы каждый год нанимаем вертолет, и охотимся в тайге. Софи, милая, я завишу от этих людей, не заставляй меня принимать неверные решения - прошу я, глядя в, полные слез, любимые глаза.

- Пожалуйста, не уезжай.

- Да, что с тобой такое? Это же всего три дня - говорю я, а сам думаю, что не знаю, как переживу эти три, чертовых, дня без нее.

-Я, просто боюсь остаться одна. Снова.

- Софья, милая, ну куда я денусь от тебя? - спрашиваю я, уткнувшись лбом в ее колени. Она, рассеяно, гладит меня по голове, думая о чем то своем.

- Прости, я не права. Ты, как и все, имеешь право на личное пространство. Конечно, езжай, я справлюсь. Начну готовиться к экзаменам, в конце - концов - наигранно весело, говорит она и отводит глаза, надеясь, что я не увижу ее испуганного, потемневшего взгляда.

- Ты умница, Софья. Все будет хорошо.

- Когда ты уезжаешь?

- Завтра.

- Значит сегодня, ты только мой - хрипло говорит Софи, заставляя забыть меня обо всем.Я, навсегда твой - шепчу я, смахнув рукой остатки трапезы с кухонного стола, прямо на пол. Посуда бьется с веселым звоном, разлетается радужными брызгами. - В этом доме, скоро, не с чего будет есть, и мы умрем, голодной смертью - возбужденно смеется Софья, прильнув ко мне прохладным своим телом. Я подхватываю ее под ягодицы и, водрузив на стол, скольжу взглядом по ее тонкому телу, по аккуратным ареолам, затвердевших от возбуждения, сосков, сексуально выпирающим ребрам. Ее грудь, покрытая мурашками, вызывает оглушительный прилив желания. Ничего сексуальнее в своей жизни я не видел.

- Не мучай меня - шепчет Софи.

- Ни за что - говорю я и резко вхожу нее, бесстыдно раскинувшуюся на столе. Оргазм обрушивается на меня горячей, пульсирующей волной, и я чувствую, что еще чуть - чуть, и земля уйдет из - под ног. Софья стонет, содрогаясь в сладких судорогах, вызывая у меня новый прилив желания.

- Люби меня - горячечным стоном вырываются из моей груди, умоляющие слова.

- Я хочу тебя - отвечает она, накрывая мои губы страстным поцелуем.

ГЛАВА 6

Она

Он уехал, оставив меня одну, наедине с моими демонами, от которых нет спасения. Три дня - настоящая вечность. Я слоняюсь по квартире, пытаясь унять жаждущее страсти, которую разбудил во мне Анатолий, тело. “Люби меня” - его слова, мольба, никак не идут у меня из головы, трогают за сердце, бередят душу. Я и сама уже не понимаю, что чувствую. Он заполнил меня, подарил крылья, научил летать, но не любить. Научится любви невозможно, у моей матери, по крайней мере, не вышло. А может, она просто не хотела этого, ведь так легче - жить без любви, переживаний и душевных страданий. Это она сделала меня равнодушной, своей нелюбовью, породив и во мне этот, самый худший из пороков, не оставив ничего светлого, в почерневшей от безразличия душе. “В людях с пустой душой, нет божьей искры”- говорила бабуля, и была права. Моя мать была больна равнодушием, и меня заразила им, выгнав из дома. Она не всегда была такой, по крайней мере, со слов бабушки. Мой отец оставил ее, узнав о беременности. Когда мама сообщила ему, что ждет ребенка, он обрадовался до умопомрачения и побежал за цветами, что бы больше не вернуться. Скорее всего, “любящий” папочка не хотел слез и скандалов, поэтому, просто, исчез, растаяв, словно утренний туман. Мать не стала унижать себя звонками и поисками, она просто слегла. Пролежав, уткнувшись носом в стену, три дня она переродилась. Равнодушие человека, которому всецело доверяло ее сердце, убило в ней умение любить и сочувствовать. Пробудить человечность в обманутой душе не помогло, даже мое рождение. Скорее наоборот, усугубило ситуацию. Я мешала ей, являясь живым напоминанием о человеке, сломавшем ее жизнь.

