Neлюбoff

- Софья, не нужно. Тебе тяжело, оставь - просит Анатолий, но если я не займу себя чем - ни будь, то просто сойду с ума.

- Я вызвала врача.

- Хорошо - говорит он, и вновь проваливается в забытье.

Небритый фельдшер, с покрасневшими от бессонных ночей глазами, появляется в нашей квартире, только через час. Все это время я сижу в напряженном ожидании. “Хуже всего ждать и догонять” - говорила бабушка, и была права, как, впрочем, и всегда.

-Кто он вам? - спрашивает медик, осматривая Анатолия - Отец?

- Нет, не отец - смущенно, словно виновата в чем то, отвечаю я.

- Понятно - устало смотрит на меня, небритый фельдшер.

- Что, вам понятно? Ничего вы не понимаете, не можете понимать. Я не могу жить без него - кричу я. Усталость и нервное напряжение последних двух дней, выплескиваются из меня истеричным криком на, ни в чем неповинного, небритого фельдшера, без удивления, глядящего на меня.

- Все будет хорошо с твоим Ромео. Нельзя так привязываться друг к другу, девочка. В жизни всякое бывает, случись чего, обоим будет, катастрофически, плохо - говорит он, переходя на ты. Видно, что он знает, о чем говорит. Так может говорить только человек, перенесший огромную, неподъемную потерю, лишившую его в этой жизни, чего - то очень важного. Словно, спохватившись, он продолжает - обычная пневмония, поколешь ему антибиотики, через неделю, как новенький будет. А вот, тебе нервишки полечить нужно. Я сейчас укольчик поставлю успокоительный, поспишь хоть, а то, с таким подходом, и на любовь сил не останется.

- Нет, мне нельзя спать - пугаюсь я, ведь если я усну, кто будет ухаживать за Анатолием?Ну, хорошо, но учтите, милочка, все болезни от нервов. Себя поберегите, не думаю, что парню будет нужна издерганная истеричка. - Это, не ваше дело - говорю я, металлически чеканя каждое слово.

- Действительно, не мое, - задумчиво говорит он. Написав рецепт, он оставляет рекомендации и уходит.С ним все будет хорошо, с вашим любимым. Берегите друг друга - говорит мне фельдшер, уже в дверях. Я с нетерпением дожидаюсь, когда за ним закроется дверь, и устремляюсь туда, где ждет меня человек, наполнивший светом мою, бестолковую, жизнь.

Анатолий сидит, привалившись спиной к подушке. Видно, что после манипуляций, проведенных доктором, ему стало чуть лучше. Лицо его, лишенное горячечного румянца, еще более бледное от щетины, покрывающей его подбородок, светится счастьем.

- Ради этого стоило заболеть, - хрипло смеется он.

- Ради чего?- удивляюсь я.

- Даже, просто для того, что бы услышать твои слова, о том, что не можешь без меня жить.

- Это, всего лишь, слова, Анатолий. Не возлагай на них больших надежд. Я и сама, еще не разобралась в своих чувствах.

- Софи, надежда не бывает напрасной - говорит он, и я вижу, каких трудов стоит ему наш разговор. В конце концов, болезнь все же берет свое, и Анатолий засыпает.

Он.

Софья устала, под прекрасными ее глазами залегли темные, глубокие тени. После визита врача, она чуть - чуть успокоилась, и сейчас спит, свернувшись клубочком в изножье кровати. Я рассматриваю спящую Софи, боясь потревожит ее сон. Ее слова, случайно вылетевшие вчера, бередят мне душу, не дают покоя. Что это, болезненная привязанность, боязнь, вновь, остаться одной, или пробуждение чувств ко мне? Она спит, недвижимо, подсунув под щеку, сложенные, словно в молитве, руки. Мне хочется прижать ее к себе, обнять, и не отпускать от себя никуда и никогда.

- Что? Тебе плохо? - встревоженно спрашивает Софи, проснувшись от моего взгляда.

- Все хорошо, спи - отвечаю я.

- Больше не усну, все равно. А хочешь куриного бульона, я сварила. Доктор сказал, тебе полезно.

- А ты то, сама, когда ела в последний раз? - спрашиваю я.

- Не помню. Это не важно - дергает плечом Софья. - Подожди, сейчас принесу - говорит она и убегает на кухню.Не нужно, я не голоден - верчу я головой, уворачиваясь от ложки, полной ароматного бульона, которую держит тонкая, почти прозрачная, рука моей возлюбленной.. - Ешь, ну, что ты как маленький? Сердится Софи, и смешно морщит нос. - Набирайся сил, они тебе нужны будут скоро

- Интересно, для чего? - спрашиваю я, у моей прекрасной сиделки.

- Что бы любить меня - серьезно отвечает она, глядя на меня янтарными глазами, в которых пляшут веселые бесенята.

- Ох, Софи, ты играешь с огнем - притворно, угрожаю я. Но, моя попытка привстать на кровати, что бы прижать ее к себе, оканчивается полным крахом. Тело, словно сделанное из ваты, отказывается слушаться.

- Мне нужно в душ - говорю я, по всему видно, что эта моя затея, ей совсем не по душе.

- А тебе можно? Когда я болела, бабушка мне, категорически, запрещала водные процедуры.

- Смешная ты. Я же не маленькая девочка, мне можно, и нужно помыться. Или, тебе приятно жит в квартире, насквозь, провонявшей немытым телом.

- Ну, хорошо - подумав, говорит мне Софья и, подойдя к кровати, подставляет мне свое плечо, что бы я мог на него опереться.

- Не нужно, я сам дойду - уверенно говорю я, но вижу в ее глазах сомнение.

- Не дойдешь. Слушай, я тебя два дня в туалет на себе таскала, не переломилась. Так что давай, не выкрутасничай, а то останешься тут лежать, грязным и вонючим - блестя глазами, ругается Софья. - И в душе, одного тебя не оставлю. Сам он дойдет. Догадался.Под ее беззлобное ворчанье, я опираюсь на ее плечо, и понимаю, насколько она права. Десять метров, пройденные мною до ванной комнаты, кажутся мне километрами, к ногам словно привязали пудовые гири. Софья согнулась под весом моего тела, от чего мне становится не по себе. Маленькая, хрупкая девочка. Моя любимая девочка. Струи теплой воды бьют по моему телу, возвращая ему жизненную энергию.

- Ты прекрасна - шепчу я, глядя на Софью, одетую в мою рубашку. Она стоит рядом, вода стекает по тонкой шее, заползает, под тонкую ткань, дорогой рубашки, под которой ничего нет. Рубашка намокла, и теперь обнимает тонкое, такое желанное тело, моей Софи. - Разденься - прошу я.

- Что? - не понимает она.Сними с себя рубашку - прошу я, уже настойчивее, не в силах отвести взгляд от заострившегося соска. Ждать, пока она расстегнет пуговицы, я не в силах, просто разрываю на ней эту досадную помеху, и начинаю страстно целовать ее шею им грудь, захватывая губами, вожделенный бутон соска. Она реагирует с молниеносной пылкостью. Упругость ее губ на моей коже, округлые податливые бедра, ее пылкий ответ на мои прикосновения, наполняют мое тело, словно живительная, волшебная энергия, пропущенная по венам, дающая стимул жить. И это первобытное чувственное наслаждение пронзает меня, лишая разума. Каждый нерв в моем теле, алчет ее, мою Софью, мою любимую девочку. Она, соблазнительно прогибается в пояснице, предоставляя мне возможность войти в нее. Мое желание, сродни опустошающему голоду, который невозможно утолить, обычной, человеческой пищей. Я вхожу в нее, рыча, словно дикий зверь. Стекающие по ее спи не струи воды, делают мое желание еще более острым, чувственным. Софья стонет, а я словно взлетаю, от сокрушительного, рвущего связки экстаза. Ее оргазм следует за моим буквально сразу, обрушиваясь на нее сдавленным криком, вибрацией мышц.

- Ты, сумасшедший, я уже говорила тебе об этом - со стоном говорит Софи.

- Я знаю. Это ты свела меня с ума.

ГЛАВА 9

ГЛАВА15

[Она]

- Спи, - говорит Анатолий. Я обессилена, а ему, наоборот, стало значительно лучше, после наших с ним, “водных процедур”. Сознание растворяется в теплом дурмане долгожданного отдыха, но громкая трель телефонного звонка, лишает меня этого счастья.

- Не бери трубку, отдыхай - повторяет Анатолий, но я уже вскакиваю с кровати, что бы ответить на настойчивый звонок, разрывающийся, адским гонгом, в тишине квартиры.

- Вдруг, что то срочное - говорю я, и поднимаю трубку.

- Здравствуйте. Вы, наверное, Софья?- слышу я, мелодичный женский голос, и разнотонное многоголосье, на другом конце провода.- Меня зовут Лена, я жена Павла. Хотя, наверное, вам это ни о чем не говорит.

- Ну, почему - же. Анатолий много рассказывал мне о вас.

- Софья, это, наверное, глупо, и Паша запрещал мне звонить, но мы волнуемся. Анатолий не выходит на связь, уже неделю, телефон отключен. Что то случилось?

- Он болен, - отвечаю я, мысленно сетуя на то, что милая Елена не позвонила раньше.

- Едем - говорит она и тут же отключается.

- Софья, кто звонил?- без особого интереса, спрашивает меня Анатолий. Он уже похож на себя прежнего, только заострившиеся скулы, и бледность выдают его нездоровье. Я не могу отвести взгляд от его лица, широкой груди, от сильной руки, закинутой за голову. Желание, горячим вихрем поднимается снизу, захватывая меня в свои объятья. Хочу его, до дрожи, до мурашек, до безумия, и это желание лишает меня возможности говорить, слышать, думать. - Так, ты мне скажешь, кто звонил, Софья? - выводит меня из оцепенения бархатный, с хрипотцой, голос Анатолия.

- Лена звонила - проглотив тягучую слюну, и наконец, справившись с своими чувствами, отвечаю я. - Они волнуются.

- И, что ты им сказала? Надеюсь, соврала?

- Нет, сказала все, как есть.

- Ну, тогда, давай одеваться, у нас очень мало времени - смеется Анатолий, с интересом и вожделением разглядывая мою, ничем не прикрытую, бесстыдную наготу. - Оденься, а то мы рискуем быть застуканными за непотребством, неутомимым семейством Павлика. Явятся они, скорее всего, в полном составе. Очень уж им любопытно тебя увидеть, а близнецов оставить не с кем. Так, что у нас с тобой минут десять, пятнадцать. Потому что, Леночка свернет горы, если ей, что - то нужно, и никакие пробки ей не страшны.

- Да, пятнадцати минут, нам, вряд ли хватит - говорю я и краснею. Анатолий тихо смеется, но ничего не отвечает на эти мои слова. Лишь смотрит, как я мечусь от шкафа к кровати, натягивая на себя, давно не надеванную, слежавшуюся одежду.” Интересно, когда я выходила на улицу, в последний раз” - силюсь вспомнить я, но на ум ничего не приходит.

- Ты мне, больше нравишься раздетой - говорит Анатолий.

- Было бы странно, встречать гостей в костюме Евы - отвечаю я, смотря в аметистовые, искрящиеся весельем его глаза.

- Там, в шкафу, спортивный костюм. Дай мне его. Думаю, этические нормы не будут нарушены, если больной встретит гостей не при параде.

Я помогаю Анатолию облачиться в костюм и, не сдержавшись, провожу рукой по его сильной груди. Через руку, словно проходит высоковольтный разряд тока.

- Не надо, Софья - хрипит он, но я уже не могу остановиться. Костюм, бесформенной кучей, падает на пол, а мы погружаемся в бесстыдное, горячее, острое безумство.

- Люблю тебя - горячечно шепчут его губы, а я молчу, и презираю себя за это.

Анатолий ошибся, в дверь звонят, лишь спустя полчаса. Семейство его друга, врывается в тихий, размеренный мирок нашей квартиры шумным смерчем, торнадо, моментально захватывая, вовлекая меня в очаровательный мир семейной любви, детских, конопатых шалостей, и беззлобную ругань родительского воспитания. Я поражена этим громким, но прекрасным семейным счастьем, которого не имела никогда. Огромный, добродушный Павел, тоненькая Леночка, и чудесные, любопытные мальчишки. Мне кажется, я знаю их всю жизнь, настолько они близки и симпатичны мне.

- Оставьте Софью в покое, мартышки - прикрикнув, смотрит мать на, не в меру разошедшихся, вертлявых близнецов, буквально повисших на мне.

А ты теперь Дяди Толина жена? А детей вы народите? Обязательно надо детей, а то нам скучно” - пристают ко мне, не в меру любопытные мальчишки, от которых я просто в восторге.

- Софья, ты можешь мне помочь? - зовет меня Лена из кухни, и я спешу на ее зов. Она стоит у стола, выставляя на него, немыслимое количество банок, с домашней едой. Интересно, когда она успела столько наготовить?

-Чем вам помочь, Лена? - спрашиваю я, глядя, как ее ловкие руки, с идеальным маникюром, расставляют на столе, все новые и новые, банки и контейнеры.

- Софья, я слукавила, мне не нужна помощь. Я, просто, хочу поговорить с вами - говорит Лена, и под ее взглядом мне становится неуютно. - Вы любите Анатолия? - прямо, спрашивает она, глядя мне в глаза.

-Не знаю - честно отвечаю я. - Мне кажется, что да, я люблю его, но я боюсь ошибиться. Боюсь дать ему напрасную надежду. - Софья, Анатолий заслуживает любви, а не сомнений. Он, больше чем кто либо, заслуживает счастья. Если вы не уверены в своих чувствах, оставьте его. Он, и так, натерпелся, не делайте ему еще больнее. Поймите меня правильно, мы переживаем за него, любим его, хотя, он часто этого не понимает. Софья, я в курсе вашей ситуации, мы поможем вам материально, сделаем все от нас зависящее, только не разрушайте его жизнь.

-Да, Лена, вы правы. Нельзя только брать, нужно что - то и отдавать взамен - соглашаюсь я, глядя на суетливые движения моей собеседницы. Этот разговор для нее, еще более сложен, чем для меня.- Но, мне не нужно ничего. И, если я решу, что мои чувства к Анатолию, лишь фантазия, я уйду сама. Это, я вам обещаю. Меньше всего в этой жизни, я хочу сделать ему больно.

- Простите меня, Софья. Я, иногда бываю несдержанной и глупой. Простите, если обидела вас.

- Бог простит - говорю я, и выбегаю из кухни, едва не сбив с ног огромного Лениного супруга. Я стою, привалившись к стене, слезы душат меня, текут по щекам горячими, обжигающими струйками. А ведь, она права, рано или поздно, я разрушу жизнь моего Анатолия. У меня дурная кровь, уродливое мировосприятие. Я не для этого мира, не для его мира.

- Что ты лезешь всегда? - бубнит за стенкой голос Павла, - Анатолий счастлив, ты давно его видела таким? Что ты ей наговорила? На девочки лица не было.

Я слушаю, как всхлипывает Елена, как меряет шагами кухню Павел, как, с веселым гиканьем, носятся по квартире их дети, и понимаю, что могу быть счастлива, только лишив счастья мужчину, безоглядно любящего меня.