За этими тяжкими размышлениями, я не замечаю, что на город опустились рваные, розово - лиловые сумерки, которые повисли на макушках, растущих под окнами тополей, опутав их, словно сладкая вата деревянную палочку. Это значит, что я просидела почти целый день, уставившись в одну точку, в своем любимом кресле. Встать получается с трудом, тело затекло, и сейчас сотни невидимых иголочек, неприятно впиваются в кожу. Только теперь ощущаю, что зверски проголодалась. В квартире пусто, и тихо. Каждый звук отдается гулким, безрадостным эхом. Хочется сесть и, не двигаясь все эти три дня, ждать, глядя на закрытую дверь. В детстве, у моей подружки был пес. Пудель, или болонка, я не очень разбираюсь в породах, заслуженный и увешанный медалями комок спутанной шерсти, с бесконечно умными, шоколадными глазами. Она любила его беззаветной, пронзительной любовью, но сердце пса было всецело отдано подружкиной матери. Проводив ее на работу рано утром, он садился и ждал, глядя на входную дверь полным тоски взглядом своих, умнющих, глаз. И не было на свете существа несчастнее. Он сидел так до вечера. До тех самых пор, пока любимая хозяйка не входила в подъезд. Откуда он знал, о ее приближении? Может быть, чувствовал ее присутствие, своим любящим собачьим сердцем. Но, факт остается фактом. Услышав легкие шаги женщины, пес разворачивался и уходил в комнату, позволяя другим членам семейства насладиться обществом своего любимца. Сейчас, я напоминаю себе того, ждущего у двери, пса страдающего от гадкого одиночества. В кухне пахнет мусором и застоявшейся посудой, о которой я совсем забыла. “Руки не лежат, к работе”- говорила бабушка, оправдывая мою лень. Мытье посуды отвлекает меня. Разложив чистые, вымытые до скрипа тарелки по шкафам, я вспоминаю, с каким пиететом она относилась к посуде. Бабушка вытирала звенящие чашки и рассказывала мне наизусть сказку про Федору, и сбежавшие от нее столовые принадлежности, а я слушала, открыв рот. Я скучаю по ней. По ее легким, морщинистым рукам, покрытым старческими пятнами, по дребезжащему тонкому голосу. Вытащив из ведра мешок с мусором, нехотя направляюсь в спальню, что бы одеться, но ногу вдруг пронзает тонкая, резкая боль от осколка тарелки, которую вчера, в порыве страсти, сбросил со стола Анатолий. Кровь капает на бежевый ковер, оставляя пятна, похожие на мои любимые, майские маки. Теплые слезы текут по моим щекам. Мне не больно, мне страшно от осознания, обрушившегося на меня. “ Люби меня” - попросил он, и его зов нашел отклик в моем обледеневшем сердце. Едва уловимый, тихий шепот, ответивший ему. Он не услышал, но я слышу его сейчас. “Я готово любить” - тихо шепчет мое сердце.

Он

- Ты ненормальный, Толян - весело колышется от смеха, сидящий напротив Олег Анатольевич. Толстый, одышливый мужик, лоснящийся брылястым, ухоженным лицом. Мы сидим за богато - накрытым столом, отдыхая от кровавой бойни, которую он называет охотой. - Умный дурак - самое точное определение для тебя. Майка, от злости, майку на себе рвет. Ты уж прости за тавтологию, не удержался. Надо же, шлюху с улицы домой приволочь. Это, даже для тебя странно.Майя моя бывшая жена. Именно Олега она осчастливила, уйдя от меня к нему, предпочтя деньги. Очень хочется врезать по этой зажравшейся морде, оскорбляющей мою Софи. Останавливает только, опасность остаться без куска насущного хлеба. Олег - мой работодатель,и надо сказать откровенно, не самый плохой.

- Да, ладно, Толь, не сердись. Мы, ведь, с тобой братья молочные. Бабы все шлюхи, вопрос только в цене. Да, ты лучше меня это знаешь. Как тачки. Чем авто элитнее, тем дороже в обслуживании. Хотя, бабы быстро учатся.

- Слушай, Олег, что тебе до моей жизни? - раздраженно спрашиваю я. - Мы не друзья даже. Раз в год охотимся вместе. И ты знаешь, что не для меня это развлечение, а все равно, каждый раз заставляешь меня с собой ехать. Зачем?Да так, рассуждаю просто. Ты, ведь, нормальный мужик, а жизнью своей не распоряжаешься. И красивый ты и умный - завистливо рассуждает Олег Анатольевич, уставившись на меня льдисто - синими, маленькими глазками. - Да, только я, по факту, красивее тебя оказался. Не внешне, не внутренне, кошельково - денежно, но это факт, с которым не поспоришь. И ты здесь, только из - за бабок, которые я отсыпаю тебе, щедрой рукою. Думаешь, я не знаю, что ты не здесь сейчас, а в объятьях своей потаскушки. Знаю, но мне нравится властвовать. Ответил я на твой вопрос? И, друзья мы с тобой. Большие друзья, как и со всеми. Или, ты думаешь, я не понимаю, что все, кто называет себя моими приятелями, не разбегутся, лишись я всего? Я падкий на лесть, но не глупый. Этого ты тоже не можешь отрицать. Да, в уме ему не откажешь. Ум, хитрость и полнейшая беспринципность, сделали, когда - то, мелкого барыгу, богатым и уважаемым человеком, превратив его из мальчика на побегушках, в Олега Анатольевича.

- Ты любишь Майю? - спрашиваю я его, наблюдая, как он подхватывает толстыми, сарделько - образными пальцами, прозрачный, слезящийся кусочек ветчины.

-Я ее купил - равнодушно пожимает он плечом - для нее это, самый большой критерий любви. Не раздражает, пока, и ладно - говорит Олег, о некогда любимой мною женщине, с брезгливостью и холодным равнодушием. Никого он не любит, этот приторно - холеный, хищный мужик. Ни жену и дочек, брошенных ради блондинисто - пустой любовницы. Ни любовницу, родившую ему долгожданного сына, но сбежавшую в поисках любви к какому - то работяге, отказавшись от его бешеных денег. И, уж конечно, не любит он Майю, отобрав ее у меня, ради спортивного интереса.

- Не переживай, счастлива она - смеется Олег. - Все у нее есть, что душа пожелает. Да и не выгоню я ее. Сколько бабок вложил уже. Одни сиськи чего стоят. Тюнинговал со всех сторон. Только, больно уж жадная. Но, кобыла породистая, такими не разбрасываются.

- А, знаешь, Олег, ты прав. Я с большим удовольствием, проводил бы сейчас время в компании любимой женщины, а не здесь с тобой, в этом богом забытом месте, откуда даже позвонить нет возможности. Я не понимаю, какая радость в убийстве ни в чем неповинной косули. Для меня это непостижимо. И, может я сейчас тебя удивлю, но настоящие любовь и дружбу, за деньги нельзя купить.

- Обиделся, значит,- сыто улыбается Олег Анатольевич - зря. О мягкотелости твоей, мы наслышаны. Короче, сделай, пожалуйста, так, что - бы чувства твои не мешали работе, и живи, как знаешь. Проект, неделю назад должен был быть готов. Будь любезен, его доделать. В противном случае, все издержки лягут на тебя. Все понял?- говорит он, всем своим видом давая понять, что ему наскучил этот разговор.

Я выхожу из охотничьего домика, с облегчением вдохнув теплый запах, нагретой за день солнцем, хвои и поднимаю голову, вглядываясь в темнеющее небо. У каждого из нас свои критерии счастья. Мое, ждет меня дома. Счастье Олега, оседает валютным эквивалентом, на банковских счетах. Мы из разных миров. У нас разные ценности и моральные принципы. Как объяснить слепцу, что такое солнечный свет? Он, все равно не поймет. Они нашли друг друга - Олег и Майя. Оба беспринципные, любящие только себя люди. Подобное, всегда притягивает подобное. Софья ждет меня дома, и от этого мне тепло и спокойно.