- Софья, с тобой все хорошо? - спрашивает меня, удивительно тихо, для своей комплекции, подошедший Павел.

- Да, хорошо, - говорю я, утирая слезы.

- Софья, никогда не слушай советов про любовь, потому что у каждого она своя. Ленка, дура. Она, как наседка, заботится только о том, кто ей близок, не видя ничего, дальше своего носа. Но не понимает, что уйди ты сейчас, это будет катастрофа. Любите, не любите - сами разберетесь, это только ваше дело, но, по - крайней мере, ты честна с ним и это главное.

[Он]

- Толя, она не любит тебя, понимаешь? - говорит мне Павел, пока Софья в соседней комнате, играет, с атаковавшими ее, разбуянившимися близнецами.

- И, как ты это определил - с любопытством, глядя на приятеля спрашиваю я.

- Видно, невооруженным глазом. Да, она этого и не скрывает, особенно. Софья, просто видит в тебе защитника, ну и любовника, естественно. Ленка, такие вещи насквозь видит.

- А, разве это не любовь?

- Нет, Анатоль, к моему огромному сожалению, это не любовь.

-Ты же знаешь ее историю. Научится Софья любви, я в этом уверен - начинаю злиться я, хоть и понимаю, что, в сущности, Павел прав. - Любви нельзя научиться. Она либо есть, либо ее нет. Она состоит из мелочей: прикосновений, взглядов, нежных глупостей, или безудержного геройства, в стремлении защитить любимого, укрыть его от бед. А ее взгляды, обыденные, как рукопожатие, в них есть секс, но не любовь. Секс бывает без любви, ты не мальчик уже, наверное, понимаешь. Во взгляде Софьи нет нежности, он не безразличный, но и не любящий.

- Эх, Паша, но я то, люблю ее.

- Этого не достаточно. Ты напрасно злишься, я за тебя переживаю. Невозможно любить за двоих - задумчиво говорит Павел, и резко переходит на другую тему, видя, что еще немного, и я взорвусь, но мне наскучили его разговоры. Я прислушиваюсь к визгливому шуму, издаваемому моими крестниками и веселому смеху моей Софи, и понимаю, что если встанет выбор между Пашкой и Софьей, я не буду сомневаться в своем выборе не минуты. Павел, словно прочтя мои мысли, говорит - Она чудесная, Толь, но не твоя.

- Зря ты Паша - вдруг встает на нашу защиту, всегда сомневающаяся провидица Леночка, чего в принципе, никогда себе не позволяла, - у Софьи есть чувства к Анатолию, я увидела их в ее глазах, когда разговаривала с ней на кухне, и должна признаться, я была не права. Просто ее любовь еще не созрела, не дошла до нужного накала. И это не просто благодарность, нет - это страх. Она боится любить, боится вновь обмануться. Борись за нее, Толь, вы оба этого заслуживаете.

- Спасибо тебе, Леночка - говорю я, глядя на жену Пашки, совсем другими глазами. Когда, интересно, она успела стать такой мудрой?

- Ну, что ж, если моя жена, так считает, оспаривать не буду, но голову не теряй.

- Ох, как же я устала - говорит Софья, закрыв дверь за беспокойным семейством Павла. Близнецы, никак не хотели уходить, и ревели белугой, повиснув на Софье. - Они хорошие люди, а мальчишки, просто прелесть.

- Да, самые лучшие, замечательные, - согласно киваю я, - я их очень люблю. Кроме них у меня не осталось никого.- Софья молчит, у нее, правда, нет ко мне любви, и от этого сердце мое наполняется черным, душным отчаянием.

- Анатолий, я знаю, что ты ждешь от меня чувств, все понимаю, но ты должен дать мне время. Мне хорошо с тобой. Наверное, так хорошо мне и не было никогда. Но, этого ведь мало для тебя. Я сейчас только жизнь ощущать начинаю, и хочу насладиться этим, тобой хочу насытиться. Ты мой желанный, но еще не любимый. Меня пугает моя привязанность к тебе, до икоты, до дрожи. Я хочу тебя постоянно, желаю, но не люблю. И учеба предстоящая, я не знаю, что дальше будет. Не знаю, и не хочу знать. Пусть все идет, как идет.

- Я понимаю все, Софи, и не тороплю.

- Ну и славно - веселеет она и легко целует меня в щеку, заставляя, и без того, скачущее галопом, сердце пуститься в странный, чувственный танец.

Люблю ли ее я? Да, люблю, умираю от любви и желания, полного обладания ею: ее телом, душой, сердцем. Но, пока, только она всецело владеет мною. Она стала для меня идолом, культом, которому я поклоняюсь, теряя частицы своей души. Я запираюсь в своем кабинете в надежде немного поработать, но мысли мои в соседней комнате, где голая Софья сидит, по - турецки” в своем кресле и запивает очередную книгу, терпким, ничем не разбавленным ромом. Нагота стала ее привычкой, ее манией. Софи всегда скидывает одежду, прямо у порога, едва зайдя в дом и, переступив через нее, шествует по дому, с видом царствующей особы, предоставляя мне право убрать, пахнущие ею вещи, в шкаф. Я вдыхаю тонкий аромат ее тела, словно дорогой парфюм, желая только одного - ее любви, потому, что в доступе к своему телу она мне не отказывает никогда и нигде. Мое счастье рядом, но оно пока недосягаемо. - Анатолий, а ты думал, когда - ни будь о детях? - спрашивает меня вечером Софи. Положив голову на мое плечо, она легко дышит мне в шею. - Думал, конечно же думал. Но вот, не срослось как - то. Детей нужно рожать в любви, а моя жена меня не любила. - Но, ты то любил ее? - Думал, что да. Людям свойственно ошибаться Софья. Теперь ясно, что это была просто влюбленность, и животное притяжение. Хорошо, что она разорвала этот порочный круг, расставив свои приоритеты. - А ты не думал, что и твои чувства ко мне ошибочны? Что, это просто желание любви, а не любовь? - Я уверен, что детей я хочу, только от тебя. Что это ты вдруг о детях заговорила? - У твоих друзей чудесные мальчишки. Вот я и подумала, что ты мог бы быть хорошим отцом. Анатолий, тебе нужна нормальная женщина, способная быть хранительницей очага, любящая, а ты тратишь время на меня. Это не правильно и глупо. - Мне нужна ты - говорю я, и закрываю поцелуем ее губы, лишая возможности продолжать этот бесполезный разговор, способный завести нас в густые дебри непонимания.

ГЛАВА 10

ГЛАВА16

[Она]

- Вставай, соня - будит меня Анатолий, дразня запахом, принесенного с собою кофе. - Не Соня, Софья - на автомате поправляю я. Он смеется и ставит на прикроватную тумбочку, маленькую кофейную чашку, призывно манящую меня ароматом, свежесвареной арабики. - Я не ошибся, Софья, но ты самая настоящая соня. Как можно спать в такое прекрасное утро? Вставай, пойдем гулять, а то ты скоро корни пустишь в этой квартире. Утро, и впрямь прекрасное - солнечно - румяное, умытое ночным дождем, и поющее птичьими голосами, заглядывает в окно, красуясь новизной проснувшегося дня. И какой - то счастливчик, один из наших многочисленных соседей, получит на завтрак коричные булочки, аромат которых проникает в нашу квартиру, сквозь открытую фрамугу окна, дразня вкусовые рецепторы, заставляя меня выбраться из кровати. Анатолий пьет кофе, и читает свою привычную газету. Когда мне было так уютно, как здесь, в этом чужом доме, наполненном детским счастьем Анатолия, и любовью его родителей. Никогда. Даже у бабушки, я не чувствовала себя так спокойно, потому что жила постоянным ожиданием своей матери, которая в любой момент, даже среди ночи, могла выхватить меня из уютного бабушкиного мирка, совершенно не сожалея о моем прерванном сне. - Дай поспать, малышке. Завтра заберешь - увещевала ее бабушка. - Какая она малышка? Здоровая уже лошадь, ничего с ней не случиться, а мне завтра через весь город за ней переться, не ближний свет. - Ну, так останься, поспи тут, есть место. - Мама, мы уже с тобой все решили, и ты знаешь прекрасно, что спать в доме женщины, разрушившей мою жизнь, я не буду - нервно отвечала мать, вытряхивая меня из теплой постели. - Ты ребенка, идиоткой сделаешь с таким воспитанием - качала головой бабуля. - Ну, ты то меня воспитала, прям на зависть всем. Нормальным человеком вырастила - хохотала мать. Этот разговор повторялся из раза в раз, въевшись в мою память, как ржавчина. Чем моя святая бабушка, разрушила жизнь матери, для меня загадка до сих пор. - Эй, Софья, о чем задумалась? - спрашивает меня Анатолий. - Да, так, вспомнилось. Так куда мы пойдем? - Просто, погуляем, поедим мороженого. И не смотри на меня обреченно, гулять нужно. Полезно даже, я бы сказал. Видно, что Анатолий сегодня в прекрасном настроении, которое мне, совершенно, не хочется испортить, хотя гулять, желания нет совсем. На улице чудесно, не жарко, легкий ветерок, принесенный с моря играет моими волосами, и мне весело и не понятно, почему я сопротивлялась прогулке. Анатолий купил мне мороженое, которое я, кстати, не люблю с детства, мать мне его разогревала, и давала в виде рассопливившейся молочной бурды, опасаясь ангины, привив к мороженому жуткое, тошнотворное отвращение. С эскимо в руке чувствую себя маленькой девочкой, оно тает, стекая по руке липкими, сладкими струйками. - Ты почему не ешь? - спрашивает меня Анатолий, протягивая чистый, кипельно - белый носовой платок. - Терпеть не могу мороженое - отвечаю я. - Почему же не сказала мне сразу? Смешная ты. - Боялась расстроить тебя. - Глупая, - смеется он и, ловко, выхватив у меня из руки липкое эскимо, выкидывает его в первую, встреченную нами урну. - Ну, вот мы и пришли - Анатолий останавливается возле старого, поросшего вертлявым плющом, очень красивого дома. Я не могу налюбоваться этим воздушным, но обветшалым, потерявшим свой лоск, строением, глядящим на меня выбитыми окнами, и крыльцом, в обрамлении, некогда белых, колонн. От дома веет благородством, и в то же время чем то сверхъестественным. Именно такими показывают в фильмах дома с привидениями - таинственными и старыми, захваченными в плен вездесущим плющом. - Что это? - спрашиваю я, не в силах отвести взгляд от величественного строения. - Дом. Я купил его, тогда, когда думал о детях. Помнишь наш вчерашний разговор? Я мечтал, что мои сын или дочь, будут играть во дворе этого дома, а я буду работать на веранде, под их веселые крики. А вечером, мы будем сидеть всей семьей за большим столом, делиться всем, что произошло за день, и будем счастливы - задумчиво говорит Анатолий. - Он еще больше обветшал, я не смог наполнить его счастьем, как впрочем, не смог наполнить смыслом и свою жизнь, до тех пор, пока не встретил тебя. Я молчу, разглядывая мужчину, открывающего передо мной свою душу. Его желания естественны. Это желания зрелого, сформировавшегося, умеющего любить человека. Жаль, что именно я заполнила пустоту в его душе. Мне хочется обнять его, прижать к себе и дать ему то, что он желает. Хочется сделать его счастливым, но внутренние демоны ведут свою разрушительную работу, не покладая рук, или какие там у них конечности. - Пойдем домой, - говорю я, беря его за руку. Мы идем медленно, думая каждый о своем, а дом провожает нас укоризненным взглядом, выбитых окон, словно сожалея о тщетности своих надежд. - Софья, осторожно - говорит Анатолий, буквально выдернув, задумавшуюся, меня на тротуар, из - под колес красивой, ярко - красной и видимо, безумно дорогой машины. - Вот так встреча - слышу я мелодичный голос из окна автомобиля. В жизни она еще прекраснее, эта женщина со снимка. Это именно она едва не сбила меня, бывшая жена Анатолия. Портит идеальное лицо только капризное выражение, и опущенные уголки пухлых, идеальных губ. - Это твоя зазноба, Толик? Знаете, девушка - продолжает она, брезгливо, словно боясь испачкаться или заразиться - он всегда тащил в дом всякую дрянь. Щенков разных, котят, однажды даже крысу приволок. А теперь вот, до людей дошла очередь. Ты ее хоть проверил? К доктору сводил бы, а то схватишь чего. - Господи, Майя, тебе какая забота до меня. Ты давно уже живешь своей жизнью. Я не буду уподобляться тебе в злословии - устало говорит Анатолий, глядя на бывшую жену с долей жалости. - Ой, опять этот взгляд. Тебе меня жалко? Себя пожалей. Даже ответить не можешь. Я тут бабу твою полощу, а ты интеллигентничаешь. Как тряпкой был, так и остался - зло смеется она, и я вдруг вижу, проглядывающую сквозь прекрасную маску, уродливую душу . Красный автомобиль резко стартует с места, скрипя баснословно дорогими колесами. Я чувствую себя, словно вывалянная в жирных, несмывающихся нечистотах. Мне жалко Анатолия, жалко, что он потерял столько лет, в погоне за счастьем, растратив его на уродливую красавицу, а теперь тратит на меня. - Прости - говорит он - она не ведает, что творит. - Да, бог с ней, лучше расскажи, что там за история с крысой приключилась. - Выкинул кто - то, вместе с клеткой, представляешь, а я подобрал. Побоялся, что замерзнет, ноябрь был. Она мне потом, двенадцать “ внуков” родила, представляешь - смеется он - ох, и умная была животина. В этом он весь, мой Анатолий - добрый и великодушный, не могущий оставить в беде, даже крысу. Я смотрю на него и вижу, как отпускает его болезненная обида, нанесенная женщиной, которую он любил когда - то. Мои руки, словно живущие отдельно от тела, обвивают его шею, а губы ищут его губы. - Ты, мое счастье, посланное свыше - шепчет он. - Интересно, за какие грехи, тебе послано такое кривое счастье?- улыбаюсь я.

ГЛАВА 11

[Август 2009]

[Он]

- Поступила твоя красавица - гудит в телефонную трубку веселый Пашкин голос. - Сама поступила, без моего вмешательства. Умная девка.

- Что там, это Павел? - вертится возле меня, возбужденная от нервного напряжения, Софья, вот уже который день, изнывающая от неопределенности.

- Паша, подожди, я Софью успокою и договорим - прерываю я словесный поток моего друга.

- Ну, не томи, Анатолий. Скажи, я поступила?

- Конечно, ты же умница. Я сейчас, только с Павлом договорю и будем отмечать - говорю я возбужденной Софи, придерживая телефон плечом. Софья устремляется в сторону кухни, аппетитно виляя белыми, круглыми ягодицами, от чего мой рот, тут же наполняется слюной. “ Как у собаки Павлова”- мелькает веселая мысль.

- Конечно, будем отмечать - радостно несется из телефона нахальный голос Павла,- бери пузырь и ко мне бегом. Только, чай свой десятилетний не таскай. Бутылочку ‘ Белоголовой” купи, только ледяной, а то жара несусветная, теплую водку хлебать.

- Паша, ну как я Софью оставлю, она ведь виновница торжества? - взываю я к голосу разума своего друга, но он продолжает, словно не слыша меня.