- Я люблю - шепчу я, подмигивающим с неба, звездам.

ГЛАВА 7

Она

Еще два дня. Всего два дня ожидания. Целых два дня без Анатолия. Открыв в себе проснувшееся, чуть шевельнувшееся чувство, вынужденную разлуку, я стала переносить более спокойно. Что бы занять себя я, до блеска вычистила, ставшую моим домом, квартиру. И сейчас с удовольствием наблюдаю, за легким сквозняком, играющим с оконной шторой. За окном весело переругиваются неугомонные ласточки. Под их гомон я отсчитываю минуты моего вынужденного одиночества, слоняясь по чистой, скрипучей квартире. Словно невзначай, задеваю рукой снимок, на котором счастливый Анатолий обнимает красивую женщину, глядящую с изображения, пустым взглядом, прекрасных, холодных глаз. Но, его счастье неподдельно. Он глядит на нее, как на идола, икону. Неужели, любовь отмирает так быстро, или он ошибался в своих чувствах к ней? Анатолий не рассказывал мне о своем браке, а я не расспрашивала, боясь проявить, неуместное, любопытство. Стеклянная рамка разлетается вдребезги, погребая под собой измятое, покореженное счастье. Словно ледяные осколки из сердца Кая, куски битого стекла довершают дело начатое злодейкой судьбой, разделив людей на фотографии уже окончательно, перерезав тонкую нить памяти, которую хранило изображение. Зачем я это сделала? Ведь Анатолий не убрал фото, значит, эти воспоминания были важны для него. Просто не справилась со злым чувством, поднимающимся из самого естества, видя, что кто - то другой владел его сердцем. Осколки режут мне пальцы, мстят за красоту, варварски разбитую мною. Дверной звонок заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. Он тревожным набатом врывается в тихий, размеренный мир пустой квартиры. “Всегда спрашивай - кто там?” - учила меня бабушка. Ну почему я никогда не слушалась ее?

- Как ты меня нашла? - обреченно спрашиваю я, глядя на, стоящую на пороге, женщину.

- Это было не трудно, твоего бойфренда многие знают - хищно скалится моя мать. - Ну, впустишь, или, так и будешь, на пороге мать держать?

- Не пущу. Зачем ты пришла? Почему, просто не выкинешь меня из жизни, как когда то из дома?

- Ну, во - первых, кровь не вода. А во - вторых, дети должны помогать родителям, попавшим в трудную ситуацию, так ведь, доченька?

- Я ничего тебе не должна, мама - вздыхаю я, чувствуя, что опять боюсь ее, словно мне снова пять лет. - У тебя, все ситуации трудные, но страдают от них всегда, почему - то другие люди.

- Да мне нужно то. Всего триста тысяч, и ты меня больше не увидишь. Скажи своему другу, пусть купит тебе спокойствие.

Смех душит меня. Истеричный, переходящий в рыдания, хохот.

- Убирайся - говорю я отсмеявшись.

- Софья, доченька, прошу тебя - падает передо мной на колени мать.- Отчим твой меня на порог не пустит без денег. Проигрался он, долг требуют. Говорят, не отдаст - изуродуют.

- Мама, прекрати спектакль, на меня не действует уже давно, твоя, плохая, актерская игра. У меня нет матери, она отказалась от меня, а значит и отчима, нет. Не понимаю, почему ты этого замурзанного мужика боишься. Не может он тебя, в твою квартиру не пустить. Иди домой, и оставь меня в покое.

- Может. Я ему половину квартиры отписала.

- Чтобы мне не досталось? Хитро.- равнодушно говорю я.- Уходи мама. Ничего тебе тут не светит.За что ты так со мной? - спрашивает мать, глядя на меня полными слез, когда - то, самыми родными на свете глазами, в которых я всегда искала, хоть маленький отблеск любви. - Просто. Не люблю - говорю я и закрываю дверь Дрянь - кричит мать, колотя ни в чем не повинную дверь. Она уж и забыла, что выставила меня из дома, сказав те же самые, ледяные, шипастые слова. - Будь ты проклята, гадина.