- Только лед не бери. Водка со льдом, это насилие над нашим, исконным напитком.

- Павел, ты слышишь вообще, что я тебе сказал?

- Иди, - говорит, появившаяся, откуда ни возьмись, Софья, прижавшись к моей спине голой, упругой грудью, - ведь, все равно не отстанет. А мы с тобой вечером отметим, неспешно, и страстно - горячим шепотом, заканчивает она.

- Ну, хорошо, - обреченно соглашаюсь я, соображая, где в этом городе можно купить ледяную водку.

Выйдя на улицу, я вдыхаю полной грудью, пропитанный пылью городской воздух. Я не люблю Август. Он знаменует умирание лета, его угасание - несвежестью деревьев, неясностью переменчивой, еще не осенней, но и не летней уже, погоды. В этом году жарко, и от позднего зноя зелень листвы, выглядит, еще более жалко, словно линяло. Я не хочу пить водку с Павлом, не хочу вообще уходить из дома. Моя жизнь там, где царит моя Софи. Восемь месяцев она живет в моем доме и сердце. Я знаю каждую черточку ее тела, могу предугадать любое движение, но так и не разобрался, что же происходит в ее душе. Небо хмурится, черной, тяжелой тучей, готовой в любой момент разверзнуть свои хляби. Водка, как это ни странно, ледяная, есть в первом же магазине, но только не “Белоголовая”, Финская. Не знаю, как к этому отнесется, квасной патриот, Пашка. Софья не любит водку, она пьет ром - красный, крепкий, ее любимый. Ловлю себя на мысли, что все мои мысли, о чем бы я ни думал, возвращаются к ней. Моя привязанность пугает меня, она болезненна, словно проклятье.

Павел ждет меня в своем кабинете, из - за двери которого несется его голос, и смех Олега, заставляющий меня передернуться. Я не видел его с момента нашей, неудачной охоты, и желания встречаться с ним, совсем не испытываю. Пашка подружился с Олегом, когда родились близнецы. Уж не знаю, почему жестокий Олег Анатольевич, так проникся, но мальчишек выходили не без его финансового участия, хотя помогали все.

- О, Анатоль, водку принес? - устремляется мне навстречу Павел.

- Конечно, принес, как ты и просил, ледяную - отвечаю я.

- У, финка - разочарованно тянет Павел, вертя в руках запотевшую бутылку - сейчас, стаканы принесу - говорит он и исчезает за дверью.

- Финская - этот хорошо,- потирает толстые ладони Олег. - Как ты, Толян? Давно тебя не видел, через Пашу узнаю о твоих делах бренных. Говорит, любовь у тебя неземная. Посмотреть бы на твою зазнобу. Молоденькая? Майка то уже, кобыла старая, менять пора.

- Интересно, что в тебе, кроме денег, нашла Майя? Ты же обыкновенное хамло, раздувающееся от собственной, дутой, значимости - выплевываю я, в лоснящееся, толстое лицо. - Не смей даже в разговоре касаться моей женщины. Майя - твоя, вот над ней и глумись, но мою не трожь.

- Ты, берега то, не путай. Я, ведь, при желании, в порошок тебя сотру. Посмотрим, через какое время шалава твоя слиняет, когда финансовый ручеек перекроется. Ты сейчас от меня зависишь. Это в детстве ты меня игнорил, а сейчас кишка у тебя тонка - говорит Олег, уставившись на меня заледеневшими, как водка в бутылке, прозрачными глазами.- Пойду я Паша, дела у меня нарисовались,- говорит он вернувшемуся Павлу.- Срочные. А ты Толя, подумай, надо ли тебе ругаться со мной. Стоит ли, оно того? И на шутки, реагируй спокойнее. На первый раз, я, конечно, прощу тебе твои, неосмысленные претензии. Я человек великодушный, да и обидеть меня трудно. Но, это мое последнее тебе предупреждение.

- Не нужно, Толя, не ругайся с ним - говорит Павел. Он вертит в руках граненые стаканы, задумчиво, уставившись на закрытую дверь.

Водку мы пьем молча, в гробовой тишине, нарушаемой, лишь звоном бокалов. Я знаю, Олег не простит мне сегодняшнего разговора, мстительность и изощренность этого человека безграничны. И Паша это знает, поэтому нервничает.

- Я его не приглашал - говорит он, словно оправдываясь.

- Ладно, Паша, подойдем к переправе, будем думать, как переправляться.

- Нет, не ладно. Ты когда в последний раз отдыхал? Олег прав, эта любовь твоя, с ума тебя свела, разума лишила. Любишь - люби, но себя не теряй. Софья твоя, не полюбит тебя никогда. Бабы сильных мужиков любят, а не тряпки, об которые ноги можно вытирать. - Паша, не нужно. Ты же знаешь, кого я выберу, если встанет вопрос. Я не хочу этого. Вы мне родные, но она моя жизнь. - Дурак ты, Анатолий. В конце - концов, ты ни с чем останешься, при таком подходе. Будем считать, что я не слышал, произнесенных тобой глупостей, и не обиделся, потому что, на дураков не обижаются. Но, думаешь ты не головой сейчас - одним глотком, допив водку из стакана, заканчивает Павел.

- Я устал, Паша. Даю, а в замен не получаю, того что хочу. Мне мало физической близости, я желаю владеть ее душой. Но, пока, только у Софьи бессрочный контракт на мои душу и сердце.

- Мне жалко тебя, Анатоль. Ты свои грабли, похоже. с собой носишь. И когда приспичит тебе, наступаешь на них. С Олегом не ругайся. Он злопамятный и мстительный. Это сочетание, я тебе скажу, убойная вещь. Всегда камень за пазухой держит.

- Не понимаю, почему он ко мне так неровно дышит. Что я ему сделал? Да и не игнорировали мы его, во всех наших вылазках он участвовал. Почему так, Паша? Почему люди видят и помнят только плохое, какие - то свои чувства, которые нереальны. А они их пестуют, раздувают в лютые, отравляющие мозг и душу обиды.

- Потому, что Толя, эти чувства посильнее радости будут. Тот же Олег, он ведь завидует тебе всю жизнь, - вздохнув говорит Паша, опрокидывая в себя водку,- ты же всегда большим уважением пользовался, девчонки тебя любили, деньги раньше всех, умом своим зарабатывать начал, а не “шестерил” как Олежек, не унижался. Да, и он другим был раньше. Вот только, с деньгами легко быть сильным, самый простой путь. Он и сейчас тебе завидует, по инерции. Ты думаешь ему Майка, так уж нужна. Нет, тут как в песочнице, кто отобрал игрушку, тот и сильнее. Мачо - мен.

- Ничего я не понимаю в этой жизни, Паша. Налей мне еще, что ли. Водка пьется тяжело, охватывая мозг в липкий, алкогольный дурман. Каждый глоток, разносится по жилам горячим льдом, сковывая движения. Нет той разухабистости, свойственной молодости, когда после приема горячительных напитков, хотелось петь и делать глупости. Сейчас, хочется упасть в кровать, спрятаться от всех, в том числе и от себя, и просто забыться.

- Пойду я, Паша. Софья заждалась, наверное.

- Поздно уже, темно. Может отвезти тебя?- спрашивает Павел, хватаясь за ключи от машины.

- Ты же пьяный, куда ты поедешь? Я не девочка, дойду, как - нибудь, а ты береги себя, у тебя дети. Пока Паша. Приходите в гости. Софье очень твои мальчишки понравились.

- Придем, конечно. Софье - привет большой. И позвони, как дойдешь. А я сегодня, тут посплю, пожалуй. Что - то я, правда, поднабрался

Улица встречает меня темнотой, свежим, после дождя, воздухом, пахнущим прибитой пылью и тонкой свежестью, уходящего дня. Поборов в себе желание вызвать такси, я иду по лужам, вспоминая свое счастливое детство. Тогда все было понятно, не было полутонов. Плохо - значит плохо, хорошо - хорошо. Резкий удар сзади, сбивает меня с ног, вышибив из легких весь воздух. Рот, тут же наполняется соленым, металлическим вкусом крови. Удары сыплются на меня один за другим, не давая мне возможности сгруппироваться. Их двое, удары моих обидчиков точные, выверенные, как стрелы, достигают своей цели, заставляя мое тело разрываться от боли. “Да уж, никогда не думал, что умру вот так, от рук уличных подонков” - отрешенно думаю я, вслед уплывающему сознанию. Блаженная тьма накрывает меня, лишая тело возможности чувствовать боль. Периферией сознания, все же улавливаю удаляющийся топот ног нападающих, бросивших меня лежать на мокром после дождя тротуаре. Странно, они ничего не взяли: ни бумажника, полного денег, ни часов, подаренных мне Олегом, и стоящих целое состояние. Ничего. С трудом встав, я преодолеваю последние несколько метров до моего подъезда. Из рассеченной скулы, на белую рубашку, стекает, струйкой, неестественно красная, почти рубиновая кровь, расплываясь уродливым пятном. Я звоню в дверь и, теряя сознание, падаю в руки Софьи.

ГЛАВА 12

ГЛАВА17

[Она]

- Здравствуйте, Софья - говорит мне, стоящий в дверях невероятно полный, дорого одетый мужчина. Мне он не нравится, не нравится его липкий, оценивающий взгляд, лоснящееся, словно вымытое с мылом, холеное лицо. Хорошо, что у меня хватило ума накинуть легкий, купленный мне Анатолием, халатик. В глазок я не посмотрела, по моему обыкновению, хотя умом понимала, что это не Анатолий, который ушел, всего час назад. - Меня зовут Олег, я начальник Анатолия. Он, наверняка рассказывал вам обо мне.

- Нет, не рассказывал. Он вообще ничего не рассказывает мне о своей работе. - В этом он весь, наш Толик. Но, о вас я наслышан. Но, Анатолия нет дома - говорю я, закрывая собой дверной проем, не желая впускать неприятного мне посетителя.

- А я, собственно, к вам. Вы позволите - говорит Олег и просачивается в квартиру, сдвинув меня полным плечом, затянутым в дорогой пиджак. - О чем вы хотели со мной поговорить - спрашиваю я, глядя на устроившегося в моем любимом кресле Олега.

- Ох, ну что же в ы, сразу к делу. Что ж позвольте - плотоядно улыбаясь, он разглядывает меня, как рабыню на невольничьем рынке, от чего я чувствую себя неуютно. Он, буквально ощупывает мое тело взглядом.- Ну, что ж, я пришел предложить вам сделку, от которой вы отказаться не сможете.

- Мне не нравится этот разговор, уходите - говорю я, глядя ему прямо в глаза. Этот взгляд я знаю, взгляд самца, увидевшего новую жертву, готового на все, что бы заполучить ее.

- Хорошо, я уйду. Но, вы ведь не желаете, что бы я разрушил жизнь вашего любимого, поверьте, это в моих силах. Лишу его работы, и сделаю так, что ни один здравомыслящий человек, больше никуда его не примет. Будет Толечка, махать метлой и постепенно спиваться, так и будет, поверьте, я знаю. От вас мне нужно только полное повиновение, и постоянный доступ к телу.

- Зачем это вам - пораженно, спрашиваю я, стараясь уловить, хоть какую - то человеческую эмоцию в омерзительном лице, нахально раскинувшегося напротив меня мужчины.

- У нас с ним свои счеты. Так уж получается, милочка, что именно ты стала разменной монетой в наших с Анатолием отношениях. Так что давай, раздвигай ножки, как я вижу, под халатиком у тебя ничего нет - говорит Олег переходя на ты. Он, расстегивая зиппер ширинки на брюках, подходит ко мне, и резко распахивает мой халат, обнажая грудь.

- Да, пошел ты - говорю я по слогам, в эту противную, похотливую морду. Резкая, звенящая пощечина отбрасывает меня на диван, лишая сил сопротивляться насилию. Он наматывает на руку мои отросшие волосы, и резко входит в меня. “ Только бы не вернулся Анатолий, только не сейчас” - бьется в моем мозгу единственная мысль. После нескольких резких движений, мой мучитель застывает, по его телу проходит сладострастная судорога, и он отшвыривает меня, как использованную вещь, с превосходством глядя на то, как я размазываю злые слезы унижения.

- И что Анатолий нашел в тебе? Я помясистее люблю. Так что, мы договорились?- спрашивает меня Олег, гадко улыбаясь.

- Я подумаю - не в силах соображать, с трудом говорю я.

- А кто дал тебе возможность думать? Я ведь не премину рассказать твоему любовничку, как ты проводишь время в его отсутствие.

- Ты же изнасиловал меня, сволочь. Ненавижу тебя, пошел вон отсюда - кричу я в исступлении, но его это, похоже, совсем не трогает, даже забавляет. Ему нравится чувствовать власть надо мной.

- Ну, что ж. Позвони если передумаешь - говорит Олег и, подойдя ко мне, больно кусает за сосок, слезы брызжут из глаз от боли и унижения. По ореолу груди расползается уродливый сине - красный синяк. Он уходит, бросив на стол свою визитку и сто долларов. Ну что ж, оценил он меня недорого, значит именно столько я и стою

- Это тебе, за услугу - издевательски смеется, довольный собой Олег - жду звонка. Я уверен, ты не заставишь себя долго ждать. Теплые струи душа текут по своему оскверненному телу, которое я скребу мочалкой, почти до крови, в попытках смыть с себя грязь и отвращение, но это у меня не получается. Вода смешивается со злыми слезами, не принося облегчения. Выйдя из душа я наливаю себе целый стакан крепкого рома, но и он не может вернуть мне того короткого чувства счастья, которое я испытала встретив Анатолия. Я боюсь его возвращения. Как я буду глядеть в его чистые, лазурные глаза, после того как меня изнасиловало это животное, как смогу дарить ему себя, грязную, порочную, после того, как Олег осквернил и унизил мое тело. Почему, интересно, я приношу людям несчастья?

Я вздрагиваю от дверного звонка, как от удара. На непослушных ногах, я отправляюсь в прихожую, открываю дверь, опять не посмотрев в глазок, чего уж теперь. Крик застывает в моем горле, превращаясь в испуганный хрип, когда я вижу, избитого, теряющего сознание Анатолия. Я люблю его. Почему, я не сказала ему об этом раньше, почему не сделала счастливым хотя бы его. А теперь, это просто невозможно. Я затаскиваю его в квартиру, и не зная, что предпринять мечусь от неподвижно лежащего Анатолия к ванной и обратно.

- Софья, помоги мне - слабо говорит Анатолий. Я с трудом, помогаю ему подняться и укладываю на диван в гостиной. Я обмываю, обрабатываю его раны, а он сидит, сжав зубы от боли, от чего мое сердце просто разрывается.

- Телефон звонит, возьми трубку. А то от его звонка, у меня сейчас лопнет голова.

Я не хочу подходить к телефону, но выполняю просьбу.

- Ну, как тебе? - весело спрашивает трубка, голосом ненавистного мне Олега. - Это только начало, цветочки, так сказать.

- Ну, ты и сволочь - шепчу я, что бы Анатолий, не дай бог не услышал.

- Ох, как я люблю непокорных. Так что, ты согласна?

- Да, но ты дашь мне слово, что больше, никоим образом, не прикоснешься к нему своими грязными лапами.

- Зуб даю. Будь на связи, вызову, когда понадобишься.

- Кто это был? - спрашивает меня, чуть пришедший в себя Анатолий

- Ошиблись номером. Может скорую вызвать.

- Не нужно, Софья. Все пройдет - он целует мою трясущуюся руку, а я не зная, как вести себя провожу рукою по его голове, покрытой запекшейся кровавой коркой.

- Я люблю тебя, Анатолий. Всегда буду любить. Хочу, что бы ты знал это, что - бы не случилось.

-Спасибо тебе Софи, я так ждал этих твоих слов.

ГЛАВА 13

[Он]

Что то изменилось в Софье. Тоска поселилась в прекрасных, янтарных глазах. Она вздрагивает от каждого телефонного звонка, как от выстрела или удара хлыстом. После того ее признания, она не подпускает меня к себе. Софья ходит по квартире, словно тень, не снимая с себя, похожей на балахон ночной рубашки, за которой она не поленилась сходить в магазин. Что с ней? Я не вижу больше огоньков в янтарных глазах, и ее тело. Она, словно, специально прячет его от меня.

- Что с тобой? - спрашиваю я, притянув ее к себе за плечи, - посмотри на меня, Софья.

- Ничего, - равнодушно пожимает она острым плечом - все нормально. Просто не трогай меня, хорошо? Я устала. Дай мне время.

- Время для чего? Объясни мне. Софья, я тоже человек, понимаешь? Ты постоянно дразнишь меня. Даешь надежду, а потом вырываешь с корнем. Какие - то, странные у нас с тобой отношения. Однобокие. Я не требую ничего от тебя. Но ты все больше и больше закрываешься. Скажи мне, в конце - концов, что я не так делаю. Объясни мне, кто я для тебя?

- Все так. Ты все делаешь так. Я люблю тебя - это правда, но объяснить тебе, что со мной происходит я не могу. Не требуй от меня того, о чем потом можешь пожалеть. Я думаю, что ты узнаешь обо всем сам, рано или поздно. Ты сам говорил, что многие знания несут проблемы. Дай мне разобраться в себе.

- Хорошо, Софи. Отдыхай. А я прогуляюсь, пойду - говорю я, не понимая причину своего раздражения. Но что - то не дает мне покоя, подсознательно я чувствую, что она мне не сказала самого важного. И ее недоверие просто доводит меня до белого каления. Я покидаю квартиру, громко хлопнув дверью. Она устала, и я устал. Устал от недосказанности, недолюбви, от непонятной холодности, любимой мною женщины. Она не обещала мне ничего, так чего же я требую? Говорят, любовь долготерпит и милосердствует, она не бесчинствует, не гордится и все переносит, так кажется написано в библии. Но, как же трудно, как тяжело видеть ее, вдыхать ее запах, и не иметь возможности понять ее чувства. Софья непонятна мне, словно книга, написанная на умершем, никому не известном языке, она несет знания, но они недоступны. Любовь терпеливо ждет и в трудностях не ослабевает, такой посыл давала Коринфянам библия. Но сколько можно ждать, находиться в подвешенном состоянии? Там не написано. Я люблю ее, люблю всю, до кончиков ее длинных пальцев, которыми она впилась в мое сердце. Какой же я дурак, она ждет меня дома, а я брожу по жаркой, покрытой пылью улице, вместо того, что бы просто быть рядом с ней, ощущать ее присутствие рядом с собой, любить ее, мою Софью.

Она сидит там, где я ее оставил, в гостиной, на диване, в последнее время она, почему - то игнорирует свое любимое кресло. Софья листает книгу, запивая проглоченные страницы неразбавленным ромом. Она любит ром - красный, ароматный и тонкие сигары, как они там называются? “Как пират” - ловлю я себя на мысли. Она и есть пират. Нежный, жестокий грабитель, захвативший мои мысли и душу в свои владения.

- Хочешь, я уйду? - спрашивает она, ни с того, ни с сего, резко поднимая от книги глаза.

- Хочу - внутренне кричу я.

- Останься - умоляют мои губы.

Она пожимает плечами, мол, как знаешь, и возвращается к прерванному чтению. - Прости меня Софья, я не должен был давить на тебя - говорю я, глядя на самую любимую на свете женщину.

- Тебе не за что просить прощения. Анатолий, ты должен понять, что я твоя, что я хочу только тебя, но это все для меня неясно, и я не понимаю, чего хочешь ты.

- Тебя, хочу тебя, люблю тебя - кричу я словно, в одночасье, сойдя с ума.

Софья подходит ко мне вплотную. Она прекрасна, часто дышит, раскраснелась. Я провожу рукой по ее фарфоровой щеке, блуждаю губами по тонкой, бьющейся жилке на ее шее, и понимаю, что умираю, от вожделения и счастья обладания ею. Софья отстраняется от меня, опускается передо мной на колени и резко сдергивает мои брюки вместе с трусами. Она обхватывает своими горячими, распухшими губами мой член, и я вдруг забываю, как дышать, и мысли скачут, как ненормальные в не соображающем мозгу. И я готов простить ей все: нелюбовь, холодность, недосказанность. Все, лишь бы она была всегда рядом, только бы видеть ее каждый день, чувствовать, желать. Оргазм обрушивается на меня словно лавина, вихрь, уносящий к вершинам заоблачного счастья. Я с трудом проталкиваю крик, выходящий сквозь пересохшие, сжавшиеся связки, экстатическим хрипом. Прихожу в себя, ощутив невесомую тяжесть Софьиного тела, которую несу, словно с трудом добытый трофей, в нашу кровать. А потом, схожу с ума, снова и снова, обладая ею, моей Софи, моим счастьем и наказаньем.

- Прости меня - говорит Софья, свернувшись рядом со мной на горячей кровати, словно кошка.

- За что?- спрашиваю я у той, кому готов простить все, на которую и злиться то не в состоянии, даже если бы желал.

- За все. Прости и сбереги меня. Пообещай, что не отпустишь меня - умоляет она, вжавшись в меня всем телом.

- Я люблю тебя Софья, и сделаю все. Не отпущу, сберегу, не отдам - обещаю я, разглядывая ее тело, которое вновь будит во мне желание. Взгляд мой скользит по длинным ногам, плоскому животу, изгибу талии, и задерживается на белоснежном полукружии идеальной груди, на которой желтеет, заживающий уже, уродливый синяк. Она прикрывает его рукой, проследив мой взгляд.

- Откуда у тебя он? - спрашиваю я Софью.

- Ударилась - отвечает она, и отводит взгляд.

ГЛАВА 14

ГЛАВА18

[Она]

Телефон звонит и звонит, словно взбесившись, целое утро.

- Не нужно. Не бери трубку - прошу я Анатолия.

- А вдруг, что - то срочное? Нельзя так, Софья. Чего ты боишься, в конце концов?

- Ничего не боюсь. Просто не хочу отпускать тебя от себя, даже на минуту - лгу я, и нехотя разжимаю пальцы, сомкнувшиеся на его руке. Он говорит тихо, и я, как не силюсь, не могу расслышать, о чем и с кем. Мне страшно, в ушах шумит от выделившегося в кровь адреналина. Что будет с Анатолием, узнай он о том, что произошло в тот день, когда его избили. А может лучше, что б узнал, что бы выгнал меня из своей жизни, и смог получить счастье, которого он так заслуживает. Но, что будет со мной, как я смогу жить без него? Без его любви, его рук на моем теле, его легкого храпа и мягкой улыбки, когда он смотрит на меня ночью, думая, что я сплю и не вижу его взгляда. Не смогу. Он входит в комнату, бледный, как полотно, и сердце мое останавливается, а потом взлетает, к самому горлу, перекрывая кислород, лишая голоса.

- Софья, - тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза - собирайся милая. Поедем.

- Что случилось? - дрожащим голосом спрашиваю я.- Кто звонил?

-Из полиции звонили, просят приехать на опознание. Софья, твоя мама...

- И, что с ней? - спрашиваю я, чувствуя, как мое сердце отпускает ледяная рука страха. - Анатолий, пойми. Эта женщина не интересует меня. Что там опять? Побои снимала, или очередной хахаль квартиру выставил? Мы это все проходили уже. Пусть сама разбирается со своими проблемами. Она, ведь, даже сюда приходила, пока ты на охоте был, денег требовала. Моя мать - человек без стыда и совести. И не пойду я никуда, сама пусть разбирается. И тебе советую - не лезь.

- Софья, она умерла. Ее убили. Собирайся дорогая.

- Как убили? Это что, какая то шутка, ее новое изобретение? - спрашиваю я, все еще не понимая смысла происходящего. Анатолий принес мою одежду, и сейчас, одевает меня, как маленькую, растерянную девочку.

- Я не поеду никуда - вдруг говорю я, вырываясь из рук Анатолия. - Кто она мне?

- Она твоя мать.

- Нет у меня матери, она давно для меня умерла. Хочется тебе, езжай, опознавай. Чего хочешь делай, а я не поеду. Не желаю.

- Нет, ты поедешь - твердо говорит Анатолий - опознание - это условность. Софья, твою мать убил ее сожитель, случайно, толкнул в порыве ссоры, она ударилась виском об угол стола и умерла, моментально. Он сам вызвал полицию, они так и нашли его, сидящим у ее тела.

- Ну, что сказать, жалко мужика, жизнь свою угробил - равнодушно говорю я. - От меня ты хочешь чего?

- Нужно похоронить ее Софи, по - человечески. Выполни свой дочерний долг, проводи ее в последний путь.

- Очень уж ты милосердный Анатоль - говорю я, с трудом справляясь с черным гневом, вихрящимся во мне. - Ты не видишь, не различаешь черного и белого, в своем желании быть хорошим и правильным. Не знаешь моей жизни, до тебя. Она не хоронила мою бабушку, свою мать. Чужие люди деньги собирали, гроб покупали, одевали мою бабулю, обмывали. Где была она в это время? С очередным своим увлечением кайф ловила. Вот и добилась своего, и умерла так же глупо и бестолково. Я не буду хоронить ее, об этом государство может позаботиться.

- Но, ведь, ты не она. Ты - это ты, поэтому и примешь верное решение. Я не могу настоять, заставить тебя, не имею на это морального права. Только, попрошу тебя Софья, останься собой. Не дай обиде ослепить тебя. Знаешь, милосердие никогда не считалось недостатком, его просто стало очень мало в этом мире, но это не означает, что оно мертво.

“Нет Толя, я такая же точно, как она” - думаю я - “ Грязная, неблагодарная сволочь, гадящая в руку и душу, любящему меня мужчине. Интересно, что скажет он, узнай о моей сделке с Олегом? Выгонит меня, кроя последними словами, как я того заслуживаю, или снова все мне простит. Разве можно быть таким бесхребетным, или дурацкая любовь застит ему глаза, мешая видеть реальность. В таком случае, я тысячекратная дрянь, не заслуживающая даже дышать рядом с ним.‘

- Хорошо, - наконец киваю я головой - я похороню ее. В конце - концов, именно эта женщина наградила меня гнусной, как венерическая болячка, жизнью, в которой я ничерта не понимаю. Ты странный, зачем тебе все это, как ты живешь то так?

- Я люблю тебя Софья, и не хочу, что бы ты жила с таким грузом на душе. Рано или поздно, сожаление о несделанном придет к тебе, но тогда уже ничего будет нельзя изменить.

На улице холодно, совсем не летняя погода. Ветер швыряет мне в лицо горсти холодных, дождливых капель, которые оседают на моих щеках невыплаканными слезами. Ноги не слушаются меня, не желают двигаться, против своей воли. Я не хочу видеть тело моей матери. Работник морга равнодушно откидывает, не первой свежести, простыню с лица моей матери, и я хватаюсь за плечо стоящего рядом, словно стена, Анатолия, боясь упасть. Мама, мамочка, она не похожа на себя, какой я помню ее, какой увидела ее в последний раз. Разве может эта застывшая, черная от гематом маска быть лицом красивой женщины? Воспоминания, словно ледяной душ обрушиваются на меня, стирая, смывая все обиды и ненависть. Вот она гладит меня, лежащую в постели с температурой, прохладной рукой. Она не спит, боясь оставить меня одну, даже на минуту. Вот, гордится, что я отличница - первоклашка. Вот, ведет меня за руку к зубному врачу, смеется и обещает приз, если я буду умницей. И еще миллион обрывочных, коротких мгновений, вычеркнутых мною из памяти, перечеркнутых ее холодностью и нелюбовью. Что с ней стало? Что с нами стало? Он был прав. Анатолий был прав. Я люблю ее, всегда любила, только вот не успела сказать ей об этом, теша свою гордыню, выгнав родную мать, отказав ей в помощи. Может, если бы я попросила Анатолия о тех проклятых деньгах, она была бы жива? Я не плачу, не могу, точнее плачу в себя, кричу, рву свою душу, все внутри. Словно окаменела. Держусь за руку Анатолия, крепко, что - бы не лишиться связи с землей.

- Плачь, Софья, плачь. Отпусти ее - говорит мне Анатолий, гладя рукой меня по голове. И я плачу, теплые слезы текут по моим щекам, очищая заскорузлую душу, разрушая стену нелюбви и непонимания. В машине тепло, его рука судорожно сжимает руль, так, что аж костяшки побелели. Он, все что у меня есть в этой жизни, что еще осталось, но и его я скоро потеряю, я знаю это на сто процентов.

Два дня, липких и тягучих, словно жеваная жвачка, вытягивают из меня последние силы. Анатолий взял на себя все тяготы и заботы по организации похорон, потому, что я не в состоянии даже двигаться, сижу, уставившись в одну точку. Никогда не представляла, что мне будет так тяжело потерять мою мать.

- Софья, поешь хотя бы - просит меня Анатолий и, словно больную, относит на руках в кухню и кормит с ложки манной кашей, которую я ненавижу с детства. Я машинально глотаю ее, не чувствуя вкуса, хотя, какой у каши вкус.

- Когда похороны? - спрашиваю я.

- Завтра. Знаешь, я отъеду ненадолго, расплатиться нужно с ритуальной конторой.

- Анатолий, а с этим человеком, убившим мою мать. Что с ним?

- Его накажут Софи. Получит то, что заслужил.

- Хорошо, поезжай - говорю я, и словно сомнамбула, иду в комнату. Сон накатывает на меня теплыми волнами, погружая, в такое нужное мне сейчас, забвение. Сквозь сон я слышу, как хлопнула входная дверь, провожая Анатолия, как бегут, непрекращающие никогда свой ход, стрелки часов. Будит меня вибрация телефона на прикроватной тумбочке. Я не хочу снимать трубку. Я знаю кто звонит, чувствую, почти физически, душную волну отвращения к человеку, голос которого я боялась услышать все эти дни.

- Здравствуй, красавица - издевательски говорит Олег, заставляя мое сердце колотиться от страха. - Да ладно, не напрягайся. Я слышал, горе у тебя, прими мои соболезнования.

- Засунь свои соболезнования знаешь куда? Сволочь - шиплю я.

- Вот, ты мне и расскажешь, куда и что я должен засунуть - весело посмеиваясь, отвечает мне Олег. - Сейчас, так уж и быть, не буду трогать тебя в твоем горе. Но, через неделю ты будешь мне нужна. Есть у меня для тебя одна, не пыльная, работенка.