Проклятья ее мне не страшны. Я и так проклята, с рождения. Проклята уродливой старухой, имя которой нелюбовь. Телевизор, включенный мной, заглушает грохот и крики. Побесновавшись еще полчаса, моя родительница покидает поле брани. Я победила ее. Впервые в жизни я чувствую омерзительное умиротворение и горько - соленый вкус пирровой победы. Уподобившись матери, я принимаю свое генетическое уродство - бездушие и полное безразличие к самому родному на земле человеку. Ром, найденный мною в баре Анатолия, помогает мне отвлечься от мыслей, лезущих в голову, отключает чувство жалости, накрывая тяжелым, алкогольным дурманом. “Ты, такая же, как она. Ни чем не лучше” - шепчет мне в душу пьяная совесть, и я, молчаливо, соглашаюсь с ней.. Она сидит в своем любимом кресле, укутавшись в смешной разноцветный плед, не взирая, на свалившуюся на город, липкую жару, наружу торчат лишь узкие ступни, с длинными пальцами. Я знаю, она стесняется их.

- Я ждала тебя, очень ждала - возбужденно говорит Софья. Отшвырнув плед, она манит меня великолепием своего гибкого, молочно белого тела. Желание захлестывает меня горячей волной.

- А я мечтал о тебе - говорю я и опускаюсь перед ней на колени. Я целую ее ступни, скользя губами, поднимаюсь все выше и выше, задержавшись на трогательных впадинках острых коленей, пока не достигаю заветного треугольника между ее ног. Мой язык погружается в ее горячее лоно, танцует страстное танго. По ее участившемуся дыханию, судорожно выгнутой в пояснице спине, чувствую момент, когда она достигает пика наслаждения. Удовольствие вырывается из ее горла хриплым стоном, заставляя меня, умирать от желания обладать ею. Нет сил и терпения, даже раздеться, скинуть с себя вместе с одеждой, трехдневное ожидание близости с моей Софи. Просто спускаю брюки и погружаюсь в нее, что бы совсем разорвать связь с этим миром. Оргазм взрывается в мозгу, словно сверхновая, гоня по венам раскаленную, как лава кровь.

- Я умирала от желания, все эти долгие дни без тебя - говорит Софья, гладя меня по голове, прохладной рукой. - Не бросай меня, больше.

- Больше никогда - шепчу я. Она прижимается ко мне всем телом, сильно, словно хочет прилипнуть, врасти в меня.

- Что с тобой? Ты весь горишь - встревоженно говорит она, и всматривается в мое лицо.Это любовь - шучу я, но чувствую нарастающую слабость и озноб, захватывающий мое тело в горячечно - ледяной плен. Она испуганна, это видно по суетливым движениям, по тому, как стремительно ее тело отпрянуло от моего.

- Где у тебя аптечка? - спрашивает она, но у меня хватает сил, лишь слабо дернуть плечом.

Последнее, что я помню, прежде чем провалиться в беспамятство, как она, буквально тащит меня в спальню и укладывает в кровать, принимающую меня в раскаленные свои объятья.

ГЛАВА 8

Она

Он весь горит, мечется в беспамятстве по кровати. А, я совершенно растеряна, не знаю, что предпринять. Лекарства, найденные мной в аптечке, совершенно не снижают температуру. В моей памяти всплывают бабушкины руки, обтирающие мое тело, воняющей уксусом, противной тряпкой. Она делала так всегда, что бы снять жар, когда я болела. Я обтираю его тяжелое, словно налитое свинцом тело, но и эти мои действия не приносят облегчения Анатолию. Ночи мои бессонны. Я провожу их, свернувшись у него в ногах. Каждый его, хриплый, вздох, каждое движение, лишают меня возможности сомкнуть глаза, хоть на минуту. Спустя два дня, я, все же, решаюсь вызвать “ скорую”, не смотря на вялые протесты со стороны больного. “ Скорая” - совсем не скорая. Что бы, хоть как - то, заполнить время ожидания, я меняю, пропитанные потом, простыни.