- Олег, но что я скажу Анатолию? Как объясню свое отсутствие?

- Ну, это уж совсем глупый вопрос. Отправлю я твоего любимого в однодневную командировку. Цени, кстати, мог бы вообще наплевать на тебя и твои проблемы, сама бы выкручивалась. В следующий раз, так и сделаю, если не будешь послушной девочкой.

-Хорошо - обреченно говорю я и отшвыриваю от себя перламутровый телефон, словно ядовитую змею.

ГЛАВА 15

[Он]

Ей тяжело сейчас, тяжело понять тот водопад чувств, свалившихся на нее, практически одномоментно. Софья растеряна, разломана, разбита на части. Я совсем не знал женщины воспитавшей ее, но то, что переживала Софи, то, что рассказывала мне, пробудили во мне, лишь чувство ненависти к ее матери. И, тем труднее мне сейчас заниматься ее погребением, но для Софьи это важно, осознание того, что она все же любила свою мать, важная часть ее реабилитации. Вернувшись домой, нахожу Софью в кухне, она готовит. По квартире плывут одуряющие запахи выпечки, и чего пряного, терпкого, пахнущего специями и сексом.

- Ты готовишь? - удивленно спрашиваю я у раскрасневшейся красавицы, одевшей кухонный фартук, на голое, распаренное тело, оно пышет жаром, и животной страстью.

- Твоя манка, редкостная гадость - хищно улыбается Софья, глядя на меня с вызовом и усмешкой. - Чем это пахнет? Просто одуряюще, Софья, пахнет сексом. Что ты готовишь, приворотное зелье? Так я тебе доложу, тебе это не нужно, я и так твой. Весь, без остатка - смеюсь я, сглатывая тягучую, голодную слюну.

- Это майоран, кардамон и еще какие то специи. Я готовлю курицу, так захотелось, ужас просто.

- У тебя, все нормально?- спрашиваю я, глядя на ее порывистые, нервные движения.

- Да, все хорошо. Садись, будем есть, а то меня тошнит что - то, наверное после каши твоей.

Я смотрю, как Софья вгрызается крепкими белыми зубами в куриное бедро, и во мне тоже просыпается зверский голод, сравнимый с сумасшедшим желанием.

- Все готово? - спрашивает она, утолив первый голод.

-Да, готово.

- Это хорошо. Очень хорошо. Знаешь, я боюсь, что скоро сойду с ума. Рехнусь. Обними меня Анатолий, прижми к себе и не дай потеряться. Теперь, на этом свете меня держишь только ты. Я умираю от любви к тебе. Ты научил меня любить, и теперь, я не знаю, что с этим делать.

Я обнимаю ее горячее тело, прижавшееся ко мне, словно в поисках защиты. Софья обвивает меня руками и припадает своими губами к моим, проникая языком в мой рот. Ее запах, охваченная жаром, соленая кожа, заострившиеся от возбуждения, розовые соски, вызывают у меня острый прилив желания. Я слышу легкий стон из приоткрытых губ моей Софи. Ее тяжелое дыхание, как предвестник чувственной бури, яркого экстаза. Я чувствую переполняющее ее желание, и мое , поднимающееся по венам, горячее вожделение.

- Не медли, войди в меня - хрипло просит она, притягивая меня к себе. Я подхватываю ее на руки, и она обвивает мои ягодицы ногами, прильнув своей, такой желанной, грудью к моему торсу.

- Софья, я с ума сойду с тобой - говорю я, переместив ее на диван, и резко вхожу в нее, не в силах больше сдерживать себя. Я снова и снова, заполняю ее ,собой, Софья кричит и извивается от каждого моего толчка, каждого прикосновения к молочной коже, по которой, словно, искрясь побегают электрические разряды . Она скользит губами по моему телу, обводит языком ореолы моих сосков и время ускоряется, и тут же останавливается, когда я изливаю в нее свое семя.

- Не останавливайся - кричит Софья, содрогаясь в оргастических судорогах под моим, застывшим на ней, телом.

- Ты, нечто - шепчу я, глядя на, лежащую на диване, Софью. В ее руке, тлеет тонкая, коричневая сигарилла, выпуская в потолок легкие завитушки ароматного дыма.

- Хорошо - тянет она. - Вот бы так было всегда. Как думаешь, бывает так, что всегда хорошо? Наверное, нет. Анатолий давай спать, завтра тяжелый день, для меня, по крайней мере.

- Спи, родная - отвечаю я, гладя ее, лежащую на моем плече, златокудрую голову.

ГЛАВА 16

ГЛАВА19

[Она]

Солнце - яркое, слепящее, бьет мне в глаза белым, неестественным светом. Ощущение нереальности происходящего, только усиливается от жары, свалившейся на город в одночасье. Я смотрю, как четверо незнакомых мужчин, опускают гроб с телом моей матери, в заранее подготовленную могилу. По напряженным их шеям, стекает, грязными струйками, под рубашку, пот. ”Зачем такой дорогой гроб, ничего не чувствующему уже телу, ей же все равно, уже - отрешенно думаю я, смотря на последний приют мамы. Вот интересно, есть ли что - то после смерти. Скорее всего, нет ничего. Просто выдумки людей, не желающих признать, что их любимых больше нет, мечтающих встретиться с ними, где то там, в далеком - далеке. Странные похороны, мы вдвоем с Анатолием. Никто больше не пришел проводить мою родительницу в бесконечность, ни один из ее “фейерверков” не явился сказать ей последнее “прощай”. Жаль, очень жаль ее бесцельно прожитой жизни. Я оглядываюсь по сторонам и вижу одиноко стоящую мужскую фигуру, стоящую, чуть в стороне. Что - то непередаваемо - знакомое, в его склоненной голове, в высокой, погрузневшей фигуре. Мужчина вытирает слезы, смахивает их рукой со своих щек. Кто он интересно?

- Софья, идем, нужно бросить горсть земли - зовет меня Анатолий.

- Зачем? - удивленно спрашиваю я, все так же глядя на скорбящего по моей матери, незнакомца.

- Так положено, идем.

- Подожди - говорю я и устремляюсь к мужчине, оплакивающему мою мать. - Идемте, и вы проводите мою маму в последний путь, бросите горсть земли - обращаюсь я к нему, он поднимает на меня жгучие, маслиновые глаза.

- Ангел, - выдыхаю я, и чувствую, как земля уходит у меня из - под ног, как подхватывают меня его сильные руки, не дают упасть.

- Здравствуй Сонюшка - солнышко - говорит он, прижимая меня к своей груди. - Не успел я, поздно приехал - сокрушенно вздыхает Ангел, гладя меня по голове, теплой, мягкой ладонью.

Он почти не изменился, лишь немного погрузнел, возмужал. Только подернулись сединой проволочные пружинки непослушных волос, и глаза блестят не весельем, они полны слез.

- Идем, Ангел, проводим ее - говорю я и веду его к раскопанной могиле, где нашла последнее пристанище моя мама. Комья сырой земли падают на лакированную крышку дорогого гроба, погребая под собой мое прошлое.

- Любил и всегда буду любить только тебя - шепчет Ангел, бросая горсть земли, прощаясь навсегда со своей мечтой, со своей любовью.

Я наблюдаю, как растет небольшой земляной холмик, насыпанный уставшими могильщиками, как устанавливают тяжелый дубовый крест, с небольшим овалом фотографии. На нем моя мама, такая, какой я ее помню, такая, какой ее помнит Ангел - молодая и смеющаяся, красивая, словно райская птица. Несчастная, закрытая в клетке, птица, с искалеченными, израненными крыльями. Мы бредем втроем по кладбищенской алее, молча. Я опустошена, никогда не думала, что буду так переживать смерть моей любимой мучительницы. А потом мы сидим на нашей с Анатолием кухне и пьем виноградную, крепкую ракию, привезенную Ангелом из своей волшебной страны. На столе стоит тонкая рюмочка, такая, как любила мама, покрытая не хлебом, а овсяным печеньем. Она любила закусывать печеньем, горькую водку, а потом, вздохнув, говорила свой любимый тост “ За любовь”, которую она не признавала. -Как ты нашел меня?- задаю я, мучающий меня вопрос. - Анатолию нужно спасибо сказать. Это он организовал мой приезд сюда, хотел сделать тебе сюрприз, а оно, видишь, как вышло. Знаешь, я ведь, каждый день думал о вас, каждую минуту. Как я выжил тогда, перенес ее предательство? Перенес, а любить не перестал, не получилось. Пытался забыть, женился. Хорошая женщина была, но не моя, не любимая, не родная. А сейчас и я никому не нужен стал. Сын вырос, и отдалился, не были мы близки, дети очень тонко чувствуют атмосферу в семье. Не смог он простить мне нелюбви к его матери. Я думал, приеду сюда и верну свое счастье, а получилось, снова потерял, не успев обрести. Ты очень похожа на нее, на свою маму. Мне пора - говорит он, и порывисто встает, пряча глаза. Ангел не хочет, что - бы я видела его слезы. Что ж, это его право, но мне не хочется вновь расставаться с ним, не хочется отпускать.

- Куда ты? Останься.

- Я приду, завтра. А сейчас, мне нужно отдохнуть, завтра я улетаю, у меня билет.

- Зачем? Почему, так скоро?

- У меня работа, не могу оставить ее. Но, я обещаю тебе, что буду рядом с тобой теперь, на расстоянии телефонного звонка. Ты мое слынчице, я считал тебя своей дочкой, в свое время. Так вот, ничего не изменилось. Я приду утром - говорит Ангел и, поцеловав меня в макушку уходит, и мне страшно, что он снова исчезнет, как тогда, много лет назад.

Анатолий сидит за кухонным столом, с которого успел убрать все, кроме поминальной рюмки. Весь вечер он молча слушал наш с Ангелом разговор, не мешая, не вмешиваясь, давая нам возможность, вновь обрести друг друга. Он смотрит на меня своими уставшими глазами, похожими на озера, явно не зная, что сказать. Я сажусь рядом и прижимаюсь к нему, вдыхаю его запах.

- Спасибо тебе,- говорю я - ты постоянно делаешь меня счастливой.

-Я люблю тебя - просто говорит он. - Сразу, как только впервые увидел тебя. Мне хватило секунды, что - бы это понять.

- Просто, обними меня - прошу я. Мне неведомо, что будет завтра, скорее всего, ничего хорошего. Для меня, сейчас, главное сегодня. Сейчас, в моей душе порядок. Теперь я знаю, что значит любить. Снова. Иначе. Когда, лучше него нет никого во вселенной. Когда он родной. И ничего другого от этой жизни я не желаю.

[Он]

Я нашел ее Ангела. Бог знает, каких трудов мне стоило найти его в чужой стране, почти ничего о нем не зная. Но счастье в ее глазах, радость Софи, стоили тех усилий.

- Ты любишь ее? - спрашивает меня Ангел, сидя напротив меня в ожидании своего рейса. Под взглядом внимательных, черных глаз невозможно солгать. Да я и не хочу.

- Да, люблю - просто отвечаю я, - убью за нее, умру за нее.

- Я сделал огромную ошибку тогда, когда не вернулся к ним - вздыхает Ангел - не боролся, просто, сразу отказался, обиделся. Жизнь свою прожил, как черновик. А забыть не смог, как ни старался. Ее мать перевернула мою жизнь, наполнила ее смыслом. Но разве можно удержать силой стихию? А именно стихией она и была - бурной, нервной и бесконечной. Все, что осталось у меня - воспоминания. Я только об одном попрошу тебя Анатолий, продолжай делать счастливой Софью, что - бы не случилось, не отказывайся от своей любви. Обиду пережить можно, невозможно пережить разлуку, горькую обиду, терзающую душу и засевшую в твоем сердце, нереализованную любовь.

-Знаете, Ангел, вас трудно судить за обиду и непонимание. Мама у Софи была своеобразной, так, что вам не за что корить себя. Простить предательство тяжело и вдвойне тяжелее простить предательство любимого человека - задумчиво отвечаю я. Но не простить и пережить - разные вещи. Вы не смогли простить. Прощать тяжело. Когда душу разъедает ядовитая ревность, мешая адекватно рассуждать. Вы же понимаете, что однажды предав, она бы сделала это снова и снова. Что стало бы с вами? Как бы жили вы? Не знаете.

- По крайней мере, я бы знал, что сделал все, что мог. Может быть, она бы убила любовь, живущую в моем сердце, и мне было бы легче жить. А может, любовь к ней убила бы меня, но тогда мне было бы уже все равно. А теперь я не знаю, как жить с этим. Так то.

- Ну, как вы тут без меня? - спрашивает подошедшая Софья. Она, явно, нервничает. Это видно по неровному, рваному румянцу, блестящим глазам, порывистым движениям. Нет, это не нервоз от расставания с Ангелом. Ее что - то напугало, встревожило мою Софи.

- Все хорошо. Мы разговаривали - отвечаю я, - Софья, случилось что - то?

- Нет - смеется она, и в смехе проскакивают истеричные нотки, - что со мной могло случиться в туалете аэропорта? Я просто переживаю скорое расставание с Ангелом.

- Мы не расстаемся Соня, я рядом буду. Вы ко мне ездить будете, я к вам. Правда, ведь, Анатолий? - улыбается Ангел, от чего лицо его покрывается тысячей мелких, добрых морщинок. Я начинаю понимать, почему, так привязана Софья к этому немолодому, уставшему и невероятно доброму человеку. Она, как и он, до сих пор не может отойти от нелюбви женщины, которую они оба любили, но не смогли заставить ее полюбить себя. Телефонный звонок вырывает меня из раздумий.

- Здравствуй, Олег - говорю я. - Да, конечно. Поеду, если нужно

ГЛАВА 17

ГЛАВА20

[Она]

- Ангел, ты счастлив? - спрашиваю я, пока Анатолий разговаривает по телефону

- Да - просто отвечает он, слегка задумавшись. - Теперь, да. После разговора с Анатолием, я многое переосмыслил и сейчас могу сказать, да, я счастлив. Счастлив, что родил свое продолжение, счастлив, что в моей жизни была твоя мама, что теперь, вновь обрел тебя. А ты. Ты счастлива? Я вижу, как ты смотришь на своего избранника, но тебя тревожит, что - то. Я, ведь, прав? Софья, это твое, конечно дело, но лучше расскажи ему, что тебя беспокоит. В отношениях, нет места лжи.

- Знаешь, я рада за тебя - говорю я, уводя разговор в сторону от скользкой темы. Интересно, а был бы он счастлив, когда пелена первой влюбленности спала с его глаз, и он ощутил на себе характер моей матери: властный, нетерпимый к чужим слабостям. Или, когда бы она предала его с очередным своим « фейерверком». На эти вопросы ни у него, ни у меня, нет и уже никогда, не будет ответа. - Не повторяй ее ошибок - шепчет Ангел, и порывисто обняв меня, не оборачиваясь, идет в сторону своего терминала. Я смотрю в его спину и вижу того Ангела, из моего детства. Высокого, с гордо поднятыми, расправленными, словно крылья, плечами и копной вьющихся, как проволока, непослушных волос.

-Ну, как ты? - спрашивает меня, подошедший Анатолий, обняв за плечи.

- Все хорошо - отвечаю я, размазывая по щекам теплые слезы - поехали домой. Кто звонил?

- Олег звонил, отправляет меня в командировку, послезавтра. Да что с тобой Софи, тебе, что плохо? - встревоженно спрашивает меня Анатолий. Я чувствую, как от лица моего отлила вся кровь, как дрожат мои колени, от адреналина шумит в ушах.

- Нет, все хорошо - через себя отвечаю я. - Просто, ты снова оставляешь меня одну.

- Это, всего лишь на два дня - смеется Анатолий.

Целых два дня, два длинных дня во власти человека, который рушит наши жизни - мою и Анатолия. Нет, для меня не стала неожиданностью, эта внеплановая командировка. Олег позвонил мне, когда мы провожали Ангела и весело сообщил, о надвигающемся дне моего персонального ада, восторженно живописуя мне, в мельчайших подробностях, что и как он будет делать со мной. Странно, но сейчас мне уже не страшно, лишь чувство гадливости и странного возбуждения, владеют моими телом и мыслями. Анатолий не ведает, что творится у меня в душе.

- Умираю от желания - шепчет он, и торопливо тянет меня за руку к выходу из аэропорта.

[Он]

Я начинаю срывать с нее одежду еще в подъезде. Когда она впивается в мой рот сухими горячими губами, я просто лишаюсь разума. Руки трясутся как у горького пьяницы, и потому я никак не могу попасть ключом в замочную скважину.

- Да, открой ты, эту чертову дверь - задыхаясь, почти кричит она, словно в горячке.

А потом, рвущиеся с корнем пуговицы на одежде, мои руки на ее груди, разрывающее внутренности, чувство возбуждения и ее широко раскрытые глаза. Я словно умираю и тут же оживаю, качаясь на волнах острого, пряного удовольствия, совсем теряя чувство реальности, связи с этой грешной вселенной. Отрывистыми, резкими движениями я вхожу в ее лоно, снова и снова, пронзая ее, заполняя собой. Дыхание Софи с шипением проталкивается сквозь стиснутые зубы. Я слышу каждый удар ее сердца, чувствую глубокую дрожь, в самой сердцевине ее плоти. И этот трепет передается мне, разносясь с кровью по венам, проникая в каждое нервное окончание. Я чувствую, что готов взорваться. Наслаждение набегает волнами, путая в моей голове мысли. Я вижу, выгнувшуюся в остром удовольствии, спину Софи, и больше не могу сдерживаться. Тело взрывается оргазмом, высвобождая чувство бесконечной неги и невероятной слабости

- Боже, Софи, - шепчу я, упав на ее обмякшее тело, так и не покинув его, не в силах пошевелиться.

- Анатолий, мне тяжело - говорит она, и перекатывается на бок.

- Знаешь, - задумчиво говорит Софья, разглядывая идеально ровный потолок - если бы меня спросили, как я хочу умереть, я бы ответила, вот так, от удовольствия, лежа в постели с тобой, чувствуя твои сильные руки на своей обнаженной коже, колючую твою небритость. Умереть от счастья, правда здорово?

- И, что же хорошего ты видишь в смерти, пусть даже от удовольствия? - удивляюсь я.

- Смерть - это освобождение - задумчиво отвечает на мой вопрос Софья - от боли, неприятностей, нелюбви. От черноты, заполняющей людские души, Анатолий. Я так думаю, так вижу.

- Да, Софи, ты права. Смерть - это освобождение. Освобождение от жизни, в которой помимо боли и неприятностей есть еще любовь, счастье, удовольствие, секс, в конце концов.

- Мне хорошо сейчас, и оспаривать твои доводы, я не буду. Жизнь, смерть - они обе бессмысленны, пока не поймешь, ради чего стоит жить или умирать. Главное понять это, найти смысл. Мать моя, так и не нашла, не поняла. Думала, что жить вечно будет, бездушие свое лелеяла, взращивала, словно ядовитый прекрасный цветок, считая, что неуязвима. Ты видел, какая удивленная маска застыла на ее лице? Интересно, успела она осознать приход « костлявой»? Она тоже мечтала, от удовольствия умереть.

- Нет, Софи, люди не видят ее приход, я так думаю. Чувствуют ее приближение, некоторые, но увидеть смерть, вряд ли кому удавалось - говорю я, всматриваясь в лицо своей любимой. Оно беспечно, не смотря на наш странный разговор.

- Не хочу больше философствовать - говорит Софья - хочу курить, рома и немножечко кофе.- Она легко, словно мотылек, соскальзывает с кровати и направляется в сторону кухни, наступая узкими маленькими ступнями, на разбросанную по полу одежду, сброшенную нами в порыве страсти. Я не могу отвести взгляд от изгиба длинной, белой ее шеи, тонкой линии позвоночника, не по девичьи, узких бедер. Она великолепна, она моя, и от чувства восторга стягивает грудь. Маленький, прекрасный мотылек, полностью затмивший своей красотой, мой бесцветный мир. Я слышу запахи доносящиеся из кухни. Не чувствую, не ощущаю, а именно слышу: тонкий, ванильный запах сигарилл, аромат рома, который, для меня, почему - то, пахнет лимонадом из детства, « Буратино» или «Дюшес», что то сладко - теплое, веселое и очень яркое. Крепкий кофейный запах, перебивает все остальные. Софья пьет черный, словно деготь, кофе, не признавая сахар и прочие глупости. Я уверен, что она сейчас сидит на стуле, подогнув под себя одну ногу, запивает ром крепким кофе и смотрит в окно. В такие моменты я жалею, что бог не дал мне таланта художника или скульптора, дающего возможность нести чудесную красоту любимой мною женщины, миру.

ГЛАВА 18

ГЛАВА21

[Она]

- Ну, что, зая, готова? - слышу я в телефонной трубке, радостный голос моего мучителя.

- Да, - односложно отвечаю я, и открываю входную дверь, сжав в ладони маленькую, перламутровую пуговицу, от рубашки Анатолия, найденную на полу в прихожей.

- Жду тебя внизу, не заставляй меня ждать - говорит Олег и отключается.

Его машина такая же, как и он, холодная и агрессивная. Холодно, кондиционер работает на полную мощность, или это от нервов меня так трясет.

- Расслабься, - говорит Олег, сидящий рядом. - Куда мы едем? - решаюсь спросить я. - Не беспокойся, верну тебя в целости и сохранности. Любимый твой вернется завтра, так что у тебя есть время, поработать на благо моего бизнеса.

- Олег, что ты хочешь от меня? Для чего я тебе, я думала речь идет о сексе?

- Так - то оно, так, да только у меня для этих нужд Майка есть. Соня, мне не интересно просто отобрать бабу у Толика, это мы проходили уже. Скучно и не креативно, - весело колышется от смеха Олег. Для тебя у меня подготовлена другая программа. Впрочем, скоро сама разберешься, лень объяснять.

Остаток пути мы проводим в ледяном молчании. Олег паркует автомобиль у входа в дорогую сауну, и буквально выволакивает меня из машины.

- Давай, куколка, шевели ножками.- Пока я раздеваюсь, он рассматривает меня. С неприкрытым, садистским интересом он наблюдает, как я снимаю с себя джинсы, - футболку, трусики.

- Подойди - приказывает Олег, и я подчиняюсь, с отвращением понимая, что меня возбуждает эта ситуация. Горячая волна желания просыпается внизу живота. Сжав мою грудь, Олег раздвигает толстой рукой мои колени и удовлетворенно смеется.

- Да, детка, завидую я Анатолю. Горячая ты штучка. Ладно, пойдем, заждался уж, пойди, сегодняшний твой любовник. Да смотри, от тебя зависит, получу я миллионный договор, или нет.

- Что же такого сделал тебе Анатолий, что ты настолько ненавидишь его? - спрашиваю я, наблюдая, как наливается злобой лоснящееся, холеное лицо Олега.

- Тебя это не касается - выплевывает он, теряя напускную веселость.

- Привел? - спрашивает очевидную вещь, сидящий в шезлонге у бассейна, толстый, одышливый мужчина, лет пятидесяти. Он смотрит на меня оценивающе, словно на невольницу на рынке, от чего внутри меня растет чувство гадливости, смешанное с каким - то болезненным, адреналиновым возбуждением, делающим мои ноги ватными. - Чистая, надеюсь?

- Сто процентов - ухмыляется Олег и сдергивает с меня простыню, отводя мои руки, которыми я пытаюсь укрыться от липких взглядов сегодняшнего моего любовника - Знакомься, Софья, это Антон Игоревич, твой клиент на этот вечер - говорит Олег. Он сжимает пальцами мой сосок, заставляя меня громко вскрикнуть от боли. Брызнувшие из моих глаз слезы, только распаляют его. - Ну, давай, проси, умоляй меня трахнуть тебя - шепчет он в мое ухо, терзая пальцем дрожащую трепещущую плоть.- Да, пошел ты - выдыхаю я, борясь с тошнотворным возбуждением. Олег хватает меня за отросшие волосы, задрав голову и остервенело терзает мои губы своими. Слезы стыда и обиды застилают мне глаза. - Расслабься - шепчет он, тебе понравится. Его рука блуждает по моему телу, скользит по животу вниз, раздвигает, судорожно сжатые колени, а язык исследует мой рот, не давая вздохнуть. Я хватаю зубами его губу и чувствую во рту металлический привкус крови. Он отбрасывает меня, коротко вскрикнув, и заносит руку для удара, но Антон Игоревич перехватывает ее, и заслоняет меня собой. По его вздыбившейся плоти, я понимаю, что он возбужден. Ну, все, достаточно, Оставь нас Олежек. Я не люблю amore de trois, брезгую после тебя.

- Выпей, детка - говорит он, проводив взглядом моего мучителя, и протягивает мне рюмку водки, которую я принимаю с благодарностью. Водка, огненным ураганом скользит по пищеводу, помогая снять напряжение. Я тянусь к своему клиенту, к которому не испытываю ничего, даже отвращения, просто начинаю воспринимать, как данность происходящее со мной. “ Коготок увяз, всей птичке пропасть” - любила говорить моя мама. Так вот, я эта несчастная птичка, которая пропадает сейчас, умирает от страха и отвращения к себе. Я чувствую несвежее дыхание Антона Игоревича, его липкие губы на моей груди, оставляющие на ней скользкие нити слюны, его пальцы на моих бедрах, во мне. Я не рвусь и не брыкаюсь, потому что мое тело больше не принадлежит мне, оно целиком и полностью во власти Олега, который может продать его, или подарить, по своему усмотрению, только освежеванная душа все еще ноет, не желая агонизировать, надеясь на лучшее. Я ощущаю, как плоть Антона Игоревича проникает в мое лоно, его размеренные неспешные движения, как смазанный, искуственный оргазм зарождается внутри моего тела, заставляя сокращаться стенки моего естества. Он тоже чувствует мои сокращения и ускоряет темп, что бы тут же излиться в меня.

- Не нужно притворяться, девочка. На меня это давно не действует - говорит он отдышавшись.

- Я не притворялась - равнодушно отвечаю я. Просто разбуженную во мне чувственность невозможно уничтожить издевательствами над моим телом. И от этого мне гадко, невообразимо мерзко. Это не просто физическое предательство, это придательство душевное.

- Ты, ведь не шлюха? Я сразу понял это, как только увидел тебя. Зачем тебе это?- спрашивает меня Антон.

- Нет, вы не правы, я именно шлюха. Грязная шлюха. - едва не кричу я, в лицо удивленному мужчине и, завернувшись в простыню, оставляю его отдыхать, после соития.

Олег ждет меня за дверью, он уже остыл и не смотрит на меня с той холодной яростью, которая сквозила в льдистых глазах, каких то полчаса назад. Полчаса, показавшихся мне вечностью.

- Молодец, Сонечка. Хорошо отработала. Присядь - говорит он, показывая рукой на кресло, стоящее возле стеклянного журнального столика, на гнутых, позолоченых ногах. “Кич” - сказала бы моя мама, увидев этот предмет мебели. - А у меня сюрприз для тебя

- Как, неужели еще один? - притворно удивляюсь я, глядя на веселящегося Олега.

- О да, тебе понравится - фотографии брошенные его рукой, разлетаются веером по стеклянной столешнице. На них я, во всей красе, приоткрытые губы, бесстыдная нагота, чужие руки на моей груди, заостренные соски. Распутница, шлюха, дрянь. Отвращение, горькой тошнотой, поднимается по пищеводу, смешиваясь с водкой и желудочным соком, и я боюсь, что меня вывернет на расстеленый на полу дорогой ковер.

- Зачем тебе они, я и так в твоей власти?- Сглотнув спрашиваю я. - Рассказать, что любовь всей твоей жизни, обыкновенная, подзаборная шалава - это одно, а вот показать. Как думаешь, разобьет это сердце Толику? Думаю, что это просто убьет его.

- Сволочь, скотина, ненавижу тебя - звенящим голосом говорю я, мечтая вцепиться в ненавистную рожу.

- Свободна - ухмыляется Олег, и кидает сто долларовую купюру на стол, поверх отвратительных снимков. - Сама доберешься, ты ж у нас при бабосах теперь.

Душный вечер принимает меня в свои объятья. Улица обнимает запахами выхлопных газов, раскаленной за день пыли, несвежестью последних августовских дней. Окутывает ароматами тлена и увядания. Деньги так и остались лежать на стеклянном столе, превращенные моими руками в мелкие, никчемные обрывки, под внимательным взглядом Олега. Я не знаю что делать, как жить дальше. “А может, не стоит жить, броситься под машину, и закончить мучения”- мелькает шальная мысль. Это так просто - всего лишь шаг навстречу бесконечности, и нет ни боли, ни предательства, ни страха. Легче ведь перенести смерть человека, чем знать, что тебя предали, растоптали, и предатель ходит рядом, дышит, живет. Но сделать этот шаг мне не дает пуговица, зажатая в ладони. Маленькая, перламутровая пуговица от рубашки Анатолия, которую я так и не выпустила из своей руки, даже когда оскверняли мою душу и тело. Дома я оказываюсь, уже когда на землю падает звездное покрывало ночи. Силы покидают меня, и я засыпаю, скрючившись на полу темной, пустой комнаты.

[Октябрь 2009г.]

[Он]

- Паша, я не знаю что делать. Софья изменилась, из нее словно ушла какая - то краска, присущая только ей. Я не узнаю ее, не знаю, как объяснить тебе, но чувствую, что происходит что - то странное, страшное.

- Мнительный ты стал, Анатоль, ох мнительный - добродушно смеется Пашка, перефразируя известный фильм, на который мы бегали в детстве в маленький кинотеатр, с ужасно неудобными, занозистыми сиденьями, а потом играли в мстителей во дворе, восхищаясь героями и презирая Лютого, которого собственно и цитирует, сидящий напротив меня Пашка.- Устала просто твоя ненаглядная, вот и капризничает. Да, мало ли у баб проблем. Циклы у них все какие - то, головы больные. Ленка, тоже в последнее время с ума сходит. Вот объясни мне, Анатоль, у твоей мамы были ПМС, или у бабки моей голова болела? Нет, ничего подобного не могу вспомнить, пахали, как ломовые на работе, а потом дома чистили, готовили, стирали, без автоматических стиралок, заметь. И не жаловались, а тут одну машинку купили, вторую, посудомойку, то се, и все недовольны. У меня перед глазами до сих пор, бабкины артритные руки, отжимающие простыню. А белье пахло как, морозом. А сейчас химией воняет, и смятое все, потому что вешать, видишь ли, некогда, а на морозе руки стынут.

- Нет, Паша, не стал я мнительным. Устал, наверное, просто. Олег меня командировками этими, замордовал уже. Я понимаю, конечно, что деньги отрабатывать нужно, но я же программист, а решаю вопросы, которые любой менеджер решить в состоянии. - Эх, Толян. Это называется “ Я начальник, ты дурак” - большим человеком Олежек стал, тут уж не попишешь ничего. Говорят, в депутаты собрался, хотя там ему самое место. Как раз для него работенка.

- Кто говорит то? - без интереса спрашиваю я, просто, что бы поддержать разговор.

- Майка говорит, они с Леной кофе недавно пили. Олег бабу себе нашел новую, с ума по ней сходит, а взять не может, уж не знаю почему. Майка в шоке, трон то, закачался под ней. Решила ребенка родить, чтоб Олежку возле себя удержать, так он ей такой скандал закатил.

- Не удержишь Олега ребенком. Интересно бы на волшебницу посмотреть, которая его каменное сердце растопить умудрилась.

- Да треп это все, Майка подозревает наличие соперницы, но не уверена - задумчиво говорит Павел, складывая журавлика из лежащей на столе салфетки.- Хотя, дыма без огня, наверное, не бывает. А ты, дорогой друг, хватай Софью в охапку и к морю вези. Отдохнет, в себя придет и будет вам счастье. Я ее отпускаю, ректор я, в конце - концов, или нет?

- Стареем мы с тобой, Павлик. Сплетничаем, как две бабки на базаре - с горечью говорю я, глядя на своего друга. Он погрузнел, под глазами залегли морщины, волосы стали цвета перца с солью, а я вижу его таким же, как раньше - лопоухим мальчишкой с хитрющими глазами, что так не вяжется с суетливыми движениями и граненым стаканом, наполненным водкой, смотрящимся словно игрушечный, в его огромной лапе. Что случилось с нами: со мной, с Олегом, с Пашкой? Почему, по мере взросления, мы перестали осознавать ту тонкую связь между нами, которую так остро чувствовали в детстве?

- Пора мне, Анатоль. Лена ждет, я обещал с близнецами погулять - выводит меня из задумчивости голос Павла.

- Да, и мне пора - говорю я.

Дома, вопреки ожиданиям, работает телевизор и пахнет ванилью и еще чем - то очень вкусным, из детства. Я слышу, как поет Софи, гремит посудой, и сердце мое наполняется надеждой, что все стало, как прежде.

- Привет - улыбается Софья, увидев меня, стоящего в дверях кухни. Она прекрасна, давно не видел ее такой.

- У тебя нос в муке - говорю я, протянув руку, что бы стряхнуть белую мучную пыль с курносого носа Софи. Она прижимается щекой к моей ладони, и сердце мое пускается в пляс, от прикосновения ее руки к моей, от шелковистости щеки, под ладонью, от близости, возникшей между нами, впервые за долгое время. Ее губы на моей коже, теплый запах свежей выпечки, завитки льняных волос между моими пальцами. Счастье, заполняющее каждую молекулу моего тела.

- Люблю - шепчу я, в момент, потеряв голос.

- Ты мой - отвечает она, глядя своими колдовскими глазами, прямо мне в душу. - Да, твой, целиком, до последнего вдоха. А ты? Ты моя? - спрашиваю я. - Моя душа принадлежит тебе, навсегда - отвечает Софья полу вздохом, касаясь легкими поцелуями моей шеи, дразня и возбуждая неимоверно. Из одежды на Софи только кухонный фартук, отделанный, легкомысленными, рюшами. Возбужденные, заострившиеся соски, яркие ореолы которых просвечивают сквозь тонкую ткань. Я дергаю завязанную пышным бантом на шее завязку и, убрав досадную преграду, припадаю губами к твердому, окаменевшему соску, от чего с губ Софи срывается, полный страсти стон и она откидывается спиной на обеденный стол. - Люби меня умоляюще просит она-Ты прекрасна - хриплю я, выдавая с головой, что просто не могу больше сдерживаться, и раздвигаю ее бедра, своими. Тонкие, белые ноги Софи, взметнувшись в воздух, обвивают мою поясницу, позволяя мне еще острее чувствовать ее. Мы качаемся на волнах наслаждения, растягивая минуты блаженного удовольствия, смакуя мгновения ярчайшего экстаза, который накрывает нас, почти одновременно, выбивая из легких весь воздух. Я слышу, как стонет Софи, как ее стоны наслаждения перерастают в крик удовольствия. Я люблю тебя, люблю - кричу я, соединяя воедино наши голоса. Звуча в унисон с моей Софьей.

- Печенье сгорело, наверное, - говорит Софи, отдышавшись, и направляется к плите.

- Софья, мы едем отдыхать - говорю я, наблюдая, как тонкие руки вытаскивают из духовки противень, исходящий ароматами свежей выпечки. По ее напряженной спине, по вмиг задрожавшим пальцам, я понимаю, что идея эта ей совсем не нравится.

- Но, Я не могу. У меня учеба, и вообще, в одностороннем порядке это не решается - звенящим голосом, чеканя каждое слово, говорит она.

- Это не обсуждается - почему - то, разозлившись, отвечаю я. - Тем более, Павел тебя отпустил. Так, что, с учебой проблем у тебя никаких не возникнет.

- Не хочу - упрямо, повторяет Софья, но я, развернувшись, покидаю кухню, так и не попробовав, приготовленных Софи печений. Я злюсь, от бессильных попыток понять, что происходит в душе женщины, любимой мной до безумия. От ее постоянной скрытности и перемен настроения. Она для меня космос, а я для нее кто? Вернувшись из первой командировки, я нашел ее на полу, совершенно деморализованную, разбитую. Она лежала, словно сломанная кукла, разбросав в стороны тонкие руки, похожие на ветви сказочных деревьев и, не мигая, смотрела в потолок остекленевшими глазами. Я никогда не видел у нее такого взгляда: пустого и отрешенного.

- Оказалось, что я слабее, чем кажусь - сказала, тогда, Софи, с трудом поднявшись.

- Ты меня напугала - сдавленно произнес я, помогая ей добраться до кровати.

- Я сама себя боюсь - натужно засмеялась она.- Есть вещи, Анатолий, которые пережить очень тяжело. Но, еще тяжелее, жить с этим внутри, не имея возможности забыть, выкинуть из головы, перестать чувствовать.

такие вещи есть, и они разрушают, ломают, мешают жить. Неужели, смерть матери, так изменила мою возлюбленную, поселив в ее мысли еще и чувство вины, за несделанное, недопонятое, недолюбленное, вызывая приступы болезни, под названием лютая тоска, которая, словно изверг - палач, терзает человеческую душу.

ГЛАВА 19

ГЛАВА22

[Она]

- Олег, отпусти меня, освободи - умоляю я своего мучителя - сидящего напротив меня, в дешевом уличном кафе, интерьер которого, так не вяжется с дорогим костюмом Олега.

- А, ты про отпуск? Да, Толян уже сообщил, что вы отдохнуть решили. Я отпустил. Поезжайте. Мы с Майкой тоже на острова намылились, пузо погреть. Только, еще одну услугу мне окажешь перед отъездом, и катись - весело смеется он, глядя на меня, совсем не смеющимся, пробирающим до костей, взглядом. О чем он думает, интересно, этот зажравшийся хищник, вальяжно раскинувшийся на стуле? И какую еще кару он мне приготовил?

- Да, ладно, ничего нового - говорит Олег, словно, прочтя мои мысли. Толстые пальцы его скользят по моей щеке, задерживаясь на виске, блуждают по шее, заставляя меня передернуться от отвращения и растущего внутри чувства странного возбуждения - Анатолий уедет завтра, на один день. А мы обстряпаем делишки, и моя курочка, несущая золотые яички, поедет в отпуск.

- Хорошо - обреченно соглашаюсь я.

- Ты куда сейчас? Если в универ, могу подвезти. Как раз к Пашке собирался заехать.

- Нет, спасибо. Не нужно - отказываюсь я, не желая находиться в компании Олега и минуты.

- Ну, хозяин барин - смеется он и, швырнув на стол деньги, вальяжно направляется к своему хищному автомобилю, где склонившись в угодливом полупоклоне, ждет его водитель Андрей, холуйски ожидая, пока Олег втиснет свое большое тело в кожаное нутро салона, что бы закрыть за ним дверцу.

-Какое все же разное мировосприятие у Олега и Анатолия - думаю я, шагая по усеянному желтыми листьями, тротуару. - Странно, мы все созданы равными, одинаковыми. Различаемся лишь цветом глаз, внешностью. Но души, они разные у всех. У кого - то наполненные светом, у кого - то, беспросветно черные, словно деготь. Где определяется, каким станет человек? И, что же так повлияло на Олега, что он живет, отравляя себя и все вокруг ядом ненависти и порока?

Холодно, ледяной ветер проникает под пальто, бросая в лицо горсти сухих листьев, пахнущих тленом. Природа засыпает, обнажая изрытую морщинами, измученную, увядшую красоту, умытую тоскливым, холодным дождем. Мне уже не страшно и не противно, исполнять задачи Олега. Мне все равно, и это безразличие пугает. Почему я не рассказала все Анатолию, поддалась на первобытный страх, потерять его? Не понимая, что в своем желании укрыть, защитить любимого мужчину, я лишила себя возможности остаться с ним навсегда. Но малодушие не дает мне сделать последний, правильный шаг, уйти, дав ему возможность найти свое настоящее счастье, и прожить полную радости жизнь.

Университет встречает меня какофонией веселых звуков и запахом смеющейся, беззаботной молодости. Давая мне возможность забыться, отдохнуть от тяжелых мыслей и грызущей тоски. Мне нравится общаться со сверстниками. Они такие легковесные, понятные и главное, они не лезут в душу. Им это не нужно, не интересно. У них полно своих забот: учеба, тряпки, клубы. Такими и должны быть детство и юность - беззаботными и неосмысленными. Такими, что - бы самым страшным и неприятным в жизни, были экзамены и первая безответная любовь. Что бы желать дурацкий телефон или туфли со смешным названием, и знать, что рано или поздно мечты, все же, сбудутся, и что вся жизнь еще впереди. Так интересно и волнительно не знать, что же будет дальше. Мои новые приятельницы - я завидую им. Их беззаботной глупости и максимализму. Они думают, что Анатолий мой отец, а я не разубеждаю их. Зачем? Это породит излишнее любопытство, глупые вопросы, и острое, возбуждающее желание сунуть нос в нашу жизнь. Они все имеют полный комплект: мамы, папы, братья, тети, дядья. Им, естественно, любопытно, почему мы живем вдвоем, про мать они вопросов не задают, справедливо полагая, что мне эти разговоры будут не приятны, в независимости от того, умерла ли она, или просто бросила нас. Но, взгляды, которые они бросают на Анатолия, не детские. Это взгляды женщин, видящих перед собой привлекательного, состоятельного мужчину. За эти взгляды, я их ненавижу. Именно по - этому моя мать истребила, как класс всех своих подруг, она видела в каждой из них соперницу. Она и меня выгнала, испугавшись, что я позарюсь на очередное ее счастье.

- Софья, ты с нами? - зовет меня смешливая Олечка. - Мы в кофейню. Пойдем, посплетничаем. А то, лица на тебе нет. Ты здорова.

- Да - растерянно отвечаю я, ощущая подступающую к горлу, противную тошноту, - со мной все в порядке. Просто, мне домой нужно.

- Может проводить тебя? Ты ужасно бледная - озадаченно вглядывается в мое лицо Ольга.

- Оль, все хорошо, развлекайтесь. Я дойду - отвечаю я, и устремляюсь к выходу. Холодный уличный воздух врывается в мои легкие, принося мгновенное облегчение. Домой, хочу домой. Прижаться к Анатолию, и весь вечер сидеть с ним на диване, глядя очередной глупый фильм, смеяться над его остроумными комментариями. И любить, желать, задыхаться от чувств, наслаждаясь его близостью. От этих мыслей, внизу живота растекается жар, и грудь отдается болезненным спазмом. Я почти бегу, желая поскорее оказаться дома.

[Он]

- Можно войти? - спрашивает меня, привалившийся к дверному косяку, Олег. Он пьян, я никогда не видел его в таком состоянии. - Ну, так что, впустишь или нет друга детства?

- Конечно, проходи - говорю я, посторонившись. Зачем он здесь, интересно? Мы, давно уже, не ходим в гости друг к другу. - Что - то случилось?

- А почему, должно, что - то случиться, для того что бы я захотел увидеть друга? - удивляется Олег, доставая из принесенного с собой пакета, бутылку дорогого коньяка - Знаешь, я поговорить пришел. Просто, поделиться, что ли. Стаканы давай, разговор долгий предстоит. Как - то, не так все стало, Толян. Не по человечески. Мы же с тобой с детства дружим, а в последнее время, что - то исчезло, сломалось - говорит он, разливая благородный напиток по стаканам.

- Олег, такое бывает. Это нормально.

- Да, нормально. Анатолий, для ненормальных. Помоги мне. Я запутался совсем.

- Чем же я могу помочь тебе? - усмехаюсь я, вспоминая вечную самоуверенность своего друга детства. - Ты же никогда помощи не принимал, а тут, вдруг, такая просьба. - Плохо мне, Толян. Сердце болит, ноет. Ой, не нужно мне про врача заливать тут - предвосхищая мой ответ, останавливает меня он. - Не физический у меня недуг - душевный. Влюбился я, умираю от любви. А она меня ненавидит. Я сам виноват, конечно, в ее нелюбви, но изменить уже ничего не в силах. Я смотрю на Олега и не узнаю его. Передо мной сидит не самоуверенный наглец, а постаревший мужчина, внутри которого поселилась тьма. Проклятье нелюбви, которую он сам никогда не в силах был подарить. Тьма, которую невозможно прогнать ни дорогим коньяком, который Олег сейчас пьет, не закусывая, ни деньгами, за которые он не может купить любовь желанной женщины, ни моим пустым советом.

- Олег, кто она?

- Этого я тебе не скажу. Незачем. Она не свободна и влюблена, но не в меня. Не в меня - черт побери - зло кричит Олег, швырнув в стену стакан. Он с громким звоном разбивается, оставляя на белой стене уродливые, ржавые подтеки. - И больше всего меня бесит, что мне так и не удалось сломать ее. Маленькая, гордая сучка. Ненавижу. Ее ненавижу, любовника ее ненавижу. Ненавижу. Всю жизнь ненавижу, этого ее любимого. Он меня всего лишил: детства, любви, а теперь еще и женщины, за которую я сдохнуть готов, все готов отдать, что у меня есть. Я из - за него, лез наверх, что бы уничтожить эту тварь, растоптать, шестерил перед быдлом всяким, выслуживался, добился всего. А он лучше все - равно - пьяно беснуется Олег, вытирая с лица злые, пьяные слезы.

- Олег, успокойся. Я не могу дать тебе совет, в данной ситуации. Одно скажу, что заставить любить невозможно - говорю я, прервав поток пьяного бреда, в который особо не вслушиваюсь. Кто же тот несчастный, перешедший ему дорогу? Ненависть Олега страшна, так же, как и его любовь. В них нет полутонов. Его чувства, как извергающийся вулкан, сносят, разрушают все на своем пути. И спасения от стихии по имени Олег, просто нет.

- Ну, что ж. Это мы посмотрим - истерично смеется он, и направляется к выходу, едва не сбив с ног стоящую в дверях, бледную, как полотно Софью.

- Как вы считаете, красавица, могу ли я заставить любить себя? - глумливо обращается к ней Олег.

- Насильной любви не бывает - тихо отвечает Софи, глядя ему прямо в глаза.

- Ну - ну - ухмыляется мой друг - Пока Толян, про командировку не забыл, надеюсь? Завтра жду результатов, по телефону.

Софья бледна, в глазах ее я вижу лихорадочный блеск, и понимаю, что она едва стоит на ногах. Едва за Олегом закрывается дверь, она буквально падает на пуфик, стоящий в прихожей.

- Что с тобой Софи? - спрашиваю я, помогая ей раздеться.

- Зачем он приходил? - слабым голосом спрашивает она.- Он напугал меня. - Тебе нечего бояться, любовь моя - говорю я, притянув ее к себе, желая только одного, оградить ее от всех страхов и боли.- Поцелуй меня - шепчет она, заключив мое лицо в плен своих холодных ладоней. Ее губы пахнут дождливой свежестью, сладким вином из морозных яблок, лепестками роз, на которые они так похожи. Прикосновения их легки и воздушны, но от этих касаний мое сознание взрывается, и я приникаю к ее губам, как к волшебному источнику, словно жаждущий, в желании удовлетворить свою жажду. Она робко касается своим языком моего, а потом все смелее и смелее затягивает его в горячий, страстный танец острого поцелуя, всецело отдаваясь наслаждению им. Мое сердце готово выскочить из груди от ощущений переполняющих меня.

- Я буду любить тебя всегда, что - бы не случилось, не произошло, я хочу, что бы ты знал, что я только твоя - говорит Софья, опьяневшему от страсти, мне, серьезно глядя в глаза, делая меня при этом, счастливейшим из смертных.

- Только моя - эхом повторяю я.

ГЛАВА 20

ГЛАВА23

[Она]

- Олег, я готова - говорю я в телефонную трубку, едва закрыв дверь за Анатолием. Тело мое еще хранит следы его объятий и запах любимого парфюма. В воздухе витает запах секса, которому мы предавались всю ночь, словно в одночасье, сойдя с ума.

- А я уже у подъезда. Выходи - отвечает Олег. Судя по голосу, его ломает жуткое похмелье.

Он стоит у машины, и подставляет изможденное лицо, холодному осеннему дождю. Я смотрю на Олега и вижу в его чертах, что то ужасно знакомое, но не могу понять, на кого похож мой мучитель, уловить тонкую схожесть. Сев в машину, я тут же выбрасываю из головы свои мысли. Просто Олегу плохо, это видно по залегшим вокруг холодных глаз, глубоким, сине - черным кругам, землистому цвету полного лица, по его хмурому выражению.

- Зачем ты приходил вчера? Что ты сказал Анатолию? - спрашиваю я.

- А я Майку выгнал - говорит Олег, игнорируя мой вопрос. - Выгнал, а потом не спал всю ночь. Ты знаешь, я к скандалам равнодушен, а она такой концерт мне устроила. Огонь баба.

- Зачем ты мне это рассказываешь?- удивленно спрашиваю я.- Мне не интересно.

- Да, так, просто, поделится, захотелось. Соня, Сонечка - задумчиво говорит Олег, словно, пробуя на вкус мое имя, а потом молча смотрит на дорогу.

- Куда мы едем?

- В мой загородный дом.

- И кто на этот раз? Под кого сегодня ты меня подложишь?

- Как раз об этом я хочу с тобой поговорить? - говорит Олег и, остановив машину, смотрит на меня своими льдисто - синими глазами. От его взгляда мне становится не по себе. А он смотрит на меня и молчит, пугая меня еще больше.- Я больше не хочу ломать тебя Софья, хочу освободить тебя, ты же хотела этого? Спасибо тебе, Олег. Спасибо. Значит, я могу идти? Могу вернуться домой? - от радости мне хочется кричать, и плакать. Ты не дослушала меня. Соня, это возможно лишь при условии - ты станешь моей. Только моей. Я не хочу твоей любви, понимая, что не заслужил ее. Я хочу только, что бы ты была рядом всегда. А я клятвенно обещаю, что Анатолий твой будет жить и здравствовать и даже процветать.

- Зачем тебе это? Олег, ты болен? - удивленно спрашиваю я.

- Да, болен. Я болен тобой. Умираю, от того, что кто - то, а не я владеет тобою.

- Это смешно, ты ломаешь меня, подкладываешь подо всех своих партнеров, а потом уверяешь, что любишь меня - горько усмехаюсь я, глядя в брылястое, хищное лицо. - Ты, гребаный извращенец Олег.

- Соня, одно твое слово, короткое слово - « Да», и ты будешь счастлива. Но, только, моя, ничья больше - отвечает Олег, положив свою руку поверх моей, другой рукой ослабляя узел галстука, и я вдруг понимаю, что уже не испытываю отвращения к нему. Мне его жалко. В погоне, за какой - то своей глупой, тешащей самолюбие, местью он запутался, загнал себя в угол.

- Да, пошел ты - истерично смеюсь я, понимая, что упускаю свой единственный шанс на видимость нормальной, сытой жизни. Но предать Анатолия в очередной раз, согласившись растоптать его любовь, я просто не в состоянии.

- Ну, тогда продолжим. Извини Софи - с напускным равнодушием отвечает Олег, и заводит машину. Остаток пути мы проделываем молча.

- Приехали - говорит Олег, остановив машину у красивого особняка, построенного в Викторианском стиле. Видно, что архитектор очень старался, передать весь колорит той эпохи. И со своей задачей он справился блистательно. Я словно маленькая девочка, разглядываю, похожий на кукольный, дом с очень высокой крышей, огромной верандой и прекрасным, выразительным орнаментом.

- Идем, Соня - устало, зовет меня Олег, толкнув тяжелую дорогую дверь.

Человек, сидящий на диване, мне не нравится сразу. Бывают люди, которые еще ничего не сделав, вызывают антипатию, этот мужчина мне отвратителен. Он смотрит на меня пьяными глазами, но не с вожделением, как смотрели на меня предыдущие мой клиенты, а с какой - то странной яростью, ненавистью. От его взгляда мне становится страшно.

- Это Виктор, Софья, сегодня ты принадлежишь ему - говорит Олег, глядя мне в глаза заледеневшим взором, гладя меня по спине, горячей ладонью.

- Что - то, тощая, какая - то шлюха, Лега. Не было, что ли посочнее? А эта, уж и не знаю, выдержит ли меня - гадко смеется Виктор, и я вижу, как по лицу Олега пробегает гадливая гримаса, ему тоже не приятен этот человек, но он быстро берет себя в руки и натянуто улыбается.

- Может, присоединишься? Хватит ее на двоих то? Как думаешь? - глумится Виктор, с отвращением разглядывая меня, словно грязную тряпку. Под его взглядом я холодею от ужаса. - Нет уж, уволь - отвечает Олег и, почти бегом, не оглядываясь, покидает комнату, оставив меня на растерзание своему гостю. Виктор смотрит на меня, не мигающими, как у ящерицы глазами, и от этого его взгляда по моему телу пробегают миллионы ледяных, похожих на иглы, мурашек. Мужчина, сидящий передо мной ужасно некрасив. Узкие, какие - то цыплячьи, плечи его, совсем не сочетаются с непропорционально большой головой, венчающей их. Черты лица размыты, словно разводы на зеркале, оставленные грязной тряпкой. Я смотрю на покрытое прыщами бледное тело Виктора, и чувствую, как к горлу подступает едкая, жгучая тошнота, смешанная с болезненно - брезгливым отвращением. Почему то вспоминается покрытое опарышами, разложившееся тело кошки, найденное мною в детстве. Эту кошку мы кормили с бабушкой, жалея голодное, никому не нужное животное. А потом, она исчезла, просто не пришла в определенное время и все. Я любила ее, потому что она была такая же, как я, нелюбимая и отверженная. И сейчас я чувствую то же омерзение и отчаяние, как тогда, в детстве.

- Ну, чего смотришь? Нравлюсь? - скалится Виктор, обнажая в ухмылке неровные, желтые зубы - Давай, ползи сюда, детка.

Я, через силу, делаю несколько шагов в направлении дивана, на котором он сидит, но останавливаюсь, напоровшись на налитые яростью глаза моего мучителя.

- Я что тебе сказал, идти, тупая ты мразь? - почти шепотом спрашивает меня Виктор - Ползи, я сказал - переходит он на крик, от которого, кажется, лопнут мои барабанные перепонки.

- Нет - говорю я дрожащим голосом, преодолевая себя, глядя в пьяные, озверевшие глаза, сосватанного мне Олегом, пьяного мужика.

- Поползешь, как миленькая. Все ползают, поздно ли, рано ли. У кого, насколько хватит терпения. И ты сломаешься, не нужно думать, что такая уж особенная - шепчет мне на ухо Виктор. Огромной рукой, так не вяжущейся с его тщедушным телом, он сдавливает мое горло, от чего в глазах темнеет. Тонкая цепочка, подаренная мне Анатолием, рвется, и золотые крылья падают к ногам моего мучителя, разрывая тонкую связь с мужчиной, которого я люблю больше жизни. - Ну что, будешь слушаться?

- Нет - хриплю я, задыхаясь от страха и удушья.

- Ну - ну, детка - словно играючи, он швыряет меня на пол. Плечо обжигает жгучая, невыносимая боль, Смешавшись со слезами, она вырывается из моего горла надсадным криком.

- Ну вот, а говорила, не поползешь - смеется Виктор, глядя, как я отползаю к двери, в надежде скрыться от моего истязателя. - И куда ты собралась, куколка? Мы с тобой еще не закончили.

В его глазах я вижу похоть, но она не похожа на инстинктивное желание самца. В глазах Виктора бурлит ярость, ему не достаточно простого соития, он желает унизить, уничтожить меня. Страх заполняет все мое тело, лишая возможности сопротивляться. Он запрокидывает мою голову, схватив за волосы, так, что мне кажется, что еще чуть - чуть и я лишусь скальпа, но у меня уже нет сил, даже на крик. Поставив меня на колени, Виктор резкими толчками входит в меня, и мне кажется, что время остановилось и что эта пытка никогда не кончится. С каждым движением внутри он бьет меня по ягодицам своей огромной ладонью. Обжигающая боль заставляет меня до крови прикусывать губу, лишь бы не вскрикнуть, не раззадорить еще больше это кровожадное животное в обличии человека.

- Кричи, дрянь, ори, умоляй о пощаде - приказывает мне он, но я молчу, лишь еще сильнее прикусываю губу. Его дыхание сбивается, становится прерывистым, а движения более грубыми и резкими. Я ощущаю, как его тело содрогается в оргазме, как он изливается в меня. А потом разрывающая тело боль, заставляет меня забыть обо всем. Насилие, унижение, все меркнет, уходит на второй план. Виктор начинает избивать меня, пнув в бок, он роняет мое истерзанное тело на пол и со всей силы бьет по лицу, груди, ребрам, не давая мне возможности даже закричать. Его возбуждает мое бессилие, безнаказанность и полная власть над моим телом, я вижу это по его вновь восставшему естеству. Он прекращает избиение и больно сжимает мою грудь, словно желая вырвать из нее мое сердце. Крик, так долго мною сдерживаемый вырывается из моих легких. Дикий, мучительный он разбивается о стены комнаты, в которой меня истезает человекообразный монстр. Схватив меня за горло, Виктор испытывает бурный оргазм, вызванный моим криком, которого он так долго добивался от меня. Его тело сводит судорогами, а рука все сильнее и сильнее сжимается на моей шее. Я умираю, и радуюсь этому. Радуюсь избавлению, освобождению от страданий. Я слышу, как открывается дверь, как рука, сдавливающая мое горло разжимается и тело моего мучителя отлетев от меня сползает по стене.

- Впервые в жизни я рада видеть тебя - с трудом говорю я, улыбаясь разбитыми в кровь губами, склонившемуся надо мной Олегу. Он в ярости, я вижу это по раздувающимся крыльям его носа, по сузившимся глазам, которыми он смотрит на моего мучителя.

- Убью, сука - тихо говорит он, но от его угрожающего тона, по телу моему ползут мурашки.- Урою.

- Лега, ты чего? Она же шлюха обыкновенная - удивленно говорит Виктор, уставившись мутным взглядом на Олега.

- Какой я тебе Лега, ублюдок? Леги все в той помойке, откуда ты вылез, сучонок, остались, а я для тебя, Витя, Олег Анатольевич. Сделай так, что бы я не видел тебя, а то не ручаюсь за твою безопасность.

- Да кто ты такой то, Лега? - издевательски спрашивает его Виктор. - Я ж тебя с землей сравнять могу, уничтожить. И ты знаешь это. Вот и подумай, Лега, стоит ли, из - за шалавы отношения со мной портить.

- Я шестерок не боюсь, Витя. Давай, проваливай из моего дома, а мы твою больную башку с начальством твоим обсудим - отвечает Олег и теряет интерес к пышущему яростью гостю.

- Как ты Соня? Где болит? - спрашивает Олег. Прижав к своей груди, он гладит меня по голове и шепчет на ухо - Соня, Сонечка, прости меня. Прости. Сволочь я, идиот, хотел Анатолию плохо сделать, а в угол тебя загнал. Я никому не отдам тебя больше. Никому, никогда. Моя, только моя будешь - горячечно шелестит он, баюкая меня в руках.

- Я согласна на твои условия Олег. Буду твоя, а ты оставишь в покое Анатолия. Позволь мне только проститься с ним, дай время. Я поеду с ним в отпуск, а вернувшись, выполню свое обещание. Ты веришь мне?

- Да, верю.

Я исполню свое обещание, не потому что боюсь Олега. Нет. Не потому что боюсь повторения насилия. Просто Анатолий не заслуживает лжи, той грязи, которая полностью поглотила мою жизнь. Его любовь слепа, бескорыстна и чиста. А моя, вновь прячется где - то в глубине моей души, боясь расправить потерянные, растоптанные ногой моего палача, золотые крылья.

[Он]

Дома тихо и пусто. Вернувшись пораньше, я не нахожу там Софью. Интересно, куда она ушла, ледяная рука страха сжимает мое сердце. Телефон она забыла, или специально оставила на тумбочке в прихожей. Сумерки спускаются на город тяжелым, темным одеялом, а ее все нет и нет. Дверной звонок, раздающийся набатом в тишине квартиры, заставляет меня вздрогнуть. Я понимаю, что это не Софья, у нее есть ключ, но сердце мое наполняется надеждой.

- Привет, Толик - тягуче говорит стоящая на пороге Майя. Она пьяна, не до безобразия, на ногах держится, но это ее состояние я знаю. Еще чуть - чуть и она потеряет контроль над своими чувствами и поступками. - Впустишь меня, или так и будешь на пороге держать?